книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Оскар в саду

«Вас ждут две недели в раю на тропических островах от нашей турфирмы!» – прочитал я на рекламном буклете, который мне сунула в руку девушка по дороге на работу.

Странное дело! Все бегут туда, где море-океан, солнце, пляж… а я оттуда сбежал. Я родился и жил на протяжении двадцати лет на острове в океане. Теперь вот приехал в Лос-Анджелес, собираюсь стать актером и получить Оскар, конечно же. Дома все очень высоко ценили мою артистичность и чувство юмора. Пока я работаю официантом. Дома я тоже был официантом, только напротив нашего кафе было море и свежий воздух, здесь же, напротив, воздух грязный, тяжелый, постоянно гудят машины, а у дверей мусорка. Тут я получаю значительно больше, чем на родине, но и трачу столько же: цены выше, расходов больше. По выходным я хожу на кастинги, поэтому о том, чтобы съездить полюбоваться здешним морем и речи не идет. Нет, я пока ни в чем не разочаровался. Я знаю, на что я способен, знаю, что мне непременно повезет. Надежда попасть в крупный фильм не покидает меня ни на секунду. Мои коллеги (официанты, не актеры) говорят, что если мне так и не повезет, то хоть на голливудских звезд я насмотрюсь вдоволь, ведь, их здесь, как овощей на грядках.

Сегодня, солнечным апрельским днем, вынося мусор в середине рабочего дня, я увидел бомжа. В бомже я узнал известного актера Билла Флая. Вот это урожай! Трижды лауреат Оскара, четырежды Золотого глобуса и ещё кучи всяких так премий, но главное, что именно он висел у меня в комнате на стене! Не он сам, конечно, плакат к фильму с его участием. Награды и признания давнишние, но жёлтые газеты об этом актёре пишут постоянно. Что-что, а с прессой он общаться умеет: всегда улыбается при виде объектива, машет рукой папарацци, обожает чудить. Я был наслышан, что голливудские звезды частенько переодеваются, дабы неузнанными свободно гулять по городу, или как вот Билл Флай, например, прилечь отдохнуть в полдень посреди города… Но почему в мусорку? Прохожие проходили мимо, пробегали, словно заколдованные от возможности видеть звезду, упавшую в кучу мусора. А я видел, и поэтому протянул ему руку (предварительно вытерев её о передник). Дома не поверят, что я встретил этого известнейшего человека, великого актера современности, собирающего тысячи лайков в соцсетях! Билл Флай улыбнулся мне, хотя фотоаппарата в руке у меня не было… Мне следовало бы достать телефон и сделать селфи, но он с трудом держался на ногах, пел себе что-то под нос, а еще от него разило алкоголем, как от только что откупоренной бутылки.

–Я в восторге от вашего героя в последнем вашем фильме… как там его… Ну, где вы играли полицейского, восставшего против продажного коллеги! – сказал я ему, как можно искренней (от волнения мой голос всегда фальшивил).

Эксцентричный актер ничего не ответил и снова свалился в мусорку. Это напомнило мне сцену из фильма 1984 года, он играл обедневшего аристократа.

–Зачем ты обнимаешь этого бродягу? – спросила моя коллега, когда увидела, как я помогаю ему подняться.

–Это же сам Билл Флай! Разве ты не видишь? Он переоделся в бродягу, но он богат и знаменит!

–Ну-ну! Помойся потом, не забудь.

Она мне не поверила. А я отдал ей свой фартук и попросил передать, что я сегодня не приду. Она сказала: не факт, что меня впустят обратно. Я пожал плечами, в тот момент мне было все равно, ведь, в моих руках был человек получивший Оскар в 2001 году.

Я поймал такси и помог затащить Билла Флая на заднее сиденье. Адрес он давать отказался… или же эти причмокивающие звуки обозначали название его дома и улицы? Не важно. Шофер был опытным, он часто возил туристов и знал все дома здешних знаменитостей. И да, он тоже не поверил, что я везу самого Билла Фалая – великого актера, лауреата Оскара, Глобуса… хотя и не отказался за должную плату отвести меня и бродягу до нужного дома.

На горизонте показался белоснежный особняк с колоннами и меня, вдруг, охватили сомнения. А что если этот человек, от бессилия положивший голову на мое плечо, вовсе не Билл Флай, а обычный бездомный? Не могу же я кинуть его у забора! Тогда уж точно налетят папарацци, и еще обвинят меня, что я специально откопал бродягу похожестей, дабы скомпрометировать настоящего.

Навстречу нашему такси вышла женщина в джинсах и футболке. Я решил вытереть своим платком морщинистое лицо бродяги, чтобы в случае моей ошибки, этот человек был хоть немного похож на реального Била Флая, но не успел я поднести платок его щеке, как женщина поприветствовала его по имени. Я с облегчением выдохнул.

–Вы пытаетесь его усыпить с помощью платка с хлороформом? – спросила она меня с улыбкой и, дождавшись, когда я отрицательно помотаю головой, продолжила, – Тогда помогите мне дотащить его до дивана в гостиной. Да-да, берите под руки… Ага, спасибо, юноша, спасибо.

Мы положили его на диван, и он расхохотался. Я заметил, что Билл Флай поцарапал палец: у него была кровь.

–У вас есть какой-нибудь антисептик? – спросил я женщину, до сих пор не понимая, жена она ему или прислуга.

–Нет, – ответила она, а я заметил, что к нам присоединились еще два человека.

Все домочадцы были одеты в повседневную удобную одежду… а я то было подумал, что в домах богачей обслуживающий персонал носит костюмы и фартучки.

–Что ж… Разрешите? – Я указал на бутылку водки на столе у дивана.

–Наливайте, – отозвался сам Билл Флай, – И мне стаканчик, будьте так любезны.

Я намочил свой чистый платок и приложил его к ране, а Актеру велел поднять руку над головой. Не уверен, что это помогает, но мама в детстве всегда так делала, когда я царапался. Еще она дула на больное место, но дуть на лауреата Оскара я не рискнул: на меня все это время глазели его прислуги. Кто-то из них шепотом назвал меня доктором; я загордился. Теперь все молчали. Задрав руку над головой, хозяин дома, вдруг, снова засмеялся.

–Если папарацци проникли во двор или сейчас снимают меня со спутника, что обо мне напишут завтра?

–А вы помашите им и они напишут, что вы их поприветствовали… Я пошутил, не надо дергать пальцами, пусть сперва высохнет.

Прошло десять минут. Я взглянул в окно: шел сильный дождь.

–Я сабыл свой сонт, – произнес Джон.

–Что-что?

–Сонтик в мусорке потерял, – пояснил он мне.

Великий актер, в доме которого я словно гость расселся на мягком диване, то шепелявил, то присвистывал, поэтому, чтобы лучше его понимать я смотрел на его рот; зубы у него были ярко отбеленные, но не сказать, что без кариеса.

–Сонт… сонтик… зонтик?

–Да… надо вернуться, – сказал Билл Флай и безуспешно попытался подняться.

–Ой, да зачем вам! Новый купите! А этот кому-нибудь может пригодиться… там.

–Ну, да… Конечно! Благотворительность! Он ведь у меня именной… Как вот этот… эта штука…

Билл Флай элегантно сунул руку под диван и, кажется, застрял там, но на то он и Талант, чтобы с легкостью выходить из затруднительных положений: сделав вид сильной задумчивости, он выдержал паузу, а потом спустился на колени и стал что-то искать.

–От он!

В его руках сияла статуэтка Оскара. Так вот что он искал под пыльным диваном! Пыльным… странно, столько слуг, а не убирают. Может быть, он держит этот диван, как сейф и поэтому не разрешает под ним вытирать?

–Быть того не может, настоящий Оскар! – преисполненный подлинного восхищения, я открыл рот.

–Что такое эта наградишка? – произнес актер причмокнув, – Оскар для нас это… Ну, его! Магда! Магада, пихни его в мой сад…!

–Что простите? – переспросил я, в то время, как женщина взяла статуэтку и куда-то ушла.

–В саду пусть стоит у меня. Для нас, для профессионалов, это сущая безделушка, – ответил Актер, – А нас с вами где-то сталкивало? Ваше лицо мне знакомо.

Вот он отличный шанс рассказать знаменитости с Голливудских холмов, как я талантлив и как я сильно жажду пасть звездой на аллею славы! Но нет… Меня охватило смущение, это же чувство, которое не давало мне достать телефон и сфотографироваться с ним, после того, как я бескорыстно помог ему добраться домой. Всё что я смог выдавить из себя, так это: «Но, это же заслуженный Оскар…».

–Думаешь, мы заслужили? Думаешь, заслужили они? Думаешь, я заслужил? Ха-ха-ха! Не, ну может, кто очень старательный и поделом получил, но не менее их стараются актеры в захудалом театришке рассчитаным на пятнадцать человек зрителей…! Но кому нужно раскручивать «ничто»? Я был когда-то «ничто»! Было время, когда «ничто» сделавшееся звездой восхищало! Теперь одного «ничто» мало. Даже больше: «ничто» это никчемный элемент, который легче выдумать, чем отыскать и раскрутить.

–О, вы не «ничто», вы не только заслужили этот Оскар, вы заслужили и все остальные награды, которые вам не дали…

–Актеры вручают друг другу эти штуки потому, что они знамениты, – продолжал Билл Флай не обращая на меня никакого внимания, – Не станут они давать эти штуки малоизвестным, малораскрученным, гениальным, – Он выпучил глаза на последнем слове, как будто подчеркнул маркером в тексте, – фильмам, актерам, режиссерам… они дадут только тем, о ком говорит весь мир или тем, о ком выгодно будет говорить всему миру, потому что те заключили контракты к съемкам в супер блокбастерах, в фильмах, в которые вложены миллионы долларов. Миллионы! На раскрутку в первую очередь, а потом уже на производство. Фильмы эти снимаются по отто… оптопт… оттоптанному пути, следуя которому общая масса не заблудиться и заплатит необходимую сумму за билет. Чтобы потом… номинировать на престижную награду и привлечь внимание к церемонии – ведь это тоже деньги. Деньги-деньги-деньги…

Билл Флай замолчал, закрыв глаза. Я с нетерпением ждал. Продолжение, которое должно было последовать за такой долгой театральной паузой, обещает быть потрясающим. Кажется, мне сейчас раскроется самый главный секрет Голливуда! Карты идут в руки, а уж джек-пот я как-нибудь сам потом сорву! Прошло полторы минуты. Билл Флай захрапел. Ещё раз осмотрев его роскошную гостиную, я с унынием решил прекратить пользоваться его гостеприимством. Его охранники, обыскали меня с ног до головы, будто я мог что-то украсть, пока хозяин спит, открыв рот. Мое шутливое предложение оставить перед выходом металлодетектор, не изменило их серьезных лиц. На улице продолжал идти сильный дождь; я видел, как Оскар, небрежно втолкнутый в горшок с пальмой, заливало водой. Вода очищала от пыли его отполированную поверхность и делала ещё более сияющим.

«Мама! Папа! Сегодня я держал в руках Оскар! Думаете, шучу? Думаете, дешевый сувенир? Нет! Самый настоящий! Именной! Имя, правда, на нём не мое пока… Билл Флай – помните такого? Конечно, помните, а если нет, загляните в мою комнату. Если вы еще не сняли со стены мои плакаты, на одном из них вы увидите его самого! Билл сам лично дал мне в руки свою награду, я считаю это хороший знак. Вот так вот. Кушаю я хорошо. Погода отличная. Жду вашего ответа».

Я закончил писать е-мэйл, который за мгновение должен перелететь океан, нажал «отправить» и задумался над тем, что произошло со мной за сегодняшний день… Я вспомнил Оскар, мокнувший под дождем в саду мистера Флая… Если бы я взял его, никто бы не заметил пропажи… У меня ему было бы сухо. Я бы пыль с него ежедневно вытирал… Но не мог я украсть его! Не мог! Даже если бы он мне сам его подарил. Я его не заслужил… Тут я запнулся.

Опыт без потерь

Незнакомое или гениальное? Я ещё раз перечитал фразу. Так непонятное или недосягаемое? Я отложил книгу и зевнул. На часах три ночи. Хм… в выходные я перечитаю эту главу раз десять; весь восторг испарится, как только она перестанет быть для меня чем-то новым. А может, уже к завтрашнему вечеру я сроднюсь с лихими фразочками этой признанной книженции с её крепкой и горькой прозой так, что буду воспринимать их, как свои собственные, ничем не примечательные мысли.

Сколько себя помню мною всегда правила жажда знаний. Уже в самом раннем детстве я хотел быть умнее всех остальных. С годами я понял, что хочу быть не умнее, а мудрее всех. Чтобы прослыть умным в четыре года, достаточно научиться считать до ста (по тому же принципу тебя сочтут умным в возрасте сорока лет, но математические задачи должны быть посложнее). Мудрым же научиться быть не так просто. И, как правило, мудрости нельзя научить. Её нужно достичь самому. Мне было лет одиннадцать, когда я этого ещё не понимал и длинными, осенними вечерами после школы мечтал, что появится волшебник и предложит мне сделку: не знал я, что он от меня потребует, но взамен, он должен был мне дать мне мудрость старика. Хорошо, что, став подростком, я перестал верить в волшебников и понял, что мое будущее зависит только от меня. Я начал читать, причем, не столько классическую литературу, сколько критические статьи к ней. Таким образом, я самый первый из моих одноклассников научился рассуждать над тем, что обычно переваривает система образования и кормит этим нас, как птенцов. Я любил размышлять, они хотели повторения их слов. Я всегда старался понять, прежде чем забыть. Я научился не принимать на веру, а критически мыслить. В свои пятнадцать лет, едва научившись ходить, я уже мог летать. И, конечно же, я часто падал, при ходьбе. Жалко преподавателей совершенно не волновало наличие у меня крыльев, когда они отчитывали меня за неумение ровно ходить по грешной земле. В университете стало попроще, и все же когда, я приходил в библиотеку с компанией моих недовольных однокурсников (притворяясь таким же недовольным), 8 книг из 10, которые я мог взять на руки, должны были утолить мои собственные интересы. Даже в те года, когда ребяческое любопытство сменяется неподдельным скептицизмом, я продолжал открыто испытывать интерес ко всему меня окружающему… собственно именно скептицизм подталкивал меня к анализу.

Но человек, активно живущий в обществе, требует понимание и одобрение. Вот от чего я должен был освободиться в первую очередь! Желание не оказаться мудрецом, а показаться им всем окружающим, безоговорочно побеждала в некоторые периоды моей жизни. Я был готов забыть, что я существо разумное и присоединиться к глупым, но безобидным сверстникам, чтобы говорить им очевидную, но явно одобряемую ерунду. Наверное, я боялся неизвестного мне тогда одиночества. Позже, мне так осточертело слабоумие, мое собственное и других, что я, развлечения ради, начал вести себя полным дурачком, не беспокоясь, что меня как раз за дурочка и примут.

К сожалению, когда знаний прибавляется, уменьшается количество интересных книг… Откуда брать новые знания, когда большинство авторов кажутся тебе отсталыми? Говорят, влюбленность открывает новые возможности, расширяет границы. Что ж… Я увидел её в магазине, видел всего пару секунд, но уже чувствовал, что готов стать лучше, и становлюсь лучше, совершеннее и чище. Я не мог отвести своих глаз от её глаз. Знала ли она свою силу? О, эти гипнотические миндалевидные карие глаза… словно нарисованные. Я понимал, что возможно никогда больше не встречу ее, поэтому не стал оборачиваться по сторонам, хотя меня распирало узнать, смотрят ли на неё все остальные, так же, как и я. Как можно было не смотреть!? Ее хрупкая рука отсчитывала монетки в морщинистой ладони бабули стоящей, впереди меня у кассы. «Я возьму два рубля, а копейки снимутся. Наш магазин округляет в пользу покупателей», – произнесла она, и я почувствовал, что теряю почву под ногами, потому что голос этот превосходил все мои ожидания. Эта встреча произошла чуть меньше года назад, но я не помню, что происходило со мной в момент моей очереди, смотрела ли она на меня? Что сказала тогда? Помимо шаблонной: «Есть ли у вас карта покупателя? Нужен ли вам пакет?» В этот момент я увидел её имя на бейджике аккуратно приколотый к крахмальному воротничку блузки, и как сумасшедший повторял его, чтобы не забыть. Этим же вечером я нашел её страницу в социальной сети и добавил в закладки. Мне нравилось в ней все. И её немногословность – лишь три записи на стене; её внешность – я рассмотрел все немногочисленные фотографии; её аудиозаписи, кино предпочтения, цитаты… На этом всё закончилось. Она огородила себя от возможности добавить её в друзья и написать ей сообщение, не будучи её другом. Я бы мог написать всем её друзьям, кто-нибудь бы да познакомил нас, но что бы она обо мне подумала? Раз так добивается, значит, как минимум сразу жениться хочет, а я правда этого не хотел… Отчего же? Оттого, что я ее все же не знал. Среди двадцати работающих кассиров в супермаркете, я никогда больше не встречал её. Никакая девушка до и после не пробуждала во мне желание познать её мысли с такой страстью. Я пострадал неделю или две, а потом понял, что за это время не узнал ничего нового, не прочитал ни одной книги, не посмотрел ни одной познавательной передачи. Нет, решил я сам для себя, посвящать влюбленностям необходимо именно столько времени, сколько они могут тебе дать. Хотел бы я когда-нибудь встретить чувства такой силы, что будут заставлять мой мозг беспрерывно работать, выдавая мне одну гениальную идею за другой, но пока что, чтобы провести приятное время с девушкой, мне не приходилось использовать и тридцати процентов моих возможностей и знаний. Если я пытался чем-нибудь поразить мою спутницу, я начинал ей казаться слишком старательным. Я не обделен природой мужественной внешностью: коренастый, но не низкий; спортивный, но не качок; сероглазый, но загадочный. Поэтому, когда я пытаюсь демонстрировать ещё и мои интеллектуальный способности я, сожалению, противореча известным стереотипам, всех только отпугиваю. Знать бы все ответы наперед; не ошибаться в людях; предвидеть результат каждого своего действия…

Это ночью, а если быть точнее, ранним утром я впервые, за долгое время, вышел из себя и начинал спорить сам с собой:

–Я хочу все знать. Я хочу быть мудрее всех!

–Да? И что ты будешь делать совершенно один среди глухих слепцов? Как ты с этим справишься?

–Я приближусь к истине и стану лучше понимать окружающий мир!

–Приблизившись к истине, ты перестанешь понимать людей из-за их примитивности мышления, а твоя собственная мысль из-за сложности будет недоступна другим. Чем больше ты понимаешь, тем меньше единомышленников имеешь. Ты знаешь уже достаточно, чтобы считать себя одиноким. Остановись!

–Раз ничего нового мир мне принести не может, то пускай я взгляну на мир новым взглядом!

На следующее утро я проснулся женщиной. Я отнесся к этому фантастическому случаю, как эксперименту. Отключить все эмоции… Нет. Прочувствовать все что почувствую и сделать выводы. К тому же из-за фрагментарности запоминающихся мне событий, я догадывался, что, скорее всего, это затянувшийся сон. Я посмотрел в зеркало и чуть не упал: я выглядел девушкой своего возраста, оставаясь человеком своей комплекции… Я не был красивой… я бы не посмотрел себе в след, не стал восхищаться бы моей внешностью. Но, ведь, это все еще я, и остаюсь собой. Я личность, несмотря ни на что… ни смотря на что? Что заставило меня чувствовать свою никчемность? Мое представление о том, как я должен выглядеть? Я всё ещё могу быть умным, интересным и… в конце концов, разве раньше для меня было важно только то, что думает обо мне противоположный пол? Неужели мое ощущение собственного я зависит лишь от окружающего мнения… о котором я никогда большого мнения не был.

–Ты опоздала! – крикнул мне мой начальник.

Бедные женщины, как они живут всю жизнь с этим, куда не посмотри, мужской род считается круче, чем женский… Может, я отстал, и не замечал этого раньше? Я сейчас не глупее или примитивнее, чем я был… Правильно, потому что, как известно большая часть мозга человека – неокортекс, зависит от нашего развития, от информации, от обучения… Обучение у меня осталось тоже что было, а вот отношение… Чтобы не подвергаться гонению со стороны общества, женщины либо психическое здоровье подрывают, либо пытаются испытывать удовольствие от своего притеснения, закрывая глаза на причину своих проблем… А мы, мужчины, что мы делаем, чтобы им помочь? Да ничего, мешаем только.

Одет я был удобно. Хорошо, что мы живем в те времена, когда дама в брюках никого не удивит. Свыкнувшись со своим отражением в зеркале: с тем, что я стал занимать меньше места в пространстве, к тому же я стал гибче… я подумал, а не одолжить ли мне у мамы розовый шарфик, который мне так нравился на ней? Другого такого случая мне, может, не представится.

К концу рабочего дня и позабыл про свой новый пол и воспринимал косые взгляды, как личное оскорбление. В трамвае мне вдруг вздумали уступить место. Я вежливо отказался, хотя возмущению моему не было предела. Уступать место мне? Я что так слабо выгляжу? Я что хилый… ая? Я строен, но мышцы у меня в форме. Но тут, вдруг, началось… Об «этих днях» я знал лишь понаслышке. Во время «этих дней» девочки отпрашивались с уроков физкультуры и становились раздражительными. С помощью знаменитой рекламы я выучил, как по-английски будет слово «всегда», но оказавшись в магазине, был крайне удивлен ценами рекламируемых средств гигиены для женщин. Это почти такая же трата, как если бы начал регулярно покупать пачки сигарет! Только вот курить вредно, а без этой штуки я теперь не представляю, как обойтись. Боюсь, если я позвоню маме и спрошу совета, она меня не так поймет. Я взял самые дешевые, но это все равно получилось пятьдесят рублей. Это каждый месяц в течение скольких лет? О, налоги за страдания!

Ничего себе, как скручивает! Какие-то спазмы непонятные… И до ванной комнаты, как до Луны сейчас! Еще полчаса ехать!.. Что ж вы все сейчас-то сидите, парни? Тогда мне это не надо было, а теперь, другое дело… вы же пожилому и с палочкой уступите именно по факту… Ох! Ну, хоть кто-нибудь бы состроил из себя джентльмена! Ну, состройте же… О, место в углу вагона освободилось! Самое-то!

Когда мы подъехали к центру города, в вагоне началось обычное столпотворение, а я почти заснул, облокотившись на боковую стенку, как, вдруг, услышал истошный вопль.

–Как не стыдно! Сидит такая молодая, когда перед ней ребенок!

Я открыл глаза, обернулся и увидел, что собой представляет кричащая особа. Потом я заметил, что меня сверлят взглядами две старушки, сидящие рядом со мной и несколько пассажиров, стоящих напротив. Так это вы на меня кричите? Тут я заметил, наконец, женщину с ребенком лет семи и вскочил с места, позабыв про спазм. Спазм тут же вернулся. Меня прошиб пот, и я только и смог что пролезть сквозь толпу поближе к дверям, чтобы выйти на следующей остановке. Сидения, напротив, занимали молодые парни, такой же комплекции, как был я когда-то. Может быть, женщина, поднявшая меня, и была права в отношении того, что ребенку бы присесть, но зачем же так грубо по отношению ко мне, зачем же мне добавили переживаний ещё косые взгляды других пассажиров? Почему же именно я? Я же выгляжу хрупко и невинно, так как и предписано рекламой и стереотипами быть женщине! Почему не попросили подняться кого-нибудь покрупнее и с сидения под надписью: «Для пассажиров с детьми». Почему эта дама не помнит, как ее в юности скручивали спазмы? Почему людям необходимо друг на друга срываться, причем на тех, кого они считают самыми беззащитными, чтобы снять напряжение? Почему продолжая воспевать девичью слабость, в этом же обществе требуют умения самозащищаться? Я молчу, хотя мне сейчас, ой как не просто. Неандертальцы! Даже не заступился никто… В то же время меня продолжали сверлить глазами все свидетели происходящего. Сегодня, дамы и господа, я расплачиваюсь за грехи всех проезжающих в этом вагоне. Да. Наверное, потом ко мне придет обещанное очищение души и тела. Тут же поймав себя на светлой мысли, я уловил скользкий взгляд сидящего сбоку от меня парня. Это как почувствовать шлепок по мягкому месту после оскорбления. Я должен был приструнить его, показать ему кулак, дать пощечину, но внутри все снова загудело. Я почувствовал себя облитым грязью с ног до головы, мне захотелось накрыться плотным покрывалом и не вылезать оттуда пока я не смогу сам за себя постоять… Сколько лет, мы люди, существуем, а ученые не придумали ничего действенного… ах, да ученые же долгое время были мужчины. И я не знаю примеров, чтобы девочке в раннем детстве говорили, что она вырастит умной и сделает много открытий… «Ты вырастишь красавицей», – говорили моей двоюродной сестре, в то время, когда меня учили учиться. Ох… Снова спазм!

–Бабоньки! Как же нам раньше-то везло, – заныл я во время обеденного перерыва на следующий день (я сидел окруженный женщин-коллег и чувствовал себя разбито), – Сиди себе дома, ходи на балы…

–Чего ж ты замуж не выйдешь и домохозяйкой не устроишься? – спросила меня самая старшая из коллег, как и все считавшая меня женщиной, – Наверное, есть интерес к этой работе?

–Да кто ж меня такую замуж возьмет!? – ответил я, продолжая представлять себя в том виде, в котором был когда-то, и они радостно заулыбались.

–Поуверенней надо быть. И тебя полюбят.

–И кто же это будет? – мне, вдруг, показалось, что раз я принялся играть в эту игру, то следуют вникнуть в правила игры и задуматься о правдоподобных мелочах, – Мне лишь бы кто не нужен, – добавил я с достоинством.

–А какой тебе нужен? Давай-ка нарисуй нам своего принца! – произнесла одна из женщин с издевкой, тут же превратив меня в своем воображении в придиру – привереду. А я, что не могу выбирать? Я что недоразвитая какая-нибудь? Даже зверюшки и те выбирают себе самца, по окрасу, по заслугам… но мы-то люди, мы, как я говорил, склонны рассуждать.

Чтобы совсем не забыться, я начал описывать им мой психологический идеал женщины: добрая, понимающая, нежная… На удивление они приняли его радушно, а некоторые даже сказали, что тоже о таком мечтают. Получается, что разрекламированная «крутизна» для мужчин нравится больше мужчинам, чем женщинам.

–Ты хочешь, чтобы все было в твоих руках, все под контролем, – произнесла самая молодая из нас (я уже причисляю себя к женщинам?), моя ровесница.

–Конечно. А кто не хочет?

–Но ведь интереснее, когда, другие поступают неожиданно.

–Это пугает, – ответил я.

–Но ведь личности вокруг! Со своими решениями, идеями. Это весело. Зачем все только по твоему умыслу?

Мы проговорили до самого конца перерыва. Ее аргументы клали наповал, хотя я чувствовал, что смог бы с ней поспорить, появись у меня больше времени на размышления. Я начинаю кое-что соображать: если все вокруг, вдруг, станут такими же сообразительными, как я, то я превращусь в посредственность. Пока ещё незримый лифт поднимает меня на этаж выше, но, если этаж с толпой догонит уровень моего лифта… Ощущать на себе блеклость заурядности намного хуже, чем легкую и приятную печаль отчужденного. Получается, что я слишком высокого о себе мнения был и есть… до этого момента. Буду становиться лучше.

Человека приведшую меня к этим выводам зовут Аня. Я перекидывался с ней как-то парой фраз, когда был мужчиной, даже пытался флиртовать, но так чтобы говорить с ней на равных… я имею в виду, как с парнем… не как к привлекательному объекту, затуманившему разум… забыв о том, что я парень… а, ладно! А интересно было пообщаться с Аней подольше. Интересный человек… Вот ведь, я даже не могу сказать «интересная девушка», ведь, тогда мои слова рискуют образ достоинств, принятых в нашем обществе, а не человека в целом… Я очень надеюсь, что она не такая, как все. Что все не такие, если начать вести с ними рациональную беседу. Надо будет добавить её в друзья, и быть ей другом, а там уж… Может быть, если я снова стану мужчиной, мы могли быть парой. Я испугался. Быть женщиной мне неудобно, но неплохо… Отчего неудобно? Может просто не привык? Нет, скорее это просто раздражение от того, что всё тут в мире слишком удобно для мужчин. Признал бы я это, будь на своем мужском месте? Вряд ли. Признал бы, если бы был женщиной с самого начала? С трудом.

Когда и этот день закончился, я понял, что устал ровно так же, как если бы был самим собой, т. е. мне опять был не важен мой пол. Теперь я мечтал лишь о том, чтобы отдохнуть, просто потому что устал как человек. Отчего ребенком я мечтал стать взрослым? Это ведь, всего лишь время.

Я находился на детской площадке гигантских размеров. Нет. Я стал ребенком, и площадка начала мне казаться значительно больше, чем была с утра. Сколько мне лет? Я смотрю на свою руку и загибаю пальцы. Вот сколько! Четыре.

Как просто и понятно быть ребенком. Забывчивость накатывает на меня, и я ощущаю себя счастливым человеком.

А как я платил по счетам, когда был взрослым? Мамочка, там столько цифр! А ужины, а обеды кто мне готовит? Я сам? Хочу к маме… О, ребята кого-то поймали! Побегу посмотрю, может они мне разрешат поиграть с ними!

Присоединившись к компании шумных ребятишек, я начал беззаботно скакать по детской площадке, бережно заготовленной специально для нас муниципалитетом района. Я прочитал по слогам надпись с именем депутата на чугунной табличке, прикованной к пластмассовый горке, и понял, что ничего не понимаю, что слова расплываются, что теряется полноценное значение слова, и остаются лишь буквы и смешные звуки. Меня кто-то толкнул и, подгоняемый веселым криком, я погнал за ним. Я радовался, забыв обо всем на свете, пока не понял, что в компанию меня не приняли, что скачу я сам по себе, как сумасшедший в очередном припадке. Покрывшись капельками стыда, я оглянулся узнать, сколько взрослых человек смотрят на меня с готовностью позвать моих родителей, чтобы попросить их забрать невменяемого малыша подальше от остальных. Но увидел я лишь умиление беспечной юности четырехлетнего ребенка в уставших глазах матерей и бабушек, сидящих на скамейках напротив. Почему даже сквозь бесплодно проведённые годы мы смотрим на самих себя в прошлом, как на куда более глупых и наивных существ, чем мы есть сегодня? Почему услышав разумную фразу от маленького ребенка, мы воспринимаем его, чуть ли ни гением в то время, как непоседливые дети просто не склонны регулярно подводить итоги и выдавать выводы… насколько я помню полушария «нового мозга» развиваются после трех-четырех лет.

Почувствовав себя глубоко пожилым человеком, я, видимо, стал им окончательно. По пути домой, в трамвае, мне снова попытались уступить место. Это была молодая девушка, и она назвала меня дедушкой.

–Спасибо, – ответил я ей и отказался сесть… Потом, я, правда, добавил, – дочка.

Проводник попросил у меня пенсионный проездной, я заплатил, сказав, что такого не имею.

Трамвай тряхнуло, и я чуть не упал. Поясницу стянуло в тиски, и я понял, что вряд ли теперь выпрямлюсь. Вот сейчас бы кто поднялся! Но я не стану просить. И даже показывать, что мне необходимо присесть, не стану. Я уже не так молод, как утром, но у меня все-таки гордость. Нет, стариком нужно становится постепенно. Слишком хорошо я помню то время, когда тело подчинялось моим приказам с небывалой легкостью, которую я не ценил.

Кто сказал, что знания дают силу? В неполноценном обществе, знания обессиливают. Когда видишь человека таким, каким ты был много лет назад, когда вспоминаешь, какой большой путь прошел прежде, чем начать соображать самому без чужой помощи, приходишь к пониманию, что невозможно за десять минут разговора научить человека соображать. Руки опускаются от такого бессилия. Хорошо ещё если глупые да молодые не готовы силой доказать свою правоту…

Передо мной сидели женщины и мужчины лет сорока и выше, они читали свои телефоны или дремали. Трамвай затрясло, как сервант полный хрусталя на рельсах. И я тоже чувствовал себя разваливающимся секретером внутри с чем-то очень хрупким, давно забытым, пыльным… Мучения, связанные с тем, чтобы удержаться в равновесии длились недолго, на следующей остановке в наш вагон ворвался поток пассажиров с ближайшей станции метро, и, обхватив меня со всех сторон, больше не позволил мне трястись. Это было чувство полного единения, как если бы я залез в бушующее море, завернувшись в пуховое одеяло. Пассажиры медленно покачивались. У кого-то зазвонил телефон, заиграла популярная песня, которая, когда давным-давно, кажется вчера утром, мне безумно нравилась; сейчас же, в эту минуту, её скрипящий треск и чрезмерная ритмичность лишь действовала мне на нервы. Потом снова шумящая тишина, снова волны плачей и сумок. Я закрыл глаза и задремал. Меня одолевало желание уйти в приятные воспоминания; я открывал скрипящие дверцы в шкафы памяти и обнаруживал там пустоту. Как же так…? Словно за уплаченную годами страданий коробку вместо конфет, я получаю лишь бумажку с номером фасовщика. А потом, мне пришло голову, что пожилые люди не то, чтобы совсем ничего не запоминают, они просто считают ненужным запоминать всякую ерунду, которая потом терзает нервы. Меня бережно разбудили и выставили на конечной станции.

По дороге домой, поеживаясь от внезапно возникшего северного ветра, я молодел. К тому времени, как я плюхнулся на диван перед моим окном с видом на ночной город, я полностью вернулся в самого себя. Сколько огней в окнах напротив! Сколько людей и все беззащитны перед временем, перед стереотипами, перед друг другом.

Странно. У меня вроде появились силы, вроде даже надежды замаячили в ожидающих меня впереди годах. Я молод, но самостоятелен… но что-то не то! Я словно завис вне весомости, ощущая груз своего крепкого тела. Человеку навязывается поменьше думать, поменьше размышлять… но человек по структуре своей не может не размышлять. Запретишь – он просто напросто будет мучиться размышлениями. Как было бы хорошо, если бы все проблемы связанный с глупыми стереотипами были бы решены, никто ни на кого не давил бы… Вот тогда психологическое здоровье позволяло заниматься только тем, что нравится.

Маленькая птичка прилетела и села на мой подоконник. Вот ей бы сейчас стать: одни инстинкты, никаких размышлений. Ощутить кайф полета и вкус… насекомого? А все-таки жить без гнетущих мыслей, да и, наверное, без мыслей вообще, чем плохо? Я распахнул окно…

Прошло, видимо, часа два за которые я смею лишь догадываются, что произошло. Я нахожу себя сидящим на подоконнике. Я замерз. Во рту что-то мешается. Хоть бы не насекомое…

Улыбнись, папа

Валентин, 44 года, отец, писатель, последние десять лет временно работает не по профессии:

“Бананы, пальмы, океан, румяные щечки и открытая улыбка – вот, что занимает мои свободные от работы секунды, когда я смотрю на экран моего ноутбука… или в окно на синее небо. Сегодня синее небо! Господи, впервые за этот месяц в Петербурге, а ведь уже 20 февраля. Какая редкая приятность! Мне выдалась свободная секунда, я свернул документ, с которым работал, и на рабочем столе увидел фотографию моей дочери Валечки. Фото было сделано два года назад на её совершеннолетие, но и сегодня она всё такая же, что меня несказанно радует. Круглое личико, раскрашенное природой одним самым–самым нежным на свете тоном, окаймленное черными короткими волнами волос; небольшой вздернутый нос вдыхает аромат экзотического цветка, улыбающиеся глаза -глаза только что проснувшегося ребенка, за которые пешком преодолеешь полмира – светятся. Она выглядит значительно моложе своих лет и это дает мне мнимый гандикап, как самому отставшему из самых любящих отцов в мире, шанс наверстать упущенное за последние десять лет расставания.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.