– И такая, знаешь ли, друг мой, тоска наваливалась на меня порой, что хотелось бежать без оглядки из этого города! – с горечью изливал душу своему собеседнику Карп Палыч. Он отпил еще глоток кофе из маленькой голубой чашки и вздохнул.
Рядом, в плетеном кресле расположился худой рыжебородый священник, который внимал Карпу, прикрыв глаза и подставив солнцу узкое лицо. Слушал он молча, но после этаких слов, нахмурил бровь и произнес:
– Амвросий Оптинский говорит: «Печаль, по духовным причинам бывающую, апостол называет полезной весьма: «печаль, яже по Бозе, – говорит он, – покаяние не раскаянно во спасение соделовает» … Печаль же, по мирским причинам бывающая, весьма вредна. Она, по слову апостола, смерть соделовает не только душевную, но и телесную…»
Карп хрюкнул в чашку и жалобно закашлялся. Поп замолк, открыл глаза, быстро перегнулся через подлокотник и несколько раз стукнул друга по спине белой ладонью.
– Вот меня Господь и наказал! – отдышавшись, проговорил Карп Палыч. – Я все страдал, что городок у нас больно уж тихий и смирный. За год, бывало, ничего не произойдет… Такая уж тоска смертная! Вот я и получил теперь!! Как в страшном фильме – убийство, кража, привидения с призраками… И все в моем доме!!
Пухлые губы Карпа Палыча подозрительно задрожали, а круглые очки чуть запотели. Отец Косьма опять откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза:
– Принимай испытания со смирением. Господь все управит! А привидения с призраками – бесовщина… Как только полиция дела свои закончит, так дом твой заново освятим, всё и пропадёт…
– Спасибо тебе! – отирая блестящий лоб платком, прочувствованно проговорил Карп. – Один ты у меня…
Из-за угла старинной постройки серого камня вышла женщина лет шестидесяти с небольшим, и направилась к разговаривающим. Она была невысокой, плотной, по-деревенски неторопливой. Наряд ее соответствовал напряженной обстановке на Нижней улице города Скучного – поверх темно-серого платья был надет черный бархатный жилет, под цвет траурного платка. В руках женщина несла пластмассовое зеленое ведро и кучу тряпья.
Подойдя к сидящим на открытой веранде мужчинам, она степенно поздоровалась и спросила:
– Ну что, полиция уехала?? Можно уже мыть?
Карп Палыч болезненно сморщился, вскочил со стула и торопливо ушел в сторону низкой каменной арки в левом крыле дома.
– Мой уже! – махнул рукой отец Косьма, проводив взглядом хозяина.
Женщина повернулась было к входной двери, но её остановил вкрадчивый голос священника:
– Александра!! Ну-ка подожди!
– Ну… – Александра скосила глаза на попа, взгляд ее сделался настороженным.
– Племянник твой как себя чувствует? Здоров?
– Здоров, батюшка, всё слава Богу…
– А в Москве какие новости?
– Ну… какие…? Кто эту Москву разберет. То дожди, то правительство. Да я с племянником еще и не разговаривала совсем.
– Как это? – поднял бровь отец Косьма. – Он уж четвертый день у тебя гостит.
– Мало ли что, четвертый день… Как с вокзала пришел, в баню сходил, так и упал спать. Все и храпит, как самосвал. Встанет, водички выпьет, пирожок надкусит, и опять на бок.
– Ого! Силен!
– Силен, батюшка… Вчера вечером проснулся, водички опять чуть выпил, подошел к окну и спрашивает: «А что, тетушка, девки у вас в городе есть?» Ну, я перекрестилась, и говорю: «Милый мой, вмиг сыщу! Да смотря на что тебе девки. Книжки с ними читать будешь?» Молчит. Я оглядываюсь – а он уж опять на кровать упал и спит…
Отец Косьма в задумчивости наматывал конец бороды на палец. Потом прищурил хитрый водянистый глаз:
– Ты рассказывала, он у тебя в полиции служит?
Александра сухо собрала губы в розочку и решительно повернулась к двери.
– Постой! – приподнялся в кресле поп. – Сама видишь, что тут у нас случилось! Боюсь я, наш Толька не справится с этаким делом. Шутка ли – убийство с ограблением! А твой Данила вмиг бы сообразил – что к чему.
– Не Данила, а Даниил. – сквозь губы процедила тетка Александра. – Это первое. А второе – пусть ребенок спит! На недельку всего выбрался! Мне сестра с Москвы звонила, Христом-Богом просила, чтобы я за ним приглядывала. Третий год без отпуска!! Работает без графика, дома телефон гремит не переставая, пропади он пропадом этот ваш Уголовный розыск!
– Ребенок! – фыркнул батюшка. – Сколько ему – на четвертый десяток дело пошло?
Тетка Александра возмущенно поправила концы платка и вошла в дом, громко стукнув пластмассовым ведром об косяк двери.
– На все воля Божья… – спокойно пробормотал отец Косьма, усаживаясь назад в кресло. Но тут его взгляд привлекло движение на Нижней улице, часть коей была хорошо видна с холма, на котором стоял старый Храмовый комплекс города Скучного.
До революции в нем жило до сотни монахов, было большое хозяйство, стоящий чуть поодаль храм Косьмы и Дамиана практически не бывал заперт… Теперь же здесь находился «Музейно-исследовательский центр». Часть построек стояла в руинах, часть начали, не торопясь, реставрировать. Карп Палыч – директор и хранитель музейного комплекса, работал и жил в старом певческом корпусе, расположенном в каменном двухэтажном доме тут же.
Нижняя улица города Скучного (как и Верхняя улица города Скучного) находилась в так называемом старом городе. Здесь не было четырехрядного автомобильного движения, слепых штампованных высоток, модерновых уродливых супермаркетов из синего стекла и бетона, летних кафе с пластмассовой мебелью, буйно плодящихся в новых микрорайонах. Все эти урбанистические прелести обошли стороной старый город, сохранивший патриархальный вид и тишину.
Отец Косьма, наматывая по привычке кончик бороды на палец, с любопытством наблюдал за тем, что происходило у дома тетки Александры, которая в это время с шумом набирала воду в ведро на кухне, в доме за его спиной.
У самого крыльца Александринова дома, лихо свистнув тормозами, остановилась полицейская машина.
– Хм…! – чуть слышно озадачился поп, приготовившись наблюдать дальше.
Из автомобиля, отдуваясь, выкатился участковый уполномоченный Анатолий Ильич Богатырев, среди своих, для краткости, называемый Толиком. Он доводился племянником сердечной подруге тетки Александры – Анне, живущей через три дома.
Толик, живой, упругий, как накачанный мяч, подскочил к дому, постучал в дверь, выставив ухо, подождал ответа. Потом постучал еще раз, уже требовательнее.
Дверь безмолвствовала. Тогда Богатырев резво подбежал к окну, придвинул уличный ящик и аккуратно привстал на него одной ногой, оттопырив круглый зад.
Фуражка на голове у Толика держалась чудом, на самом крае затылка в любое время года, под немыслимым углом, вызывавшим всегда неподдельный интерес у отца Косьмы.
Сейчас Толик, сдвинув фуражку совсем назад, так, что казалось – она висит вниз головой, с напряжением разглядывал комнату сквозь щель в занавесках. Наконец, он радостно крякнул и стукнул себя рукой по колену. Через секунду он опять был у входа. Подергал за ручку и с восторгом обнаружил, что дом не заперт. С громким воплем: «Здоровьичка дорогим гостям!!» он исчез за дверью.
На веранде позади отца Косьмы послышались шаги. Тетка Александра подошла к ступеням, чтобы выплеснуть черную воду из ведра. Подняв голову, она посмотрела на свой дом и вскрикнула! Ведро вслед за струей полетело в траву.
– Ах ты, шельмец! – горько закричала она, спрыгивая со ступеней. – Вот я сейчас задам этому прохвосту!!!…
Она, прихрамывая, побежала за дом, к спуску с холма.
– На все воля Божья! – умиротворенно заключил отец Косьма, прикрыл глаза и подставил узкое лицо солнечным лучам…
…Марья рыдала. Давно.
Утешить ее не было никакой возможности. Глафира, оставив все попытки успокоить подругу, тихо сидела рядом с ней, подперев щеку рукой и глядя в распахнутое окно.
За окном цвел и благоухал июль. Извержение трав из земли этим летом походило на стихийное бедствие! Синие колокольцы выросли необыкновенно – высотой в метр! Белые зонтики борщевика поднялись выше крыши старого корпуса и заслоняли солнце не хуже настоящих зонтов. Вьюнки, усы горошка всех фасонов и расцветок захватывали в густой плен всё свободное пространство стен, арок, чугунных завитушек старого забора и кладбищенской ограды. От всего этого пестрого великолепия поднималось горячее марево, пронизанное стрекотом ошалевших кузнечиков. Летали бабочки. Тяжело гудели озабоченные пчелы и шмели. Парило.
– Маша! – негромко позвала подругу Глафира, снимая локоть с подоконника. – Хочешь, я чаю заварю?
– Кто? Кто мог это сделать? – задыхаясь от рыданий, в сотый раз спросила Марья. – Кому он помешал? Почему всегда погибают хорошие, красивые, честные люди?? Где справедливость?
Глафира не знала ответа. Она тихонько прошла в дальний угол мастерской и открыла скрипучую дверцу допотопного буфета. Там, на полке, среди миллиона пакетиков и баночек нашла коробочку с надписью «Валериана» и бросила три щепотки травы в чайник.
– Как мне теперь жи-и-иить? – закрывшись платком, вопрошала Марья. – Где я теперь такого жениха найду? Нет таких больше!!!
– Нет таких больше, – как эхо повторила Глафира, присаживаясь рядом на кованый медью огромный сундук. В руке она держала дымящуюся чашку. – Вот, выпей.
Марья сделала глоток и возмущенно поперхнулась:
– Что это за гадость??
– Чай с ромашкой и валерьянкой…
– Фу! Хоть бы сахару больше положила!! И так жизнь горше дёгтю…
Глафира послушно вернулась к буфету. Марья снова зарылась в платок:
– Пожениться хотели на будущую Троицу!! В Москву уехать! Целый год гуляли вместе! На озеро ездили! Полный альбом фотографий остался! Как мне теперь одной его разглядывать??
– Ну почему одной? – негромко спросила Глафира, опять протягивая ей чашку. – Я же с тобой осталась. Вместе будем глядеть.
Марья опять сделала глоток и дернула рукой, расплескивая чай себе на подол, на сундук и на подоконник:
– Смерть моя! Один сахар! Хуже бабкиного варенья!
Глафира вздохнула и пошла за тряпкой. За окном послышался легкий шум. Маша выглянула на улицу и охнула:
– Отец Косьма!..
Глафира бросила тряпку, нащупала на плечах спавший платок, быстро повязала его, спрятав волосы со лба. Маша высморкалась, попыталась стереть с ресниц слезы, но только хуже сделала – губы ее снова затряслись…
Отец Косьма быстро шел по узкой тропинке, сбивая лепестки цветов длинным черным подолом. Он пересек задний двор бывшей трапезной, ныне художественной мастерской, и без стука открыл дверь. Молодые женщины молча встали перед ним, опустив руки.
– Чем это у вас пахнет? – спросил отец Косьма, втянув воздух острым носом.
– Это чай, батюшка. С валерианой. – обреченно сказала Глафира. – И с сахаром…
– Ну, плесни мне немного. А то что-то у меня от всех этих дел в груди давит.
Глафира с опаской достала из буфета чистую чашку.
– Как ты, Марьюшка? – бесстрастно спросил отец Косьма.
– Ыы-ы-ыыы… – ответила Марья, выхватывая из кармана мокрый платок.
– Ну, вот что! – припустив в голос строгости, продолжил поп, принимая из рук Глафиры чашку и чайник. – Пойдем сейчас ко мне. Поговорим!
Марья кивнула. Отец Косьма, снял с чайника крышку, вылил туда содержимое чашки и с наслаждением присосался к носику.
– Э-эх! – с душой крякнул он, прижимая к худой груди руку. – Молодец Глафира, знаешь всегда, чем пробрать!
Он опять припал к носику, закрыв глаза. Женщины переглянулись и тут же потупились. Когда в пустом чайнике засвистел воздух, отец Косьма перевел дух и строго взглянул на большой стол с кистями и баночками.
– Работа стоит? – сдвинул он бровь, продолжая обращаться к Глафире. – Марью я с собой увожу, а ты за двоих дело делай. Мне иконы к празднику нужны.
Та послушно кивнула и протянула священнику сложенные для благословения руки.
Марья и отец Косьма ушли.
Глафира устало опустилась на сундук, опершись затылком на прохладную каменную стену, и застыла, глядя в окно.
События сегодняшнего дня всколыхнули весь старый город, подняли на ноги Нижнюю и Верхнюю улицы, сделав атмосферу совершенно немолитвенной. А в таком настроении писать икону Глафира не могла, да и не умела…
***
…Сегодня утром, к половине восьмого, подруги шли в иконописную мастерскую через Тополиную аллею, со стороны храма. Настроение было неплохим! Они болтали о погоде, о том, что хорошо бы уже прийти дождям, а то в огородах весь урожай на корню сохнет, о всяком прочем.…
Первый раз нехорошо защемило у Глафиры сердце, когда увидела она, что калитка на кладбище открыта. То есть она была закрыта, но замок висел на ограде рядом, замкнутый не как положено. Такого быть не могло. Такого быть не могло никогда! Отец Косьма, настоятель храма, следил за калитками и другими дверьми вельми ревностно. На ночь всё запиралось.
Только Глаша собралась сказать об этом подруге, как та ускорила шаг, и первая завернула за угол директорского дома.
Марья привычно подбежала к окну с темной фиолетовой шторой, на первом этаже. Это была комната сотрудника музея Алексея Гавриловича, ее жениха. Каждое утро она стучала по стеклу, и через полминуты из-за шторы появлялось круглое радостное лицо и радостно кивало: «Мол, все в порядке, проснулся!»
Глафира, не дожидаясь окончания ежедневного ритуала, прошла под арку, достала ключи из сумки, приблизилась к двери мастерской… Маши все не было… Глаша замешкалась открывать дверь, оглянулась назад – не появилась ли та под аркой.
Никого. Странно. Опять неприятно стиснуло сердце…
И вот тут она услышала этот ультразвуковой визг подруги! Даже колени подогнулись от неожиданности, страха и неприятнейшего предчувствия. Где-то в области желудка поднялась и тут же схлынула горячая волна. Крик шел от директорского дома.
Глафира бросилась назад.
Маша сидела на земле под окном, закрыв глаза руками.
– Что случилось? – Глаша опустилась рядом на колени и попыталась оторвать холодные ладони подруги от ее лица. – Что? Что?
– Ой, Глашенька… – бормотала та, тяжело оседая набок – Ой! Горе-то какое!!…
Глаша вскочила на ноги, бросив на земле и ключи и сумку, с опаской приблизилась к окну. Оно располагалось высоко – подоконник находился почти в двух метрах от земли. Женщина прислушалась. Где-то в глубине дома раздался стук двери, шаги, звук падения небольшого предмета. Наверху бубнило радио.
Но в комнате Алексея стояла тишина…
Глаша поставила ногу на выступ камня в стене, ухватилась руками за край ржавого подоконника, заглянула в окно. Ничего не было видно… Глафира переступила ногами на камне, устраиваясь поудобнее, приблизила лицо к самому стеклу.
В комнате царил беспорядок… На полу лежало сдернутое с дивана покрывало. Разбитая настольная лампа висела вниз головой, зацепившись шнуром за край стола. Оконные блики от солнца и качающихся веток дерева мешали разглядеть всю картину полностью. Но Глаше понадобилось немного времени, чтобы увидеть главное – мертвое круглое лицо со страшным оскалом, глядевшее прямо на нее откуда-то снизу, из-за покрывала. Рядом, вывернутая под неприятным углом, высовывалась окровавленная белая рука.
В дверь комнаты раздался настойчивый стук. Еще и еще! Из коридора послышался далекий голос Карпа Палыча, некоторые слова даже можно было разобрать:
– Открой! Кричал… кричал кто-то… Алексей! Это у тебя…?
Карп стучал и выкрикивал что-то еще… Пальцы у Глаши свело от страха и напряжения. Она спрыгнула вниз и, путаясь в длинном черном платье, бросилась за угол – на веранду, к входу в дом.
Через секунду она уже со всей силы барабанила в дверь:
На Нижней улице, позади Глафиры, начался средней силы переполох.
На крыльцо выходили люди, переглядывались, слышались вопросы и ответы:
– Кричали!
– Где кричали?
– Убили! Карпа убили!
– Да нет! Карп у врача! Машу убили!
– Убили…
– Убили… – эхом полетело по городу…
Кто-то уже открывал калитку шестого дома и колотил в окно:
– Нюра! Нюрка! Где твой Толик, будь он неладен!
Из-за дома появилась тетка Анна с наполненным мелкой морковью эмалированным тазом в руках. Лицо у нее было озабоченное:
– Кто тут? Заполошные! Что кричите с утра?
– Звони племяннику! Происшествие у нас! Карпа убили!
– А-а-ах! – таз полетел на траву, Анна схватилась за голову перемазанными землей ладонями и кинулась к дому. Потом всплеснула руками, остановилась, задрала подол юбки и достала из кармана надетых под ней джинсов мобильный телефон. Непослушными пальцами начала нервно нажимать маленькие кнопки…
Глафира не видела ничего этого. Она не переставала стучать и звать директора. Наконец, внутри залязгала щеколда, дверь дрогнула и поползла вперед. Из-за нее показалась голова Карпа. Он задыхался:
– Что? Глаша, ничего не пойму! Открывай врача, вызывай дверь!! Кого убили?
– Лешу убили! Иди, посмотри! Мы с Машей в окно видели!
Из-за монастыря уже бежали люди, тяжело дыша от быстрого подъема на холм.
– Жив Карп!
– Жив!
– Кого ж убили?
– Бегите к Маше! – махнула рукой за угол Глаша. – Плохо ей!
Сама она втолкнула Карпа обратно в дом:
– Звони! Скорее! Врача! Полицию!
Во дворе слышалась тревожная многоголосица. Не переставая пищали и пели на все лады сигналы мобильных телефонов. Лаяли ошалевшие собаки. Негромко, и пока несмело, как на распевке перед службой, тоненько запричитали бабы… И тут, завершив картину, заполняя собой все душное раскаленное пространство, протяжно и глухо ударил церковный колокол… Голова у Глаши закружилась, стены старого дома потеряли перпендикулярность, перед глазами все поплыло, она тихо всхлипнула и лишилась чувств…
…Разлепив ресницы, первое, что смогла разобрать Глафира в полутьме комнаты, было лицо участкового уполномоченного Толика. Оно нависало над ней двумя внушительными щеками и горящими, совершенно круглыми глазами. У самого уха кто-то жалобно застонал… Глаша приподняла голову – рядом с ней на старом диване лежала Маша. Её веки чуть заметно дрогнули.
– Ну, слава Богу! – участковый уполномоченный Толик снял фуражку и нервно вытер рукавом лоб. – Двумя трупами меньше!
За его спиной радостно загалдели… Толик обратился к какому-то молодцу в полицейской форме:
– А ты говорил – холодной водой из ведра окатить! Вот! – сами оклемались! – он опять навис над диваном. – Ну, барышни, я с вами сам чуть не помер! Приезжаю – а тут полный концерт и все билеты проданы! Все кричат, плачут, остальные – лежат как мертвые!
Глафира попробовала приподняться. Толик услужливо сгреб ее в охапку и рывком посадил.
– Мы уже в окно заглянули… – начал было Толик, но его перебил негромкий голос из недр дома.
– Анатолий Ильич! Идите! Мы дверь вскрыли…
Наступила тишина. Люди в форме передвинулись в холл. Толик нахлобучил фуражку на затылок и неожиданно повалил Глафиру назад на диван:
– Вы, вот что… девушки.… Отдыхайте пока! А я пойду, погляжу, что на вверенном мне участке творится! – после этого он быстро вышел из зала и плотно закрыл за собой дверь.
Глафира села, подобрав колени под подбородок. Было страшно и душно. За стеной ходили и переговаривались люди. Кто-то жалобно вскрикнул…
Через некоторое время Маша открыла глаза и тут же попыталась вскочить, Глаша с трудом удержала ее.
– Ты лежи, Машенька… Хочешь, я подушку тебе принесу?
– Где он?
– В своей комнате. Дверь недавно вскрыли… Там и Толик наш, и еще ребята из нового микрорайона.
Маша тихо лежала, глядя в потолок сухими глазами.
Глаша неслышно подошла к самой двери и прислушалась:
– Ходят, ботинками стучат… Карп что-то им рассказывает… – сообщила она шепотом. Вдруг она отскочила к дивану и поспешно села.
Дверь распахнулась, вошел бородатый доктор в синем халате с эмблемой «Скорой помощи» и таких же широких штанах. В руках у него был громоздкий пластмассовый чемодан.
– Здгавствуйте, багышни! – бодро сказал он. – Анатолий Ильич попгосил вас осмотгеть!
Из-за его спины в дверь протиснулся отец Косьма и недовольно произнес:
– Что их осматривать, они не достопримечательности… – потом обратился к подругам. – Ну-ка подымайтесь! Идите молиться! Сразу полегчает!
– Ну, знаете ли! – возмутился синий доктор, повернувшись к священнику. – Это антимедицинские методы! У них может быть шок!
– С шоком мы справимся! – пообещал ему отец Косьма, подталкивая подруг к дверям. – А вот с последствиями от ваших уколов – неизвестно! Еще проверить надо, что вы в своих ампулах возите!
– Возмутительное мгакобесие! – воскликнул доктор, поправляя очки. Но дверь комнаты уже закрылась…
Большую часть дня Глафира и Марья провели в своей мастерской, где сначала, действительно, усердно молились. Молитва и правда помогла. Через какое-то время Маша перестала дрожать, на щеках ее сквозь мертвенную бледность проступил легкий румянец, а из глаз, наконец, хлынули слезы…
***
…Глаша отвернулась от окна. Солнце уже перебралось через крышу монастыря и теперь заливало внутренний двор, слепя глаза.
В воздухе стояла колом предгрозовая духота. Далеко над лесом, у самой линии горизонта ясно обозначилась грязно-сизая полоска. Шмели и бабочки спешно прятались в тайные убежища. Раскаленный воздух замер.
Внезапно Глафира услышала приближающиеся шаги… И точно, из-под низкой арки появился Карп Палыч и направился через внутренний двор прямиком к мастерской.
Глаша поправила платок и поспешила открыть дверь нежданному посетителю.
– Это я! – треснувшим голосом сказал Карп, щурясь после яркого солнца. – Я вот о чем хочу вас попросить…
Карп скользнул взглядом по безлюдной мастерской, заглянул во вторую комнату, не увидев нигде Марьи, удивленно спросил:
– А Маша где?
– У настоятеля. На утешительной беседе.
– Это он может… – одобрительно кивнул Карп, нервно переступил с ноги на ногу. – Хорошо… Я вот о чем хотел вас попросить… – Карп опять замялся, снял очки, зачем-то начал протирать их галстуком. – Видишь ли, Глаша… Я человек одинокий… Впечатлительный… Нервный! Не могу я один в доме находиться, после того, как Алексея… Ну, сама понимаешь… Хочу я, чтобы вы с Машей пожили в монастыре, пока все не уляжется. Дом большой, места всем хватит. Вы за мной присмотрите, я за вами. И в мастерскую ходить недалеко… А?
Директор музея, окончив сбивчивую речь, поднял на свою собеседницу несчастные глаза, на что Глаша молча пожала плечами. Взгляд ее не изменился, и понять по лицу ее отношение к этой просьбе было невозможно… Но через несколько секунд она спокойно ответила:
– Я поговорю с Машей. Думается мне, Карп Палыч, проблем с ней не возникнет. Ей тоже сейчас лучше быть в компании, дома-то одной еще хуже… Так что, поживем у тебя, не волнуйся.
– Вот и славно! – заметно повеселел Карп. – Просто гора с плеч… Я…
За окном раздался топот босых ног и радостный вопль:
– Теть Глаша!! Дядя Карп!
Они выглянули на улицу. Утопая в высокой траве, на солнышке пританцовывал маленький Егорка из двенадцатого дома.
– Чего тебе, Егор?
– Дядя Толик велел передать, чтобы вечером все в монастыре собрались – следствие проводить! – с восторгом прокричал мальчишка. – Инспектор из Москвы будет! Во-о-от такой высокий! – Егорка встал на цыпочки, вытянулся в струнку и руки вскинул высоко к небу, растопырив вымазанные малиной ладошки.
Глафира с трудом подавила улыбку:
– Спасибо, Егорушка. Обязательно придем! А ты иди лицо вымой и руки! А то мать тебе опять уши надерет за то, что малину без спросу обрывал.
Егорка охнул, глянул на ладони и стремглав бросился со двора.
Глава 2. Знакомство
Гроза собиралась долго, как молодая вдова на бал.
Пугать начала заранее – сначала, не торопясь, узко залила далекий горизонт густыми чернилами, затем, видимо для острастки, мелко засеяла черное поле частыми всполохами алых молний. Горячий воздух в ожидании непогоды сделался совсем стеклянным и непригодным для жизни! Раскаленное марево встало столбом и, парализовав последний слабый ветерок, накрыло город Скучный жаркой липкой испариной.
Утомленные предгрозовым прологом, Марья и Глафира чуть живые добрались до дома Карпа Палыча только после семи часов вечера. В руках у них были внушительные сумки, будто бы они собрались в долгую поездку.
Карп ждал их, стоя на балкончике второго этажа с растерянным и помятым лицом. В доме стоял запах беды – густо относило мятными каплями, хлоркой и подгоревшей картошкой. Окна были распахнуты, но положения это не спасало…
Женщины поднялись на второй этаж и заняли большую комнату, которая была хороша хотя бы тем, что в ее узкие глубокие окна солнце проникало неохотно и быстро гасло в фиолетовых плюшевых шторах.
Разобрав кое-как сумки, они вышли на узкий балкончик. Облокотились на серые каменные перила, устало оглядели окрестности.
Жизнь на Нижней улице осторожно продолжалась, атмосфера была пронизана ожиданием грозы, осознанием реальности убийства и крайне нервным напряжением…
Маша больше не плакала. Ее серые глаза глядели на мир строго и вопросительно. Но иногда она вдруг будто вспоминало о чем-то, на лицо ее тут же набегала черная туча, и тогда во взгляде появлялся ужас и беспомощность.
Глаша наблюдала за этими метаморфозами безмолвно, не задавая вопросов. Но на душе у нее было неспокойно – слишком уж хорошо знала она свою давнюю подружку, чтобы безошибочно угадать, что та что-то скрывает…
– Отец Косьма сказал, что все Алешины вещи украли. Вместе с его чемоданом…
– Ужас! Из-за кучи тряпок человека убили.
Тут Маша встрепенулась и указала рукой вдаль, в сторону утопающей в пыльной дымке Чайной улицы.
– Едут!
Глаша пригляделась – обогнув угол старинной островерхой готической башни, в коей ныне располагался книжный магазин, на булыжную дорогу вырулила полицейская машина. Была она еще совсем маленькая, не больше ногтя, но приближалась резво, распугивая куриц и мужичков с тачками короткими молниями на синей плоской «мигалке».
– Вот и слава Богу, – сдержанно молвила Глафира и потянула подругу за рукав. – Пойдем. Думаю, нужно ужин собрать…
***
Даниил получал неожиданное удовольствие от езды. Испортить это самое удовольствие не могла даже выщербленная булыжная мостовая, на которой трясло не хуже, чем на тёткиной стиральной доске… Он сдержанно улыбался. Эта улыбка была перманентным ответом на эмоциональный монолог Толика, ловко крутящего руль:
– Вот я и говорю – бросай ты к едрёной-фене свою Москву, давай обратно – в родные палестины… Посмотри, город как отстроили!! Заблудиться можно! Мне шеф не раз говорил: «Анатолий, бери участок в новом микрорайоне, квартиру выхлопочем!» – Толик заговорщицки склонился к уху Даниила. – Наш шеф с мэром каждый месяц в бане в Охотничьем Домике, что на Дальнем озере, парится… Так вот, «квартиру, – говорит, – выхлопочем!» А я – ни в какую! Мои родители с сестрами живут в новом микрорайоне в квартире – ногу поставить некуда. Нет! Я старый город ни на что не променяю! Вот! Гляди – помнишь? Университет! Ты туда поступить мечтал! Эх, кабы не Москва… Отремонтировали – не узнать! А вот Театр! Все не выучу, как он по-новому теперь называется… Слово какое-то греческое… А вот гляди-гляди! Магазин «Комод»! Совсем не изменился! А за ним…
– «Дом Кукол»! – вставил слово Даниил, наклонившись вперед, чтобы лучше видеть. – Помнишь, как мы в этот волшебный магазин за новогодними петардами бегали? По очереди, чтобы побольше набрать! И ведь набрали же! А потом…
– А потом… Эхе-хе!!! Да! Было дело!!! Чего теперь старое-то вспоминать… Так мы с тобой с тех пор из полиции и не выбрались!!!
В машине раздался дружный гогот. И, отвечая ему, далеко в небе провернулся первый долгожданный раскат грома.
Выехали на Нижнюю улицу.
– Домой заскочим? – спросил Даниил.
– Еще чего! – отмахнулся Толик. – Не выберешься потом. Я тетке велел пирогов в монастырь отнести. Посидим у Карпа, оглядимся, поговорим. Поможешь по дружбе?
– От тебя разве отвертишься? – туманно ответил Даниил.
– Ты наши протоколы видел. Заключение из лаборатории… – Толик вопросительно глянул другу в глаза. – Что скажешь? Как тебе дело?
– Дело как дело… Разберемся! Почему ты один крутишься – следователь где?
– Был следователь. Приказал факты по убитому собрать и укатил. У него таких «Дел» – как у меня волос на голове. Здесь тебе не Москва.
Несколько минут ехали молча. Потом Толик резко вывернул руль, и машина ладно вкрутилась в замысловатый подъем, коротко взвыла и вынырнула в середине Тополиной аллеи, ведущей от старой Усадьбы на Верхней улице прямо к воротам монастыря.
Ворота те давно уже были сняты и, выражаясь языком реставраторов, утрачены. Но каменные колонны, на которых они висели, стояли на месте, обозначая границы музейной епархии. Миновав их, машина подпрыгнула на паре кочек и остановилась у открытой веранды бывшего певческого корпуса.
Даниил вышел на улицу первым и застыл, оглядывая с холма открывшийся вид. По выражению его всегда непроницаемого лица трудно было прочитать, какое впечатление произвели на блудного сына красоты вечернего провинциального града.
Участковый уполномоченный Толик напротив, выказывал крайнюю озабоченность и проделывал кучу наполненных тайным смыслом манипуляций. Он облизнул палец и определил направление ветра. Потом, приставив ко лбу ладонь козырьком, внимательно изучил чернильную тучу, уже затянувшую полнеба и начавшую кое-где гасить солнечные лучи. Затем сбегал к старому каретному сараю и заглянул внутрь, распугав во все стороны монастырских котов.
– О чем хлопочешь? – заинтересованно спросил Даниил.
– Загоню-ка я свою старуху под крышу! – воспоследовал исчерпывающий ответ. После чего Толик сел обратно за руль и направил машину в сторону каретного сарая. – Ты иди пока, знакомься!
Даниил проводил взглядом автомобиль и направился к дому.
Ступив на широкие, до чистого блеска вытертые доски пола широкой веранды, Даниил испытал странное чувство… Описать его он не брался, потому что такое было с ним впервые и определению поддавалось трудно. Он будто бы погрузился в другой мир и другое время. На него тихо накатывалась иная реальность, тайно сосуществующая рядом с привычной жизнью… Словно невидимый, но всемогущий режиссер расставил декорации, приглушил свет, подготовил сценарий и, наконец, собрал персонажей в определенное время и место.
Тяжелая двухстворчатая дверь, крашенная в серую краску, была открыта. Прихожая поражала своими размерами и обстановкой! Прямо рядом со входом помещалось нелепое чучело медведя. Лесное чудище стояло на задних лапах, широко разинув полную зубов пасть. Язык его, сделанный из красного атласа, совершенно по-хулигански высовывался наружу. В передних лапах зверь держал посеребренный ободранный поднос.
– Без комментариев! – буркнул под нос Даниил и прошел дальше.
В квадратный холл выходили четыре двери. Одна из них, по правую руку, ближняя к входу, была опечатана. Следующая за ней, по правую же руку, была приоткрыта и, судя по доносившимся из-за нее запахам и звукам, скрывала за собой кухню.
Прямо по центру, напротив входа в дом, располагалось высокое арочное окно, замысловато задрапированное золотисто-бурым атласом. Ровно под ним начинался провал каменной лестницы, уходивший резко вниз, далеко в чрево дома.
В простенках между дверьми стояли серого мрамора полированные подставки, на которых возвышались исполинские вазы из того же материала, с вырезанными на них бараньими головами. Из ваз торчали странного вида букеты из искусственных цветов, слегка походивших на весла…
По левую руку, симметрично уже осмотренным, находилось еще две двери. Даниил потянул за ручку дальнюю из них, но она оказалась запертой. Он подошел к оставшейся двери и, услышав за ней негромкие голоса, постучал.
– Войдите! – ему ответили разом два голоса, мужской и женский.
Снова испытав внезапный прилив чувства, охватившего его на ступенях веранды, Даниил переступил порог комнаты.
– Здравствуйте! – так же слаженно обратились к нему те же два голоса. Принадлежали они маленькому смешному мужчине в очках с круглыми линзами, и среднего роста пышногривой блондинке с испуганными серыми глазами.
У окна, чуть повернувшись к вошедшему, молча стояла невысокая длинноволосая брюнетка, обхватив себя руками за плечи, будто бы ей было зябко в этот раскаленный солнцем день. Так же безмолвно она слегка кивнула гостю, как ему показалось, несколько холодно.
Дамы были одеты в почти одинаковые, длинные в пол, черные платья. На блондинке странный наряд сидел кокетливо, в глубоком вырезе блестел массивный золотой крестик.
Туалет брюнетки смотрелся скромно, даже строго. Глухое свободное платье оживлял лишь огромный крест черного металла, с горящими в нем кровавыми рубинами и крупным жемчугом. Молодая женщина тоже оценивающе оглядела незнакомца, заметила невеселые голубые глаза, светлые короткие волосы, ямочку на волевом подбородке. Взгляд Даниила задержался на руках брюнетки – молочных, гладких, с длинными как у кошки ногтями, покрытыми рубиновым, в тон кресту лаком. На белом, бесстрастном лице её ярко выделялись живые карие глаза. Прямой нос, небольшие бледные губы…
– Это просто невежливо, так откровенно долго пялиться на незнакомую женщину!! – гаркнул в ухо Даниила развеселый Толик.
Брюнетка чуть заметно вздрогнула от неожиданности, опустила глаза и отвернулась к окну.
Толик, радостно ухмыльнулся и втолкнул Даниила через порог:
– Не стой на дороге, не мешай движению!
Инспектор окинул взглядом комнату. Она была большой, темной и бестолковой. В центре стоял обеденный стол, видимо, из замка людоеда-великана. Вокруг него были поставлены мягкие полукресла с гнутыми спинками и старый резной диван. Во всю стену против окон архитектором была организована колоннада, из центра которой росла черная деревянная лестница на второй этаж. Шкафы, картины, канделябры…
– Здравствуйте! – запоздало ответил Даниил, и, повернувшись к Толику, заметил. – Я не слышал, как ты подошел.
– Не беда! Главное, что я подошел вовремя… чтобы представить дорогого гостя нашим главным свидетелям! Прошу любить и жаловать – Даниил Владимирович!
– Очень приятно! – оживился маленький седеющий человек в коричневом в бледную клетку костюме. Поправив несколько раз блестящий галстук, он подошел к Даниилу несколько боком и протянул мягкую теплую ручку. – Карп Палыч! Я директор этого «Музейно-исследовательского комплекса», его же хранитель и научный сотрудник.
– Он же библиотекарь, он же архивариус, он же смотритель… – тут же зловещим голосом подхватил Толик, загибая пальцы.
– Ах! Анатолий Ильич, вам бы все шутки! – страдальчески пропищал директор, он же смотритель. – Я до сих пор в себя прийти не могу! Спасите хоть вы нас от этого насмешника!
Даниил, к которому было обращен последний жалобный вскрик, вежливо улыбнулся и представился присутствующим сам:
– Инспектор Гирс! Уголовный Розыск.
Эти простые слова неожиданным образом подействовали на Карпа Палыча. Он взмахнул руками и с восторгом воскликнул:
– Гирс! Невероятно! Гирсы! Не те ли самые!!?
– Простите…! – сухо ответил Даниил, подняв бровь.
– Ах, Боже ты мой! Невероятно! Я… – Карп Палыч бросился к большому шкафу, занимающему всю стену напротив двери, и нырнул в его нижнюю полку. Оттуда послышался его задушенный голос. – Гирсы – древнейший дворянский род, имеющий шведские корни… Интереснейшая история, интереснейшее генеалогическое древо! – Карп вынырнул из недр шкафа с толстенной потрепанной книгой в руках. – Позвольте вам зачитать! Вот здесь – в разделе «Русское дворянство»!
– Карп Палыч!
– «Надворный советник Карл Гирс с 1800 года состоял…
– Карп Палыч!!
– … директором Гродненской пограничной таможни. Имел четырех сыновей: действительного статского советника Федора Карловича Гирса, рожденного в 1776 году…»
– Карп Палыч! Это очень интересно! – Толик деликатно, но твердо разжал пальцы директора, вынул из его рук книгу и закрыл ее. – Мы почитаем сказки перед сном, если дело дойдет до сна! А сейчас хотелось бы ближе к убийству.
Слово «убийство» возымело желаемое действие. Карп сник, стал еще ниже ростом и без сил упал на стул:
– Какое горе… Какое горе!
– Ты не мог бы представить меня дамам? – включился в разговор предполагаемый потомок древнего рода.
– Да пожалуйста! – по-барски повёл рукой Толик. Он снял фуражку, пристроил ее на одноногую резную консоль с часами и удобно сел в глубокое цветастое кресло, облокотился на стол. – Вы уж меня простите, я без церемоний. Вот эта прекрасная блондинка – Марья Марковна, хотя можно и без отчества, у нас это не принято… Невеста погибшего. Встречались чуть меньше года. В городе поговаривали, что намерения имели серьезные. Собирались уехать в Москву, на ПМЖ, видимо, там мёдом намазано. Она же обнаружила труп, путем заглядывания в окно, в 8. 23 утра.
Даниил внимательно оглядел Марью. Заметил, что она напугана, напряжена и расстроена. Скользнул взглядом по ее шелковому платью, на груди ловко отделанному тонкими черными кружевами, обратил внимание на холеные белые руки с длинными острыми ногтями, крашенными в белый покойницкий цвет:
– Очень приятно!
Маша слабо улыбнулась, нервно перебирая пальцами носовой платочек.
– А вот эта мраморная дева, немногословная и неприступная – Глафира! Анкета большого интереса не представляет – не имела, не привлекалась, не состояла… Имеется, правда, одно небольшое темное пятно в биографии…
Тут Глафира, до сего момента не проявлявшая ни малейшего интереса к происходящему, удивленно поглядела на Толика.
– Да-с! Имелось. А именно – должен вам признаться – вялотекущий роман с вашим покорным слугой! – Толик шутливо склонил голову. – В старом городе это называется «дружиться» … «Дружились» мы достаточно долго… достаточно долго для того, чтобы я начал задаваться вопросом – за какие такие достоинства эта неглупая и интересная женщина выбрала меня из толпы деревенских поклонников.
Глафира, казалось, снова потеряла интерес к монологу участкового уполномоченного и вернулась к созерцанию грозовой тучи, нависшей над левым краем города.
– Взаимность её была спокойной и вежливой. – между тем бодро продолжал Богатырев. – Но после того, как эти две кумушки съездили в Москву для обучения в иконописной мастерской, чопорные отношения наши совсем заглохли. Ей было не до меня. Я по уши погряз в работе. И роман наш незаметно сошел на нет, не причинив никому страданий и неудобств. Но надо сказать, что я и сейчас частенько бессовестно пользуюсь нашей дружбой – время от времени изливаю ей душу, в минуты усталости и слабости.
– Очень приятно! Весьма! – обратился Даниил к спине Глафиры, не рассчитывая, однако, на реакцию.
Но она неожиданно ответила ему, не отрывая взгляда от тучи:
– Не принимайте близко к сердцу эти откровения, инспектор. Анатолий Ильич любит сгущать краски. – голос у дамы был низкий, спокойный, без тени какой-либо насмешки или кокетства.
В комнате стремительно потемнело, казалось, потолок внезапно приблизился к большому обеденному столу на массивных гнутых ножках. Стены подступили к центру комнаты, а гаснущие солнечные блики разбежались по углам и замерли на боках громоздкой посеребренной посуды, стоящей на верхних полках шкафа. Центральное окно с треском распахнулось, опрокинув тяжелую вазу, которая, подпрыгивая на цветочно-ягодных ручках, с металлическим стуком покатилась по полу… Толик вскочил и ловко подхватил её. Даниил бросился к окну и попытался унять тяжелые, рвущиеся из рук плюшевые шторы. Отступив от подоконника, Глафира крепче обняла себя за плечи и повернулась к Маше:
– Как в ту ночь! Помнишь, когда в первый раз появилось привидение…!
Карп Палыч сдавленно простонал на своем стуле. В глазах Маши застыл ужас, она едва слышно застонала и крепко стиснула пальцами спинку кресла.
– Ну конечно! – в крайнем раздражении развел руки Толик. – Уж без привидений у нас никак! Как же без них!!!
И тут над крышей масштабно взорвался небесный свод, накрыв раскатом грома весь левый пригород Скучного. Ледяной порыв ветра ворвался в комнату. Даниил даже присвистнул:
– Ого!
Силами российской полиции окно было закрыто, ваза водружена на место, шторы задернуты, в комнате был включен неяркий свет…
– Люстры нужно нормальные купить! Проводку поменять! – привычно ворчал Толик. – А то при таком освещении не только привидения померещатся, но и еще что-нибудь покруче!
– Нам не померещилось! – сдавленным голосом возразила Марья.
– Хорошо-хорошо! Вот сейчас обо всем и поговорим. Накройте-ка на стол, пока мы с инспектором не погибли на посту голодной смертью.
Глафира и Маша поспешно вышли из комнаты, после чего Карп Палыч снова выказал признаки жизни, поглядев им вслед, пробормотал:
– Я так рад, что девочки согласились пожить у меня в эти дни. Признаться, я очень плохо переношу одиночество. С Алексеем все было по-другому…
– Алексей… – тут же задумчиво повторил Гирс. – Будьте добры, расскажите про него. Что он был за человек. Как попал к вам. Чем занимался. – Даниил сел в кресло рядом с Толиком и достал из кармана широкой, спортивного кроя рубашки, небольшой потрепанный блокнот.
– О! Алеша был необыкновенным человеком! Он сделал нашу жизнь яркой, шумной и радостной! С ним все дни проходили стремительно, насыщенно! Его знания в области истории, искусства, геральдики, архитектуры были поистине уникальными. Он был очень увлеченным и деятельным человеком! Я всегда поражался его неослабевающему интересу к истории провинциальной России! Его работоспособности! Алексей напомнил мне дни моей молодости, принес с собой атмосферу давно забытых дней. Его улыбка, забавные выходки делали и меня моложе.
– Как он появился у вас?
– Он, знаете ли, москвич! Анатолий Ильич питает некоторое предубеждение против этого города… Алёша приехал в Скучный год назад, при себе он имел рекомендательное письмо от моего давнего университетского приятеля. Тот описывал своего молодого коллегу в самых восторженных выражениях и просил принять его под свое крыло. Нужно сказать, эта просьба была излишней! Лёша мне необыкновенно понравился! Веселый, открытый! Да и работников у нас в музейной сфере, сами видите… – Карп Палыч растеряно повел руками, горько усмехнулся. – Алексей начал искать себе квартиру, знаете, чтобы не слишком дорого… Зарплата у нас невысокая! Я тут же отверг эти попытки и настоял на том, чтобы мой сотрудник жил со мной – в этом доме. Если бы вы знали, как он обрадовался! Жить там, где работаешь – такая удача, особенно для исследователей!
– И вы начали вводить его в курс дел? – предположил Даниил.
– Это доставляло мне великое удовольствие! Алеша впитывал в себя информацию как губка – так заинтересованно, так искренне! На Верхней улице, дальше по аллее, расположена Усадьба князей Р****ских, она в плачевном состоянии, но средства на реставрацию уже найдены. Уникальное по стилю здание – конец семнадцатого века, левое крыло – более позднего периода. Мы планировали открыть там первые залы музейной экспозиции. А пока расчищали подвалы, комнаты… Все находки переносили сюда, в этот дом…
– И много было находок?
– Достаточно для исследовательской деятельности. Были найдены книги, дневники, географические журналы конца 19 века, великое множество газет… Посуда, картины, иконы и мебель были – увы! – в убитом состоянии, но кое-что удавалось спасти и сохранить.
– Где находится ваше хранилище?
– В подвале. Оно прекрасно подходит для этих целей – просторное, сухое помещение.
– В него ведет лестница в холле? Та, что под окном напротив входа?
– Совершенно верно! Хотите посмотреть?
– Непременно! Но чуть позже. Как часто Алексей уезжал из Скучного?
– Практически никогда! За все это время лишь два раза, да и то на два-три дня!
– Зачем?
Карп нерешительно замялся:
– Ну, видите ли, я не считал возможным допрашивать его… Это были поездки по личным делам. Последний раз он отлучался недели три назад.
– Получал ли он письма, посылки? Звонили ли ему друзья из Москвы? Приходил к нему кто-нибудь?
– Он вел обширную переписку с другими музеями и архивами. Я же говорю вам – он был неутомим! Но письма сейчас рассылаются и получаются по электронной почте! Они все в компьютере, в его комнате.
– Отлично. Я займусь этим чуть позже. А как обстоят дела с личными звонками и посещениями?
– О! Этого я не замечал… Мы, музейные черви, люди необщительные. Большого количества друзей не имеем. Лишь изредка, в самом начале его работы здесь, Алеша звонил какому-то человеку в Москву. Но разговоры эти были короткими, лаконичными. Так разговаривают хорошо знающие друг друга люди.
– А как же его родственники? Его родители? Вы знаете его московский адрес?
– Увы – нет! Алексей не любил рассказывать про семью. Я так понял, у них был какой-то затяжной конфликт.
Даниил выразительно глянул на Толика. Ставшее сонным, лицо участкового уполномоченного на миг оживилось. Он коротко бросил:
– Устанавливаем!
Даниил удовлетворенно кивнул и снова обратился к Карпу:
– Посещал его кто-нибудь?
– Нет. Никогда!
– Как он проводил свободное время?
– О! Чрезвычайно интересно! Мы посвящали его разбору старых газет и записок. Или вели раскопки в подвале этого дома.
Даниил на пару секунд замер. Потом с едва заметным нажимом повторил вопрос:
– Простите, я спросил про то, как вы проводили СВОБОДНОЕ время!
– Совершенно верно. Рабочий день наш заканчивается в 17.00. Остальное время мы проводили именно так. Если не считать, конечно, приятного общества его невесты! Маше иногда удавалось вытащить его в кино, или на озеро… На какой-нибудь праздник… Но Алексей был слишком предан работе, чтобы часто уделять время подобным развлечениям…
– Что ж… Это я, пожалуй, могу понять. Хотя…
В комнату вернулись девушки. Толик, мгновенно утратив сонное выражение глаз, вскочил и галантно принял из рук Глафиры и Марьи огромное блюдо с пирогами и селедочницу, накрытую луком, порезанным кружками.
– Присаживайтесь! – Маша сделала над собой усилие и чуть улыбнулась Толику.
Далее с кухни было принесено великое множество тарелочек, салатничков и мисочек. Под занавес на стол был водружен фарфоровый монстр, закрытый крышкой с отколотым краешком. Под крышкой оказалась похожая на скирду гора дымящихся пельменей.
– Это тебя каждый день так кормят? – с притворным испугом спросил Даниил.
– Конечно! Если мне удается здесь появиться… – ответил Толик, аккуратно разгребая вилкой луковые кольца. Под ними была захоронена в масле чищеная холодная селедочка. – О-о-о!
Даниил скептически окинул взглядом фигуру своего друга и нерешительно положил себе на тарелку разрезанным пополам помидор.
– Ты не стесняйся, кушай! – покровительственным тоном разглагольствовал участковый уполномоченный. – Кто хорошо жрет, тот хорошо…
– Толик! – негромко прервала его Глафира, предупреждающе подняв бровь.
– Молчу-молчу! Здесь дамы…
– Карп Палыч! Расскажите, пожалуйста, как вы провели вчерашний вечер. Во сколько расстались с убитым. Не было ли днем чего-то необычного? – тут же сменил тему разговора Гирс.
– День был самый, что ни на есть обыкновенный… – откликнулся Карп, с кислым лицом разминая вилкой молодую вареную картофелину. – Можно даже сказать, скучный был день. С утра мы занимались раскопками в подвале… Затем Алексей занимался корреспонденцией в своей комнате, работал на компьютере. Видимо, усталость дала себя знать, потому что он не шутил и не балагурил, как обычно. Объяснил он это головной болью и вышел прогуляться. Мне показалось, он зашел в мастерскую к Марье… А затем я видел, что он не спеша направился к Тополиной аллее, стараясь держаться в тени кустов.
– Сможете назвать время?
– Попробую… Письма Алексей всегда старается… м-м-м… старался разослать до половины пятого вечера. Видите ли, у нас есть множество официальных запросов, консультаций антикваров и реставраторов… На этих письмах фиксируется дата и время отправки. Лучше всегда, чтобы на этих документах стояло рабочее время. Так сказать, на всякий случай.
– Понимаю. – кивнул инспектор. – В котором часу Алексей закончил работать?
– Это я могу сказать достаточно точно, потому что он, вопреки обыкновению, припозднился. Он вышел из комнаты в половине шестого. Вид у него был уставший, даже расстроенный. В ответ на мои расспросы, он успокоил меня и объяснил, что завис компьютер, потом произошли какие-то накладки с почтой. Конечно же, ему пришлось потратить время на то, чтобы все уладить… Поговорив со мной, он заметно оживился и решил прогуляться!
– И он пошел в иконописную мастерскую?
– Думаю, что да! Но я не уверен… Понимаете, мне бы в голову не пришло проследить за ним! Он часто выходил на короткие вечерние прогулки – по Тополиной аллее или к Лебяжьим прудам. Иногда я вдруг встречал его рядом с Усадьбой… У нас красивые места! Маршрут можно выбрать любой.
– Скажите, Марья! – Даниил повернулся к дивану с готическими башенками, на котором перед столом сидели женщины. Маша от неожиданности вздрогнула и выронила клубнику. – Простите, я не хотел вас напугать. Вспомните, пожалуйста, заходил к вам вчера Алексей после половины шестого вечера!
– Да. – без колебаний сказала Марья. – Он заглянул к нам, чтобы узнать, как дела. Сначала он был каким-то… тихим и уставшим. Но быстро пришел в себя, начал дурачиться… Вчера отец Косьма дал нам большую работу – к празднику написать две иконы. Сегодня мы с Глашей хотели начать их, поэтому вчера всю вторую половину дня творили краски.
– Что делали?
– Творили краски, натирали краски. Ну… как вам сказать – тёрли их на специальном стекле. Чтобы ими можно было работать. Это длительный процесс – нам нужно было двенадцать цветов, несколько красок необходимо приготавливать в большом количестве…
– А в магазине купить нельзя? – захлопал светлыми ресницами Даниил.
Маша тяжело вздохнула:
– Нет!
– И что было дальше?
– Алеша взял у меня из рук курант…
– Что?
– Курант! Это такой хрустальный инструмент, похожий на широкий пестик для ступки. Им смешивают краски с эмульсией…
– С чем?
– С яичной эмульсией. И начал тереть кобальт…
– Что?
Теперь уже вздохнула сидящая рядом Глафира. Маша терпеливо пояснила:
– Кобальт. Оттенок синей краски.
– Продолжайте…
– Он очень резво взялся за дело! Вошел в азарт, начал рассказывать историю из жизни Скучновских гусар и…, и мы с Глашей его выгнали.
– Хи-хи-хи… – тоненько посмеялся Толик из своего угла.
– Почему? – не понял Даниил, мельком глянув на гору пирожков, которые его дружок навалил на свою тарелку.
– Видите ли в чем дело, инспектор! – ответила вместо Марьи Глаша. – Творение красок для православных икон – это тоже часть таинства иконописи. Писать Святой Лик красками, сотворенными не под вдумчивую молитву, а под скабрезные рассказы про местное гусарство – невозможно!
– А-а! – сообразил, наконец, инспектор. – И поэтому вы его выгнали…
– Вне всякого сомнения. – твердо ответила Глаша.
– Что было потом?
– Почти сразу он ушел. Побалагурил еще рядом с буфетом, пробовал жонглировать чашками. Хорошо, что ни одной не разбил. Потом поставил все на место и исчез. Это было в начале седьмого. Приблизительно в шесть с четвертью.
– Вы его еще видели?
– Нет! – вместе ответили девушки.
– Чем вы занимались после ухода Алексея?
– Мы работали до половины восьмого. Потом заперли мастерскую и разошлись.
– Куда?
Первой ответила Глафира:
– Я торопилась домой. Когда я шла мимо веранды, видела Карпа Палыча. Он входил в двери своего дома со стопкой старых газет в руке. Мы пожелали друг другу доброго вечера.
– Именно так! До девятнадцати тридцати я отдыхал на веранде в старом плетеном кресле – своем любимом. Я читал газеты за 1899 год. Очень проголодался и решил перекусить что-нибудь, не дожидаясь Алексея. – накладывая в свою плошку салат из мелко наструганных огурчиков, вклинился в разговор Карп.
– Почему вы торопились домой? – Даниил поглядел на Глашу с пристрастием.
Та неопределенно пожала плечами.
– Это имеет значение?
– Безусловно.
– Ну, хорошо… К восьми часам я ждала гостя.
– Это кого? – слаженно, как солдаты на линейке, спросили хором Толик и Даниил.
– Смею предположить… – осторожно ответила Глафира. – Что к убийству это не имеет никакого отношения.
– И, тем не менее… Будьте добры ответить! – взгляд Гирса мгновенно заледенел.
– Ну! Мы ждем-с! – Толик набычился и отодвинул от себя тарелку с салатом и ветчиной.
Глафира была бесстрастна, только в уголках губ чуть заметно промелькнула тень улыбки, да в ее ровном голосе на мгновение послышалась покорность обстоятельствам:
– В восемь ко мне пришла Наталья, медсестра из поликлиники.
– Тьфу ты!! – облегченно выдохнул Толик и стукнул себя по коленке. – Гость… Тоже мне! И долго она у тебя время отнимала, сидела ныла и жаловалась на судьбу? Опять ее, видимо, очередной мужик бросил?
– Именно так. Мы проболтали часов до десяти, может быть дольше… Наталья ушла в клуб, а я приняла душ, помолилась, и легла в кровать читать книгу. Во сколько я уснула – не знаю. Было лень поворачивать голову и глядеть на часы.
– Больше к вам никто не заходил? – равнодушно спросил Даниил.
– Нет, я была одна.
– Хорошо. А вы, Марья, как провели вечер?
Маша сидела на диване, расстроенная и бледная, на ее блюдце лежали несколько ягод клубники, в которые она нервно втыкала деревянные зубочистки. Она, как и ее подруга, за весь вечер ни к чему на столе не притронулась.
– Обычно мы с Глафирой вместе уходим из монастыря. – тихо проговорила она. – Наши дома стоят недалеко друг от друга, мы расстаемся в самом начале Верхней улицы. Но вчера я решила сходить к родственнице в Петушки. Это недалеко – в получасе ходьбы…
– В котором часу вы пришли к родственнице?
– Я… Я не пошла к ней.
– Почему?
– Не знаю… У меня было тяжело на душе. Я решила просто погулять, побродить в парке у Усадьбы. Но в начале девятого я почувствовала усталость … и пошла домой. Спать легла рано, часов в десять. Старенькая бабушка, которая вчера гостила у меня, постоянно приставала ко мне с расспросами – отчего я такая грустная, почему я такая бледная…
– Почему же вы были грустная и бледная? – отправляя в рот картофелину, поинтересовался Даниил.
– Я была расстроена.
– Чем?
– Разговором с Глафирой. – явно через силу, нехотя, ответила Маша. – Днем мы обсуждали кое – что… Я очень доверяю ей во многих вопросах. Те выводы, к которым мы пришли, выбили меня из колеи. Я была как в тумане…
– О чем шел разговор? Только не говорите, пожалуйста, что считаете это не относящимся к убийству.
– К убийству это отношения не имеет, ручаюсь вам. Но я не буду скрывать от вас темы разговора – теперь это уже ни для кого не имеет никакого значения. Мы болтали с Глашей о моем предстоящем отпуске и о будущей свадьбе. Она всегда почему-то упорно обходила эту тему, это расстраивало и пугало меня. Вчера я насела на нее и вынудила объяснить столь странное отношение к моим ожиданиям.
– И что же?
– Сначала Глаша отмалчивалась, но я была упорна. В конце концов она вышла из себя и сказала, что сомневается в том, что эта свадьба вообще когда-нибудь состоится. Назвала Алексея шутом гороховым и попросила быть осторожнее с ним.
В комнате повисла тишина.
– Вы можете объяснить это? – обратился к Глафире Даниил.
– Очень не хотелось бы…
Толик нервно забарабанил подошвами по полу, и она неохотно продолжила:
– Как сказала Маша, это уже действительно не имеет никакого значения… Свое мнение я держала при себе, никогда не позволяя никаких намеков в адрес этого человека. Но… Я не верила Алексею. И вообще, очень не любила его.
Глава 3. Гроза
За окном частота и плотность грозовых взрывов достигла наивысшей концентрации. Гром нагнал страх и тоску на всех припозднившихся прохожих и редких птиц.
Природа и город мучительно замерли в ожидании грозы. Но чернобрюхая рыхлая туча, затянувшая все жизненное пространство в две трети неба, никак не могла разродиться первыми каплями.
Все томились…
– Глаша, будь благоразумна! – воскликнул Карп, приподнимаясь. – Я думаю, сейчас не время для подобных заявлений.
– Почему? – Глафира повернула к нему свое бледное лицо, ее черные тонкие брови вопросительно сошлись на переносице и стали похожи на остро очерченные крылья чайки. – Я совершенно не боюсь, что меня начнут подозревать в убийстве. Как бы я не относилась к Алексею, я не потеряла бы голову настолько, чтобы явиться среди ночи в комнату одинокого мужчины и ударить его ножом.
Маша всхлипнула и закрыла ладонью глаза. Глаша продолжила, с чуть заметной улыбкой обращаясь к Толику:
– Я не очень радостно переношу вид крови. Кроме того, считается, что пистолет и кинжал – не женское орудие убийства. Дамы, кажется, предпочитают яд??
Толик промолчал.
– Алексея Гавриловича убили с помощью яда. – тихо, в тон ей, так же подчеркнуто спокойно и с чуть заметной улыбкой, ответил Даниил.
Они внимательно поглядели друг к другу в глаза, несколько бесконечных секунд.
Наконец, Глафира шевельнулась и недоверчиво произнесла:
– Разумеется, я могла ошибиться, но… Утром я заглядывала в окно и ясно видела следы крови на полу и на руке убитого.
– Совершенно верно. Если бы не одно «но»! Эти ранения явились не причиной, а следствием агонии. Жертва была отравлена синильной кислотой, примененной в достаточной для быстрой смерти концентрации. Предположительно, Алексей выпил отравленное вино из красного бокала на длинной узкой ножке. Когда яд начал действовать, он упал и подмял собой фужер. Тот разбился. Хрустальная ножка разрезала ему предплечье, потом на несколько сантиметров вошла в грудь. Минут через пять он был мертв.
Маша отняла руки от лица, в ее глазах застыл непритворный ужас:
– В вине? Этого не может быть…
И тут, наконец, грянул ливень!!! Он обрушился с небес внезапно, без предупреждения и прелюдий – черной глухой стеной, закрыв собою остатки белого света.
Все, не сговариваясь, поднялись и подошли к окнам. Маша быстро открыла одно из них, впуская в дом холодный влажный воздух.
Вид беснующейся стихии завораживал. По земле уже текли первые потоки пенящейся воды, желтой от взбитой пыли… Прямые жесткие струи ревели и барабанили по стеклам, кровле, ступеням так громко, что закладывало уши! Налетел ветер. Деревья гнуло к земле, высокие травы упали и теперь лежали в лужицах, их бомбили сверху тяжелые мокрые снаряды. В воздух взвились пустые целлофановые пакеты и оторванные от стеблей зонты борщевика! Гроза гуляла! В буйной пляске сносила она головные уборы разнотравью и палила в небо разрывающимися над головой молниями. Гром гремел и сотрясал округу!
У ступеней веранды образовались воронки и бурлящие пороги! Вся пыль, накопленная за недели жары, широкой бурой рекой вздыбилась, стронулась с места, качнулась, и потекла с холма прочь!
– Даже голова кружится! – Тихо сказала Глаша, глядя на медленно движущуюся почву у крыльца. Она зябко передернула плечами. Инспектор Гирс, стоящий рядом, уловил это движение и громко предложил:
– А не выпить ли нам чаю? Похолодало!
– Я хочу кофе, ненавижу чай… – мертвым голосом сказала Маша и поплелась на кухню, потянув за собой подругу.
Даниил проводил их долгим насмешливым взглядом и повернулся к участковому уполномоченному:
– Анатолий Ильич! А неплохо было бы и мне осмотреть место преступления! Неофициально, конечно же, так сказать – в порядке дружеской помощи.
Толик с готовностью двинулся в холл. Даниил обратился к директору музея, до сих пор заворожено следящему за грозой:
– Карп Палыч! Не желаете присоединиться? Ваши комментарии нам бы очень помогли.
Карп Палыч не желал. Это нежелание было ясно написано на его лице. Но, тем не менее, он обреченно вздохнул и побрел вслед за Толиком…
Даниил не спеша прошел по опустевшей столовой, заглянул на полки шкафа, выдвинул и задвинул ящички в резной консоли, зачем-то провел пальцем по запыленным тяжелым рамам картин, и только после этого направился в холл.
Комната Алексея Григорьевича была открыта. Толик и Карп топтались рядом и вопросительно глядели на инспектора. Тот попросил:
– Я все посмотрю сам. Вы просто будьте рядом, на тот случай, если мне понадобится информация.
Даниил вошел в комнату. Она была просторной как бальный зал, почти квадратной, обшитой темными деревянными панелями, но при этом светлой.
Прежде чем попасть в жилую часть, нужно было пройти через узкую «прихожую» комнаты длинной метра в два, образованную вдающейся внутрь большой изразцовой печкой. Этот аппендикс казался еще уже из-за стоящей напротив печи массивной лавки, на которой была навалена всякая всячина – стопки журналов, справочник города под допотопным телефонным аппаратом, корзинка с сухой травой, мужская сумка… Инспектор взял ее в руки и заглянул внутрь: ничего необычного – пачка сигарет, мобильный телефон, носовой платок, какое-то количество денег…
Даниил окинул все это цепким взглядом и прошел дальше. Теперь ему была хорошо видна вся комната. Центр стены напротив входа занимало наглухо закрытое окно.
Слева стоял исполинский резной буфет, рядом с ним – круглый дубовый стол без скатерти. На нем возвышался монитор компьютера, лежали газеты, бумаги, стояла чашка с давнишним чаем, тарелка с печеньем, красный фужер на высокой ножке с остатками пахучего ликера и пара зеленых яблок.
Стену справа от окна занимал большой как рекламная растяжка ковер, изображавший сцену псовой охоты. Две собаки с вывернутыми шеями, с безжизненными утками в зубах, вытаращив идеально круглые глаза, убегали в фигурные волны голубой реки. Сзади их нагоняли злые охотники в еврейских шляпах, они, прицелившись, палили из длинных ружей прямо в хвосты собакам. Фон этой странной интермедии представляли замысловато изогнутые черно-зеленые деревья. На дальнем плане, на высокой острой горе – на самом пике – был виден силуэт матерого оленя. Всё бежало, клубилось, стреляло и извивалось. Над всем этим разноцветным буйством, в синем небе неподвижно висела белая круглая луна.
– Без комментариев! – пробурчал себе под нос потрясенный Даниил и опустил взгляд на диван.
Диван, стоящий под ковром, был застелен толстым одеялом в пододеяльнике розового цвета с грибочками и бабочками. Такую же веселенькую расцветку имела простынь и высокая квадратная подушка. Было видно, что постель вчера не разбирали. Фиолетовое плюшевое покрывало – из того же семейства, что и шторы в доме, было до половины сдернуто на пол. Рядом лежали остатки красного фужерного стекла, бесцветного прозрачного тонкого стекла, толстого зеленого стекла от разбитого плафона настольной лампы. Сама лампа, лишенная головного убора, свешивалась на шнуре с края стола вверх тормашками. Виднелись следы крови. Меловая линия, обозначающая положение трупа, частично перекрывала стеклянную кашу.
Даниил прикинул – от места падения трупа до окна было метра три. След крови тянулся по полу, будто бы человек из последних сил мучительно полз куда-то…
– Время смерти установлено точно?
– Мы своим девчонкам верим. – откликнулся участковый уполномоченный. – Пока не жаловались. Они пишут – от половины девятого, до половины десятого вчерашнего вечера.
Даниил натянул на руки тонкие резиновые перчатки и присел на корточки, замер надолго, внимательно, миллиметр за миллиметром обследуя пол. Вдруг он насторожился, заглянул под диван и аккуратно достал за край пустую деревянную рамку из-под фотографии.
– Что это? – обратился он к Толику. Толик, подпиравший спиной изразцовую печку, дернул плечом:
– Да тут в музее этого добра навалом – рамы, картинки, рухлядь всякая…
– Позвольте… – поспешно поправил круглые очки Карп. Он встал с лавки, на краешек которой присел, и внимательно поглядел на находку:
– Это не музейное. Это склеенная рама из совершенно свежего лакированного дерева, без следов времени, даже не потемневшее. Такие сейчас продают в фотомагазинах. Если я не ошибаюсь, в подобной оправе стоял на столе снимок Алексея и Маши, тот, на котором они у озера.
– А где тогда сам снимок? – спросил Толик. Карп пожал плечами.
Даниил поискал что-то в стеклянной мешанине на полу и вынул прозрачный осколок с ровным прямым углом. Инспектор подставил его в раму. Углы совпали.
Толик заинтересованно свистел носом у печки.
Даниил бросил рамку на диван и подошел к трехстворчатому шкафу, занимавшему все пространство стены от лавки до ковра. Открыл дверцу. Шкаф был почти пуст. Вещей Алексея не было. Вообще. Исчезло даже нательное белье и носовые платки. Аккуратными стопками лежали казенные полотенца, простыни и даже какие-то скатерти.
На старых вешалках хранились черные халаты, в каких работают плотники, серый ватник и синяя зимняя куртка, на вороте которой с внутренней стороны была подшита метка с чернильным оттиском: «Музейный комплекс города Скучного».
– Своих вещей у Алексея было не много… – подал голос Карп.
– Я это уже понял. Но все они, до последней нитки, представляли большую ценность для убийцы… – задумчиво пробормотал Даниил. – Где туалетная комната?
– За печкой, с противоположной стороны.
Даниил протиснулся за круглый стол с компьютером и увидел узкую дверь, ведущую, казалось, внутрь печки. Там оказалась крошечный санузел с небольшой раковиной, кукольным душем со сливом в полу и голубым унитазом. На полочке под зеркалом лежало мыло, щетка для ногтей, маленькая мочалка. Ни бритвенного прибора, ни зубной щетки…
Даниил выбрался обратно в комнату. Хотелось открыть окно – воздух был сухой и спертый, густо пропитанный запахом миндального «Амаретто». Инспектор подошел к широкому, больше чем полметра, пыльному подоконнику и оглядел раму. Окно было плотно закрыто и кое-где по углам обзавелось паутиной.
Инспектор внимательно изучил буфет. Одна из верхних дверец была открыта. На полке стояло три красных фужера красного стекла с золотой каемкой по краю. Ножки у них были длинные и надежные, граненные неглубокими вертикальными полосами. Даниил бегло осмотрел остальные полки и ящики – ничего особенного: пара колод игральных карт, мягкая игольница, немного хрустальной посуды, мятые салфетки и журналы, журналы, журналы…
– Что-то еще? – уныло спросил Толик, принюхиваясь к запаху кофе, наполнившему холл.
– Ах да! – хлопнул себя по лбу Толик. Он нагнулся под стол, включил компьютер и под его жужжание наклонился к уху Даниила. – Не представляю, зачем тебе переписка этих музейных червей? Хочешь знать почем банка красного лака для реставрации старого буфета?
Даниил задумчиво молчал. Компьютер загрузился, Карп Палыч пролез между полицейскими и придвинул клавиатуру:
– Позвольте, господа…
Он не совсем ловко нашел нужную страницу и со второй попытки набрал пароль. Открылась почта.
Толик бросил мельком взгляд на какую-то картинку сверху и, зевая, отвернулся.
Карп Палыч тоненько вскрикнул и схватился за сердце. Гирс усмехнулся и удовлетворенно кивнул головой.
Почта была пуста.
За исключением пяти новых нераспечатанных писем, в окне ничего не было. В «отправленных» письмах и их «черновиках» стояли равнодушные нули!
Даниил сунул руки в карманы джинсов и тихонечко засвистел незатейливую мелодию. Карп с жалобными стонами щелкал мышкой и причитал:
– Как же так! Где же это? Что же это??
– Что случилось-то? – забеспокоился Толик.
– Карп Палыч! – обратился к директору Даниил, обняв за плечо участкового уполномоченного. – Выключайте машину и идемте кофе пить. Анатолию Ильичу еще надо комнату опечатать. Осмотр окончен, господа…!
Пока Толик возился с печатью, инспектор успел осмотреть дверь.
– Сколько было ключей от дома и комнаты? – спросил Даниил у директора.
– Три связки. Две у меня. Первая – в столе в кабинете, вторая – в пиджаке. Третья была вставлена в замок двери Алексея изнутри, поэтому-то и пришлось повредить косяк. Те ключи забрала полиция.
– Изъяла. – поправил Толик и поспешил в комнату.
Девушки сидели на своем диване, слегка вздрагивая при каждом новом раскате грома. Со стола исчезли грязные тарелки и пустые миски. Зато на их месте красовались стеклянные плоские конфетницы с пирожками, печеньем и конфетами. Появились креманки с мёдом и вареньем. По-домашнему пахло густым кофе. Кофейник и круглый заварочный чайник, накрытый цветастым полотенцем, стояли в центре стола.
Даниил ужаснулся на этот раз уже непритворно:
– Ильич! Это тебя каждый день так кормят??
Толик искренне удивился:
– А что мы съели-то?? Так, поклевали слегка!
Он придвинул кресло ближе к столу и сразу в обе руки взял по пирожку. Маша налила чай Карпу Палычу и Толику, вопросительно посмотрела на Гирса. Тот качнул головой:
– Мне кофе, пожалуйста. В большую кружку, черный, без сахара.
Глафира подошла к нему с кофейником и, наполняя чашку, спросила:
– Что интересного нашли на месте происшествия?
– Самое интересное заключается в том, чего мы НЕ нашли.
– Все вещи его похищены. – опустилась на край дивана Глафира. – И чемодан исчез. Так сказал отец Косьма…
– Да, это так. – отпивая раскаленный кофе, ответил Даниил. – Не могли бы вы предположить, зачем наш таинственный убийца забрал фотографию со стола.
– Какую фотографию? – заледенела Глафира.
– Ту самую, на которой были Алексей и Марья у озера.
Маша коротко вскрикнула, едва не расплескав свой чай:
– Тот наш снимок? Кому он нужен?
– Это мне тоже очень интересно. Преступник так торопился, что ему пришлось разбить стекло в раме, чтобы достать фото. И вот я спрашиваю себя уже в который раз – какую ценность мог он представлять для грабителя?
– Боже мой… – Маша в страхе прижимала руки к груди. – Это немыслимо. Зачем это кому-то?
– У вас есть еще подобные снимки?
– Да, сколько угодно! В нашей мастерской на буфете стоит такой же. И дома у меня целый альбом. Но… Забраться ночью в дом, чтобы разбить стекло в фоторамке и убить человека… Это немыслимо!
– Разберемся! – авторитетно пообещал Толик, накладывая на большое круглое печенье гору густого меда.
Даниил покосился на него и, передернув плечами, переключился на Карпа Палыча.
– Уважаемый Карп Палыч!
– Да!
– Настала ваша очередь поговорить со мной.
– С превеликим удовольствием!
– Расскажите мне как можно более точно, как прошел ваш вчерашний вечер, начиная с того момента, когда Алексей закончил свой рабочий день.
– Я уже упоминал об этом. В половине шестого вечера Алеша вышел из своей комнаты чем-то расстроенный. Я, конечно, поинтересовался причиной его подавленного настроения. Он объяснил, что были проблемы с компьютером – он зависал, потом произошли накладки с почтой. Я не стал уточнять какого именно плана, потому что Лёша заверил меня, что он сумел все исправить и выполнить работу. Он прошел на кухню и выпил холодного чаю. Его потухший вид настолько не вязался с его обычным блистательно-радостным настроением, что я забеспокоился. Но он опять сумел меня утешить… Он сказал, что виной всему головная боль, и ему нужно немного пройтись.
– У него раньше бывали головные боли?
– Не часто. В таких случаях он спрашивал у меня или у девочек пару таблеток анальгина.
– Вчера он попросил у вас лекарство?
– Нет. Он предположил, что часовая прогулка вполне поможет. И Алексей ушел. Как мы уже выяснили – в мастерскую. Я немного поработал в кабинете – прочитал статью в столичном журнале об иконописи Строгановских вотчин, затем мне стало неуютно в пустом доме… Я, знаете ли, плохо переношу одиночество. И я отправился в храм в надежде заполучить в собеседники отца Косьму.
– В какое время это было?
– Дайте припомнить… Думаю, около четверти седьмого…
– Именно в это время Марья и Глафира выгнали Алексея из мастерской.
– Возможно, потому что мне показалось, что я видел его у начала Тополиной аллеи, в тени кустов.
– Вы окликнули его?
– Ни в коем случае! Я не хотел прерывать его прогулку.
– Что было дальше?
– Дальше… Я пришел в храм, но настоятеля не застал. Он отправился к одной из своих немощных прихожанок. Мне сказала об этом Анна, тетка нашего уважаемого участкового уполномоченного.
Толик кивнул:
– Она у меня как армянское радио – все знает…
– Я передал через Анну, что буду рад видеть батюшку у себя вечером и вернулся, приблизительно без пятнадцати минут семь. В доме было тихо и пусто. Я вынес из холла свое плетеное кресло, взял старые журналы и погрузился в чтение.
– Вы не видели и не слышали ничего подозрительного?
– Нет! Все было спокойно, как обычно. Был обыкновенный летний вечер. В половине восьмого или около того, я почувствовал, что очень проголодался. Видимо, виной тому был слабый запах костра, донесшийся до меня с ветерком. – Карп Палыч улыбнулся. – Это напомнило мне о жареной картошке и паре куриных крылышек. Я решил перекусить что-нибудь до прихода Алеши. Но, к моему удивлению, он сам неожиданно вернулся с прогулки. Ему стало значительно лучше – настроение поправилось, глаза блестели, щеки румянились. Загляденье! Мне показалось, что от него пахло костром. Но он очень забавно понюхал себя под мышками и сказал, что ничего не замечает! – Карп невесело посмеялся. Потом тяжело вздохнул, прикрыв глаза. – С ним всегда было хорошо. Весело. Н-да… – Директор мотнул головой, будто отгоняя печальные мысли, негромко продолжил. – Но потом он сказал, что гулял у Усадьбы и там действительно, местная шпана жгла какие-то доски, так что запах дыма мог в самом деле остаться на его одежде.
– Опять жгла! И опять у Усадьбы! – неожиданно грохнул рукой по столу участковый уполномоченный. – Ну, мать честная, да что ж за народ-то такой неугомонный! Позавчера только разогнал всех и обещал уши оторвать. Вчера, значит, опять за своё!!!
– Не переживай так, защитник наш! – с непритворной тревогой в голосе воскликнула Маша, подливая ему чаю. – Все нервы себе измотал…
– Никакой жизни! – горестно поддакнул Толик, принимая из ее рук чашку. – Сахару-то бросила? Горю на работе!!!
– Дома не бываешь… – как эхо подлила масла в огонь Маша, сокрушенно вздохнула и махнула ладошкой.
– А когда? – трагически отозвался Толик. – Рабочий день еще полтора дня назад закончился, выходной, а я что?
– Что? – равнодушно спросил Даниил.
– А я где? Сам видишь! Не покладая рук! – Толик засунул в рот большую шоколадную конфету. – Как конь – сплю в борозде!
– Ах! – в который уже раз с искренним сочувствием вздохнула Марья и в порыве нежности пододвинула к защитнику еще одну миску с медом.
– Что было после возвращения Алексея? – Гирс вернулся к прерванному разговору, стараясь не смотреть, как «конь в борозде» зачерпывает мёд ложкой.
– Мы сели ужинать. – откликнулся директор Музея.
– Из скольких блюд состоял ужин? – голосом, полным иронии, спросил инспектор.
– Из достаточно скромного количества блюд. – поняв причину сарказма, усмехнулся Карп. – Вы, вероятно, подумали, что у нас каждый день такая «свадьба»?
– Это ваши тетушки друг перед другом стараются – племянников кормят, – тихонько пояснила Глафира.
– Ах вот оно что! – Даниил покривил губы в едва заметной улыбке, а я уж подумал, что у вас это обычное дело.
– Ну почему ж – не обычное! – неожиданно обиделась Марья. – И мы бы накормили не хуже…
– Не надо! – испуганно ответил Гирс. – Толик уже лопнет скоро.
– Поди не лопну… – деловито отозвался тот.
– Мы достали оставшийся пирог с яблоками, который за день до этого принесла Марья, сделали пару бутербродов, ну знаете так…по-холостяцки. – морща лоб, припомнил Карп Палыч. – Да! Чуть не забыл, Алеша открыл бутылку миндального «Амаретто». Она у него стояла в буфете.
– По какому случаю?
– Все проклятая головная боль!! Алеша утверждал, что хороший ликер снимает эту неприятность не хуже таблеток.
– Не запомнили время?
– Отлично запомнил! – Карп Палыч достал из кармана старинный брегет на цепочке. – Два раза в день эти чудесные часы издают характерный звук – будто бы колокольчик звякнул. Поэтому я никогда не забываю принимать свои гомеопатические пилюли, от нервов – ровно в восемь часов утра и в восемь часов вечера.
– Итак…
– Итак, я все еще надеялся на приход отца Косьмы, но он так и не появился… Мы поняли, что ужинать нам придется вдвоем, накрыли вот этот стол. Алеша принес вино из комнаты. И тут брякнул мой брегет. Я извинился, поднялся в свою комнату и выпил пилюли. Спрятал их в шкаф, посидел в кресле, пока с языка не пропал жгучий привкус, сразу после этого спустился вниз. Это заняло минут пять, не больше. Алексей ждал меня за столом. Мы поужинали…
– Вы выпили вино? – напряженно спросил Даниил.
– Да! Точнее нет… То есть – да! Видите ли, я имею обыкновение уносить свой бокал к себе наверх и там не торопясь, выпивать в течение вечера. Но вчера Леша был в каком-то ударе и просто настоял, чтобы я выпил ликер внизу. Он очень забавно кричал: «Пей-до–дна» и поддерживал меня под локоть. После этого я сразу поднялся к себе и решил дочитать журналы. Но «Амаретто» уже ударило мне в голову, и я задремал… Сквозь сон я слышал чьи-то шаги. Да-да, кто-то ходил в доме! Около одиннадцати я встал с кресла, с трудом заставил себя принять душ и забрался в кровать. Проснулся я утром, от ужасного визга…
– Вечером, кроме шагов, вы ничего больше не слышали?
– Затрудняюсь ответить точно. Будто бы что-то стукнуло. Или брякнуло. Но я решил, что мне померещилось со сна. Я посмотрел на часы – было начало десятого.
– Вы не спустились в комнату Алексея?
– Нет, уверяю вас. Зачем?
– Ну… У вас могли возникнуть, например, какие-нибудь вопросы, разногласия по работе.
– Вы ошибаетесь! – занервничал Карп. – Что заставило вас предположить, что именно я был в комнате Алексея в этот злополучный вечер?
– Факты. – спокойно ответил Гирс. – Исключительно факты, милейший Карп Палыч. На фужере, стоявшем рядом с бутылкой на столе в его комнате – обнаружены ваши отпечатки пальцев. Очень четкие.
– Силы небесные! – бледнея, прошептал Карп Палыч. – Это невероятно!
– Значит, вы не можете это объяснить?
– Нет. Я могу только повторить еще раз – я не выходил из своей комнаты, не спускался вниз и не имел разногласий с покойным коллегой.
– Сколько было красных фужеров в комнате Алексея.
– Шесть.
– Их осталось четыре. Один до сих пор стоит на столе, три – в буфете. Пятый бокал разбит. Не знаете, где шестой.
– В моем кабинете. Алексей налил мне еще, после того, как я выпил. Для этого ему пришлось сбегать в свою комнату, потому что бутылка оставалась там. Но я уже не мог сделать ни глотка, поэтому забрал свой стакан с собой. Но больше уж не пил в тот вечер.
– Он до сих пор там?
– Да.
– С ликером?
– Разумеется. У меня вся комната пропахла проспиртованным миндалем. – болезненно скривился Карп.
– Нужно будет забрать его в лабораторию. Пусть сделают анализ… – Гирс повернулся к Толику, чтобы убедиться, что тот его слышит. Толик крепко и беззвучно спал. Он лежал на спине на диване, закинув ноги в желто-зеленых полосатых носках на подлокотник. На лице его лежала фуражка.
– Пусть отдохнет! – вздохнула Маша, собирая чашки со стола. – Будете еще кофе, инспектор?
Даниил кивнул, быстро глянул на часы и перевел взгляд на Глафиру:
– Ну, раз уж стрелки на циферблате повернули к полуночи, самое время заговорить о призраках и прочей нечисти…
Глаша сдержанно улыбнулась. Марья охнула, схватила пустой чайник, полотенце, и бросилась на кухню. Но только она приблизилась к выходу, дверь бесшумно распахнулась и на пороге возникла высокая худая фигура в черном.
Маша вскрикнула, выронила всё из рук и широко перекрестилась.
– У вас там дверь раскрыта! – поднимая чайник, проговорил отец Косьма. Тут он заметил спящего и продолжил уже в полголоса. – Опять за свое взялись? Призраки – шмизраки!!! Бога гневите! Гляди, Глафира – наложу епитимью – света белого не увидите!
Маша со страхом и мольбой посмотрела на настоятеля и, опустив голову, вышла в холл.
Карп Палыч обрадовано подскочил к священнику:
– Заходи, милый друг. Чай с пирогами будешь?
– Буду! – легко согласился тот, тут же ехидно добавил. – Вприкуску с привидениями и болотными огнями! Или лучше сменим пластинку?
Гирс продолжил, спокойно выдержав взгляд попа:
– В интересах следствия позволю себе настоять на этой теме разговора! Итак, Глафира, я обратился именно к вам потому, что имею основания предполагать, что кроме вас никто внятно и четко не сможет освятить этот скользкий момент.
Глаша опять слегка улыбнулась и легким кивком дала понять, что оценила комплимент.
– Расскажите мне, почему все решили, что в доме есть призрак?
– В этом-то и заключается главная странность… – начала Глаша, взяв в руки чашечку с кофе. На золотом фарфоре лак на ее длинных загнутых ногтях таинственно замерцал, лицо женщины было по обыкновению бледным и спокойным, но в глазах вспыхнул неподдельный интерес к предмету обсуждения.
– В чем именно?
– В том, что призрак появился именно в этом доме. Раньше такого никогда не бывало.
– Почему?
– Потому что он обитает на Серой Башне.
– Над «Книжным магазином»?
– Да. Вы уже знаете эту историю?
Даниил усмехнулся:
– Я вырос в этом городе. Родители увезли меня в Москву, когда мне исполнилось четырнадцать лет. В Серой башне обитает призрак сумасшедшего Брандмейстера.
– Это грустная история времен большевистской революции! – кивнула Глаша. – Старый Брандмейстер, отдавший всю свою жизнь службе, не заведя ни семьи, ни детей, вышел в отставку. Но унылое существование на заслуженном отдыхе показалось ему слишком бессмысленным. Каждую ночь неугомонный дед поднимался на башню, стоящую рядом с его домом, держа в руках шестигранный угольный фонарь, и с высоты следил за Городом. Увидев первые признаки пожара, он начинал бить в небольшой колокол, который сам же и подвесил на одну из балок. Очень уж он мешал жить местным революционным поджигателям и бомбистам. И однажды они попросту связали его и заперли на башне. Там он и умер, так как никто долгое время не хватился этого одинокого чудака. Когда его нашли и люк открыли, было уже очень поздно…
– Старые невнятные сказки для редких туристов. – пожал плечами Даниил.
– А вы случайно не атеист, господин полицейский? – вдруг поинтересовался отец Косьма, уплетая печенье.
– Я… Да, собственно, не то, чтобы совсем атеист! Даже не знаю. Захожу иногда в какой-нибудь храм, когда внутри как-то…так…, – и чтобы нагляднее проиллюстрировать как у него бывает внутри, Даниил покрутил пальцами на уровни груди.
Поп удовлетворенно кивнул, будто и не ждал другого ответа.
Глаша продолжила:
– После войны, в одну из зим, часть стены наверху башни рухнула, замуровав люк. Много раз пытались его приподнять, разобрать и даже грамотно подорвать, но все безрезультатно. Старый Брандмейстер никого не впустил на свой пост. Но самое необъяснимое и страшное заключается в том, что время от времени жители наших улиц по ночам видят там высокую белую фигуру с фонарем в руке. Она стоит в провале наверху башни и оглядывает город. Но это случается редко. В основном – бывает виден отблеск света его фонаря. Вот и все.
– И все?
– Ну да!
– Не густо.
– Но тут есть небольшая деталь. – Глаша чуть прищурила глаза. – Видят этот свет только те, у кого в доме скоро должно произойти несчастье. Старик, будучи не в силах конкурировать с новыми технологиями противопожарного слежения, переквалифицировался, и теперь предупреждает людей о надвигающейся беде.
– И вы вдруг увидели этот свет? – подался вперед Гирс.
– Да. Отблеск фонаря видел Карп Палыч, Маша и я. Каждую ночь – кто-нибудь из нас. Началось это сразу после приезда Алексея. И вот не так давно мы не выдержали и рассказали ему эту историю.
– Он вам поверил?
– Он поднял нас на смех. И сам, сколько ни вглядывался с балкона в силуэт башни – призрака не видел никогда. Тем не менее, с тех пор он не упускал случая подразнить нас, пугая тем, что позовет Старого Брандмейстера в гости.
– Позвал?
Глаша стала вдруг невеселой, поставила чашечку на стол и откинулась на спинку кресла.
– Не думаю. Но факт остается фактом – призрак появился в доме. Мы видели его, два раза.
– Где?
– В подвале, в старом коридоре. Первый раз его повстречал Карп Палыч. Его это потрясло настолько, что пришлось даже вызывать «Скорую помощь», нам самим не удавалось никак сбить ему давление. Неделю спустя, с призраком в том же коридоре столкнулись мы с Машей.
И как он выглядел? – голос инспектора подозрительно охрип.
– Обыкновенно! Белое бесформенное существо со старой брандмейстерской каской на голове. В руке оно держало шестигранный угольный фонарь. Свет падал вокруг неясными пятнами, двигалось все это быстро и бесшумно.
– Когда это произошло?
– Недели три с небольшим назад, в прошлое полнолуние. Кстати, сейчас Луна опять полная!
Толик всхрапнул во сне и перевернулся на правый бок, расположившись круглым задом к Даниилу и Глафире. Его волшебная фуражка сама собой переехала на левое ухо и там замерла.
– Можем мы осмотреть подвал? – шепотом спросил инспектор, оторвав взгляд от спины спящего друга.
– Сейчас? – так же шепотом спросила Глафира, ее глаза обрадованно расширились.
– А что? Самое подходящее время. Полнолуние, опять же, как вы сами сказали…
– Не испугаетесь, господин инспектор?
– А я возьму группу поддержки. – подмигнул ей Даниил. – Машу, Карпа Палыча и отца Косьму.
В наступившей гробовой тишине стало слышно, как звенит лампочка в люстре и стучится большая тяжелая муха в стекло окна.
– А можно меня вычеркнуть? – озабоченно спросил поп. – Мне по сану не положено.
– И меня! – пискнула Маша.
– И меня. – испуганно простонал Карп.
– Все понятно! – улыбнулся Даниил. – Иду один.
– Еще чего! – возмутилась Глафира и поднялась на ноги. – Не смейте лишать меня такого развлечения, инспектор! Я вам этого никогда не прощу…
Глава 4. Ночь среди могил
В подвале было очень тихо и сухо. Шаги отражались от каменного пола и отдавались шелестящим эхом за многочисленными поворотами широкого коридора.
– Лабиринт какой-то! – пробормотал Даниил.
– Совершенно верно! Это часть подземного монастырского лабиринта. Наиболее хорошо сохранившаяся его часть. Дальше – более старая кладка, а под левым крылом здания фрагментарно сохранился переход четырнадцатого века. По нему братия с риском для жизни попадала к реке за городскую стену, во время осады врагов, или эпидемий, когда другие выходы из города были закрыты. Там сейчас ведутся раскопки. Карп Палыч и Алексей каждый день проводили под землей по несколько часов.
– Клад ищут?
– Для историков каждый разбитый черепок – клад.
Даниил с интересом разглядывал большие ровные каменные плиты, из которых были сложены серые стены лабиринта. По низкому закопченному потолку змейкой бежал электрический провод, периодически отпочковывающийся в сторону небольшой электрической лампочкой. Свет был тусклым и быстро растворялся в серой шероховатости стен.
Глафира крепко держала инспектора за руку, будто опасаясь, что он, как непослушный маленький мальчик потеряется в каком-нибудь черном боковом коридоре. Она уверенно шла вперед, позвякивая связкой ключей в кармане.
Еще через четыре поворота коридор в очередной раз раздвоился. Глаша повернула направо и остановилась у низкой тяжелой двери.
– Это хранилище. – она быстро нашла нужный ключ и отворила комнату.
Они зашли.
– Ого!
Помещение было безгранично. Со всех сторон, по центру и под неправильными углами весь зал был уставлен трехъярусными деревянными стеллажами.
Все пространство полок было занято различными предметами. К каждому из них была прикручена проволочка с бумажной или картонной биркой. Даниил взял в руки небольшой мешочек, такой древний, что края его обратились в пыль. Чуть тряхнул ладонь. Послышалось глухое звяканье.
– «Монеты Новгородские. Предположительно 16 век. Найдены в 1975 г. в северном секторе». – прочитал инспектор табличку.
Потом его внимание привлек бесформенный осколок металлического предмета, лежащий в самом низу, почти у пола. Чернила на его бирке практически выцвели.
– «Какая-то железка. Найдена в 1924 году красноармейцем Пыховым.» – прочитал Даниил и засмеялся.
– Да! – весело откликнулась Глафира. – Здесь таких курьезов великое множество.
Даниил прошел вдоль стеллажей, с интересом разглядывая старые кувшины, лохани, деревянные и оловянные ложки, фрагменты мечей и украшений.
– Кладбище истории.
– Скорее, больничное отделение. Скоро многие вещи займут свои места в Музее.
– Хочется верить… А это что?
Инспектор с удивление уставился на пустые стеллажи у самого входа. Часть полок была разобрана каким-то варварским способом – будто бы их рубили топором.
– А-аа… Это… – помрачнела Глаша. – Это вечное напоминание о трагедии, которая произошла здесь в период перестройки.
– Убили кого-то?
– Можно сказать и так. Растерзали на глазах у невинных людей. Всю территорию монастыря вдруг неожиданно передали торговому отделу. Пришли молодцы с какими-то бумагами, вышвырнули Карпа Палыча и его коллег на улицу и опечатали здание. На следующий день начали освобождать помещение под торговые склады… Выносили вещи и жгли на заднем дворе – книги, иконы, посуду… А стеллажи рубили топорами.
– И что?
– Спасибо, местные жители помогли. Ворвались сюда и устроили драку. Выгнали захватчиков. Они тогда еще пообещали весь старый город спалить… Потом все дежурили на улицах и в монастыре почти три недели, спали в коридорах и в сарае на матрасах и раскладушках. Карп Палыч, тогда молодой еще, в Москву ездил. Настоятель храма всех на ноги поднял… Отстояли! Министр приезжал, народ собирал, говорил долго. Здания вернули музею, но уничтоженные ценности восполнить невозможно. Карп тогда болел долго – в больнице лежал, думали, сердце не выдержит.
– Подлечили?
Глаша пожала плечами и улыбнулась:
– Его очень поддерживают гомеопатические пилюли! От нервов!
Даниил тоже улыбнулся, грустно и понимающе.
– А я люблю фарфор. – неожиданно признался он. – Тонкий, невесомый. Особенно старые статуэтки. Знаешь, есть такие раскрашенные – с наряженными дамами и кавалерами. Или еще детишки бывают забавные – с собачками или корзинками… Иногда выйду из дому в свободный вечер, пройдусь по Арбату – во все салоны антикварные загляну…
– И много покупаешь?
Даниил фыркнул:
– Нет, конечно! Цены там для олигархов, а не для инспекторов. Но… Ты знаешь, каким-то удивительным образом у меня подобралась небольшая коллекция. Очень выручают блошиные рынки. Ребята кое-что дарили…
– У нас много фарфора. У Карпа в кабинете несколько витрин заставлено. Он сам с них пыль вытирает – никому не доверяет, даже нам с Машей.
Даниил помолчал и заметил, мягко глядя на Глафиру:
– Я бы тебе доверил…
– Ну! Я бы себе тоже доверила. – улыбнулась та и быстро отвела глаза. – Ты здесь все осмотрел? Идем дальше?
– Идем. – вздохнул инспектор.
Они вышли в коридор и с усилием захлопнули тяжелую дверь.
– Не отставай! – бросила Глаша и быстро завернула за поворот раздвоенного коридора.
– Что там впереди?
– Несколько небольших келий. Старая котельная – в монастыре была очень «продвинутая» система отопления. Помещения для хранения угля и дров. А в самом конце коридора – наша с Машей каморка. Там мы храним холсты, пигменты, иконные доски.
– А почему так далеко от входа? Носить не тяжело?
– Это только кажется, что далеко! На самом деле мы сейчас почти под мастерской.… И если завернуть вот сюда, а потом подняться по этим ступеням, то… – Глафира опять достала связку ключей, быстро открыла чуть заметную в стене дверку и шагнула наверх. Даниил прошел за ней. В лицо пахнуло ароматом сушеных трав, воска и деревянных досок.
– Где это мы?
Глафира щелкнула выключателем, небольшая комната озарилась ярким светом.
– В мастерской. Мы зашли со стороны маленькой комнаты. А вот здесь, – Глаша прошла в большой зал, – Мы работаем. Это выход на улицу, на задний двор. Это наш стол. Это полка с прорисями икон и образцами. Кисти, инструменты. Книги. Буфет и…
Глаша замолкла на полуслове и нахмурилась. Даниил тут же отвлекся от осмотра картин и икон, висящих на стенах, и оглянулся:
– Ты чего?
Глафира, сведя брови на переносице в черную ломаную линию, задумчиво прошла по комнате и села на сундук.
– Ну что случилось-то? – напряженно переспросил Даниил.
– Фотография. – в глубокой задумчивости произнесла Глафира.
– Фотография? – переспросил Гирс. И внезапно поняв, о чем речь, бросился к буфету. На столешнице, задвинутая далеко в темный угол, прикрытая салфеткой, лежала пустая рамка. Стекло было цело, но его кто-то с силой выдавил и оставил рядом.
– У кого есть ключи от мастерской? – резко спросил Дании.
– Ни у кого! – воскликнула Глафира. – В том-то и дело, что ни у кого – только у меня и у Маши. А от подвальных дверей – только у меня. Потому что, Маша боится ходить в лабиринт. Мы это делаем только вместе.
Даниил нашел на буфетной полке пустые полиэтиленовые пакеты и спросил:
– Можно?
– Да. Зачем тебе?
Инспектор аккуратно положил в мешки рамку и стекло, бережно завязал:
– Заберем с собой, пока и это не исчезло.
Глафира хмуро молчала. Потом широким жестом обвела руками мастерскую:
– Ну вот. Осматривай. Хочешь, я помогу.
Даниил сел рядом и огляделся.
– Кабы знать, что искать… Вторая фотография исчезла. Ты же из-за нее сюда пришла?
– Из-за нее. Это ведь главное? Мне все время не давала покоя мысль – зачем грабителю этот снимок. Что может быть ценного в карточке, напечатанной с диска.
– А где сам диск?..
Глаша подняла на инспектора испуганные глаза:
– У Алексея… был. Но все его вещи исчезли!! Господи, бред какой-то…
– Тихо, тихо! Все хорошо! – Даниил чуть притронулся ладонью к ее пальцам и сжал их на одно мгновение. – Все в норме. Почему исчезли фотографии, я догадываюсь. И это совсем не самое главное! Вот что действительно важно – так это почему умирающий человек, истекающий кровью, целенаправленно ползет к окну. Ни к двери, где можно получить помощь, ни к телефону, стоящему на лавке. Ни к своей сумке, в которой лежит мобильный. Он пробирается в противоположную сторону – к окну, выходящему в самую пустынную часть монастыря: на стену трапезной и часть тропинки, по которой никто не ходит. Почему?
Глафира вздохнула.
– Устала? – всполошился Даниил. – Давай вернемся.
– Ну, вот еще! Ни за что! – тихо ответила Глаша. – Мы пока что не нашли призрака. И еще… мне кажется, что я постоянно упускаю какую-то важную деталь. Что-то я видела вечером или утром! Мельком, краем глаза… Никак не могу вспомнить!!
Инспектор усмехнулся и слегка толкнул ее плечом:
– Что ж, тогда пошли ловить привидение, коллега!
Они снова спустились в подвал.
– Покажи, где вы с Машей находились, когда появился призрак.
– В дверях нашей каморки. Маша была позади меня и видела призрак через мое плечо. А я стояла на самом пороге, в тени двери и держалась за ручку. – Глаша отперла дверь, нешироко раскрыла ее и взялась за зеленую медную ручку. – Вот так. Свет в комнате мы уже потушили и собирались выходить…
Даниил отошел дальше в полумрак и окинул взглядом диспозицию.
– Откуда появился призрак?
– Он прошел рядом с тобой. Вот в той части коридора.
– Что там?
– Переход из левого сектора в основной лабиринт. Мы же пришли с тобой оттуда! В левом секторе сейчас раскопки. Там нет электричества, не успели протянуть, потому что быстро продвинулись очень далеко – попалось пустое пространство с «недавними следами пребывания».
– Что это значит? И насколько «недавними».
– Первой четверти прошлого века. Приблизительно время революции или первой эмиграции. Может быть, хозяева Усадьбы или их прислуга пытались спрятать хоть что-нибудь в дальней части подвала.
Даниил молчал, ссутулившись и засунув руки в карманы джинсов. Глаша закрыла дверь. Тихонько встала рядом. Так в тишине прошло несколько долгих минут.
– Можно бросить взгляд на ваши раскопки? – наконец, спросил Гирс.
– Конечно. Иди за мной.
Они двинулись в темную часть коридора. Пол там заметно опускался вниз.
– Мы уходим под землю?
– Да. Страшно?
– С тобой – нет. Ты же спасёшь меня от неминуемой смерти? – вцепившись в рукав Глафиры, напряженно спросил Даниил.
– Конечно. Коня на скаку остановлю, а потом, чтоб жизнь скучной не казалась, зайду в горящую избу.
Они негромко посмеялись. Делалось совсем темно. Наконец, Глаша остановилась у очередного поворота, за которым начиналась кромешная тьма и наклонилась в угол.
– У тебя есть спички?
– Да.
Глаша отошла от инспектора подальше и чиркнула спичкой об коробок, послышался легкое шипение, треск и вдруг в воздухе с искрами взвилось пламя, осветив стены и пол качающимся неверным светом.
– Масляный факел. Нравится?
– Ух ты! – восхитился Даниил, глядя на старинную конструкцию, состоящую из деревянной ручки и ажурной черной миски, похожей на готическую корону, внутри которой плясали языки пламени. – Дай подержать!
– Только аккуратно. Не наклоняй над головой. И вообще – не наклоняй!
– Слушаюсь!
Они пошли дальше. Воздух становился сырым, но пыльным. Под ногами стали попадаться комья земли, обломки старых досок, куски ржавой арматуры. Дальше пошли штабелированные по краям стен обломки досок, палок, горбыля, фрагменты невесть откуда взявшихся деревьев. В другой куче лежали металлические детали. В третьей – просеянная земля с огромным ситом наверху. Камни разного калибра были составлены в отдельный холм. Наконец, исследовали уперлись в тупик.
В земляную гору, заканчивающуюся под потолком, внизу были воткнуты лопаты, грабли и инструменты непонятного назначения, похожие на мотыги и мини-серпы на длинной ручке. К стене были прислонены строительные носилки. Под белыми простынями на полу лежали какие-то предметы.
– Ценные находки? – уточнил полицейский.
– Особо ценные сразу поднимаются наверх.
– Понимаю…
Даниил несколько минут внимательно осматривал пространство, метр за метром. Потом отдал факел Глаше, поплевал на руки, взял лопату и принялся копать в куче с просеянной землей…
– Хочешь испытать романтику охотника-археолога?
– Очень хочу, пользуясь случаем. Если б ты только знала…
– Тогда ты не здесь копаешь. Эта земля уже просмотрена, просеяна и годится только на то, чтобы ее выкинули наверх.
– А я уверен, что… – лопата уперлась во что-то твердое. Даниил бросил ее и начал аккуратно разгребать землю руками.
Глафира замерла, не спуская глаз с инспектора.
Он осторожно достал и перенес под свет факела какой-то предмет, завернутый в некогда белую большую простыню. Не торопясь, развернул находку. Глафира тихо ахнула…
Это был старый пожарный шлем. К одному из маленьких отверстий, проделанных по низу каски, была прикручена тонкая проволока. Такая же, как на всех экспонатах в хранилище…
…Всю обратную дорогу Глаша подавленно молчала. Лицо ее было бесстрастно, но в глазах застыло выражение тревоги. Даниил, тоже был погружен в раздумья. Но время от времени бросал на свою спутницу заинтересованные взгляды. Наконец, не выдержал:
– Хотелось бы знать, какие мысли бродят в этой прелестной головке.
– Разные… – грустно откликнулась Глаша. – Зачем убийце понадобились фотографии? Как мог Карп оставить отпечатки пальцев на бокале в комнате Алексея, если он утверждает, что не заходил туда. Если он все же туда заходил, то – как он вышел!? Двери в комнату были заперты изнутри. Если он ушел до того, как Алексей выпил вино, как ему тогда удалось забрать фотографию и чемодан? И нужно было еще успеть собрать вещи!! Просто голова кругом…
– Значит, вещи и фотографии были украдены до того, как Алексей с Карпом вошли в комнату. Или…
– Или…?
– В доме был еще кто-то, у убийцы был сообщник? – тихо прошептала Глаша. – Непостижимо! И очень страшно!
– Почему?
– Ты не понимаешь… Много лет мы жили в нашем маленьком уютном мире. Ничего не боялись и абсолютно доверяли близким. Этот маленький мир давно устоялся, притёр нас друг к другу, научил относиться с любовью и тактичностью к чужим «тараканам» в голове… Он казался таким незыблемым, этот мирок! И вот все рушится и уходит из-под ног.
– Зачем же так трагично?
– По-иному не получается. Мы никогда не следили друг за другом, не прятали свои вещи, не запирали двери, не боялись гулять по вечерам, проходить через кладбище… О, какая же я ду-у-ура…
Глафира одной рукой шлепнула по стене, а второй так сжала плечо инспектора, что тот от неожиданности чуть не уронил шлем и простыню.
– Ты чего? Я чуть не…
– Я вспомнила! Калитка на кладбище!
– Что?
– Кто-то там был ночью…
– Глаша, ты объясни толком. Я ничего не понимаю.
– Рано утром, мы с Машей шли в мастерскую не со стороны Нижней улицы, а через Тополиную аллею. И когда проходили мимо кладбищенского забора, я увидела, что висячий замок на калитке не вставлен как положено, а замкнут вокруг завитка ограды.
– Ну и что? Не заперта и Бог с ней…
– Ты не понимаешь! Этого не может быть!
– Почему?
– Потому что этого не может быть никогда! Отец Косьма очень строго следит за тем, чтобы на территории все было заперто и посторонние не попадали куда не следует.
– Есть еще какой-нибудь вход на кладбище?
– Конечно! Со стороны Верхней улицы есть широкие ворота – центральный вход… Но до него идти почти два километра.
– У кого есть ключи от всех этих ворот-калиток?
– В том-то и дело, что ни у кого. Отец Косьма крайне неохотно доверяет их в чьи-либо руки!
– Любопытно. – пробормотал Даниил, на этом их разговор окончился, потому что они уже поднялись по лестнице в холл дома и даже подошли к двери комнаты…
Там было тихо. Исследователи подвала бесшумно появились на пороге, огляделись. Карп Палыч и отец Косьма играли в шахматы на углу стола. Маша тихо дремала, положив голову на спинку кресла. В неярком свете старых люстр ее лицо казалось осунувшимся и изможденным. Толик спал на левом боку, на правом его ухе покоилась фуражка, на его румяном лице застыло тревожное выражение…
Даниил положил свою ношу на дальний подоконник за задернутую штору и подошел к играющим:
– Отец Косьма, у меня к вам вопрос. – шепотом обратился он к попу.
– Внимательно слушаю, уважаемый! – так же шепотом ответствовал тот.
– Чем бы вы объяснили, скажем, тот факт, что калитка на кладбище со стороны Тополиной аллеи, была открыта в вечер убийства и в последующую за этим ночь?
– Я бы ничем не стал объяснять подобный факт. – поп, морща лоб, крутил в руке пешку и глядел на доску. – Потому что такого факта быть не может. В день убийства я лично запер калитку на ключ, после этого туда никто не ходил.
– Боюсь поколебать ваше душевное равновесие, отец Косьма, но калитка была открыта!
– Вы что же, мне не верите?
– Я пытаюсь найти объяснение происходящему!
Отец Косьма нервно провел рукой по боковому карману, услышал звяканье связки ключей, но успокоения ему это не принесло:
– Какое отношение может иметь кладбище при храме к отравлению Алексея?
– Пока не знаю, но…
В тишине спящего дома раздался громовой бой московских курантов! Они били неестественно часто, но от этого не менее торжественно, чем в новогоднюю ночь. Карп Палыч подпрыгнул на стуле. Марья проснулась и удивленно захлопала ресницами. Толик вскочил на ноги с закрытыми глазами, одной рукой задвинул фуражку на затылок, второй достал из кармана брюк массивный мобильный телефон.
– Участковый!
Бой курантов оборвался, вместо него в трубке громко забулькал торопливый мужской голос. Толик открыл глаза:
– И что? Когда? Пусть пишет заявление на ущерб…! Написал?!! Сколько-сколько!!? Он что, пропавшим коровам золотые пломбы во все зубы вставил? Пусть сидит в участке, сейчас буду!
– Случилось что? – спросил Гирс.
– Ерунда! Разберемся! – Толик торопливо застегивал верхнюю пуговицу рубашки и поправлял галстук. – У мужика из двадцатого дома перед грозой две коровы пропали. Так он сейчас в заявлении такой ущерб себе указал, будто у них под хвостами плазменные телевизоры вставлены…
– Жалко коров.
– Да что им будет, нехристям?! Спят себе где-нибудь под кустами, утром домой придут, начнут орать дурниной под воротами. – участковый уполномоченный, подпрыгивая, ногой искал под диваном второй ботинок. Нашел. – Ты вот что, Даня! Если тебе занадобится еще раз опечатанную комнату оглядеть – открывай, не стесняйся. Потом сам опечатай – языком полижи желтое пятно на бумажке с другой стороны, и на место прилепи. Я тебе доверяю!
– Угу. Спасибо…
Толик попал, наконец, рукой во второй рукав кителя и побежал к двери. Все двинулись за ним. На веранде у самых ступеней он обернулся и спросил у Даниила:
– Нашел что?
– Нашел! – хмуро откликнулся тот. – Потом расскажу.
– Ладно! Ах ты, мать честная, капает еще! – страдальчески воскликнул участковый, глядя на черное небо. Поднял воротник и, перепрыгивая через лужи, поскакал к каретному сараю.
Через пару минут полицейская машина, распугивая ночные тени синими мятущимися бликами и переваливаясь, бесшумно проехала мимо крыльца и исчезла за углом.
– Даже чаю на дорожку не выпил… – вздохнула Маша и коротко зевнула.
– Молодой человек! – робко тронул Даниила за плечо отец Косьма. – Что вы там говорили про калитку на кладбище?
– У меня есть свидетельские показания, что утром, когда было обнаружено тело, калитка не была заперта, как положено.
– Пренеприятно… – пробормотал поп. – Впрочем, в этом можно убедиться. Я сейчас же схожу туда.
– Сделаем по-другому. – твердо перебил его Гирс. – Вы не будете вмешиваться в ход следствия, а просто ответите на вопрос: кто мог воспользоваться вашими ключами?
– Никто. Они всегда при мне… – священник неуверенно пожал плечами. – Правда, весной произошел странный случай – моя связка исчезла на полдня. Искали всем миром. А нашлась она неожиданно и в неожиданном же месте. Ключи торчали в замочной скважине двери храма. Она была настежь открыта, и я все это время ходил мимо пропажи, не догадываясь заглянуть между оборотной стороной двери и стеной. Скорее всего, я сам и оставил их там, старый пень. Но это был единственный случай, когда я выпустил их из рук.
– Спасибо, батюшка. Возвращайтесь в дом, на улице сыро. – Даниил отыскал взглядом Глашу, с верхней ступени любующуюся на ночной город, и подошел к ней. – Пожалуйста, объясни мне, как пройти к калитке…
Глафира будто бы не услышала его, спокойно продолжая рассматривать дальние огни города, только тонкая бровь ее взмыла вверх.
– Ну, хорошо! Проводи меня до этого места и возвращайся обратно.
Никакой реакции.
По крыше дома еще изредка постукивали запоздалые капли. На улице было свежо и сыро. Ночной июль благоухал напитанным летней грозой и цветочно–пряным букетом!
– Мраморная дева! – чуть слышно пробормотал Даниил. Он отвернулся и раздраженно замолк. Потом не выдержал:
– Ладно, убедила. Пошли на кладбище вместе. Но учти! Я очень недоволен, потому что…
Но Глафира уже приподняла подол длинного платья над мокрой землей и спустилась со ступеней веранды:
– Не отставай, командор!
– …Не доволен, потому что я привык, чтобы…
Её прямая спина мелькнула в узких полосках света, отбрасываемых окнами на первом этаже.
– …Я привык, чтобы… Ёлки-палки! Не беги так быстро, тут скользко!!!
Глафира послушно остановилась и дождалась, пока разгневанный «командор» приблизится к ней. Потом она взяла его за руку, так же как в подземелье, и аккуратно потянула за собой.
– Иди рядом! Это тебе не Арбат!!
Они обогнули правое крыло дома и оказались у двух колонн, когда-то державших на себе ворота старой постройки. Глаша, мягко, как кошка, ступая по мокрой траве, пересекла двор и завернула за угол небольшой серой постройки неизвестного назначения. С этого места открывался вид на Тополиную аллею и забор кладбища. Они подошли к калитке.
Глаша потянула на себя мокрый холодный замок. Он был надежно заперт на выгнутой завитушке ограды.
– Вот. Полюбуйся.
Даниил открыл калитку. Она послушно поддалась, цепляясь низом за траву и сбивая с нее крупные капли воды.
Петли противно заскрипели. Глаша поморщилась:
– Чужие здесь не ходят – все давно привыкли, что она заперта. Никому бы и в голову не пришло проверить…
Даниил не ответил. Он смотрел вперед, туда, где в тени мокрой зелени кустов и густых ив, молчало старое кладбище. В ожидании гостей замерли старые кресты. Казалось, ветер и тот притих…
– Может быть, вернемся в дом? – спросила Глаша, уловив во взгляде своего спутника сомнение. – А утром прогуляемся между могил.
– Я за тебя переживаю – ноги промочишь! – сурово нахмурился инспектор и первым шагнул под сень кладбищенской ауры.
– Здесь есть тропинка. – Глаша мягко отстранила его и проскользнула на дорожку. – Иди за мной.
Они медленно продвигались вдоль кружевных оградок, стараясь не наступать в мокрую траву и лужи в углублениях гравия.
Молчание старого кладбища – странное молчание!
Оно непременно наполнено вздохами, шелестом листвы, перекличкой сонных птах и неслышными грустными голосами. В большом отдалении друг от друга стояли старые скосившиеся набок деревянные столбы времен Царя Гороха. На их невысоких верхушках тускло горели фонари, бросая на землю оранжевый свет. В этом свете тени качающихся деревьев казались мятущимися языками черно-серого пламени, стелющегося по траве.
Тропинка вышла к широкой дорожке, выложенной треснувшими плитами. Здесь тропинки разбегались в разные стороны под множеством немыслимых углов.
– Куда дальше?
– Нужно подумать… – Даниил встал на возвышение рядом со старой скрюченной ивой и медленно обвел глазами местность. Дорога из плит вела из темноты, в которой угадывались силуэты небольших ларьков и лавочек.
– Там главный вход?
– Да.
– Если пройти по плитам дальше – что там будет?
– Часовня.
– А за ней?
– Ряды могил.
По дороге пробежал мокрый ветер, стряхнул со старой ивы россыпь брызг. Прямо над самой головой недовольно ухнула невидимая птица.
По низкому небу стремительно бежали облака, просвечивая через полную Луну причудливыми рваными краями… Даниилу на мгновение показалось, что он летит неведомо куда, стоя на деревянном возвышении, как капитан «Летучего Корабля». Было тихо, торжественно и необычайно красиво. И еще – очень спокойно… И не хотелось уже никуда идти с этого места…
И в эту минуту справа, совсем недалеко, резко рявкнул гудком невидимый поезд и тут же застучал колесами где-то в темноте, между веток ив, за рядами могил.
– Бы-бы-бы бу-бу… с третей платформы … бу-бу бы-бы …через пять минут!! – немедленно откликнулся в отдалении механический простуженный голос, оставляющий в пространстве короткое гулкое эхо после каждого произнесенного слов.
Гудок ответил радостным басом.
– Ну конечно! – простонал Даниил. – Старый Вокзал!!!
– Старый Вокзал. – удивленно подтвердила Глаша. – Отец Косьма потому и калитку запирает, чтобы местные через кладбище на станцию не ходили, могилы не топтали. Здесь же близко – рукой подать!
– Можно дождаться утра и прочесать территорию с ребятами из отдела… – не слушая ее, бормотал Гирс. – Можно положиться на интуицию и логику, и попробовать осмотреть эту часть кладбища прямо сейчас…
– Второй вариант мне нравится больше. – Глаша тронула инспектора за руку. – Если предположить, что убийца спешил к поезду с вещами и воспользовался этой дорогой, то это будет обозначать лишь одно – он хорошо знает эту местность и заведенные порядки. И еще…
– И еще то, что у него есть дубликаты с батюшкиных ключей. А сделать их человек посторонний мог только весной – в тот злополучный день, когда настоятель забыл их в двери.
– И еще! Преступник спешил на десятичасовую электричку!
– Почему?
– Потому что это единственный вариант проехать зайцем хотя бы несколько станций. Во всех остальных поездах билеты проверяют на входе.
– И что это ему давало?
– Анонимность! Если бы ему пришлось покупать билет, то злющая кассирша Клава наверняка бы запомнила этот выдающийся факт. Старый Вокзал сейчас крайне немноголюден.
Даниил отбросил всякие сомнения и шагнул на тропинку, ведущую к железной дороге:
– Как бы наш преступник выбрался с кладбища к вокзалу? – уже на ходу спросил он.
– Через лазейку. У насыпи забор подмыло дождями, он завалился и там образовался небольшой разлом, достаточный, чтобы пролез человек.
– Отлично! Попробуем осмотреть местность вдоль дорожки до самого разлома.
– Что мы ищем?
– Все! Все, чего не должно быть на кладбище – разорванные фотографии, одежду, разбитую посуду, баночки с ядом…
Они крайне медленно продвигались в полутьме, старательно заглядывая в оградки могил, вороша мокрые букетики пожухлых цветов на полированных плитах. Особое неудобство доставляли им полные дождевых капель кусты и ветки деревьев. От любого прикосновения к ним, на несчастные головы следопытов обрушивались ледяные каскады мокрых брызг.
Через какое-то время и Глафира и Даниил промокли насквозь.
– Ну и работа у вас! – посочувствовала Глаша, отжимая длинные мокрые волосы. – И так всегда? Круглый год?
– Конечно! – ответил инспектор, выгребая ногой из-за куста мятую банку из-под пива.
Они еще продвинулись чуть вперед.
На траве и могилах появились ярко-красные отблески. Даниил удивленно поднял голову – над забором и кустарниками, в одном из тупиков станции возвышался на тонкой ноге железнодорожный семафор с красным сигналом.
– Как красиво! – тихо выдохнула Глаша. Инспектор оглянулся и невольно залюбовался картинкой.
Глафира сидела на высокой плите, опершись руками на покосившийся крест. Черное намокшее платье блестящими складками опускалось к земле. Глядела Глаша на ночное послегрозовое небо с тонкой полоской у горизонта. Луна озаряла ряды могил. И плита, и крест, и мокрые длинные волосы были залиты кровавыми отблесками семафора. Они неровными вспышками покрывали поверхности, отражаясь и взрываясь икрами на рубиновом кресте на груди, алыми точками плясали в больших влажных глазах печальной дамы.
– Как красиво. – повторила она с восхищенным вздохом. – И как грустно… Наверное, все кладбища рядом с церквями – очень похожи.
– Очень может быть. – присаживаясь рядом, сказал Даниил. Он тоже окинул взглядом горизонт. – Напиши такую картину! Ты вроде бы как художница.
– Вроде бы как! – улыбнулась Глафира. – Я в детстве мечтала стать искусствоведом. Съездить в Европу. Увидеть готические соборы, статуи, потрогать руками химер.
– Кого?
– Химер. Это такие существа – горгульи – каменные статуи на соборах. Они символизируют человеческие страсти и грехи. Поэтому они всегда сидят спиной к храму, готовые улететь прочь от места молитвы.
– Понятно. И что же случилось? Почему не стала искусствоведом?
Глаша опять вздохнула, но уже совсем по-другому. Глубоко и тоскливо.
– Долго объяснять…
Даниил вгляделся в ее лицо. Оно было чистым и кротким. И только сквозь глубокие карие глаза просвечивала такая мерцающая лава, что инспектор невольно поежился. В голове промелькнула мысль – как мог продолжаться роман между простаком Толиком и этой женщиной с таким вулканом, скрытым внутри…
– Пусть химеры летят прочь. – спеша нарушить возникшую паузу, скомандовал Гирс. – Я иду осматривать местность. А ты?
– Я тоже. – Глафира мгновенно очнулась от грёз и спрыгнула с плиты.
Магия момента была разрушена. Снова перед ними открылось топкое мокрое пространство.
Они разошлись по разные стороны дорожки, внимательно оглядываясь по сторонам.
– Смотри! – вдруг негромко позвала Глаша, указывая рукой на странную колею в гравии, у одной из могил.
Даниил одним прыжком перемахнул через старую ограду и оказался рядом с Глафирой, прямо перед ее глазами – большой, как медведь, с крупными каплями воды на светлых волосах, губах и влажных щеках.
– Что здесь?
– Не знаю. Но вот чего точно не должно быть на кладбище, так это следов от колес большого дорожного чемодана с ручкой!!
– Где?
Они разом присели над дорожкой, покрытой гравием. След был крайне мал, было видно, что злоумышленник пытался везти чемодан по траве, не выезжая на открытые участки. Возможно, он нес его в руках, но усталость или нехватка времени взяла свое и какое-то время колеса оставляли пусть слабый, но все-таки след.
– Значит, их все-таки было двое… – с едва уловимым разочарованием пробормотал Даниил. – Все-таки был помощник…
Глафира поднялась и потянула его за мокрый рукав:
– Продолжим! Мы только на полпути!
И они продолжили осматривать прилегающие к тропинке могилы и кусты. Начало светать. Похолодало.
– Ничего себе! – Даниил посмотрел на будильник в телефоне. – Почти четыре часа! Когда ночь успела пройти?
Они прошли еще немного вперед. Могилы неожиданно раздвинулись, уступив место необычному сооружению. На четырех столбах, стоящих по краям зеленой полированной плиты, покоилась круглая островерхая крыша, какими обычно накрывали детские песочницы-«грибы». Обнесена плита была бордюром, в метр высотой, с узеньким входом со стороны тропинки. Вездесущие заросли ивы вплотную подобрались к перилам и густо оплели их тонкими гибкими ветками.
– Это что за чеховская беседка? – усмехнулся Даниил.
– Могила почетного жителя города Скучного…, как его там…, забыла. Что-то он изобрел, очень нужное народу – то ли самополивающий шланг, то ли самозагорающееся покрытие. И в благодарность, жители города соорудили ему вот такой дом.
Насквозь промокший Даниил, не обращая уже внимания на высокую траву, прошел к входу в беседку и замер на пороге.
– Есть!
Глафира, тщетно пытавшаяся унять дрожь во всем теле и мелкий стук зубов, мгновенно забыла о холоде и бросилась к инспектору.
– Ура! – шепотом сказала она, проследив направление взгляда своего спутника.
Под свисающими ветками ивы, в самом углу беседки стоял большой мокрый желтый чемодан в тонкую серую полоску. Сверху на нем, очень аккуратно сложенный, висел плащ Алексея.
Глава 5. Утро, плавно переходящее в вечер
Под горячим душем Даниил оттаивал долго. Он с наслаждением подставлял под пышущую раскаленным паром струю то один, то другой бок, то плечи.
Хорошо!
А еще хорошо оттого, что хорошо сделано дело…
Потом Гирс долго растирался большим полотенцем и опять поймал себя на мысли, что – хорошо!!!
В длинном, до полу, махровом халате, который он сначала по наивности принял за зимний тулуп деда Мороза (но был горячо разуверен в этом отцом Касьмой), Даниил вышел в комнату, где на столе потрескивал кофейник и манили золотой корочкой нескончаемые пироги.
На диване уже сидела бледная чопорная Глафира, все с той же спокойной, едва читаемой в уголках губ улыбкой – будто бы и не было бесконечной бессонной ночи с погонями за призраками и кладбищенских скитаний.
– Твоя одежда скоро высохнет. – сказала она, увидев инспектора. – Маша затопила печь на кухне.
– Спасибо.
– Я налью тебе кофе.
– Толик не появлялся?
– Я позвонила ему, но он велел разбираться самим. Он нам доверяет.
Вспомнились последние события ночи. К найденному чемодану тут же была призвана полиция в лице участкового уполномоченного. Но тот мотался где-то по дальнему болоту, и приехать никак не мог. Вместо себя он прислал двух выпускников курсантов-практикантов, предварив их появление странной рекомендацией: «Хорошие ребята, на прошлой неделе мне крышу на сарае перекрыли – очень удовлетворительно!»
Хорошие ребята приехали быстро, на желтых «Жигулях» с пластмассовой пучеглазой матрешкой на бампере. Шустро нашли и успешно растолкали от крепкого сна кладбищенского ночного сторожа, подкатили на автомобиле почти к самой могиле.
Но тут уж начались мытарства… Признавать за начальство продрогшего, мокрого, незнакомого «дяденьку» они наотрез отказались. В связи с чем, каждый шаг следственных мероприятий, приличествующих моменту, они сверяли по телефону с «товарищем участковым уполномоченным». На пятом или шестом звонке Толик озверел.
– Я здесь проверяю на предмет наличия вымени у коровы, и его принадлежность гражданину Сердюку. А вы там всякой ерундой меня дёргаете! – бушевал он в трубку. – Где московский инспектор? Почему не руководит?
Московский инспектор частично сидел в автомобиле, ногами же на – свежем кладбищенском воздухе. Он беспокойно дремал, склонив голову на спинку сиденья. У него на коленях, прижавшись щекой к мокрой рубашке, прикорнула Глафира. Им удалось немного согреться, накинув на себя подозрительного вида и запаха плед, найденный на заднем сидении машины.
Хорошие ребята долго и старательно заполняли протокол, поминутно справляясь со школьным орфографическим словарем. Потом, отпихивая друг друга локтями, ежесекундно приседая, сделали несколько снимков чемодана и беседки, с разного расстояния и в разных ракурсах.
Перепачкавшись в грязи и насквозь вымокнув, они осторожно разбудили московского инспектора, чтобы бодро доложить о проделанной работе. Тот наотрез отказался проверять протокол, поставил свою подпись не глядя, велел его с Глафирой доставить в монастырь, а чемодан – в кабинет к Анатолию Ильичу.
Досмотр содержимого чемодана было решено перенести на позднее утро.
На том и порешили…
Июльский день набирал обороты. Солнце старательно уничтожало следы вчерашнего небесного аврала, но мелкие пакостные тучки, усеявшие всё небо, необыкновенно мешали этому.
Временами принимался накрапывать дождик, но быстро прекращался. Земля чуть подсохла, но большие черные лужи обещали простоять несколько дней в первозданном виде. Жара, томившая последние две недели город Скучный, отступила. В открытые окна влетал приятный летний ветер, без примеси жара и пыли. Хорошо! …
…Обжигаясь горячим кофе, Даниил в который раз уже перечитывал записи в своем блокноте. Чело его было хмуро.
У него были две рабочие версии и обе были чудо какие славные. И обе разваливались на совершенно позорные куски. В комнату опять вошла Глафира, положила на стул вещи инспектора.
– Я хотела к твоей тетке сбегать, чистые джинсы попросить, но подумала – разговоров потом на нашей улице не оберешься. Ты уж как-нибудь сам разберись… Я почистила, как могла.
Даниил рассеянно махнул рукой:
– Ерунда. Мне бы хотелось спуститься в подвал еще раз. Можно?
– Да. Позови меня, когда соберешься, а то там и заблудиться недолго.
– Обязательно. А сейчас попроси Машу собраться, мне нужно, чтобы она поехала со мной в участок. Я буду разбирать чемодан Алексея, необходимо посмотреть – все ли вещи на месте. Сможет она это сделать?
– Конечно! Я сейчас же скажу ей об этом.
– А ты не хочешь поехать с нами? Прогуляться, так сказать. – Даниил напустил на себя безразличный вид.
– Нет. – дрогнув уголками губ, ответила Глаша и направилась к двери. – Я иду работать. Иконы сами собой к сроку не напишутся.
– Сами собой не напишутся. – равнодушно согласился инспектор и опять погрузился в изучение своего блокнота. – Мраморная дева! – едва слышно прорычал он, как только закрылась дверь.
Он сорвал со спинки стула свою одежду и начал переодеваться совершенно без нестроения.
Поездка в участок ничего нового не дала. Как и ожидал Даниил, все пропавшие вещи были, хоть и в спешке, но тщательно уложены в чемодан. Но, ни фотографий, ни диска, ни каких-либо других зацепок в нем не было, если не считать чистой пустой холщовой сумки, уложенной на самом верху чемодана. В сумке был аккуратно свернут противоударный пакет – в таких обычно транспортируют хрупкие вещи – толстый, с наполненными воздухом пузырями.
Вернувшись в монастырь, Даниил открыл комнату Алексея и провел в ней почти час, сидя на полу у печки, подтянув одно колено к подбородку.
В таком мрачном расположении духа его и застала Маша.
– Скажите, инспектор… – робко обратилась она к нему. – В котором часу подавать обед?
– Что? – вытаращил глаза Гирс.
– Карп Палыч под землей. – терпеливо объяснила Маша. – Настоятель в новый микрорайон уехал – за свечами. Анатолий Ильич не знает, когда освободится. Скажите хоть Вы – когда обед подавать.
– Э-э-э… Вовремя!
Марья закатила глаза под потолок, на секунду задумалась, потом кивнула, и уже собралась было выйти, но ее остановил Даниил:
– Где у вас хранится фотоальбом? Тот самый, о котором вы вчера говорили! В монастыре?
– Зачем же в монастыре? – удивилась Маша. – Дома. Я могу принести.
– Будьте так любезны.
– Хорошо. – Марья неслышно вышла и прикрыла дверь.
Даниил нахмурился. Поднялся на ноги. Прошел по комнате и спросил у ошалевших собак, вытканных на ковре:
– Почему, скажите на милость, умирающий человек ползет к окну?? Не к телефону или двери, а к наглухо закрытому окну? Зачем? Что им движет?
Собаки молчали. Им было некогда – они спасались от палящих им в хвосты злых охотников.
Инспектор подошел к подоконнику. В сотый раз внимательно оглядел раму. Долгих пять минут смотрел на улицу – на угол дома серой кирпичной кладки и часть тропинки, на которой никого не было.
Затем раздраженно дернул плечом, вышел из комнаты, забыв полизать желтый край отклеенной бумажки, и направился в иконописную мастерскую.
Завернув за угол, он постоял на тропинке, на которую только что глядел из окна. Не вынимая рук из карманов, осмотрел траву, разгребая ее ногами. Промерил шагами расстояние от окна до угла трапезной.
Потом, привстав на выступ камня в стене, подтянулся к подоконнику, и какое-то время всматривался через стекло в комнату убитого.
Складка между бровями на его лбу не разгладилась.
– Скажите мне, зачем он полз к окну, и я скажу вам, что случилось… – наконец процедил он сквозь зубы и направился через низкую арку к мастерской.
… Глафира сидела, склонившись над столом. Она казалась еще более прямой и строгой, чем обычно, в простом сером платке и в окружении темных аскетичных ликов, вопросительно и печально глядящих с икон на стене.
Даниил тихо подошел, присел на деревянную табуретку. Замер, глядя на то, как ладно и быстро Глаша работала тонкой кистью. Ее белые и ловкие пальцы выводили удивительно тонкую и ровную линию по краю красного женского одеяния. Краски, налитые на палитру, смотрелись темно и уныло. На иконе же они непостижимым образом горели, создавая ощущение света.
Глафира отложила кисть и повернулась к гостю.
– Тетка твоя приходила. Варенья мне принесла. Вот – три банки.
– Зачем? – Даниил покосился на подоконник, на котором, точно, стояли три литровые банки с малиновым вареньем.
– Охала, что худая я слишком. – Глафира кусала губы, чтобы не рассмеяться.
– Ага. – неуверенно сказал инспектор. – И часто она так приходит?
– Нет. Сегодня в первый раз пожаловала. До этого она меня вообще не замечала! Будто бы и не было меня на белом свете.
– Ага. – снова сказал Даниил. – Понятно… Толик не освободился?
– Нет. Он на чьей-то крыше. Опытным путем проверяет дыру в шифере – «на предмет нанесения данного повреждения мужской ногой».
Даниил закрыл лицо руками, его плечи мелко затряслись:
– О-о-ой! – послышалось сквозь пальцы. – Как же не хочется в Москву-у…
Но через секунду он снова был холоден и спокоен.
– Глаша, у меня осталось очень мало времени, а я все еще не готов доказать состоятельность своей версии. Ты не могла бы мне помочь?
– Могла бы.
– Мне нужно срочно поговорить с Карпом. Получить фотоальбом Маши. Еще раз осмотреть подвал и прогуляться в Усадьбу. Очень прошу тебя составить мне компанию.
Глафира промыла кисть в банке с водой и медленно вытерла ее об тряпку. Ее брови опять были сведены в тонкую черную молнию. Наконец, она подняла голову:
– В Усадьбе нет электрического освещения. Нужно будет взять пару фонарей.
– Надеюсь, до этого дело не дойдет…
Глаша стянула платок на плечи, посмотрела на часы:
– Идем в дом, Карп с минуты на минуту поднимется наверх…
… В кабинет директора Скучновского музея Даниил попал в первый раз. Он был поражен тем, как из небольшой квадратной комнаты, путем, видимо, долгих усилий, удалось создать гибрид мастерской, рабочего кабинета, свалки и выставочного зала. Самое удивительное заключалось в том, что в этом кукольно-бумажном доме Карп еще умудрялся и жить. В углу стоял «диван-гений-места» своим королевским видом сразу дававший понять, кто в доме хозяин.
Краем глаза заметил инспектор и три больших витрины с фарфором, разглядывать который не было уже ни сил, ни настроения. Статуэтки, маленькие и большие, стояли плотными рядами, отчего казалось, что за стеклом разыгрывается многосюжетная пантомима, участникам которой крикнули: «Замри!!»
На тумбе с витиевато выкрученными тонкими ногами стоял самовар. Был он, судя по всему, в почтенном возрасте, и в жизни своей повидал немало. Но что-то в его облике сначала насторожило, а потом и до глубины потрясло инспектора. А фокус был вот в чем: создатель самовара, выполненного в виде кукарекающего петуха, вытянувшего шею и поднявшего хвост, был, видимо не в духе в момент окончания работы. Оттого, наверное, маленький кран для кипятка был приделан не под шеей, где он логически ожидался, а под хвостом птицы. Инспектор замер, слегка прикусив нижнюю губу. Постоял рядом с хулиганской посудиной, потом негромко буркнул под нос:
– Без комментариев!
Гирс медленно обвел взглядом картины, гравюры и карты, впритык висящие на стенах, коллекцию часов, расставленных на шкафах, и опять повернулся к самовару. Тонко выполненная птица, на которой читались даже мелкие перья и коготки на лапах, казалось, приворожила инспектора. Впрочем, были в кабинете и другие самовары…
Даниилу на миг стало страшно – в его голову пришла мысль, что если бы Карп Палыч вдруг по какой-то причине исчез в небытие, то, чтобы освободить эту комнату от вещей, потребовалась бы помощь МЧС и десятка два фокусников.
Однако сам хозяин кабинета чувствовал себя в нем легко и комфортно. Ловко маневрируя между стопками журналов и ажурными консолями, он шустро расчистил пару стульев и усадил посетителей. Впрочем, инспектор, скептически оглядев предложенный стульчик, устроился на подоконнике, сдвинув в сторону кучу газет.
– Карп Палыч, отнеситесь к моему вопросу серьезно. И, пожалуйста, не отвечайте мне на него гениальными фразами, вроде как: «Для историка, каждый разбитый черепок – клад!».
– По-видимому, я начинаю понимать, какой вопрос вы хотите задать…
– Это хорошо. Итак, подумайте, не было ли среди ваших находок каких-либо особенно ценных. Меня, как вы догадались, интересует исключительно их рыночная ценность.
– Какой промежуток времени вас интересует?
– Последний месяц.
Карп Палыч задумчиво прошел от стола к дивану, вертя в руках очки… Он надул щеки, тут же со свистом сдул их, покачался с пяток на носки, развел руки в стороны, виновато улыбнувшись:
– Таких находок не было. Большинство вещей представляют узкий интерес… Даже в антикварные салоны подобные предметы принимаются без реставрации крайне неохотно…
– Что значит – «узкий интерес»?
– Для «узких» коллекционеров! Собирающих, допустим, только предметы армии Колчака, или, к примеру, газеты исключительно второй мировой… Историки моды, собиратели бумажных икон конца девятнадцатого столетия, букинисты…
Даниил кивнул, давая понять, что уловил смысл сказанного.
– За последнее время мы нашли небольшую коробку с тремя парами женской обуви, конца 19 века, в чудесном состоянии… – усиленно морщил лоб Карп.
– Что еще?
– Объемную папку с дневником молодого князя Р****ского, с описанием его путешествия по Италии, Германии, Мальте с последующим возвращением в свое имение…
– Необыкновенно интересно… – вздохнул Гирс. – Что еще?
– Шкатулку с лорнетом, перчатками и несколькими нитками жемчуга…
– Что было еще в этой шкатулке?
– Сущие пустяки – пара серебряных колечек и несколько открыток начала 20 века.
Инспектор насторожился.
– Можно взглянуть на нее?
– Конечно! Ступайте за мной.
Карп Палыч повел Даниила в уже знакомое ему хранилище. Глаша спустилась с ними, взгляд ее был озабочен.
В тусклом свете мигающих ламп, директор быстро прошел вдоль стеллажей и уверенно показал на нужную полку.
– Вот, будьте любезны полюбопытствовать.
Даниил взял в руки тяжелую деревянную шкатулку, которая, должно быть, когда-то украшала комод провинциальной красавицы, и раскрыл её.
В ней, точно, оказалась пара пожелтевших дамских перчаток, плетенных на коклюшках, небольшой лорнет, пара подслеповатых колечек с бирюзой и разорванные нити мелкого серого жемчуга.
Карп стоял рядом и с надеждой глядел в глаза сыщику:
– Нашли?? Это оно?
– Сомневаюсь… – закрывая сокровища, ответил Даниил. – Но мы совсем рядом, я знаю.
Он поставил ящичек на место и, задумавшись, прошел несколько раз до двери и обратно, до полки. Глафира безмолвно стояла рядом со входом, сцепив пальцы на груди.
– Коробка с женской обувью на месте? – безо всякой надежды спросил инспектор.
Карп Палыч торопливо сбегал в дальний угол и оттуда крикнул:
– Да! В совершеннейшем порядке!
Даниил вздохнул. Помолчал.
– А записки князя о его возвращении в родную деревню??
– Дневник хранится в доме, в библиотечном шкафу. Думаю, что с ним тоже все в порядке.
Инспектор удрученно кивнул. Потом почесал бровь:
– И все-таки, давайте проверим – из полицейской вредности! Не может быть, чтобы моё чутье подвело меня на этот раз.
– Конечно! – легко согласился Карп. – Давайте убедимся.
Они поднялись в дом, и директор отпер четвертую дверь, ту самую – напротив кухни, до сего момента бывшую невостребованной.
Комната была отведена под библиотеку, вид имела опрятный и даже несколько официальный. Карп прошел мимо тяжеловесных, заставленных книгами шкафов, выдвинул центральный ящик широкого письменного стола, протянул руку, сдвинул пару тетрадей в сторону, пошарил ладонью… Поднял на Даниила полные ужаса глаза:
– Папки нет…
– А-аа! – воскликнул инспектор и щелкнул пальцами.
– Вероятно, я, по рассеянности, положил ее в другое место… – расстроено засуетился Карп.
– Вероятно. Давайте попробуем найти – в какое. Меня это живо интересует. Опишите эту папку.
– Темно-синяя, кожаная, с золотым тиснением. Размером с альбом для рисования, хотя, пожалуй, чуть покороче… Перетянута позолоченным ремнем с круглой золотой же пряжкой. Внутри с полсотни бумажных листов, исписанных ровным мелким почерком. Часть листов сильно испорчена, вероятно – чем-то облита. Среди записей – три акварели с видами Европы.
– Отлично! – глаза Даниила наконец-то загорелись бело-голубым ледяным блеском.
Директор начал методично обходить полки, время от времени передвигая книги. Глафира и инспектор торопливо распахивали нижние дверцы шкафов, проглядывали стопки журналов, папок и газет… Осмотрели подоконники, заглянули под диванчики и стулья…
– Может быть, она у Алексея в комнате? Он работал с ней – пытался восстановить утраченный текст. – вконец удрученный, предположил Карп.
– Может быть… Только что-то я не видел в его комнате темно-синей папки с золотой пряжкой.
Тем не менее, Глаша и Даниил поспешили в апартаменты Алексея. Директор же музея был откомандирован в столовую, осматривать последний на первом этаже шкаф.
– Второй этаж проверять будем? – отряхивая подол и озирая произведенный беспорядок, спросила Глаша минут через сорок.
– Нет. Это бесполезно… – Даниил, казалось, был доволен.
…Карпа Палыча успокаивали всем миром. Инспектор произносил речь, в которой пространно рассуждал о том, как важно уметь держать себя в руках в сложных ситуациях. Глафира безмолвно держала разбитого директора за плечо. Сам же страдалец не спускал глаз с мобильного телефона, на который обещал ему перезвонить занятый делами отец Косьма. На столе стояла склянка с ландышево-мятными каплями и коньячная стопочка…
Утомившись воспитательной работой, инспектор вернулся непосредственно к волнующему его вопросу:
– Карп Палыч, мне было бы легче представить себе картину происшедшего, если бы вы познакомили меня с кратким содержанием дневника молодого князя. Думаю, вы должны были, хотя бы бегло, прочитать его.
– У меня должны остаться несколько листков, которыми я занимался после того, как мы нашли папку. Я уже говорил вам, что с десяток страниц в середине дневника сильно пострадали от сырости и времени. Мы с Алексеем восстанавливали их. Правда, потом Алёша настолько заинтересовался этим любопытным документом, что единолично погрузился в него. Я занялся другими делами.
– Где эти листки?
– В моем кабинете. Я принесу, если вы позволите.
Через несколько минут, приободрившийся Карп Палыч, вернулся к Глафире и Даниилу с тремя тетрадными страницами, мелко исписанными убористым почерком. Директор музея опустился в мягкое кресло и воскликнул:
– Позвольте, я сам прочту вам эти записи о небольшом моменте жизни молодого князя Р***ского, безнадежного романтика, поэта и дамского угодника:
«…на этом закончился еще один период моей биографии. После длительного путешествия по Германии, Италии, а также поездки на Мальту, я вернулся в Россию в высшей степени пронизанный духом рыцарской романтики. Впитанные со всем жаром молодости идеи, символы и обряды Древних Рыцарских Орденов – воодушевили меня на создание клуба Золотого Круга. Замечательно, что мои милые друзья…» – Здесь Карп Палыч отвлекся от чтения и поднял глаза на Даниила. – Далее следует перечисление фамилий и даже нескольких титулов, с вашего позволения, я пропущу это…
Даниил кивнул.
– «…мои милые друзья… такие-то…, увлекавшиеся древней геральдикой, каббалой и мистикой, а также, в известной степени – стихописанием, с восторгом восприняли идею создания оного Клуба.
Первое заседание Золотого Круга прошло в красном зале Усадьбы князей Р***ских, на коем и было утвержден символ клуба – ЗОЛОТОЙ ЦИФЕРБЛАТ часов, обозначающий бесконечность времени и роковую быстротечность оного же. Ко времени второго заседания, я, князь Р***ский, на правах председателя, представил собравшимся ЗОЛОТОЙ ХРОНОМЕТР с большим выпуклым циферблатом, заказанный мною у Санкт-Петербургского ювелира N***, выполненного из золота и весящего чуть более шести фунтов.
Хронометр Золотого Круга имеет на оборотной стороне гравировку, состоящую из латинской фразы «veritas magis amicitiae», что имеет следующий смысл: «Истина выше дружбы».
Наш клуб Золотого Круга определили своей высокой целью необыкновенный труд, во благо России, подвергать на своих собраниях рассмотрению и обсуждению все философские и научные изыскания и просто мысли, попадающие в наше поле зрения. С тем, чтобы впоследствии перевести их с языка грубой прозы на стихотворный слог, более приличествующий утонченным умам и…» …
– Благодарю Вас! – нетерпеливо перебил Карпа Палыча инспектор. – Пусть это будет невежливо по отношению к утонченным умам, но читать дальше не имеет смысла. Я услышал достаточно, чтобы самые худшие догадки моего приземленного и ограниченного грубой материей мозга подтвердились!
Глафира сидела на диване, погруженная в невеселые мысли, ее тонкие пальцы с рубиновыми ногтями нервно сжимали виски.
– Вы думаете, что Алексей по доброте душевной поделился с кем-то идеями Клуба Золотого Круга? – побледнел Карп Палыч. – И поплатился жизнью! Неужели неизвестный убийца был настолько агрессивно настроен против поэзии философского и научного содержания!!?
Даниил с усилием подавил улыбку:
– Думаю, что даже среди моих знакомых есть пара экземпляров, агрессивно настроенных против упомянутой поэзии и против поэзии вообще. Но, уверяю Вас, это не тот случай!
– Я теряюсь в догадках… Все происходящее вокруг меня кажется затянувшимся страшным сном!
– Как я понял, уважаемый Карп Палыч, каждое утро вы спускаетесь в лабиринт, и какое-то время проводите на так называемых «раскопках».
– Совершенно верно. Мы копаем не только в монастырском подвале, но и в Усадьбе, во флигеле на Лебяжьих прудах, в Спасском Скучновском Кремле на левом берегу реки. Работы много.
– Где была найдена папка с дневником молодого князя?
– В лабиринте. Во время расчистки подвала удалось освободить очередную дверь в стене. Она оказалась входом в одну из подземных келий – такое в нашем монастыре не редкость. Часть кельи сохранилась прекрасно, а вот угол, под потолком которого было крошечное оконце, значительно пострадал от времени и весенних оползней. Много десятилетий он был завален землей, так как верхний уровень стены раскрошился и просел. Но нам удалось спасти оттуда множество предметов. Кое-какие мы уже привели в порядок. Остальные же – пока перенесены в хранилище на специальный стеллаж. Я их разберу позже, когда будет время.
– Что это за предметы?
– Могу перечислить то, что вспомню. Столовые приборы, множество хрустальных и стеклянных графинов и бутылей для вина и коньяков. Остатки книг и географических журналов. Большой глобус, который пострадал смертельно – восстановить его, скорее всего, невозможно. Так же практически утрачено несколько моделей кораблей и небольшая коллекция оружия – все это дошло до нас в виде потерявших вид останков. Как видите, подбор вещей наталкивает на мысль, что в келью было перенесено содержимое кабинета одного из князей. Скорее всего, хозяева Усадьбы пытались таким образом спасти часть имущества от разграбления. Тогда ведь многие думали, что революционное недоразумение – это ненадолго…
– Есть ли надежда найти там еще что-нибудь?
– Есть такая вероятность. Поэтому в последние дни мы с Алексеем усиленно завершали расчистку кельи.
Даниил подался вперед и напряженно спросил:
– В день перед убийством вы разбирали завал в келье или работали в лабиринте?
Карп Палыч удивленно поправил очки:
– Мы разбирали келью.
– Были находки?
– Да. Это стало большой удачей, потому что мы уже не надеялись наткнуться еще на что-либо.
– И что же вы нашли?
– Более десятка керамических статуэток, выполненных в виде вооруженных рыцарей, и стилизованных под шахматные фигуры. Часть самого шахматного столика. Затем фрагменты бронзовой лампы, очень причудливой формы. И некий предмет, после рассмотрения принятый нами за декоративный элемент сервировки стола.
– Опишите его.
– Это небольшой, полый внутри шар на четырех круглых ножках. Поверхность шара неоднородна, с одной стороны она сплошная и выпуклая. С противоположной стороны – сделано широкое овальное отверстие внутрь полости, остальная же часть – предположительно ажурная. Назначение этого предмета пока неясно. Да и исследовали-то мы его всего пару минут при свете факелов. Возможно, когда я его очищу от земли и краски…
– Краски?
– Да! Вы знаете, какой-то старательный варвар покрыл этот, судя по всему, металлический предмет, несколькими слоями густой черной краски. Разобрать что-либо под этой «мантией» пока крайне сложно.
У Даниила было выражение лица человека, боящегося вспугнуть с качающегося цветка большую нервную бабочку…
– Вы перенесли этот предмет в хранилище в день перед убийством?
– Да.
– А в день убийства вы заходили туда?
– Нет. В этом не было необходимости.
– Этот предмет до сих пор находится там? Вы его видели?
– Не обратил внимания… Но, думаю, он, конечно же, на том самом месте, на которое Алексей его поставил.
– И вы можете принести его сейчас?
– Разумеется!
– Сделайте это, пожалуйста.
Карп Палыч, уловив в голосе инспектора крайнюю напряженность, поспешно вышел из комнаты, бросив растерянный взгляд на Глафиру.
Когда директор исчез, Даниил быстро пересек столовую и сел рядом с ней. Неловко сжал ее ладонь.
– Глаша, я завтра уеду… – Глафира отвернулась, но руки не отняла. – Я хочу сказать, что…
В холле послышались торопливые тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату вошел отец Косьма. Он быстро оценил обстановку и недовольно хмыкнул, сощурив глаз.
– Отдыхаете? Ну-ка, дайте-ка и старику присесть, ног под собой не чую.... – он опустился рядом с ними, ловко ввернув тощий зад между Глафирой и Гирсом. Они торопливо отодвинулись в разные углы дивана. – А теперь рассказывайте, что тут у вас происходит? Зачем Карп звонил аж три раза?
Даниил молчал, мелко постукивая ботинком по полу. Отвечать пришлось Глаше:
– Что ж, я был уверен, что так и будет. И это доказывает, что все мои предположения верны. Значит, уже горячо. Совсем горячо!!
Глафира к чему-то прислушалась, озабоченно оглянулась на Гирса и выбежала в холл. Почти сразу раздался ее встревоженный голос:
– Маша! Что происходит? А с тобой-то что случилось?
– Надеюсь, это последний трагический выход на сегодняшней сцене. – прокомментировал услышанное Даниил и быстро вышел вслед за Глашей.
Марья сидела на веранде в любимом кресле Карп Палыча, опершись локтями на круглый столик. Она была подавлена и бледна. Светлые волосы рассыпались по плечам, спине, маленькая черная сумочка упала на пол.
Глафира присела на корточки рядом с подругой и погладила ее руку.
– Машенька, пожалуйста, объясни, что произошло.
Наконец, та подняла голову. Лицо ее было залито слезами:
– Я ничего не понимаю! Последние два дня похожи на кошмар! Я жила просто и спокойно, никому не желая зла… У меня был жених, были мечты о будущем, надежды. Все это рухнуло, пропало, развеялось как дым! Осталась боль и пустота. Казалось, пора бы остановиться! Но нет, кто-то недрогнувшей рукой лишает меня последнего! Даже память о прошлых счастливых днях исчезает, оставляя только горечь! – Маша опять заплакала.
– Я попросил ее принести альбом, в котором были их фотографии с Алексеем. – прояснил, наконец, ситуацию Даниил. Он зашел в дом и вскоре вернулся с кухни со стаканом холодного чая в руках. Поставил его на столик.
– Фотографии исчезли? – положив руку на плечо Марьи, спросил он. Маша замотала головой так, что слезы с щек разлетелись в разные стороны.
– Нет! Исчез весь альбом. Он лежал на полке в моей спальне. А теперь его там нет.
– Может быть, бабушка переложила? – предположила Глаша.
Маша опять замотала головой, взяла стакан с чаем и с усилием сделала пару глотков.
– Бабушка не стала бы трогать мои вещи. Кроме того, ты же знаешь, она редко ко мне приходит.
– Маша! – негромко заговорил Даниил, – Постарайся вспомнить, когда ты последний раз видела альбом.
– Я помню! – Марья достала из рукава платочек и вытерла глаза. – Я хорошо помню. Это было утром в день убийства. Перед утренней службой я встала рано. Собралась как обычно… А потом достала альбом с полки, потому, что решила переложить в него сухие лепестки розы. Я хранила их среди страниц книги «Богословие иконы», а в тот день мне нужно было взять ее с собой. И я побоялась, что потеряю их. Это были те самые розы, помнишь, Глаша??
Глафира молча кивнула, обняв подругу.
– Эти розы подарил мне Алексей, когда сделал предложение. У меня не поднялась рука выбросить их. – Маша шмыгнула носом и опять вытерла глаза. – Неужели этот человек не может остановиться? Неужели ему еще мало слез и горя? Зачем нужно отнимать последнее??
– Машенька, милая! – Глаша погладила ее по голове. – Успокойся. Больше этот человек никогда не сделает тебе больно, поверь мне…
Даниил выпрямился, удивленно и внимательно поглядел на Глафиру, но она не видела этого.
– Это твои последние слезы. – улыбнулась она Маше, вытирая рукой её щеки. – Теперь все у тебя будет хорошо! Поверь мне.
Марья тоже слабо улыбнулась
– Что-нибудь еще пропало? – спросил Даниил.
– Не знаю. – тихо ответила она, пожав плечами. – Я не посмотрела.
– Нужно бы вернуться и оглядеть полки и комнату.
Глафира поднялась на ноги и ответила вместо подруги:
– Мы сделаем это вдвоем, без нее. Ей сейчас незачем возвращаться домой. Пусть остается с Карпом и Отцом Касьмой. Так будет лучше.
Глаша помогла подруге встать и увела ее в дом. Через несколько минут она вернулась, подняла на Даниила полные грусти глаза:
– Пойдем. Уже вечереет…
Глава 6. Вечер и немного дождя
Небо опять затянуло небольшими тучками. Они рассеялись от горизонта до горизонта, не давая лучам солнца надолго пробиваться сквозь их строй.
– Интересно, будет ли дождь? – поднял взгляд Гирс.
– Будет. – уверено ответила Глаша. – Но позднее, ближе к ночи.
Они шли по Тополиной аллее, изредка поглядывая через забор на кладбище, растянувшееся справа. При свете дня оно выглядело совсем не так, как в грозовую ночь.
Даниил в конце концов передернул плечами:
– Бр-р-р… Признаться, не люблю кладбища!
– Что ты еще не любишь? – в голосе Глаши слышалось искреннее любопытство.
– Не люблю, когда что-то не получается. Просто ужас как не люблю!
Глафира рассмеялась.
– Что еще?
– Не люблю, когда кому-то плохо. Не люблю, когда лгут. Этого не люблю и никогда не прощаю.
– Еще что?
– Не люблю разочаровываться, неважно в чем – в деле, в человеке, в мечте… Я после этого болею. Хорошо, что это происходит со мной нечасто. Но все равно, я приучил себя не питать иллюзии. Очень просто – нет иллюзий – нет разочарования.
– И это все?
– Нет. Очень не люблю по вечерам быть дома один. Поэтому я всегда на работе!
Они опять невесело рассмеялись.
– А что ты любишь?
Даниил задумался. Потом пожал плечами и неуверенно сказал:
– Люблю, чтобы все получалось. Причем, сразу!
Глаша улыбнулась:
– Это я уже поняла. Что еще?
После этого вопроса они шли молча достаточно долго, после чего Даниил с легким удивлением в голосе произнес:
– Ты поставила меня в тупик. Оказывается, я никогда не задумывался над этим. Люблю, чтобы все было хорошо. Я плохо переношу душевный дискомфорт.
– А часто у тебя бывает душевный комфорт?
– Я создаю его волевым усилием. – усмехнулся инспектор. – Нет иллюзий – нет разочарования – значит, уже все хорошо!
– Ловко! – с легким оттенком зависти произнесла Глаша. – Я так не умею…
– У меня были хорошие учителя…
В аллее на пару минут повисло горькое молчание. Наконец, Глафира печально произнесла:
– Понимаю.
– Спасибо.
– А почему ты не вспомнил, что любишь фарфор? – Глаша бросила на собеседника заинтересованный взгляд.
– М-м… Это другое. Фарфор – это моя слабость. Их у меня очень мало. И я в них никому не признаюсь.
– Почему же ты не посмотрел статуэтки в кабинете Карпа?
– Потому что я был при исполнении. При исполнении у меня не бывает слабостей, я никого не люблю, и меня никто не любит. Так нужно! Иначе нельзя сделать дело.
– Людей нужно любить всегда, даже при исполнении. – сведя брови в черную молнию, растеряно проговорила Глаша. – Я так думаю. Иначе…
– Хирург тоже любит людей. Но при исполнении он просто делает дело. Заткнув подальше все эмоции. Иначе нельзя. Нам труднее, чем хирургам.
– Почему?
– Потому что им пациенты говорят правду. И это нормально. А нам – лгут. И это тоже нормально.
– Почему?
– Они лгут из страха. Они боятся быть наказанными – неважно за что. У каждого, даже очень хорошего человека есть «скелет в шкафу», и он боится, что это вылезет наружу. Поэтому он возводит вокруг себя баррикады – из новой лжи, которая должна защитить его. Такова человеческая природа.
– Странно.
– Что?
– Отец Косьма говорит то же самое, только, другими словами.
– Ему тоже легче, чем нам.
– Почему?
– Это элементарно. Потому что он может… и даже должен простить. А я – нет. Не имею права.
– Хороший ты человек, инспектор Даниил Гирс. – очень неожиданно, после напряженного молчания, сказала Глаша, глядя на дорогу. – Я буду за тебя молиться. Веришь?
– Верю. – помедлив, ответил Даниил. – И меня это пугает. Боюсь, ты будешь самой большой моей иллюзией…
– Пришли! – сменила вдруг тон Глафира и свернула влево.
Аллея закончилась. Они очутились на пригорке, с которого открывался вид на Усадьбу, окруженную некогда прекрасным садом. За ним виднелся полукруглый мост Лебяжьих прудов.
– Нам сюда! – отвлекла его от созерцания прекрасной картины Глаша, и потянула за рукав.
Они пересекли неширокую проезжую часть, спустились к белому дому, утопающему в зелени, открыли калитку. Под ноги им метнулся серый ком шерсти и радостно залаял.
– Фу, Сникерс. Иди на место! – Глафира почесала ком шерсти за ухом и тот, радостно виляя всем телом, умчался в заросли сирени.
– Ключ под ковриком? – скептически улыбнулся Даниил.
– Нет. В кармане.
Они вошли в дом, Сникерс, даже во время бега не перестававший вилять всем телом, тоже умудрился продраться в комнату, проскользнув между ботинком Даниила и плинтусом.
Московский инспектор с интересом рассматривал скучновский дом, принадлежавший одинокой молодой даме.
В нем присутствовали все атрибуты романтической сентиментальности – и белые обои в золотой горошек, и розовые шторы, отделанные атласной лентой, и большой камин с кружевной решеткой, и картины с букетами цветов на стенах.
– Неплохой дом. Интересно, кто это здесь оставляет такое наследство? – ехидно спросил Даниил.
– Родители. – безо всякого выражения ответила Глаша. – Хочешь кофе? Мы с Машкой недавно хорошее кофе купили в новом микрорайоне.
– Хочу. А что случилось с родителями?
– Не знаем. У меня ведь почти такой же дом, дальше по улице. Только не из белого, а из красного кирпича. А родители пропали во время перестройки.
– Как это – пропали?
– Обыкновенно. Собрались в Москву на два дня. Сели в автомобиль, все вчетвером – мои родители и Машины. Помахали нам рукой, велели ни в коем случае не пить сырой воды. И уехали.
– И всё?
– Все. Нам тогда еще и шестнадцати лет не было.
– Но как же… – задохнулся Даниил. – А розыск? Следствие? Сколько лет прошло?
– Много. Почти семнадцать.
Даниил, затолкав руки в карманы, нервно измерил шагами большую кухню.
– Хороший дом. – еще раз сказал он. – Они у вас коммерцией что ли занимались?
– Да. В начале девяностых хотели кирпичный заводик открыть. Уже собрали деньги.
– Понятно… – выдохнул инспектор. – Тогда все понятно. И как вы – одни…?
– Нас тогда отец Косьма очень поддерживал. У него матушка замечательная, добрая. Они практически сразу забрали нас к себе. У нас ведь с Машей кроме этих пустых хором ничего тогда не осталось. Близкой родни нет, денег ни копейки… А в домах… – Глаша усмехнулась. – Даже окна вставлены не были!
