Все персонажи этого романа являются вымышленными

и любое совпадение с реально живущими

или когда-либо жившими людьми случайно.

Глава 1.

В одно январское утро, по городской брусчатке, не спеша, препрыгивая и задорно напевая, что-то себе под нос, шел девятилетний мальчик. Он был весел и красив, его большие серые глаза были наполнены теплом и детским озорством. Следом за ним, опираясь на трость, шел молодой мужчина. Он был статен и аккуратно одет. Во внешности его все выдавало породу и высокое происхождение, а легкая хромота, только придавала шарма. И лишь тяжелый взгляд его темно-карих глаз, говорил о строгости нрава и пережитых невзгодах.

Это морозное утро, когда отец и сын не спеша прогуливались по заснеженному Петербургу, после посещения кадетского корпуса, в который так стремился определить своего сына молодой князь Петр Иванович Сенявин, не предвещало ничего плохого. Но неожиданный шум заставил князя вернуться из приятной задумчивости и сосредоточиться на этих нарушающих утреннюю тишину звуках. Шум все приближался и приближался, отчетливо соединяясь в отзвук тысяч ног стучащих по земле и тысяч голосов гудящих в воздухе. И шум этот будто с нескольких сторон надвигался прямо на них. Несколько человек, проходивших неподалеку, также остановились, вслушиваясь в непонятные звуки, разрывающие тишину.

– Андрей, не убегай далеко! – еще не понимая, что происходит, но уже с волнением окликнул Петр Иванович заигравшегося сына.

Внезапно улицу стали заполнять десятки солдат и полицейских, а с разных сторон Зимнего дворца и набережной Невы отчетливо завиднелась огромная масса народа, стремившаяся пробраться к Зимнему. Стало ясно, что весь этот шум был вызван многолюдной демонстрацией, собравшейся этим воскресным утром в две большие колонны. Они были так велики, что казалось, насчитывают не одну тысячу человек. И все эти тысячи человек были рабочими петербургскими массами.

Люди шли спокойно и степенно, разлившись по улице, как река по весне, все нарядно одетые, будто и не демонстрация это вовсе, а праздничное гуляние. Многие в толпе шли, неся перед собой портреты императора Николая II.

Одну из колонн демонстрантов возглавлял священник, поднявший перед собой крест. Он вел за собой всех этих людей, как в обетованную землю, но что-то в лице его было не приятное и даже пугающее. Иуда среди апостолов, Каин, а не Авель вел всех этих людей не в рай, а в самое жерло ада.

А в это время на тротуарах уже стала собираться публика, заинтересованная нежданным представлением.

Увидев происходящее, леденящий холод пролился по всему телу молодого князя Сенявина. Страшные воспоминания давно минувших лет, сейчас яркой картиной встали у него перед глазами.

– Папа, что это? Кто все эти люди?– с живым любопытством спросил маленький Андрей, вглядываясь в происходящее, словно в карнавал.

Не отвечая на вопросы сына, Петр Иванович крепко взял его за руку и, опираясь на трость, стараясь как можно быстрее идти, направился прочь от Зимнего дворца, минуя солдатские кордоны, но у Александровского сада они снова наткнулись на живую стену из серых шинелей. Солдаты Преображенского полка пытались сдержать толпу демонстрантов. Жуткий шум закладывал уши. С одной стороны, на разный лад, демонстранты кричали, озвучивая свои требования к императору и правительству. С другой стороны солдаты, пытаясь перекричать демонстрантов, убеждали людей в необходимости разойтись, объясняли, что императора в столице нет и, судя по их охрипшим голосам, убеждали они уже достаточно давно и, к сожалению, все убеждения их били тщетны.

Мороз и ветер пронизывали и одних и других, но каждый продолжал стоять на своем.

– Господин прапорщик!– едва слыша себя, обратился Петр Иванович к одному из офицеров, – Господин прапорщик! Не могли бы вы нам помочь выбраться отсюда?!

– Что?! Не слышу! – ответил тот.

– Не могли бы Вы…

Но в этот момент, речь князя Сенявина прервали выстрелы, и рядом с ним упал молодой унтер – офицер. Пораженный пулей в живот, он корчился от боли и тут – же прозвучал ответный выстрел. Страшный крик раздался в толпе и несколько человек – демонстрантов замертво упали на землю. Солдаты стали стрелять в безоружных людей, не сумев совладать с нервами и поддавшись на провокацию. Демонстранты стали разбегаться охваченные паникой, но пули продолжали лететь им в спины. И едва затихли звуки выстрелов, как громыхнули, следуя один за другим два пушечных залпа.

Прижав к себе, как можно крепче сына, и закрыв ему глаза ладонью, князь Петр Иванович Сенявин наблюдал разыгравшуюся трагедию. Страшная картина лежащих и истекающих кровью на заснеженной брусчатке людей, перемешалась в его сознании с картиной, казалось бы, уже забытой трагедии девятилетней давности, когда такие же не в чем неповинные люди, окровавленные, раздавленные лежали в огромном поле, в пыли.

Внутри князя все затряслось от происходящего на его глазах ужаса, как неожиданно над его ухом прозвучал близкий, знакомый голос:

– Петя!!!

Глава 2.

В кабинете было тепло, а легкое потрескивание в камине почти усыпляюще действовало на Петра Ивановича Сенявина. Впрочем, этот камин со своими извивающимися линиями, растительным декором на облицовке сам собой завораживал и успокаивал. Не менее красив был и сам кабинет. Стены его в верхней совей части, были затянуты шелком, а в нижней его части был вмонтирован дубовый цоколь. Украшенная растительным орнаментом стена, как бы росла вверх от пола к потолку, гладко окрашенному, в центре которого находилась изысканная люстра. Рисунок наборного, узорчатого пола также повторял переплетение стеблей цветов. В мебельном гарнитуре кабинета преобладала плавность линий и волнистые природные очертания. Все это делало его необыкновенно изысканным, эмоционально насыщенным. Но больше всего внимание Петра Ивановича привлекли большие витражные окна. При попадании лучей солнца на них, каждое стеклышко подмешивало свой неповторимый цвет, и вся картина изменялась. Такой красотой хотелось наслаждаться с утра и до вечера, пока солнце не сядет за горизонт.

В это время дверь в кабинет отворилась, и на пороге появился молодой, тридцатипятилетний мужчина, необыкновенно привлекательной европейской наружности. Прекрасно сложенный, с утонченными чертами лица и пышной светло-русой шевелюрой.

– Сейчас Марта принесет чай,– с характерным немецким акцентом сказал он. – Андрей уснул, можешь не волноваться. Ах, друг мой, я не верю своим глазам, глядя на тебя. Сколько мы не виделись? Девять лет?

– Да, Михаэль, девять лет мы не виделись, и при встрече ты снова спасаешь мне жизнь, – улыбнулся князь Петр Иванович в ответ.

– Спасибо, друг мой! – добавил он, взяв Михаэля за руку.

– Ну-ну, стоит ли об этом говорить?

– А я вот любуюсь твоим кабинетом, – сказал Петр Иванович. – Какая изысканная красота во всем. Особенно хороши эти витражные окна.

– О, эти окна изготовлены из самого высококачественного стекла. И цена им, надо сказать, соответственна, – засмеялся Михаэль. – Впрочем, все это Марта. Когда мы переехали сюда из Москвы, она все устроила на свой вкус.

– Стоит отметить вкус у Марты отменный! Ваша московская квартира, насколько я помню, была также хороша. Но впрочем, что это я об интерьерах? Ты уже капитан. Расскажи лучше, как ты живешь? Откуда здесь?

– Мой полк дислоцируется здесь, в Санкт-Петербурге. После Москвы я получил новое звание и перевод в 145-й пехотный Новочеркасский Императора Александра III полк. Разумеется полк сейчас, как и вся дивизия, на театре боевых действий. Наше первое сражение произошло в Хушитае.

– Сражение при Шахе? Как же читал, читал. Герои, как есть герои.

– Все так, герои, но еще и потому, что ценою своих жизней эти сотни убитых многому научили нас оставшихся в живых. Теория, учения, – ничто, рядом с настоящим сражением. Это было в сентябре, наш полк занял позицию на Двурогой сопке, у деревни Тай-хайши. Там мы были окружены японцами. До рассвета мы отбивали атаку за атакой. К чертям теорию, пробивались штыками, врукопашную. Это был подлинный ад! Только вообрази, кровь приливает к лицу, в висках стучит, во рту все пересохло, а что впереди неизвестно. Быть может смерть. Временами становилось невообразимо страшно. Да-да, признаюсь – страшно.

– Это оттуда ранение? – спросил Петр Иванович.

– Да, и ранение и звание, и «Георгий», все оттуда,– ответил Михаэль, указав на наградной крест Георгия четвертой степени.

Немного помолчав, Михаэль сказал:

– Только там я понял, что, в сущности, о войне, мы ничего не знали. Война страшна, хитра и непредсказуема. Многому, очень многому нам еще предстоит научиться, многое узнать, ко многому привыкнуть. И важнее всего, чтобы эта первая, в нашей практике война нас пощадила, не растоптала. Слишком много мы не знали, и не хотели знать, и это сейчас нас губит. Поверь, мы не выиграем эту войну, там, на поле боя это стало ясно совершенно. Сейчас стремиться нужно лишь к тому, чтобы потери наши не стали катастрофически велики. Более того, как бы жестоко это не прозвучало, но я ощущаю эту войну, как репетицию, тренировку, перед чем- то по-настоящему глобальным. Дай Бог, чтобы я ошибался!

В этот момент в кабинет вошла молодая женщина, неся на подносе чай. Черты лица ее были слегка грубоваты, но привлекательны. Невысокого роста, пышногрудая, с непомерно утянутой корсетом «осиной» талией, и узкими покатыми плечами, легкая и живая, она больше была похожа на бабочку или весеннюю пташку, нежели на земную женщину. На ней было надето шелковое платье с расклешенной колоколообразной, похожей на бутон цветка юбкой. Платье ее было отделано шитьем, по которому аплицированы черные стрекозы.

– Спасибо, Марта! – поблагодарил жену Михаэль. – По воскресеньям мы отпускаем прислугу, и Марта сама справляется с домашней работой. Постоянно с нами остается только русская няня Натали.

– Отчего же не немка? – спросил Петр Иванович.

– Родина Натали здесь, в России. Мы воспитываем ее русской девочкой, хотя друг с другом и говорим по-немецки.

– Она так похожа на тебя, Михаэль.

– Ах, Петя, Натали – это вся наша жизнь. Мы почти десять лет ждали этого чуда и вот, пять лет назад Господь наградил нас за терпение. Жаль лишь, что мало времени удается проводить с моими драгоценными девочками.

– Служба, – с горечью в голосе сказал Петр Иванович. – Это твой долг! Долг офицера!

– Да, Петя, долг, но там, в Хушитае. А сегодня мне стыдно! Стыдно за себя, за эти погоны, за то, что я офицер! Ты можешь не поверить, но мне жаль, что там, в бою, я был только ранен, а не убит. В случае гибели я бы не проводил свой отпуск в Петербурге и не был бы вызван сегодня в особый гвардейский отряд, для разгона демонстрантов.

И взявшись за голову, Михаэль добавил:

– Что это было такое, Петя? Что- то страшное, что-то непоправимое произошло, и мы этому не воспрепятствовали. Ах, зачем, зачем я сегодня был в Петербурге? Зачем не отбыл раньше? Мне стыдно и страшно!

– Ты спрашиваешь, что это было? Это был бунт, Михаэль. Я хорошо понимаю, что ты чувствуешь. То, что мы видели сегодня действительно страшно, но поверь, не пресеки этот бунт сегодня, в самом его зародыше, дальнейшее стало бы страшнее. Тебе нечего стыдиться, ты поступил тал, как велит долг! Конечно, подавление бунтовщиков может вызвать ряд нареканий в твой адрес в свете, но ты прежде всего офицер и выполняешь приказы. Более того этот бунт произошел в разгар войны, что справедливо можно счесть предательством национальных интересов. В сегодняшней ситуации государство просто обязано сделать все возможное, чтобы обеспечить внутреннюю стабильность. Послушай, разве не императору ты присягал? Разве не клялся защищать Империю Российскую и монархию?

– Да, присягал! И клялся защищать! Но защищать от врага в бою при Шахе, а не стрелять безоружным в спины! – с горечью крикнул Михаэль, – О, да, верность престолу ценится императором!

– Полно Михаэль, полно! Едва ли сегодняшних бунтовщиков можно назвать безоружными. Послушай, я видел, как стреляли из толпы. Своими собственными глазами видел. Да, у большинства не было винтовок в руках, но безоружными от этого они не стали. Их оружие в другом, они разлагают общество, несут лживые ценности, подрывают страну изнутри. Россия все это уже проходила. Дурной пример великой французской революции, увы, заразителен и крепок. Поверь, пройдет немного времени и истинные цели сегодняшнего происшествия откроются. И меня больше беспокоит вопрос как? Откуда? Кто за всем этим стоит?

– Петя, это были люди! Простые люди, пришедшие к царю с просьбами, мольбами. И требования их были оправданы. Ах, если бы можно было все вернуть, все изменить!

Михаэль, садясь в кресло, снова взялся за голову.

– Чтобы ты сделал тогда? – спросил Петр, садясь рядом. – Пропустил? Дал свободу для дальнейших действий? Это, безусловно, благородно и великодушно, но поверь, в таком случае все эти люди пойдут к Зимнему с оружием в руках.

– Пойдут! – с горечью подхватил речь друга Михаэль. – Пойдут теперь! Непременно и очень скоро. Сегодняшняя кровь приведет их. Пойми Петя, эти люди – народ! Народ, без которого не может быть ни армии, ни царя, ни России. Я присягал России, а значит и всему русскому народу. И сегодня я обязан был защищать его, а не убивать. И то, что произошло – это страшная трагедия! Не поправимая ошибка, которая грозит обернуться катастрофой.

– Нет, Михаэль, – спокойно возразил Петр Иванович. – Катастрофы не будет! Теперь не будет! Я лучше знаю русский народ. Нельзя давать волю мужику русскому! Он, как дитя с хрустальной вазой, не знает, как с ней обращаться, разобьет, да и сам поранится. За волей последует анархия. Такую страну нужно держать в кулаке, в страхе если угодно. Как это делали Петр Великий, Николай Павлович. Все либеральные реформы приводили к бедам. Ты же знаешь, как погиб дед нашего императора?

– Террористов среди этих несчастных не было! Я их не видел. Я видел расстрелянных людей в праздничных одеждах, держащих в руках иконы. И все эти несчастные, пришедшие за защитой, хотели жить. И все эти несчастные будут сниться мне по ночам. Ты говоришь, что знаешь русский народ лучше меня? Не спорю, я знаю меньше, но самое главное. Я знаю доброту русского народа, справедливость его и великодушие. Потому – то я принял российское подданство, потому принял веру православную, без сожаления оставив всю ту жестокость нравов, что так противна была мне в Германии.

Петр хотел было что-то возразить другу, но Михаэль остановил его:

– Будет, Петя, мы уже вдоволь наспорились. Не для того мы сегодня встретились, чтобы провести этот, может быть последний наш вечер, в ненужном споре, – сказал Михаэль, ласково похлопав друга по плечу. – Давай говорить о тебе! Скажи, откуда ты здесь? Я так рад тебя встретить снова! Где ты пропадал все эти годы? Неужели сидел затворником в своем имении?

– Можно сказать и так, – улыбнулся Петр Иванович в ответ. – Но отчего последний вечер?

– Через два дня я отбываю на фронт. Но не будем возвращаться к этому, дабы не провести оставшуюся половину вечера в споре об этой войне. Пойдем лучше ужинать, расскажешь мне о супруге и детях, о делах в имении, мне все интересно знать.

Петр Иванович Сенявин не любил разговоров о службе и воспринимал их болезненно. О военной карьере, которой так славился весь его княжеский род, он мечтал еще с малых лет, но несчастье, сделавшее его калекой уже в двадцать четыре года, разрушило все его мечты, заставив навечно поселиться в родовом имении и заниматься хозяйством, которое так не близко было его сердцу и душе. Зная об этом, Михаэль поспешил пресечь этот едва начавшийся разговор о Русско-Японской войне.

Глава 3.

Михаэль – Фридрих Нейгон, именовавшийся в официальных русских документах «Михаил Федоров Нейгон», а среди друзей звавшийся на русский манер, просто Миша, в свои тридцать пять лет имел не простую, полную трагедий биографию и самую неудобную для высшего общества родословную.

Еще дед его, Вильгельм Нейгон принимал участие в восстании силезских ткачей, громом прогремевшем на всю Пруссию. В том же восстании принимала участие и его бабка, Луиза. Мать троих детей, она не отставала от мужчин в борьбе за свободу и справедливость.

Но жестокое наказание ждало бунтовщиков, тех не спокойных июньских дней 1844 года. И дабы избежать тюремного заключения, Вильгельм Нейгон в первую же неделю после восстания был вынужден бежать в горы с женой и детьми.

Тяжелым грузом легла эта семейная история на судьбы детей Вильгельма и Луизы. Всю жизнь им приходилось скрывать этот не приятный факт биографии своих родителей и доказывать, что в их жилах течет другая, покорная кровь. Рьяней всех принялся отрекаться от родителей самый младший сын Вильгельма и Луизы – Фридрих.

Хоть и младенцем у матери на руках, но и он стал невольным участником того восстания. И, чтобы стереть, разорвать эту печальную страницу своей жизни, он навсегда покинул ненавистный Лангенбилау, и совсем молодым человеком, двадцати двух лет от роду, отправился на Австро-Прусскую войну, где не щадя жизни «написал» себе новую биографию, биографию не бунтовщика, а героя.

Нет, теперь никто не смел, упрекнуть его в прошлом. Теперь для него были открыты двери лучших домов и протянуты нежные ручки лучших невест. На одной из таких девушек, красавице Гретхен, он и женился.

Три года ничто не омрачало беззаботного счастья Фридриха и Гретхен Нейгон, но неожиданно начавшаяся война разлучила их на целый год. Франко-Прусская компания стала хорошим поводом для Фридриха, еще больше прославить свое имя.

Уходя на эту войну, он склонился над колыбелью новорожденного сына и тихо произнес:

– Тебе никогда не придется стыдиться своего отца, Михаэль.

Но отчего же, тринадцать лет спустя, он, теперь кумир и пример для сотен соотечественников, герой, отважный и решительный офицер, становится все молчаливей и задумчивей? Отчего ему скучно в объятиях красавицы жены и дружеских беседах с юным сыном своим, так гордившимся отцом и выбравшим для себя, то же славное, военное поприще? Почему же теперь так часто он грустит по несчастным своим родителям, так малодушно, навсегда им брошенным? И почему теперь с гордостью говорит о восстании силезских ткачей, еще совсем недавно так им ненавидимым? Может быть, все-таки заиграла в нем непокорная кровь? Или две войны разожгли в нем жажду справедливости и равенства, жгучее желание изменить так надоевшее ему, черствое и притворное общество? Кто знает? Да только в тайне примкнул Фридрих к революционному кружку под руководством Шарля Раппопорта и Лео Йогихеса, и стал марксистом. Но через девять лет он был арестован и спустя год убит в тюрьме.

И теперь все уже забыли о его славных боевых заслугах и с удвоенной силой заговорили о грязной бунтарской крови их фамилии. И все это тяжким гнетом навалилось на неокрепшие плечи юного Михаэля.

Так один миг 1892 года, перечеркнул все замыслы и планы Михаэля, этого порядочного, великолепно образованного человека, этой чистой, светлой души. Всей внешностью, внутренней сдержанностью и рассудительностью походил Михаэль на благородную породу своей матери, и чтобы навсегда распрощаться с тяжким грузом своего семейного прошлого, всюду преследовавшего его по пятам, холодно и решительно, Михаэль рассудил навсегда покинуть Пруссию, где в каждом дуновении ветра пахло прошлым его семьи.

Так после смерти отца, Михаэль с молодой женой Мартой, навсегда покинул родные места и медленной змейкой увозил их поезд к самой границе, в далекую и чуждую им страну, сумрачную и заснеженную Россию.

И вот уже мчатся они в санях по заснеженному полю навстречу полосатым пограничным столбам. Даже снег из-под копыт летит так не привычно, и так по-русски. И с волнение, с надеждой забилось сердце Михаэля. И чем ближе подъезжали они к этим заветным столбам, тем сильнее оно билось и казалось, что даже в воздухе гулким эхом раздается этот стук. Но неожиданно лошадь, мчавшая их, поскользнулась, и сани перевернулись едва, не накрыв молодых супругов с головой. Какой милый пустяк. Михаэль и Марта только расхохотались, главное, что все обошлось, что они вместе и, что они могут теперь чувствовать под ногами землю своей новой родины.

– Не добрый знак, господин, – еле слышно проговорил бородатый, озябший, старый солдат, идущий им на встречу.

Какой знак, и что вообще может означать эта фраза, Михаэль еще не знал, да и не хотел знать. Впереди его ждала новая, счастливая жизнь. И в ту минуту, лишь это занимало его мысли.

И Михаэль не ошибся. Россия встретила его с распростертыми объятиями. Иностранец красивой наружности, высокого роста, в российской армии пришелся к месту, как нельзя лучше. Далекая страна оказалась совсем не такой темной и загадочной, как представлялась ему прежде. Светлая и яркая, щедрая и пышная, она поразила своих новых подданных. Хлебосольная, златоглавая Москва, с блеском архитектуры, живописи, музыки, с роскошью природы, где зимы сказочные, весны нежные, осенние дни золотые, как бал императора, а лето теплое, как рука матери, сразу распахнула пред молодым подпоручиком Михаэлем Нейганом и его супругой двери в самые лучшие дома, где им были оказаны самые лучшие приемы.

Но невидимая нить любви к своей исторической родине, которую невозможно было перерезать, тянула Михаэля в прошлое. Часто в задумчивости, стоя у окна, он вглядывался куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть в горизонте, что-то привычное и близкое его сердцу.

Глава 4.

Уже первые четыре года прожитые в огромной, непредсказуемой и блестящей Российской Империи, подарили Михаэлю не только положение в обществе, звание подпоручика и роскошь балов, но и преданного, чуткого, надёжного друга. А печальные обстоятельства знакомства Михаэля Нейгона и Петра Сенявина скрепили их крепкими узами дружбы на всю жизнь.

Погода, вечером 13 мая 1896 года, стояла превосходная, и Михаэль, к этому моменту уже успевший принять подданство Российской Империи, православие, поступивший на военную службу в Москве и уже основательно обосновавшийся на новой родине, не спеша прогуливался по Пречистенской набережной.

Навстречу ему шли двое мужчин, один из них пожилой, коренастый московский чиновник Василий Краснов. Он был добрым приятелем Михаэля. А рядом с Красновым, тяжелой поступью с сильным упором на пятку, шел молодой обер-офицер, статный и темноволосый корнет, со строгим взглядом темно-карих глаз.

– А, Михаэль! Добрый вечер! – радостно заулыбавшись, воскликнул Краснов.

– Добрый вечер, Василий Саввич! Рад вас видеть!

– Вот Михаэль, рекомендую, – Краснов повернулся к молодому корнету. – Мой племянник, князь Петр Сенявин!

Молодые люди почтительно поприветствовали друг друга.

– Представьте себе Михаэль, – продолжил разговор Краснов. – Петр отговаривает меня ехать на гулянье, на Ходынское поле!

– Вы хотите, завтра ехать на Ходынское поле? – удивился Михаэль.

– Отчего же завтра? – возмутился Краснов. – Сейчас!

– Право же, это не разумно, – попытался возразить князь Петр. – Раздача подарков начнется только в десять часов, театрализованные представления к полудню, а высочайший выход и того позже.

– Не разумно, мальчик мой, это ждать утра, чтобы идти к десяти часам, когда начнется раздача гостинцев. Полагаю, народу будет столько, что ничего не останется, когда я приду завтра. А до другой коронации еще доживу ли?

– Для чего вам эти подарки? – удивился Михаэль. – У вас и без того все имеется.

– Вот неразумный отрок, – всплеснул руками Василий Краснов. – А «память»? «Память»– то, какая? Нет, как хотите господа, а остаться без «памяти» от такого торжества мне просто зазорно.

– И все-таки, Василий Саввич, Петр прав! – Не согласился с ним Михаэль.

– Помилуйте, Василий Саввич, – продолжил князь Петр. – В моем полку говорят, что подарков заготовлено 400 тысяч! Всем должно хватить, и не стоит ради этого проводить ночь на поле.

– 400 тысяч штук, всего-то! Нет-нет господа, и слышать ничего не желаю. Вы как знаете, а я отправлюсь.

Старик Василий Краснов был не преклонен и дабы не оставлять родного дядьку одного, Петру Сенявину ничего не оставалось, как отправиться с ним. Вот только предчувствия у Петра были самые скверные.

Приехав на Ходынское поле, которое было выбрано властями местом народного гулянья в день коронации нового императора Николая Александровича, Петр сразу обратил внимание, насколько неудачно оно было выбрано. Испещренное глубокими рвами, оврагами и траншеями, сплошь в ямах и заброшенных колодцах, могло быть пригодно лишь для военных целей, от того и использовалось, как учебный плац для войск Московского гарнизона.

– По какой страшной беспечности выбрано это место, – сказал Петр, оглядевшись вокруг.

Идти с дядькой на поле он наотрез отказался, предпочтя остаться в экипаже, неподалеку от буфетных лавок. Рядом с Петром было оставлено еще несколько экипажей, и он невольно услышал разговор двух ямщиков:

– … а подарки-то я слыхал и впрямь царские. Говорят, будто в цветной платок завернуто полфунта колбасы, сайки, конфет разных, а еще орехи, пряники, да кружка та, что… – мужик замялся, вспоминая нужное слово. – Ну как это? Которая вечная.

– Ну?! – изумился второй ямщик.

– Вот тебе и ну! А еще зрелища, говорят, не виданные будут.

– Это ж, какие еще такие зрелища?

– А такие! – продолжил рассказывать, с горящими глазами, первый ямщик. – Будто представления будут из разных опер и цирк с дрессированными зверятами приедет.

– Ну?! – снова изумился второй ямщик.

– Вот тебе и ну!

«До чего же наш мужик охоч до развлечений», – подумал про себя Петр. – «А ведь все от темноты его, неграмотности. Скорее всего, эти два мужика, за жизнь свою, ничего, кроме этих вот повозок, и не увидят, а тут такое зрелище!».

Невообразимая жалость к ним вдруг наполнила сердце Петра и нестерпимое желание покинуть это место, как можно скорее, чтобы не видеть, как эти люди начнут хвататься и драться за полфунта колбасы.

– Живого царя бы увидать, вот это да, а то, когда это еще случай представится, – прозвучал голос дядькиного кучера Кузьмы. Но Петр ничего ему не ответил.

Даже будучи убежденным монархистом, его, не посещало сейчас такое желание. Образ императора оставался для Петра божественным и недосягаемым.

Тем временем Ходынское поле все больше и больше погружалось в полную тьму, и ночь, как на беду, была безлунная. А люди, все пребывали, и все более плотной становилась необозримая толпа. Некоторые люди, не видя перед собой дороги стали спотыкаться и падать в овраги, а нескончаемый поток народа все пребывал и пребывал.

Петр с ужасом начал понимать, что всех этих людей между городской границей и стеной из ста буфетов стало слишком много, это были тысячи и тысячи человек. Он приподнялся в своем экипаже и внимательно огляделся по сторонам. Если случится беда, кто будет наводить порядок? Полицейских и казаков было слишком мало. Петр отчетливо понял, что эта горстка просто не справится с такой лавиной людских масс. Он кожей почувствовал, как положение начало становиться угрожающим.

К утру стало очень тихо. Ни ветерка. Дышать становилось все труднее. Начало светлеть и Петр смог разглядеть лица некоторых людей. Они были залиты потом, и приобрели какой-то синевато-бледный цвет. Вместе с этими людьми он смог разглядеть и то, насколько огромной была пришедшая толпа. Она была гораздо больше, чем ему казалось ночью.

«Господи, что же это будет?» – уже предчувствую неминуемую беду, подумал Петр. – «Как же найти в этой толпе Василия Саввича?»

Нужно было немедленно бежать из этой страшной ловушки. Но один уйти Петр, разумеется, не мог. И вдруг он с ужасом подумал: «Где же он? Неужели не понимает, что оставаться тут слишком опасно? А может быть он уже не в состоянии выбраться из этой гущи?»

При этих мыслях состояние Петра стало приближаться к паническому.

А тишина сменилась гулом толпы, сначала не громкий этот гул все нарастал и нарастал, превратившись, наконец, в настоящий хаос.

В конце концов сложившаяся ситуация вышла из под контроля и прорвалась, словно огромный мыльный пузырь. Толпа людей стала напирать на буфетный ряд. Люди начали требовать того, зачем они сюда пришли. Буфетчики в ответ, не дожидаясь нужного часа, боясь оказаться затоптанными вместе с буфетами, этой потерявшей контроль лавиной, стали бросать подарки в воздух. Началась страшная давка. Многим становилось дурно. Некоторые люди теряли сознание, но сдавленные со всех сторон этой огромной толпой, несчастные не имели возможности из нее не только выбраться, но даже упасть.

Видя, как полиция не справляется с этим хаосом, Петр и Кузьма бросились им на помощь, но изменить сложившуюся критическую ситуацию их силы не могли. Их обоих просто всосало в толпу. Рядом с собой Петр увидел потерявшую сознание женщину, с закрытыми глазами, зажатая со всех сторон она колыхалась вместе со всей бурлящей и кричащей массой людей. С другой стороны в него впились острые плечи старика, он, кажется уже не дышал. Этот несчастный умер, не издав не единого звука, а похолодевший труп его продолжал колыхаться в толпе. Пытаясь растолкать людей, обладающий высоким ростом Петр, немного приподнялся над толпой и увидел несчастного юношу, которого рвало, и он даже не мог опустить головы. В этот момент бородатый мужик вцепился в руку Петру и начал мычать что-то нечеловеческим голосом. Петру показалось, что мужик этот сошел с ума. Люди бились друг об друга головами и все кричали. Сам же Петр в этот момент, почувствовал, что под ногами его человек. Беднягу просто подмяли под ноги, и подняться он не мог. Петр чувствовал, что стоит на его груди, дрожал от ужаса, но двинуться ему было некуда.

В это время один из буфетов под напором толпы перевернулся и накрыл собой нескольких человек. Все произошло так стремительно, что Петр даже не успел понять, как оказался под ним. Буфет крепко прижал его ногу и не в силах подняться, Петр чувствовал только острую боль в голени и тяжесть человеческих масс на своем теле. В его голове стучала только одна фраза – это конец! Но неожиданно толпа над Петром стала расходиться, и сквозь помутневший взгляд Петр увидел военных. Двое из них, страшно ругаясь, приподнимали буфет, а четверо других пытались вызволить находящихся под ним раненых. Один из этих военных схватил Петра под мышки и потащил прочь от этого страшного места. Обернувшись, Петр увидел лицо своего нового знакомого – это был Михаэль.

По счастливой случайности все четверо, и Петр, и Михаэль, и Василий Саввич с кучером Кузьмой остались живы.

В доме Краснова на Поварской улице было тихо и светло, лишь мерный ход часов и едва слышное ворчание Василия Саввича, с обвязанной головой ходившего взад и вперед по комнате, нарушало тишину. Михаэль стоял у окна и, всматриваясь вдаль, с каменным выражением лица, о чем-то думал. Вскоре он получит новое звание штабс-капитана и будет переведен в столицу. Петр же, отдав свою травмированную ногу в распоряжение лекаря, все пытался выбросить из головы эту страшную ночь, но у него ничего не получалось. Князь Петр не догадывался, что самое страшное для него еще не наступило. Сломанная кость ноги срастется не правильно и, оставив его калекой, принесет еще самую страшную беду в его жизни.

А в это время над городом загудел колокол Ивана Великого, и с Тайницкой башни загремели пушки. Один за другим раздался двадцать один выстрел, и по всей Москве зазвучал могучий звон колоколов. И этот звон и пальба известили Москву, что в Успенском соборе началось молебствие о здравии и многолетии нового царя и царицы. Все московские улицы были пусты и жизнь, словно покинула город, сосредоточившись возле Кремля.

Тысячи и тысячи людей наполнили кремлевские площади и окружили стены его. Тут были и белые платья с золотым шитьем, и блеск бриллиантов, и разноцветные мундиры дипломатов. Но также в это время все пожарные команды Москвы занимались ликвидацией кошмарных последствий на Ходынском поле. Обоз за обозом вывозили с поля тела умерших и раненых. Долго еще по Москве будут ходить легенды, как от вида тех страшных картин цепенели сердца у видавших виды военных, врачей и пожарных. Как видели они и скальпированные головы, и торчавшие наружу кости, и раздавленные грудные клетки, и валявшихся в пыли недоношенных младенцев.

Но об этом страшном происшествии большинство москвичей еще не знало, и праздник коронации нового императора шел своим чередом.

Глава 5.

Высокое полуденное солнце светило ярко и необыкновенно ласково дотрагивалось теплыми своими лучами до верхушек заснеженных сосен. Словно богатыри-великаны в блестящих кольчугах стояли они на страже своих владений. Жизнь здесь шла беззаботная и размеренная. Совсем не такая, как в столице, с ее революционными ужасами.

Богоявленское, волость Задонского уезда Воронежской губернии, располагалась на левом берегу реки Дон. Имение это, возникшее в середине XVII века, являлось владением дворянского рода Сенявиных, к которому и принадлежал Петр Иванович.

Род свой князья Сенявины вели от современника Петра Великого, вице-адмирала Наума Акимовича Сенявина. Великая эпоха императора Петра I, когда не фамилиями своими славились люди, а делами, позволила Науму Акимовичу и двум его братьям превратиться из мужиков в прославленных морских офицеров. Они воспитывались в большой семье старика Акима Ивановича, в которой было семь сыновей и одна дочь. Все семь братьев стали военными, но трое из них вошли в историю, будто из русской сказки. Три брата, три богатыря Иван, Федор и Наум прочно вписали свои имена в историю русского флота васнецовскими витязями.

Иван был с детства лично известен царю Петру Великому и пользовался особым его доверием. Службу он начал солдатом Преображенского полка, сюда же в 1698 году солдатом бомбардирской роты, он приводит и своего младшего брата Наума. И уже на следующий год, тот принимает участие в Керченском походе матросом на корабле «Отваренные врата» под командою государя. Наум в отличие от своих братьев Ивана и Ульяна, не попал в состав великого посольства, но не в его характере было опускать руки. Мореходные познания боцман Наум Сенявин приобретает на Воронежских, Добровских и Тавровских верфях, в боевых действиях под Шлиссельбургом, Юрьевом и Нарвой. Наум выдвигается, не сходя с палубы кораблей, и быстро обгоняет в званиях своих старших братьев. Не пропускает он и бой под Выборгом, кровопролитный, геройский бой, в котором получает свое первое, тяжелое ранение.

И в 1708 году, за геройство, проявленное в этом бою, Наум Акимович жалован лично царем Петром Великим званием поручика и княжеским титулом, а так же ему оформляется дача на ничейную деревню не далеко от Воронежа. Но до последнего дня жизни стихией Наума Акимовича будет оставаться море, а не воронежская земля. От этого – то долгие тридцать лет имение это не будет видеть своего хозяина, пока однажды не появится здесь молодой его сын.

Встреча Наума Акимовича с Нионилой Федоровной Языковой произошла, когда отважный капитан-поручик стал уже легендой. Слава об отличившемся в кровопролитном бою у Сойкиной мызы Науме Сенявине прошла по всей стране. На каждой ассамблее из уст в уста передавалась история о том, как уставший, потный, весь в своей и чужой крови Наум, отважно сражался со шведами. Как он, жилистый, быстрый, юркий, виртуозно владел оружием и был храбр в рукопашной схватке, как воодушевлял он своим примером на подвиги моряков, как великолепен он был!

И вот получивший в том бою ранение в ногу Наум Акимович появляется в Москве. Все взгляды юных дев устремлены на него – крепкого, сильного, мужественного. И пусть лицо его, от зноя и соленого воздуха, было усеяно глубокими морщинами, а зубы съела цинга, Наум располагал к себе открытым, легким нравом, любовью к веселью и хорошим аппетитом.

Свадьбу сыграли быстро, шумно и весело, но так – же быстро Наум и покинул молодую жену. Отныне он постоянно сопровождал царя в поездках и подолгу на одном месте не задерживался. Не изменило сложившегося уклада и появление старшей дочери Феодосьи. В это время Наум снарядил и привел в Ревель из Кенигсберга три первых купленных в Голландии корабля, за что получил должность командира одного из этих кораблей «Рандольф». Не видел Наум Акимович и появление второй дочери Евдокии, отправившись по нуждам флота в Англию.

Когда на свет появился Алексей, его отец и дядьки были уже едва ли не мифологическими героями. Дядька Илларион – был воеводой в Нарыме, Иван – большой вернувшись из Амстердама, где по собственному желанию поступил матросом на корабль голландского флота и обошел с ним практически всю прибрежную часть Европы, уже успел отличиться в северной войне, покомандовать в чине лейтенанта шнявой «Лизет», принять в Гамбурге три купленных в Англии корабля, и, добившись чина капитана 2-го ранга, командовал кораблем «Ревель», входившим в эскадру адмирала Апраксина. Дядька Ульян – из потешных солдат дослужился до генерал – майора, командовал строениями в Санкт – Петербурге, внёс наибольший вклад в возведении Петропавловской крепости, восстановлении Шлиссельбурга и всегда рядом со старшим братом, неотступно следовал младший брат – Федр, дослужившийся до бригадирского чина. Дядька Борис – уже носил чин полковника.

И, конечно, главным примером для Алексея являлся отец, не оправдать надежд, которого, он просто не имел права. И пусть сын с отцом виделись редко, но и писем домой о новых успехах, было достаточно, чтобы Алексей старался изо всех сил.

С раннего детства он постигал науки, учился пению и танцам, фехтованию и стрельбе. Уже в шесть лет маленький Алеша уверенно держался на воде, а в девять умел управлять лодкой под парусом, и каждый год с нетерпением ждал Рождества и Троицы потому, что именно в эти праздники домой приезжал отец.

Так прошло детство Алексея и после окончания домашнего обучения, он отправился в школу навигацких и математических наук. И, когда на вступительных испытаниях комиссия попросила Алексея назвать известных ему героев северной войны, он, не задумываясь, назвал имя отца, да еще и добавил пример для собственного подражания, когда отец – Наум Сенявин, по приказу государя Петра Великого, был отправлен в Гамбург для того, чтобы принять в команду корабли и доставить их в Россию, узнал, что капитан гамбургского конвойного воинского корабля отказался салютовать русскому военному судну, якобы по незнанию русского флага, то, не раздумывая выстрелил ядрами из трех пушек по его вымпелу. Пример безоглядного служения отечеству поразил комиссию, и Алексей был принят.

Казалось Алексей рос непохожим на отца – высокий, стройный, спокойный, уравновешенный. Но в характере его стали угадываться такие Сенявинские черты, как упорство в достижении цели, умение преодолевать возникшие трудности.

А тем временем в Петербурге была учреждена Адмиралтейская коллегия, где Наум Акимович незамедлительно был назначен присутствующим в ней. Но и этого было мало старому морскому волку, он продолжал рваться в море. И в том же году Наум получил назначение командующим эскадрой отправленной в крейсерство к Гельсингфорсу. А еще через некоторое время по великой радости государя Петра, по случаю заключения Ништадского мира, был произведен в шаутбенахты, по всем заслугам, первым из русских в ряду иностранцев, занял он высший чин в русском флоте.

Однажды Наум Акимович навестил сына в школе и Алексей его не узнал. Перед ним стоял серый, тяжело больной старик, с глазами полными слез. Это было в декабре 1725 года. Тогда Алексей впервые увидел подлинную душу своего отца, столь тяжело переживающего смерть своего любимого Императора. Вместе они повсюду заказывали панихиды, не жалея, раздавали нищим деньги. В это время сразу обострились боевые раны Наума Акимовича. И Алексей впервые понял истинную цену служения отечеству и государю. С этого момента он по настоящему стал взрослым, уговорил отца отправиться в отпуск на лечение к минеральным водам и всеми силами, по окончании учебы, стремился попасть на службу под его началом.

По заслугам оценила Наума Акимовича и государыня Екатерина I, пожаловав ему орден св. Александра Невского, а за ним последовал и чин вице – адмирала.

Не остановил свою кипучую деятельность Наум Акимович и при грозной Императрице Анне Иоановне. Заступив пост в военно-морской комиссии, стал одним из инициаторов строительства постоянной военно-морской верфи в Архангельске. Уже глубоким стариком, являясь депутатом от коллегии, наблюдает за вооружением и разоружением флота в Кронштадте, исполняет должность её главного командира, принимает участие в военных действиях под Данцигом.

При всей своей занятости никогда не забывал Наум Акимович и о семье. Способствует он старшему брату Иллариону заступить воеводство в Кузнецке, Федору в Бахмуте, Борису – начальство Соляной конторы в Москве. Не смог помочь Наум только любимому, старшему брату Ивану. Дослужившись до директора Санкт-Петербургской адмиралтейской конторы, а затем главного командира Астраханского порта, не уберег Иван Сенявин своего здоровья. Его преждевременная смерть вслед за любимым императором, сильно подкосила здоровье и самого Наума Акимовича, зародила в нем постоянную тревогу за своих близких, боязнь не успеть помочь, не оказаться рядом, когда это понадобится. Поэтому – то, Наум Акимович и настоял на том, чтобы любимый сын Алексей начал службу под его началом, да еще и сразу в мичманском чине.

Алексей был в восторге от этого известия, он рвался в бой, при том, что его кузен Иван Иванович, уже успел отличиться службой в Астрахани, и капитаном 1-го ранга командовать кораблем «Рафаил» в боевых действиях под Данцигом, вместе с его отцом. Но при поступлении на службу учеба Алексея не закончилась, она только началась. Видя собственными глазами пример отца на службе, он учился теперь у него. Учился осмотрительности в бою, распорядительности, внимательности и собранности, обычаю обсуждать детали предстоящего боя с подчиненными офицерами.

Алексей нередко видел, как сталкиваясь с кем-либо из должностных лиц, проявивших неисполнительность, отец, неистовствуя, мог ударить провинившегося потому, что сам являлся примером дисциплинированности и исполнительности.

За этой учебой грянул 1735 год. В Русско-Турецкой войне Алексей принял участие адъютантом при своем отце. И здесь-то раскрылись такие его качества, как хладнокровие, смелость, умение управлять подчиненными в боевой обстановке. И все подмечали, что в отношении к делу, поведении в бою, Алексей был точной копией своего легендарного отца.

По окончании этой войны, Алексей убедился не только в требовательности отца, но и в его великодушии, застав Наума Акимовича за подписанием списка на поощрение офицеров и нижних чинов. За Азовскую Атаку этот список, только из нижних чинов, состоял из 245 человек.

Но уже в том же году отцу и сыну пришлось расстаться. Алексея Наумовича ждал перевод на балтийский флот, ну а опытного Наума Акимовича назначение начальником Днепровской флотилии. Больше они не увидятся. Через год Алексей Наумович получит известие из Очакова о кончине отца от эпидемии чумы.

Тяжелым грузом легла на плечи Алексея Наумовича его смерть. Тяжелым испытанием стало научиться жить без отца, присутствие которого, было опорой для сына. Но жизнь не дала Алексею времени на печаль, его ждала новая война – со Швецией.

Алексей многого достиг и, продолжая прославлять фамилию Сенявиных, оставался гордостью для памяти отца. Но все-таки, что-то оставалось, чего-то не хватало. Из каждой военной компании он возвращался в богатый, но пустой дом, в котором его никто не ждал, писал трогательные, поэтичные письма матери и сестрам, а душу излить было некому. Ушел из жизни старший кузен Иван Иванович, вся жизнь которого, так же, как и у отца была посвящена флоту. Иван имел массу талантов, но не один из них не шел ни в какое сравнение с его упрямым характером. Резкий и вспыльчивый, он не признавал никаких авторитетов, из-за чего постоянно нарушал воинский устав и разжигал к себе неприязнь. Дуэли из-за каждой мелочи были для Ивана привычным занятием. Каждый раз, продвигаясь вверх по службе, из-за неуемного темперамента, он неизбежно был разжалован. Но кому теперь рассказать все это? Кто сохранит память о нем? Иван Иванович был одинок, как одинок сейчас и сам Алексей.

И вот на балу великолепной затейницы, красавицы-императрицы Елизаветы Петровны, появляется очаровательная Анна-Елизавета фон Брауде. Свадьбу пришлось поторопить, в каждом уголке столицы уже пахло войной. Эта война войдет в историю под названием Семилетней. В ней Алексей Наумович командовал кораблем «Святой Павел», отличился при морской блокаде крепости Кольберг. Но вскоре он, в звании капитана 1-го ранга, выходит в отставку и получает назначение на должность Генерального казначея при адмиралтейств-коллегии.

Но спокойная жизнь была не для него. Без флота Алексей Наумович болел, чах так же, как когда-то и его кузен, капитан-командор Иван Иванович Сенявин, отлученный от службы умерший в тот же год.

Алексей Наумович просился на флот. И уже вскоре он снова был вызван на службу. Новая императрица – Екатерина, дальновидная, умнейшая женщина понимала, что без сильного флота, не быть Империи Российской, не справиться с уготованными ей вызовами, а для этого требовалась закладка, на старых петровских верфях по реке Дон, различного типа судов. И для этого важного поручения, как нельзя лучше подходил честный, ответственный, неподкупный Алексей Наумович Сенявин.

Так сама судьба снова привела Алексея Наумовича на Дон, в родовое имение. Все тут напоминало о далеком детстве, и старый бревенчатый дом, и заросшие аллейки темного парка, и крик галок в вечернем, зимнем небе. А еще тут было 145 дворов, восемь тысяч жителей и более семи тысяч десятин земли с лесами и лугами, ждавших своего хозяина. Из пыльного сундука достал старый капитан проект усадьбы, заказанный еще до смерти отца в мастерской Коробова, где трудились Еропкин, Земцов, Трезини, привез мастеровых людей из Рязани и, как корабль на верфи возвел величественный дворец в голландском стиле, аналогичный по архитектуре Меншиковскому дворцу, любимому дому любимца Петра Великого и доброго приятеля своего отца. Так стало приобретать формы Богоявленское, отныне любимое имение Алексея Наумовича, имение, в котором он всегда будет счастлив.

Но вот «Новоизбранные корабли» на Дону построены и сплавлены к Таганрогу. Уже совсем скоро они помогут овладеть Крымом, за что Алексей Наумович будет награжден орденом св. Александра Невского. Ну а сейчас в звании вице-адмирала он принимает командование кронштадтской эскадрой. Впереди его будет ждать еще не одна победа в Русско-Турецкой войне, закладка Херсона и до самой смерти Алексей Наумович Сенявин будет предан флоту и отечеству. Популярность его в народе будет так велика, что над его могилой в Александро-Невской лавре появится эпитафия:

Здесь, под камнем сим,

Лежит преславный адмирал,

Кой лести не любил, коварство презирал,

Сенявин доблестен, вождь мудрый, милосердный,

Оставивший к себе почтенья храм бессмертный, друг человечества, друг верный правоты,

Прохожий, помолись об нем Товарищ ты!

Глава 6.

– В такой же любви к флоту и родной земле, какую испытывал сам, Алексей Наумович воспитывал и своего единственного сына Григория.

– Молодец Андрей! – похвалил Петр Иванович сына.

Мальчик радостно хотел было закрыть огромную книгу, и собрался уже вставать из-за большого письменного стола, но отец остановил его следующим вопросом:

– А скажи мне Андрей, в каком году родился Григорий Алексеевич Сенявин?

– Капитан-командир Григорий Алексеевич Сенявин, родился в столице Российской Империи в 1767 году. Отец, ну знаю я все это!

Андрей не отрывал глаз от окна. Глядя, как резвится на улице детвора, ему, как можно скорее хотелось оказаться с ними, а вовсе не повторять историю рода, которую он уже знал наизусть.

– Пойми сынок, знать историю своего рода, свои корни, особенно важно тебе. Ты единственный наследник!

– А как же Вера и Ксюша? – удивленно спросил Андрей. Он не вполне понимал, почему отец называет наследником только его, ведь у него были еще две сестры.

– Вера и Ксюша вырастут, выйдут замуж и у них будут другие фамилии, они станут частью других семей, – начал объяснять Петр Иванович, как можно понятнее для девятилетнего мальчика. – Тебе предстоит продолжить наш род, нашу фамилию и однажды оставить свою запись в этой книге.

В этот момент, постучавшись, в кабинет вошла молодая девушка в белом переднике и монотонно произнесла, будто давно заученную, фразу:

– Митрофан Спиридонович с семьей приехали!

– Отец, ну можно уже закончить урок? – с надеждой в голосе спросил Андрей.

– Да, ступай, – ответил Петр Иванович.

И мальчик быстрыми шагами направился к тяжелым двустворчатым дверям кабинета отца, но остановившись на пороге обернулся.

С портретов на него взирали строгие глаза предков – адмирала Алексея Наумовича в орденах св. Анны 1-ой степени, св. Андрея Первозванного, и св. Владимира 1-ой степени, его генерал-адъютанта и племянника Николая Федоровича, вице-адмирала, капитана над портом в Риге, главного командира Кроншдтского порта Николая Ивановича Сенявина, – последнего из рода Ивана Акимовича. И под этим строгим взглядом Андрей, распрямив плечи, вышел из кабинета.

Петр Иванович, отправился встречать гостей, а тяжелая родовая книга так и осталась открытой на странице, когда в конце 18 века, на авансцене российской истории, появляется прадед Петра, Григорий Алексеевич Сенявин. Один из самых незаурядных представителей династии Сенявиных, сочетавший в себе несочетаемые таланты. Он, начавший службу в чине сержанта артиллерии, с легкостью переводится во флот, в чине подпоручика, и далее его жизнь будет выписывать только самые невероятные зигзаги. Григорий Алексеевич будет участвовать в переходе из Кронштадта в Ливорно и обратно, в качестве волонтера будет служить на судах Королевского флота, примет участие в русско-шведской войне, наградой за которую станет золотая шпага с надписью «За храбрость», совершит переход к берегам Англии, где примет участие в блокаде французских берегов, после чего получит назначение командира Херсонского порта. Друзья из высшего столичного света будут читать его жизнь, как увлекательный роман, ожидая все новых и новых глав даже тогда, когда не угодный новому императору Павлу он, в звании капитан-командарма, будет уволен в отставку. И Григорий Алексеевич их не подведет.

Молодой, полный сил и энергии Григорий Алексеевич не впадет в уныние, не оставит свою офицерскую честь за игральным столом петербургских салонов. Он уединится с семьей в родовом имении, любимом Богоявленском, где проявится в нем совсем уж неожиданный купеческий талант, невесть откуда взявшийся в этом человеке. И даже милость императора Александра не заставит его бросить нового дела.

Сразу после отечественной войны 1812 года, Григорий Алексеевич принявшийся восстанавливать хозяйство в имении, скупает все пшеничные поля на правом берегу Дона и уже через несколько лет он добивается таких успехов на новом поприще, что становится одним из самых богатых и влиятельных людей губернии. Даже уход из жизни любимой супруги, умницы Капитолины, не заставит Григория Алексеевича опустить руки. Личная драма вернула его в столицу, где пожилой, но еще полный сил князь продолжает жизнь светскую в богатом особняке на Английской набережной. И все бы хорошо, да вот только сыновья не давали спокойно спать. Все делал старик-отец ради благополучия Ивана и Левушки – не жалел денег на их образование, не стеснялся использовать связи в высшем обществе для продвижения их по службе, потакал их прихотям, уступил даже тогда, когда оба сына, в первые за всю историю рода отказались поступать на службу во флот. А что же они сами?

А сами братья жили без дружбы, едва ли не во вражде друг к другу, особенно преуспел тут старший сын Иван, первенец, любимец отца, с детства ни в чем не знавший отказа. Поступив на службу в один год с младшим братом, юнкер Иван Сенявин вступил, будто в соревнование с ним. В отличие от скромного, порядочного, ответственного и исполнительного Левушки вступившим на службу по министерству финансов, Иван предпочел лейб-гвардии конный полк и мгновенно прослыл повесой, хвастуном и забиякой. И если роста и красоты он взял от природы за двоих, то дури и спеси за десятерых, что отталкивало от Ивана многих сослуживцев, но привлекало многих женщин. И зная это, Иван решил, во что бы то ни стало жениться на самой красивой женщине в мире.

Встреча не заставила себя долго ждать. Стоило Ивану появится в обществе фрейлины двора, баронессы Александры Васильевны д Огер, как в ту же секунду, судьба ее была решена. Лучшей партии Ивану было не сыскать, Александра была дочерью голландского дипломата, принявшего российское подданство, внучкой фаворитки Петра III Воронцовой, да еще и поразительной красоты. Перед напором молодого князя Ивана Сенявина устоять было невозможно. Свадьбу отпраздновали пышно.

Тут уж Иван Григорьевич возгордился еще сильнее, чего не простили ему в обществе. Красотой Александры восхищался Вяземский, и недоброжелатели тут же усмотрели в блеске ее черных глаз уныние и печаль, обвинив в том деспотизм Ивана, сам Пушкин назвал его славным малым и своим приятелем, и злые языки принялись обвинять его в надменном обращении с сослуживцами, в заносчивости от родства с Воронцовыми, в желании подчинять и не желании подчиняться, его удостоили награды орденом св. Анны 3-ей степени с бантом за осаду и взятие крепости Варны, а в свете только огорченно вздохнули от того, что Иван на этой войне не был убит. И Иван стал жить, будто наперегонки с высшим светом, – все восхищаются успехами на гражданской службе брата Левушки и Иван, словно в насмешку оставляет военную службу в чине полковника и поступает на гражданскую службу в Департамент уделов. За три года перещеголяв брата, добивается назначения в кабинет Его Величества, Левушку с великими надеждами провожают в посольство в Константинополь, а Иван, пользуясь отсутствием брата, отодвигает его от наследства оставленного умершим отцом, забрав себе и жемчужину – Богоявленское. После возвращения из Константинополя Лев Григорьевич произведен в действительные статские советники, но и карьера Ивана складывается, как песня – управляющий императорскими стеклянными и фарфоровыми заводами, новгородский губернатор, московский гражданский губернатор, товарищ министра внутренних дел, председатель двух комитетов об устройстве быта лифляндских и эстляндских крестьян. Иван Григорьевич прославился своей необыкновенной памятью, знанием законов и, чтобы ему не поручалось со всем справлялся, будь то совет детских приютов или московского художественного общества, будь то комитет по устройству исправительных тюрем или комитет по пересмотру устройства о гражданской службе, или даже комитет для принятия мер против появившейся в стране холеры. Также и в отношении семейной жизни он стремился к совершенству, Лев Григорьевич оставался холост, Ивану же супруга одного за другим родила семерых детей.

Но однажды удача все-таки отвернулась от Ивана Григорьевича. Выйдя в отставку, дабы не сойти с ума от скуки и безделья Иван Григорьевич вспоминает о родовом имении, забытом и обветшалом за годы отсутствия в нем хозяина и с присущим ему азартом принимается облагораживать его усадьбу. Стараясь угодить любимой жене Александре, голландке по происхождению, усадьбу он перестраивает в готико-стрельчатом стиле, близком и родном для каждого европейца-католика, а в память о славном военно-морском прошлом своих предков, крышу усадьбы перестраивает так, чтобы она напоминала своим видом корабельную палубу. Одновременно с перестройкой здания Иван Григорьевич закладывает и аглицкий парк с большим прудом в его середине. Этот необыкновенно модный и красивый парк становится жемчужиной имения и предметом огромной гордости его создателя. Так стараниями одного человека в центральной России, появился двухэтажный, каменный архитектурный шедевр, напоминающий европейскую готику с русскими деревянными постройками вокруг, с православной церковью Иоанна Богослова.

Иван Григорьевич добился, кажется всего, о чем мечтал, но на беду свою неуемный характер не позволил ему почивать на лаврах большой славы, и он возжелал больших денег. Увлечение коммерцией и сыграло с Иваном Григорьевичем злую шутку. Наделав много долгов, он построил сахарный завод в своем имении, но, не сумев организовать грамотное руководство, оказался банкротом.

Сумма долга в 220 тысяч рублей, оказалась слишком большой. Взять такие деньги Ивану Григорьевичу было не откуда, и единственным выходом для него оставалась продажа Богоявленксого в казну. Это было не просто разорение, это был страшный удар по самолюбию, страшный позор. В одну ночь Иван Григорьевич постарел на десятки лет, в одну ночь в глазах его навсегда поселилась нестерпимая боль. Он прощался с имением, в которое вложил столько сил и любви, прощался с усадьбой, в которой витали тени предков, отца и матери, деда и прадеда. Бродил по опустевшим комнатам, где ото всюду слышались детские голоса, где счастливо и безмятежно росли они с Левушкой. Ах, этот чертов характер, из-за которого он наделал столько глупостей, из-за которого он так и не признался в огромной, искренней любви к брату и делал все наперекор родственным чувствам. И, как теперь посмотреть ему в глаза? Да и стоит ли, теперь, на краю жизни что-то объяснять? Нет, теперь было уже слишком поздно, и Иван Григорьевич отчетливо это понимал. Все за, что он боролся и к чему всю жизнь стремился, стало вдруг бессмысленным, ненужным.

Звенящую тишину разрезал пистолетный выстрел. Сорвались с веток деревьев в теплое июньское небо серые галки. Так оборвалась, еще совсем недавно, казавшаяся блестящей, жизнь Ивана Григорьевича Сенявина. Шел 1851 год.

Сильно подкосила эта утрата здоровье жены, красавицы Александры Васильевны. Померк яркий цвет лица, покрыла седина и вороного крыла волосы. Кроткая, очаровательная она пыталась добиться, чтобы несчастного её супруга похоронили в черте кладбища, но, увы, Иван Григорьевич был погребен в кургане парка, своего имения. Таков удел всех самоубийц.

Но не успели просохнуть слезы на прекрасном лице Александры Васильевны по погибшему супруг, как случилась новая беда. Настало время открыть завещание Ивана Григорьевича. Кому достанется то немногое, что удалось сохранить князю Сенявину и особенно богатый дом на Английской набережной в Санкт-Петербурге, устроенный по последней парижской моде, где еще совсем недавно так роскошно все они жили? Казалось, исход был очевиден. Старший сын, семнадцатилетний Александр, обучавшийся заграницей, смекалистый, предприимчивый и расчетливый, мог не только сохранить наследство, но и приумножить его. Но решение Ивана Григорьевича и в этот раз повергло всех в шок. Все, что осталось от богатого наследства он завещал младшему сыну, любимому Ивану, уже в пятнадцать лет известному пьянице и страстному игроку.

«За Алекса душа не болит», – писал отец.– «Он наживет».

И в этом Иван Григорьевич не ошибся. Всего десять лет понадобилось Александру, чтобы практически до копейки, нажить такое состояние, к которому отец его шел пятьдесят лет. И всего десять лет понадобилось Ивану, чтобы практически до копейки растратить такое состояние, к которому отец его шел пятьдесят лет.

Иван Иванович больше всех детей был похож на своего отца. Унаследовал он и характер, скверный, неуживчивый, скандальный. Никто не сомневался, что Ивана ждет или тюрьма или ранняя смерть. Так и случилось. Наделав еще больше долгов, Иван был вынужден продать и роскошный дом на Английской набережной, и приданное молодой жены. Но, не справившись с угрызением своей проснувшейся совести, он умирает от сердечного приступа на могиле отца, в возрасте тридцати восьми лет, оставив практически без средств к существованию, молодую жену и только-только родившегося сына Петра.

Это страшное, драматическое событие заставило забыть все обиды и вернуться в родные места удачливого Александра. Словно чувствуя вину за потерянные годы общения с братом, за малыша Петю, оставшегося сиротой, не жалея денег он возвращает то, что многие десятилетия принадлежало их семье, что являлось связующим звеном всего рода Сенявиных – имение Богоявленское.

За несколько недель Александр Иванович выкупает из казны утраченное имение и переводит земли на имя маленького Петра, чтобы достигнув совершеннолетия, тот безраздельно хозяйничал в нем, а вокруг усадьбы строит красную кирпичную стену, словно защищая дом и его маленького хозяина от всех невзгод. Вот только для себя ему найти здесь места так и не удалось. Уехав снова заграницу, оправиться от пережитых потрясений, назад он больше никогда не вернется.

Но гордая Ингрид, мать маленького Петра, наполовину русская, наполовину литовка, в Богоявленское не приедет. Забрав сына, она уедет из Санкт-Петербурга к своему брату, – успешному городскому чиновнику в Москву, в доме которого и будет воспитываться Петр Иванович Сенявин. Здесь он окончит классическую гимназию, сюда же вернется в составе второй бригады Первой кавалерийской дивизии, после окончания Николаевского кавалерийского училища, здесь же встретит очаровательную, белокурую, сероглазую Оленьку, главную любовь всей своей жизни.

И хоть свадьбу новобрачные сыграли тихо и скромно, впереди, их, казалось, ждало только счастье – балы и приемы для Оленьки, чин поручика и Николаевская академия Генерального штаба для Петра. Но трагедия, произошедшая на Ходынском поле, перечеркнула все планы, разрушила все мечты. И Петр Иванович вместе с супругой и дочкой Верочкой вынужден был вернуться в родовое имение, которого не знал больше двадцати лет.

А Богоявленское встретит его заколоченными окнами усадьбы, застоявшимся без работы, обанкротившимся сахарным заводом, поросшими бурьяном полями, да вечно пьяными крестьянскими мужиками. Каждый день в забытом имении потечет бесконечной скукой, похолодеет, замкнется в себе любимая Оленька, и каждую ночь станет приходить во сне застрелившийся в этой усадьбе Иван Григорьевич.

Вот в это то время и появляется рядом с Петром Ивановичем Митрофан Спиридонович Мищенко. Мощный, широкий в кости, рыжебородый Митрофан Спиридонович был расчетливым и предприимчивым человеком. Дружбу с молодым князем Сенявиным он завел практически сразу после печального события на Ходынском поле, заставившего Петра Ивановича оставить службу и поселиться с семьей в родовом имении. Хитрый и хваткий, он вытаскивает своими крепкими, сильными руками имение из разорения. И пусть он не был честным компаньоном, зато с ним всегда и все держалось в полном порядке, вновь засеялись пшеничные поля, заработал сахарный завод, зажило новой жизнью, долгие годы стоявшее забытым Богоявленское.

– Прости меня, Петр Иванович, – склонил Митрофан Спиридонович перед князем Сенявиным свою могучую голову.

– Бог простит, Митрофан Спиридонович! Прости и ты меня!

Троекратно поцеловавшись, и поздравив друг друга с праздником Прощеного Воскресенья, встретивший гостей на пороге, князь Сенявин пригласил всех в дом.

Глава 7.

Цветные витражи в виде стрельчатых арок, огромные окна для, которых стены служат лишь легким каркасом, высокий сводчатый потолок в виде звезды, по каменному полу черно-белый шахматный рисунок. В середине огромного зала стоял большой, тяжеловесный стол, накрытый просто, без излишеств. В готическом замке князя Сенявина, как и во всей православной России, готовились к Великому Посту.

Давно дружащие семьи Сенявиных и Мищенко, часто собирались вместе за большим столом в княжеском доме. Весело и шумно играя, бегали, по этому огромному дому, их дети. Самой бойкой и непоседливой была пятилетняя Злата, младшая дочь Митрофана Спиридоновича, крестница князя Петра Ивановича. Золотоволосая девочка не слушалась ни мать, ни отца и всегда делала, что хотела. Даже старшие брат и сестра, одиннадцатилетние близнецы Арсений и Глафира, за ней не поспевали, предпочитая играть с Андреем и его сестрой, семилетней Ксюшей – детьми Сенявиных. И только старшая дочь Петра Ивановича и Ольги Андреевны Вера, никогда не принимала участия в этих играх. Ровесница Арсения и Глафиры, она казалась намного старше их. Точная копия своего отца, холодная и равнодушная, кажется ко всему, она могла позволить себе одарить присутствующих гостей, только тяжелым, строгим взглядом своих темно-карих глаз. Таким же взглядом, каким смотрел ее отец.

А за столом велись оживленные светские беседы. Миниатюрная, сероглазая Ольга Андреевна Сенявина, родившаяся в Москве и воспитанная англичанкой-гувернанткой, даже вдали от столичной жизни больше всего на свете продолжала интересоваться модой и светскими сплетнями. С самого детства Ольга Андреевна росла залюбленным, избалованным ребенком, ни в чем не знавшим отказа. Юность ее прошла в лучших московских салонах, а на балы в ее дом съезжались самые видные московские женихи. Очаровательную Ольгу Андреевну окружали толпы поклонников, ей посвящали стихи, с нее писали портреты. Но в мужья Ольга Андреевна, выбрала юного корнета Петра Сенявина, статного красавца из обедневших дворян. Но не любовь двигала этой весенней пташкой, а перспектива породниться с древним княжеским родом. За двести лет существования династия Сенявиных породнилась с Языковыми, Ржевскими, Потемкиными, Чебышевыми, Нелидовыми, Воронцовыми и Нарышкиными. Голова шла кругом у Ольги Андреевны от такой музыки имен, от желания быть княгиней, от такой близкой возможности покорить высший свет Санкт-Петербурга. Но трагедия, произошедшая с Петром Ивановичем на Ходынском поле, разрушила все ее мечты. Ольга Андреевна плакала, оставляя Москву, плакал и московский свет, провожая в деревню свою прелестную Оленьку.

Поначалу жизнь в Богоявленском казалась Ольге Андреевне ссылкой, карой за грехи прошлой жизни. Но постепенно она научилась жить вопреки своему положению. Стараясь соответствовать французским модным канонам, она избегала солнечных лучей даже зимой, пудрилась светлой рисовой пудрой, стремясь к эффекту болезненно-бледного вида, платья носила напоминающие по форме цветок, подчеркивающие узкую талию, грудь, бедра, создающие элегантный, невесомый силуэт. Вслед за Верой, подарила мужу сына Андрея и дочку Ксюшу, сумев при этом сохранить тонкий стан и легкую походку. Увидев эту женщину, даже мельком, не у кого не возникало сомнений относительно ее статуса, княгиня Сенявина, была княгиней во всем.

– Безусловно, петербургские модные дома – главные в России, – щебетала Ольга Андреевна. – Москва таким количеством домов похвастаться не может. Самые знаменитые, разумеется, Дом Бризак, Дом Гиндус и Дом Ольги Бульденковой, но, увы, их отличает элитарность. Дом Бризак к примеру является поставщиком Двора и высочайшим повелением императрицы обслуживает не принадлежащих ко двору лишь двух клиенток – Анну Павлову и Анастасию Вяльцеву.

Простая, добротная женщина Василиса Ивановна Мищенко, имела самое простое происхождение, и происхождение это выдавало ее во всем. Сказочные рассказы своей собеседницы она слушала с едва скрываемой завистью к блестящей княгине. Но Ольга Андреевна упиваясь своим превосходством, продолжала разговор:

– Третьего дня, были с Петей, с визитом у Соловьева, так его супруга хвасталась Елецкими льняными кружевами. Я же предпочитаю брюссельские, о чем и поведала. На что Соловьева принялась мне объяснять, что наши кружева намного лучше. Она никак не возьмет в толк, зачем заказывать кружева в Брюсселе, когда Елец совсем близко. Но помилуйте, это нелепо ровно так же, как если заказывать самовар в Париже, – рассмеялась Ольга Андреевна.

На другом же конце стола разговор шел куда менее беззаботный и совсем безрадостный. Последний год все мысли, и разговоры мужчин занимало только одно – Русско-Японская война.

– Вот, Митрофан Спиридонович, сегодняшний выпуск, – Петр Иванович протянул Митрофану Спиридоновичу газету. – Первая полоса – японцы заставили отступать русскую армию.

– Да, что там, Петр Иваныч, какая могет быть война в такой дали от центров. А еще это восстание, мать его.., – махнул широкой ладонью Митрофан Спиридонович. – Сам же сказывал, что в столице делается.

– Да-да, а как все начиналось. В начале войны никто не оставался равнодушным. В общественности преобладало настроение, что на Россию напали и необходимо дать отпор. Я был тогда в Петербурге, Митрофан Спиридонович. И в столице самостоятельно возникали невиданные патриотические манифестации, да, что там столица, газеты писали, что нечто подобное проходило по всей империи. Даже учащаяся молодежь со своими революционными настроениями приходила к Зимнему с пением «Боже, Царя храни!» И, что возле Зимнего произошло теперь, всего год спустя? Вспомнить страшно.

Петр Иванович погрузился в неприятные воспоминания кровавого воскресенья, сменившиеся мыслями о войне и любимом друге Михаэле Нейгоне. Где он сейчас? Что с ним? Петра Ивановича больно ранила собственная беспомощность, невозможность находиться там, на поле боя. Он ненавидел свое теперешнее положение инвалида-затворника, изменить которое, он был не в силах.

Но все эти мысли оказались недолгими. Возле входной двери зазвонил колокольчик. Помощница по дому Маша открыла дверь и с завывающей вьюгой, отряхиваясь от снега, в дом вошел почтальон.

– Петру Ивановичу, из Москвы, – сказал он, протянув конверт.

Развернув письмо, Петр Иванович тут же узнал подчерк своего дядьки Василия Саввича Краснова. Извинившись перед Митрофаном Спиридоновичем, он направился в свой кабинет, но уже на ступенях лестницы, замер, как вкопанный.

«Здравствуй, Петенька! Здравствуй, мой родной!

С самого утра сегодня за окном дождь. Будто небо оплакивает со мной гибель любимого зятя. Месяца не прошло, как не стало с нами Саши, а непутевая дочь моя уже умчалась с очередным прохвостом. Ну, да Бог ей судья! Спасибо уже за то, что оставила мне внука. Все бы, ничего, воспитал бы не хуже других, да только чувствую, как силы меня оставляют. Совсем уж я старик стал, голова, слава Богу, не жалуюсь, а вот ноги подводят, да сердце шалит. Умирать не страшно, душа у меня не загажена, но Егорка один остается. Чувствую потрепанным своим сердцем, что Настя моя уже не вернется. Вот и пишу тебе с просьбой, не оставляй Егора! Возьми в свой дом, воспитай, как когда-то я тебя воспитывал. Такова будет к тебе моя последняя просьба. Храни тебя Господь!

Письмо это пишу вместе с завещанием. Распорядился доставить его сразу по моей кончине».

Дочитав письмо, Петр Иванович опустил голову и закрыл глаза рукой. Все домочадцы прекратили разговоры и обернули к нему свой взгляд, даже дети остановили игру. Но никто не решался спросить Петра Ивановича о письме, пока тот сам не обратился к супруге:

– Оля, распорядись собрать мои вещи, я еду в Москву, – и немного помолчав, добавил. – Да, и пусть подготовят еще одну детскую.

– Надолго? – робко спросила Ольга Андреевна.

Вонзив в жену свой строгий взгляд, Петр Иванович ответил не терпящим возражения тоном:

– Навсегда!

Глава 8.

Утреннее солнце ярким светом озарило улицы Воронежа. Распустившиеся кисти сирени наполнили своим ароматом каждую улочку и каждый бульвар. После долгой, холодной зимы, во всей империи восторжествовала весна. Яркая, пестрая, цветущая она наполняла сердца и души людей теплом, светом и самой чистой любовью к окружающему миру.

Под этим теплым, весенним солнцем и проснулся Воронеж. Выехали на проспекты экипажи, забегали от торговых лавок к хозяйским домам кухарки, вышли на улицы торговцы газетами, разнося свежую прессу, освещающую последние новости.

– Цусимское сражение! Полный разгром второй эскадры Тихоокеанского флота! – громко кричали они.

– Вот те новость,– разочарованно произнес Тишка Попов, кучер Митрофана Спиридоновича Мищенко.

– Да, кум, видать просрем войну эту. А ведь сколь убытков за энтот год из-за нее понесли, сказать жутко, – ответил маленький чернявый Архип Гуляев.

– А, видать поиздержался Митрофан Спиридоныч, раз к хозяину моему пожаловал, – продолжил он. – Сколько лет сюды глаз не казывал и вдруг на тебе. А, что Тишка, так глядишь и пойдет по миру Митрофан, а то и Сенявина за собой потянет?

– Ты, кум, кубыть Митрофана Спиридоныча не знаешь, война кончится, он еще более прежнего наживет, – ответил Тишка.

– Наживет, сукин сын, – вскипел Архип. – Нашим горбом он наживет! Сам из мужиков вышел, а труд мужицкий не в грош не ставит. Вот ты сколь годков пашешь на упыря энтого с утра до ночи, и ничего не нажил, а ему все мало, еще девку свою малую на тебя повесил, а ведь ты только свого дитя схоронил.

– Будет тебе, кум. Куды деваться, коль Златка его такая взгальная, да я и сам к ней уж дюже привязался. Бывает, работаю на базу, а она сядет рядом, да так и глядит на работу мою, глаз не отводя. Василиса глянет, да только руками разведет.

– Дурак, ты Тишка! – ответил Архип. – Поболе меня бы слухал, уж я теперь знаю, как с ними со всеми надо.

Разговор двух кумов у центральной городской булочной мог бы продолжаться еще долго, но появление Митрофана Спиридоновича заставило их замолчать.

– Тишка! – крикнул Мищенко своим зычным басом. – Будя лясы точить, поехали отсель!

– А ты тут чего трешься? – грозно сказал он Архипу. – Все подстрекаешь? Ступал бы лучше работать! Розг на вас, бездельников не напасешься! Ну, дай срок, я с вами ешо управлюсь!

Экипаж Митрофана Спиридоновича резко помчался вперед, оставляя за собой клубы пыли. А Архип, презрительно посмотрев в след уходящему экипажу, только плюнул ему в след да язвительно прошипел:

– Рыжий пес!

Путь от Воронежа до Богоявленского, по тряской ухабистой дороге составлял долгих четыре часа. Почти все это время Митрофан Спиридонович, погруженный в свои мысли, молчал. Домой он возвращался черней ночи.

– Что, Митрофан Спиридоныч, плохи дела? – с неподдельной озабоченностью спросил Тишка.

– Ничего- ничего! – словно проснувшись, ответил тот. – Бог даст, на энтот год оправимся. Как, приедем, ко мне зайди, я тебе сахару дам.

– Благодарствуем, Митрофан Спиридоныч! – поблагодарил Тишка, погоняя лошадей.

– Я надысь слыхал, кубыть в кубанских станицах взялись французские трахтуры покупать, – завел Тишка новый разговор, чтобы отвлечь Митрофана Спиридоновича от невеселых мыслей. – Вот так, купят на четыре семьи и пашут поля вместе. Быстро выходит да ладно.

– Хм, видать богатеют казачки наши, – ответил Митрофан Спиридонович.

– А я вот как умствую, – продолжил Тишка. – От энтаких трахтуров вреда более чем пользы. Энто ведь какая штуковина тяжеленая! Она же всю землицу затопчет. А землица, она дышать должна. Нет, лучше коня ничто землицу не вспашет.

Из всех своих многочисленных работников, Митрофан Спиридонович имел странную для себя привязанность к одному только Тихону Попову, Тишке. Тот же в свою очередь никогда не искал дружбы с Митрофаном Спиридоновичем и не стремился к его расположению. Он просто работал на него. А работал Тишка не разгибая спины, потому, что знал, за хорошую, работу Митрофан Мищенко щедро платил. Тунеядцам в его хозяйстве места не было. А трудолюбивый Тишка был еще и предельно честным человеком, от того-то, Митрофан Спиридонович не боялся пускать его не в свое личное хозяйство, не в свой дом. А со временем и вовсе так привязался к Тишке, что уже и любимой охоты без него представить не мог. Бывало, по нескольку дней пропадали они, и никто не видел Митрофана Спиридоновича таким веселым и жизнерадостным, как за необыкновенными охотничьими Тишкиными байками, когда он только поглаживал свою рыжую бороду, да раскатисто смеялся.

А Тишка, похоронивший трех своих дочерей, в свою очередь искренне привязался к младшей дочери Митрофана Спиридоновича Злате. Эта маленькая барыня, княжеская крестница, непоседливая золотоволосая Злата, также тянулась к этому простому мужику, словно чувствовала она его добрую, свободную душу. Даже в поле бегала эта девочка за Тишкой и все крутилась где-то рядом с любимым дядькой. Часто умилённые односельчане наблюдали, как шел босой мужик по пыльной дороге, и крепко прижав к себе, нес на руках безмерно любимую, но чужую дочь.

Глава 9.

Маша Чадина, работница в доме князя Сенявина, проснулась от странного звука, будто что-то потрескивало за стеной. Она затаила дыхание и прислушалась внимательнее. Вроде бы все тихо: мерно стучат старые ходики, была уже глубокая ночь, во сне храпит вечно пьяный отец, рядом спокойно спит маленький брат Митька, где-то скребется мышь, за окном шумит ветер. Непогода задалась еще с вечера, ярко сверкали молнии, а дождь все не начинался.

Маша давно привыкла, что благополучие в их маленьком, бедном доме лежит полностью на ней. Матери своей она почти не помнила. Когда той не стало, Маше было всего семь лет. Отец их, и без того горький пьяница, совсем потерял чувство меры в своей пагубной привычке. Средств к существованию практически не было, но Маша не могла опустить рук, у нее был маленький брат. Она и заменила ему мать, сама кормила, сама купала, пела колыбельные на ночь и всегда сидела рядом пока он не заснет. На маленькую девочку легла практически непосильная работа с домом и огородом. Немного повзрослев, десятилетняя Маша стала еще и полноценно работать на кухне княжеской усадьбы. В помощницы к себе ее взяла кухарка Алевтина, добрая женщина, жена Тишки Попова. Хоть труд Маши был тяжелым, зато теперь он была спокойна, от голода они не пропадут.

Хозяева Машу никогда не обижали, вели себя с ней ласково, но, не смотря на это, в княжеском доме в ней проснулось не доброе чувство. Это было жгучее, всепоглощающее, невыносимое чувство зависти. И с каждым годом, проведенным в усадьбе Сенявиных, оно становилось только сильнее.

Теперь, повзрослев, семнадцатилетняя Маша стала все отчетливее понимать, что ничего из того, что она каждый день видит в усадьбе и о чем так мечтает, будь то дорогая посуда или шелковое белье, картины в золоченых рамах или наряды княгини Ольги, ее дорогие украшения, да и просто разносолье на обеденном столе, у нее никогда не будет, даже если она станет работать на княжескую семью круглые сутки не разгибая спины. И вместе с этим Маша была лишена возможности удачного замужества. Бесприданница, она отличалась такой не примечательной внешностью, что в свои лучшие годы совершенно не обращала на себя внимания мужчин. И все-таки она продолжала надеяться на лучшее. Маша готова была поставить крест на своей жизни, лишь бы все получилось у ее брата Митьки. Она делала все, чтобы Митька меньше работал, и у него оставалось больше времени на занятия в церковно-приходской школе. Теперь ему было уже тринадцать лет, и Маша так мечтала, чтобы он учился в городе.

А Митька всегда старался не огорчать сестру, учился прилежно, хулиганил в меру и в отличие от Маши никогда, никому не завидовал. Он вообще не был на нее похож, особенно красивой наружностью. Ладный и аккуратный с яркими васильковыми глазами так не органичен он был в своей крестьянской жизни, и так не правдоподобно казалось его крестьянское происхождение. Только сам своей красоты он не замечал, и с распахнутой душой принимал жизнь такой, какой она была ему дана со всеми радостями и горестями, не желая ничего больше того, что было ему дано от рождения. Наверное, поэтому он так крепко спал по ночам, и всегда видел только хорошие сны.

А вот Машин сон был всегда беспокойным и чутким. Не убедившись, что в доме все в порядке, она бы не уснула. Поэтому накинув на себя старый пуховый платок, опустив босые, растоптанные стопы на земляной пол, она пошла в сени. Шум над головой и резкий запах гари, дали понять о неминуемой беде. Соломенная крыша их маленького дома стремительно разгоралась.

Их дом, основа которого состояла из тонкого дерева, вершков двух в отрубе, заплетенного камышом и обмазанного затем глиной, и без того самый бедный в селе, не имевший даже никаких построек на дворе, сгорел настолько быстро, что хозяева его, не успели спасти практически ничего из скудного имущества. Теперь сидя под открытым небом им только оставалось догадываться, как выживать дальше.

Глава 10.

– Положение, Тихон, очень тревожное, – вымыв руки, лекарь взял у Тишки чистое полотенце и продолжил говорить. – Судя по всему у вашего сына чахотка, и уже давно. Мальчика нужно везти в Воронеж, а лучше в Москву или Петербург. Я понимаю, это далеко и дорого, да и в столице сейчас не спокойно, восстание матросов на «Потемкине», но ничего другого не остается. В деревенских условиях не возможно не только лечение, но и диагноз точно установить трудно. Нужно показывать столичным докторам и крайний срок, сделать это осенью. Иначе ваш сын может уже и не встать.

– Да как же нам денег-то собрать до осени? – тяжело вздохнул Тишка. – Мы еще надысь коровку прикупили, пять рублей отдали.

Тишкин сын Васька не спал, но виду не подал, что слышит. Ему тринадцать лет, он болезненно худ и бледен и вот уже полгода, как харкает кровью. От чахотки уже умерли три его сестры, и по всему было видно – теперь его очередь. Но Васька был не из тех, кто сдается, он всегда боролся до победного конца. Он выплывал из омута, когда был совсем ребенком и практически не умел плавать, он худой, сухощавый мальчик побеждал сильных ребят даже в самых отчаянных мальчишеских драках. Однажды он уже поборол болезнь, и пусть она оставила не проходящую, испортившую его лицо память, какое ему до этого дело, главное, что он сумел тогда победить и выжил. Сумеет и теперь, даже если родители не смогут найти денег, чтобы отвезти его в город. Единственное на, что он не рассчитывал, так это на ошибку лекаря, Фарух практически никогда не ошибался.

Как занесло этого человека в Богоявленское, никто не знал, просто однажды среди них появился яркой восточной наружности мужчина, с неслыханным до сей поры именем Фарух. Но самым главным в нем, был необыкновенный врачебный дар. Поговаривали, что он даже учился в Московском университете, но по какой-то причине был вынужден покинуть его, едва окончив первый курс. Но, как бы там ни было, к Фаруху быстро привыкли. Многие в Богоявленском относились к нему едва ли не как к святому, умеющему исцелять любые недуги, напрочь позабыв о том, что в Бога он не веровал.

Фарух и впрямь был талантливым лекарем и добрейшим человеком, он всегда оказывался там, где нужна помощь, будь то лечение тяжелобольного односельчанина, нужно ли вскопать огород одинокой старухе, нужно ли приютить путника. Все искали помощи у Фаруха, а он часто и платы не брал за работу, считая своим долгом помогать нуждающимся. Многие в Богоявленском сочли, что и женился Фарух от непомерного добродушия. А иначе, как было объяснить, что в доме его на правах хозяйки оказалась дважды вдова, прескверная бабенка Капитолина, отличавшаяся крайне легким нравом, да еще и в весьма затруднительном, для, не первый год вдовевшей женщины, положении. Вновь пришел на помощь, прикрыл срам, не иначе, говорили односельчане. Каково же было людское удивление, когда выяснилось, что родившаяся Полина и впрямь его дочь.

Так Фарух и Капитолина зажили одной семьей, хотя и не венчаной. Это не прикрытое сожительство, стало первым, небывалым случаем для патриархального Богоявленского, но никто не посмел кинуть в их сторону и косого взгляда. Все продолжали любить Фаруха за доброту, отзывчивость и верить в его врачебный дар. Вот и в случае с Васькой, сыном Тишки Попова, Фарух забил тревогу очень своевременно.

К великой радости Поповых, деньги у них появились гораздо раньше, чем они рассчитывали. Тишке, как это уже не раз бывало, помог Митрофан Спиридонович Мищенко, и осенью Ваську отправили в Москву.

Через все село бежали за повозкой, по расхлябанной, осенней дороге, верные Васькины друзья – Мищенко Арсений и Чадин Митька, словно провожали они друга на недавно отгремевшую русско-японскую войну.

– Эх, поскорее бы он вернулся, – с грустью произнес рыжеволосый Арсений.

– Ага, нам друг без друга никак нельзя, – с уверенностью вторил ему Митька.

Так и стояли они под мелким осенним дождем, провожая взглядом повозку, увозящую их друга в далекую Москву, пока не увидели движущий в их сторону экипаж.

– Глянь-ка, какая карета! Кажись, даже у нашего князя такой нет, – удивился Митька.

– И то верно, – ответил Арсений. – К нам ли, иль проездом?

Поравнявшись с мальчишками, экипаж остановился. Не спеша из него, вышел красавец-подполковник в опрятном мундире, с Георгиевским крестом 4 степени и орденом Святой Анны 3 степени на груди, и немного оглядевшись, обратился к мальчишкам на странно-произнесенном для них русском языке:

– Добрый день, господа! Как мне проехать к усадьбе князя Сенявина?

Глава 11.

Готика развивалась в странах, где господствовала католическая церковь, и под ее эгидой феодально-церковные основы сохранялись в идеологии и культуре всех западно – европейских жителей. Идеальным окружением готического замка становилась и пейзажная среда английского парка. Именно в таких традициях была выдержана и усадьба Сенявиных. Наверное, поэтому, немец по происхождению, Михаэль Нейгон мгновенно влюбился в нее.

– Отчего же вы не известили нас о своем приезде? Мы подготовились бы, как подобает. Знаете, я так благодарна вам. Ведь вы, можно сказать, спасли моего сына и мужа во время восстания в Петербурге.

Ольга Андреевна обворожительно щебетала, кокетливо заглядывая в глаза неожиданному гостю. Она была, как всегда бесподобна. Богатое темно-малиновое платье, роскошь которого дополняла необыкновенной красоты брошь из червонного золота розового оттенка с драгоценными камнями в виде летучей мыши, длинные, белокурые волосы, уложенные в сложную японообразную прическу. Весь ее облик говорил о том, что и вдали от столиц, можно не отставать от модных тенденций и оставаться истинной светской барышней. Но Михаэля все это сейчас только утомляло и Петр Иванович, понимающий друга даже по взгляду, обратился к жене:

– Ольга, проверь все ли в порядке на кухне.

Перечить мужу Ольга Андреевна никогда не решалась и поэтому сразу удалилась. А Петр Иванович только деликатно поцеловал супруге руку на прощание.

– А, что, Петя, такие прически нынче в моде? – тихо спросил Михаэль, провожая взглядом Ольгу Андреевну.

– К сожалению, Михаэль, – с грустью ответил Петр Иванович, приглашая друга за бильярдный стол. – Нынче модно сочувствовать врагу, слать поздравительные открытки его императору.

– Невозможно передать Петя, как это тяжело воевать, когда у тебя в тылу царит такое предательство. Остается только догадываться, что это повлечет за собой?

– Но не будем о либеральной элите, будем уповать, что эти меньшинства, лишь временное явление.

– Верно, – поддержал друга Михаэль, разбивая пирамиду.

– Когда не стало Василия Саввича? – спросил он, переменив тему.

– На масленицу, царствие ему небесное! – ответил Петр Иванович, троекратно перекрестившись глядя на образа.

– Жаль! Очень жаль! Он был хорошим человеком. А, что внука его к себе забрал, правильно. Я знал Настю, с такой матерью ему было бы хуже.

– А знаешь, Егор сразу прижился в нашем доме. Особенно его полюбил Андрей. Теперь все его письма из Петербурга скорее адресованы Егору, нежели нам.

– Ничего удивительного Петя, теперь у Андрея появился младший брат, – улыбнулся Михаэль.

– Верно-верно, – улыбнулся в ответ Петр Иванович. – Ну, а ты, как я вижу уже подполковник?

– Да, – застенчиво опустил глаза Михаэль, словно стесняясь своей успешной военной карьеры перед другом.

– Но, к счастью война закончилась, – с облегчением добавил Михаэль. – Хотя о Портсмунском мире я узнал уже в дороге.

– Ну, что же в газетах констатируют, что при поддержке Рузвельта, Витте удалось добиться приличных условий мирного договора.

– Действительно? Как хорошо, что я не читал этих газет. Рузвельт тут не при чем. Япония была слишком измотана войной и желала мира не меньше чем мы. К концу войны японцы несли такие огромные потери, что активности уже не проявляли. Былого подъема у них уже не было. Япония была истощена. Исчерпала она и людские ресурсы. Представь себе, среди пленных нам встречались даже старики и дети. Я видел все это собственными глазами. А, то, что Россия уступила Японии южную часть Сахалина, арендные права на Ляодунский полуостров и Южно-Маньчжурскую железную дорогу, а также признала Корею японской зоной влияния – я бы приличными условиями не назвал. Этот «мир» дает Японии право претендовать на звание великой державы.

– Но, тем не менее, насколько мне известно, многие в Японии были не довольны мирным договором. Они ожидали получить больше территорий. Отчасти их притязания оправданы, первое время война проходила отнюдь не в нашу пользу. О чем в свое время говорил мне и ты. Посуди сам, еще до официального объявления войны, японские миноносцы атаковали корабли нашего флота в Порт-Артуре, чем на долгое время выводят из строя лучшие русские броненосцы и крейсер «Паллада», затем сражение при Мункдене, которое уже окрестили крупнейшим сухопутным сражением в истории. Наши войска за три недели потеряли почти девять тысяч человек и все равно оставили Мукден. И, невзирая на все это, переговоры, походили более на соглашение равноправных сторон, чем на договор заключенный вследствие неудачной войны.