книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Бетти Смит

Милочка Мэгги

Глава первая

Юный Патрик Деннис Мур носил самые узкие штаны во всем графстве Килкенни. Он был единственным парнем в деревне, который чистил под ногтями, а пробор в его густых и блестящих черных волосах был самым широким и аккуратным во всей Ирландии – во всяком случае, такая шла молва.

Он жил вдвоем с матерью. Патрик Деннис был последним из тринадцати ее отпрысков. Трое умерли, четверо женились. Еще троих после смерти отца отослали в приют, откуда потом отдали на усыновление или в батраки фермерам, и больше о них не было ни слуху ни духу. Еще один уехал в Австралию, другой – в Дублин. Тот, что уехал в Дублин, женился на протестантке и сменил фамилию на Мортон. С матерью остался только Патрик Деннис.

И в своем последнем чаде, Пэтси Денни, как она его называла, мать души не чаяла. В молодости она рожала как кошка. Вскармливала младенцев огромной грудью, утирала носы фартуком, отвешивала подзатыльники, обнимала и места себе не находила, когда сыновья бросали ее юбку и неуверенно ковыляли прочь. Но стоило им подрасти и перестать отчаянно в ней нуждаться, как она теряла к ним всякий интерес.

Пэтси Денни был последышем. Когда он родился, его матери было уже далеко за сорок. (А отец умер за четыре месяца до его рождения). Обнаружив себя в положении, она испытала благоговейный трепет, не говоря о простом изумлении, потому что уже привыкла считать себя слишком старой для деторождения. Его появление стало для нее священным чудом. Веря, что он – особый дар небес, и понимая, что больше детей у нее уж точно не будет, она излила на него всю материнскую любовь и заботу, в которых отказывала предыдущим сыновьям.

Мать называла его зеницей своего ока. Она не просила его работать и помогать ей. Она работала для него. Она просила только, чтобы он жил. Ей хотелось только одного: пусть он всегда будет с ней, чтобы любоваться на него и обеспечивать ему блага земные.

Именно мать убедила его (и он был этому только рад), что черная работа не для него. Разве не было у него талантов? Как бы не так! Взять хотя бы то, как он отплясывал джигу, с неподвижным туловищем подпрыгивая и выстукивая ногами замысловатые фигуры.

У Пэтси был друг, Малыш Рори. У друга была фидель[1]. С нею Пэтси и Малыш Рори выступали в пабах. Малыш Рори наяривал смычком по струнам, извлекая из фидели неистовую и несвязную мелодию, под которую Пэтси гарцевал, семенил и подпрыгивал. Иногда им кидали медяки. Доля Пэтси была невелика – как раз хватало на своевременное пополнение запаса ярких носовых платков, которые ему нравилось носить на шее, завязывая узлом под левым ухом.

Что поговаривали про Патрика Денниса в деревне? Много плохого и мало хорошего – разве что, как он был нежен с матерью. Это была правда. Мать он любил и относился к ней как к девушке, за которой ему век суждено ухаживать.

Разумеется, возлюбленная у него была. Ей было семнадцать лет. Это была красотка с черными волосами, глазами цвета небесной лазури и угольно-черными ресницами. Она являла собой подтверждение легенды, гласившей, что иногда Господь делал глазки ирландским девочкам грязными пальцами. Девушку звали Мэгги Роуз Шон, и жила она вдвоем с овдовевшей матерью. Мэгги Роуз была красивой и бедной. И матери, чьи сыновья достигли брачного возраста, предостерегали их от нее.

«Что она принесет под венец, кроме своей красоты? Лепесточки с розочки быстро опадут, когда ее муженьку придется взять вместе с дочерью и мать, потому что вдова Шон не станет жить отдельно от своей единственной дочери».

«Нет, сын вдовы старуху к себе не возьмет. Это точно, ведь он у нее констебль в Бруклине, в Америке, и заколачивает прилично. Да только жена того констебля, американка вся из себя, его мать с сестрой ни в грош не ставит. Люди так говорят».

«Нет, сынок, для женитьбы есть попригоднее. Господь Бог послал миру больше женщин, чем мужчин, особенно в нашей деревне, откуда парни уезжают чуть ли не сразу, как их от груди отнимут, чтобы найти работу и кутить напропалую в Дублине или еще где, и оставляют деревенских девиц ни с чем».

Парни слушали, но посматривали на Мэгги Роуз с вожделением, и многим думалось, что содержание ее привязчивой матери было вполне себе сходной ценой за такую красотку.

Но Мэгги Роуз к их намерениям была безучастна. Ее возлюбленным был Патрик Деннис. Он был тем самым, единственным.

Лиззи Мур не особенно волновалась, когда зеница ее ока начала гулять с Мэгги Роуз Шон. Она была уверена в своей материнской власти.

«Зачем это ему жениться, – говорила она, – и становиться второй скрипкой для девицы и третьей – для вдовы, когда у меня он король в доме?»

Кроме того, мать была уверена, что ее Пэтси – слишком большой эгоист и лентяй и слишком боится тяжелой работы, чтобы жениться на беднячке.

«И что она принесет с собой под венец? Ни клочка земли, ни свиньи, ни коровы, ни кошеля с парой золотых монет. Ничего! Ничего, кроме вечно причитающей матери да пачки открыток от братца, бруклинского констебля».

Она распускала про девушку грязные слухи. «Жениться, говорите? И зачем это моему младшенькому жениться на такой штучке? Мужчина женится только за одним, когда не может никак иначе это заполучить. Но уж моему-то парню для такого дела не нужно утруждаться женитьбой – он у меня хорош собой, и все при нем».

Патрик Деннис с Мэгги Роуз были неразлучны и днем, и ночью, кроме, разве что, того времени, когда он трапезничал со своей матерью или выступал в тавернах с Малышом Рори. Вскоре все остальные ухажеры Мэгги Роуз отступились. Пошли разговоры.

«Постыдились бы…»

«Срам-то какой…»

«Если здоровый парень с красивой девкой да неразлей-вода, без греха не обошлось…»

Так судачили те, кто засиживался в тавернах. А деревенские бабы, скрестив руки на груди и поджав губы, многозначительно кивали, соглашаясь, что если эта парочка до сих пор не поженилась, то им точно следовало бы это сделать, да поскорее.

Во всем этом не было ни капли правды. Мэгги Роуз была девушка честная и добропорядочная и ходила в церковь. Но до ее матери в конце концов дошли пересуды, и миссис Шон пригласила Патрика на ужин, чтобы вывести его на чистую воду.

– Сынок, давай-ка поговорим насчет женитьбы.

– Я не против.

– Жениться?

– Поговорить.

– Уж поговорить-то ты мастер. И другим даешь повод – вон как судачат про мою единственную дочь, да про твои пакости, да про то, как ты с ней обходишься.

– Я разберусь с любым мужиком, который распускает сплетни про Мэгги Роуз, пусть он хоть великаном окажется.

– Тогда заодно и с приходскими бабами разберись, – мать Мэгги Роуз взяла быка за рога: – Когда ты женишься на моей дочери?

Патрик почувствовал себя в ловушке, и ему стало страшно. Ему захотелось убежать прочь и никогда больше не видеть ни мать, ни дочь. При этом нельзя сказать, что ему не было дела до Мэгги Роуз. Было, и еще какое. Но ему не хотелось жениться под дулом пистолета. Спас его хорошо подвешенный язык:

– Да разве не был бы я самым везучим парнем в мире, если бы мог жениться на Мэгги Роуз и если она согласилась бы за меня пойти? Но я поклялся своей престарелой матери не жениться, покуда та жива. Потому как, кто у нее еще есть в целом свете? Только я – пусть толку от меня чуть. – Он обратился к Мэгги Роуз: – Ведь тебе же не нужен парень, который жесток к собственной матери, правда?

Опустив глаза долу, она молча помотала головой: «Нет».

– Разве сын, который плохо обращается с матерью, не будет плохо обращаться с женой? Ничего хорошего из этого не выйдет. Подумай о бедных детях – слепых и увечных, – которыми Господь наказал бы нас, если бы я нарушил свое обещание бедной престарелой матери.

Он вытер глаз уголком пурпурного носового платка, завязанного узлом под левым ухом.

– Но пока ты дожидаешься смерти своей бедной престарелой матери, – заметила вдова Шон, – а стареть она будет долго и запросто доживет лет до ста, – моя Мэгги Роуз теряет возможности с другими парнями.

– Верно, верно, – простонал Пэтси, – у меня нет права стоять у нее на пути. – Он повернулся к плачущей девушке:

– Наша разлука разбивает мне сердце, милая моя Мэгги Роуз. Но разве твоя матушка не права? Я не буду стоять между тобой и каким-нибудь достойным человеком. Я должен с тобой распрощаться.

К своему собственному изумлению, Пэтси разрыдался. «Я настолько хороший притворщик или я правда ее люблю?»

Пэтси выбежал прочь из дома. Мэгги Роуз побежала за ним по тропинке, рыдая и зовя его по имени. Он повернулся и дождался ее. Она усыпала его лицо поцелуями и уткнулась мокрой от слез щекой ему в шею.

– Дорогой, не бросай меня, – всхлипывала Мэгги Роуз. – Я буду ждать тебя вечно, потому что никто другой мне не нужен. Я подожду, пока твоя мать умрет. И пусть это случится как можно позже, потому что я знаю, как ты ее любишь, и мне не хочется, чтобы ты горевал. Только не бросай меня. Не бросай меня, потому что я очень тебя люблю.

Все вернулось на круги своя. Пэтси по-прежнему ухаживал за Мэгги Роуз, и это приносило ему еще больше удовольствия, потому что он знал, что не рискует своей свободой. Конечно, он собирался когда-нибудь на ней жениться, может быть. Но пока…

Мать торжествовала. Она заявила подружкам:

– Они с матерью на пару пытались хитростью заставить моего сына жениться, и, насколько я знаю, не без причины. Может быть. Может быть, – многозначительно изрекла она. – Но даже если и так, мой Пэтси Денни к тому не причастен. С такими девками никогда не знаешь наверняка, это мог быть кто угодно.

Малыш Рори заявил Пэтси Денни, что тот везунчик.

– Разве не потому ты не идешь с девчонкой к священнику, что у ее старой коровы-матери нет мужа, а у милашки – живого отца, чтобы отбивную из тебя сделать? Нигде в мире такой свободной любви нет, вот что я тебе скажу. Даже в Америке, где свободы завались.

На душе у Пэтси было неспокойно. «Разве не должен я защитить ее от всех этих грязных сплетен, – думал он, – и отправиться с ней в церковь? Еще бы. Но разве не стану я полным ничтожеством, если женюсь на Мэгги Роуз только потому, что ее старуха мне так приказала?»

Миссис Шон то и дело подстерегала парня, интересуясь здоровьем его «дорогой матушки». «Как твоя матушка поживает?» – «Да пока ни на что не жалуется, благодарствую, что спросили. Но, – и тут он вздыхал, – стареет она, стареет». – «Так же, как и моя дочь», – горько отвечала вдова.

Вконец обеспокоившись, миссис Шон решила положить этому конец. Она приказала дочери прекратить видеться с Пэтси, или пусть та отправляется в монастырь.

– Я не стану этого делать, – заявила девушка.

– Еще как станешь. Потому что, пока тебе нет восемнадцати, я решаю, что тебе делать.

– Не заставляй меня, матушка. Иначе я… – Она запнулась, не находя подходящего слова. – Я буду вести себя с ним так, как ведут себя с мужчинами плохие девушки, на которых потом не женятся.

– Такими разговорами ты разбиваешь мне сердце и роешь могилу. А ведь ты была такой умницей, пока тебя не развратил этот подлец! Ты же каждое утро в церковь ходила, причащалась…

Миссис Шон лила слезы и причитала изо дня в день. Когда стало ясно, что толку от этого мало, она послала за Берти-метельщиком и по совместительству деревенским писарем. Берти принес с собой книгу «Послания на любой случай». Письма, полностью соответствующего случаю вдовы, в ней не оказалось. Самым подходящим было «Послание к члену семьи за море с известием о кончине близкого родственника». Берти сказал, что скопирует его и «подгонит», заменив слово «кончина» на «положение моей дочери» везде, где встречается «кончина», и «мой высокочтимый троюродный дед Тадеуш» на «мой высокочтимый сын Тимоти».

Аккуратно адресовав письмо «Констеблю Тимоти Шону, Полицейское управление, Бруклин, США», Берти поставил на оборотной стороне конверта свой фирменный росчерк.

Глава вторая

Констебль Тимоти (Рыжий Верзила) Шон сидел в гостиной своей квартиры в Восточном Нью-Йорке. Его участок находился в районе улицы Бауэри на Манхэттене, но жил он в Бруклине, потому что, по его словам, ему нравилось жить в деревне и потому что его жена хотела жить рядом с матерью. Каждый вечер дорога домой занимала у него больше двух часов. Ему приходилось путешествовать на пароме, извозчике и пешком.

Теперь, когда рабочий день подошел к концу, он сидел у себя в гостиной в нательной фуфайке и отпаривал свои бедные ноги в лохани горячей воды с растворенной в ней «английской солью». Жесткие рыжие волоски у него на груди пробивались сквозь фуфайку, словно ржавая трава, жаждущая солнца.

– Почему ты не паришь ноги на кухне, чтобы поберечь ковер в гостиной? – спросила Лотти, его жена-американка ирландских кровей. Каждый вечер она задавала ему один и тот же вопрос.

– Потому что мой дом – моя крепость, – каждый вечер он давал на него один и тот же ответ.

Он оглядел гостиную своего замка. На узких окнах, выходивших на улицу, висели тюлевые занавески. Они были покрыты копотью, но накрахмалены. Между окнами стоял табурет, подделка под китайский. Он служил подставкой для каучуконосного фикуса в глазированном зеленом горшке. На кончике полураспустившегося верхнего листка у фикуса всегда белела капля каучука. Каминную полку из фальшивого мрамора над камином из фальшивого оникса украшал аляповатый ламбрекен с бахромой. На каминной полке лежала на боку фарфоровая мопсиха с лежащими в ряд четырьмя щенятами, навеки застывшими в акте поглощения материнского молока.

– У нас снова завелись клопы, – заметила жена, чтобы поддержать разговор.

– И откуда эти паразиты ползут?

– От соседей сверху. Они всегда ползут от соседей сверху. И тараканы тоже от них.

– Ну, скажем, в Букингемском дворце клопы тоже водятся, – Тимоти понюхал воздух. – Что у нас на ужин?

– Сегодня на ужин вареная солонина с капустой – весь день ушел на стирку.

– Если мне что-то и нравится, так это твоя солонина с капустой.

– Так идем ужинать?

– Обожди, – он вытащил ногу из лохани и посмотрел на закапавшую с нее воду. – Нет пока. Ноги еще не готовы.

Тимоти был доволен. Он с любовью посмотрел на жену. Она начесывала прядь волос – натягивала один волосок и взбивала остальные в спутанный ком вдоль него.

Тимоти гордился женой. Как бы она ни утруждалась работой по дому или заботами об их сыне, она всегда принаряжалась к его приходу. Влезала в корсет и привязывала турнюр (без которого прекрасно могла обойтись) и прикалывала к корсажу кружевное жабо (без которого тоже прекрасно могла обойтись). Турнюр с жабо добавляли ей пышности, а Рыжий Верзила любил пышнотелых.

Ее пепельно-белокурые волосы вились волнами и укладывались высоко надо лбом в «помпадур» с валиком внутри. Именно так она укладывала волосы, когда он впервые ее встретил, и за десять лет ни на йоту свою прическу не изменила.

Итак, Рыжий Верзила сидел у себя в гостиной, довольный жизнью, парил ноги и старался ни о чем особо не думать. Лотти складывала полотенца, напевая себе под нос песенку мороженщика:

…в одном я уверена буду,

Есть что-то в его ремесле,

Что снижает его температуру.

– А где Уидди? – спросил Тимоти.

– Он у мамы. Сегодня ужинает с ней.

– С чего это вдруг?

– Да вот, мама взяла его с собой к мяснику, а в лавке на бочке развесили неосвежеванных кроликов. Ну ты представляешь. В общем, Уидди захотелось кроличью лапку на счастье, а мясник ее одну продавать отказался, поэтому маме пришлось купить целого кролика, а одной ей его не съесть, поэтому Уидди ужинает с ней.

Лотти встала, подошла к мужу и провела пальцами по остаткам его рыжих кудрей.

– Почему ты сразу не сказала?

Тимоти шлепнул ее по заду. Раз сына дома не было, он решил, что можно повольничать. Он вытащил из лохани одну ногу. Она походила на ногу мумии.

– Вот что, Тимми. Суши-ка ноги и спускайся к Майку, выпей пинту пива, а потом поедим.

– Так и сделаю.

Тимми явно что-то беспокоило.

– Но сначала… Сегодня я получил письмо. Оно пришло в участок. – Он застыл на месте, потянулся рукой за спину и вытащил из заднего кармана конверт.

– От кого?

– От матери.

– И чего ей еще нужно?

– Еще? Разве после ее последнего письма не пять лет прошло?

– Что она пишет?

– Не знаю. Я собирался прочитать вместе с тобой.

– Ой, Тимми, да будет тебе. Ты мог прочитать его в участке.

– У нас с тобой секретов нет.

– Знаю. Потому-то мы и живем душа в душу.

– Из Ирландии, – он повертел конверт в руках. – Графство Килкенни.

Голос у Тимоти стал мечтательным:

– Ах, Лотти, я прямо вижу все это перед собой, поля, луга и все такое. И матушкину дерновую хибару, у которой с крыши вечно сдувало тростник, и глиняный очаг, и черный котел на печной полке, и тощую корову с костлявыми курами, и картошку, которую мы выковыривали из земли…

«И, – подумала Лотти без горечи, – свою мамашу, которая раз в месяц выходит на порог и тянет руку за письмом с десятью долларами, что он ей посылает, а от нее с его сестрицей не дождешься ни «да», ни «нет», ни «иди к черту».

Тимми продолжал грезить вслух:

– …И гулянки по деревне, и девицы без корсетов, которые подворачивали подол, чтобы было видно красную нижнюю юбку, с волосами, развевающимися на ветру… – Он вздохнул. – Вот так-то. И я не вернулся бы туда и за миллион долларов.

– Ты будешь читать письмо, – его жену слегка задело упоминание девиц без корсетов, – или повесишь его в рамку?

Тимоти распечатал конверт и прочитал:

– «Высокочтимый сын, я беру в руки перо, чтобы составить сие скорбное послание…»

– Матушка не умеет ни читать, ни писать, – пояснил он.

– Давай дальше! – с недоверием воскликнула Лотти.

– Это написал метельщик Берти. Бьюсь об заклад, он все еще жив! Надо же, ему сейчас должно быть уже лет семьдесят… нет, восемьдесят…

– Будешь читать или повесишь в рамку?

Тимоти принялся читать дальше:

– «…и сообщить тебе, высокочтимый сын, скорбную весть: тот, кто некогда был с нами и занимал возлюбленное место в сердцах наших и кто был всеми весьма почитаем, откликнулся на призыв Всевышнего и пребывает ныне в положении».

– Кто-то умер, упокой, Господи, его душу?

– Пока никто. Дай дочитать.

– «О, лучше бы, высокочтимый сын, нам обоим почить вечным сном на церковном погосте, чем выносить горесть ее положения».

Рыжий Верзила остановился, чтобы смахнуть набежавшую слезу и умоляюще взглянуть на жену.

– Тимми, милый, прочитай его сам, а мне потом расскажешь.

Тимми пробормотал себе под нос еще несколько строк и внезапно испустил звериный рык и выпрямился, все еще стоя в лохани во весь рост.

– В чем дело? – закричала Лотти. – Милый, что случилось?

– Подонок! – проревел Тимоти. – Грязный подонок! – Он вышел из лохани и принялся расхаживать взад-вперед по гостиной, а Лотти забегала следом за ним с полотенцем в руках.

– Ах, сестренка! Сестренка моя, – стенал он.

Лотти пыталась успокоить мужа.

– Тимми, дорогой, мы все когда-нибудь умрем.

– Она не умерла. Но уж лучше бы умерла.

– Как так, милый?

– Потому что подонок по имени… – Тимоти сверился с письмом, – П.Д. Мур, эсквайр, опозорил ее имя и теперь отказывается на ней жениться, – он несколько раз громко всхлипнул.

– Присядь, – уговаривала Лотти, – я вытру тебе ноги, они у тебя, бедные, совсем устали.

Лотти опустилась перед мужем на колени и насухо промокнула его сморщенные от воды ноги. Тимоти рыдал, пока жена не закончила с полотенцем. Потом сжал руку в кулак и потряс им под потолком:

– Я поеду в Ирландию и с Божьей помощью все кишки ему выпущу.

Глава третья

В таверне было полно дыма, людей и пахло теплым разлитым пивом. Скрипка Малыша Рори надрывалась вовсю, и Пэтси Денни отплясывал джигу что было мочи. Был шумный субботний вечер. Дверь распахнулась, и в таверну вошел высокий рыжеволосый незнакомец. Впрочем, рыжеволосым его назвать можно было весьма условно, потому что он был почти полностью лыс, но на месте выпавших волос кожа отливала ржавчиной. Толпа любителей эля у барной стойки расступилась, чтобы пропустить его, и снова сомкнулась у него за спиной, словно впитав его в себя.

Малыш Рори увидел вошедшего, и ирландская интуиция подсказала ему, что то был старший брат Мэгги Роуз, который приехал прямиком из Бруклина выпустить кишки Патрику Деннису. Он так перепугался, что даже не подумал предупредить Пэтси. Ноты «Ирландской прачки» улетучились у него из памяти, а пальцы примерзли к струнам. Отчаянно заметавшийся смычок заело на высокой пронзительной ноте. Пэтси подумал, что мелодия заканчивается, и неистово подскочил в воздух, где он обычно щелкал каблуками друг о друга в завершение танца.

– Я еще никогда так высоко не прыгал! – крикнул он своему другу, поднимаясь ввысь.

Прыжок Пэтси и вправду был невероятным. Он взлетал все выше и выше, практически не оттолкнувшись ногами, и завис в воздухе. На секунду он ощутил себя крылатым ангелом, а потом озадачился, почему это штаны вдруг стали ему тесны. И тогда он понял.

Тимоти (Рыжий Верзила) Шон выскользнул из толпы у барной стойки и в ту же секунду, как Пэтси подпрыгнул в воздух, с ловкостью акробата схватил его одной рукой за промежность, а другой – за шиворот, придав его прыжку дополнительное ускорение. Как Берти-метельщик, которому случилось при этом присутствовать, позже написал в письме клиенту-сплетнику: «Вся веселость прекратила быть, и воцарилось молчание».

Рыжий Верзила держал Пэтси в воздухе и тряс, словно тряпичную куклу. Всю дорогу в каюте третьего класса он репетировал речь, которую планировал произнести в качестве прелюдии к взбучке, но начисто ее позабыл, поэтому ему пришлось импровизировать.

– Грязное ничтожество! – заявил он во всеуслышание. – Я покажу тебе, как разбивать единственное сердце моей единственной матери и… (тут он пару раз тряхнул Пэтси) позорить имя моей меньшой сестры. Мартышка цирковая! Тварь болотная!

– Что значит «тварь болотная»? – выдохнул Пэтси, испуганный, но оскорбленный. – Да я в жизни торфа не резал.

Наконец Рыжий Верзила опустил Пэтси наземь и отвесил ему несколько знатных тумаков. Закончив, он швырнул его к выходу и отряхнул руки.

– И не забудь, женишок, запас у меня всегда найдется.

Патрик Деннис, пятясь, вышел из таверны. Он не хотел испытывать судьбу и получить пинок под зад.

* * *

На следующий день, в воскресенье, Пэтси, напуганный и пристыженный, вместе с матерью отправился к мессе. Там он увидел свою возлюбленную, зажатую между самодовольно улыбавшейся матерью и здоровяком-братом. Пэтси уперся взглядом в широкую спину Рыжего Верзилы, и ему стало дурно.

Отец Кроули спустился с алтаря и встал сбоку перед оградой, чтобы зачитать накопившиеся за неделю оглашения. Пэтси пропускал монотонные перекаты его голоса мимо ушей, но тут, словно в кошмаре, от которого нельзя было проснуться, он услышал звук своего имени.

– …еженедельное собрание женской общины. – Священник прокашлялся. – Брак между Маргарет Роуз Шон и Патриком Деннисом Муром – первое оглашение. Требуются ваши молитвы за упокой души…

Лиззи Мур хрипло вскрикнула, словно дикий гусь, сигналящий стае заходить на посадку. По церкви прокатился громкий вздох, и прихожане все как один уставились на Пэтси с матерью. Рыжий Верзила обернулся и одарил Пэтси победной улыбкой. Его губы беззвучно повторили: «Запас у меня всегда найдется».

Пэтси попался и прекрасно это понимал. «Я в ловушке, – стенал он про себя. – И как этот ловкач ухитрился вставить мое имя в список, будто я уже над собой не властен? Все! Через две недели буду навсегда женат».

Мать Пэтси тихо всхлипывала в подол нижней юбки. «Утаил от меня, ишь. Мой сын – лжец. Пошел с девкой к священнику и повинился. А Верзилу Тимми послали, чтобы он был ей заместо отца на венчании, отца-то у нее нет. Ох, пошто сын мой так со мной поступил, ведь последний же он у меня, а как страдала я, рожая его на свет Божий, голова-то у него была, что кочан капусты».

Мать рыдала, а Пэтси было стыдно. Во время последней молитвы он ушел из церкви. Когда он встал, Мэгги Роуз, стоя на коленях, обернулась и почти поддалась порыву последовать за ним, но Рыжий Верзила вернул ее на место.

Пэтси чувствовал себя одиноким и униженным. Он был уверен, что вся деревня уже знает, что брат его возлюбленной надрал ему задницу. Еще до вечера вся деревня узнает, как именно Рыжий Верзила ухитрился заставить священника сделать оглашение, и он, Пэтси Денни, станет посмешищем всего графства.

Пэтси понял – слишком поздно, – что он любит Мэгги Роуз и никогда не полюбит другую. Почему, ну почему он не женился на ней, когда их любовь была юна и свежа – когда ее еще не подпортили скандалы, побои и прилюдное унижение?

«Такое терпеть нельзя, – решил Пэтси. – Лучше уж умереть – или уехать в Америку…»

Америка!

Пэтси слышал, что пароходная компания оплачивала желающим проезд до Америки и находила там работу. Милях в десяти от деревни Пэтси была маленькая контора, где агент ливерпульской пароходной компании все это устраивал. Пробираясь домой кружным путем, Пэтси почти присвистывал.

Когда Пэтси вернулся домой, мать с ним не разговаривала. Она выложила на постель свое выходное черное платье и пару черных чулок, которые берегла уже двадцать лет. Взяв коробочку с затвердевшим гуталином, она чистила свои черные туфли. Пэтси попытался разговорить ее, болтая о пустяках. Но она не отвечала, пока он не спросил напрямик:

– Матушка, ты куда-то собираешься?

– И куда же мне теперь собираться, когда меня так ославили, что в деревню носа не показать? Нет, я готовлю хорошее платье, хочу, чтобы меня в нем похоронили.

– Бог даст, этого еще много лет не случится.

– Случится, еще как. Вот женишься, и в тот же день увидишь меня в гробу.

– Не заставляй меня тебя хоронить, – взмолился Пэтси.

– Заставишь меня тебя женить, тут же и похоронишь. – Мать истово начищала туфлю, надетую на свободную руку.

– Я никогда не женюсь, покуда ты жива.

– Как бы не так. «Никогда не женюсь» – как же, а оглашение в церкви про кого было?!

Пэтси потребовался час, чтобы убедить мать, что оглашение было сделано без его ведома и согласия. Она отказывалась ему верить, пока он не рассказал про побои, полученные от Рыжего Верзилы.

– Значит, он тебя избил, бедный мой мальчик, а ты сказал, что упал с велосипеда.

– Мне стыдно было рассказывать.

– И он тебя еще не раз поколотит, пока ты не скажешь «согласен».

– Да я раньше умру!

– Не умрешь ты ни раньше, ни позже. Тебя заставят на ней жениться.

– Не заставят, если уеду в Америку.

– И бросишь меня, как твои братья?

– Это ненадолго. Я пошлю за тобой до конца года.

– Ни за кем ты не пошлешь. Останешься здесь, со мной. Умри, если тебе того надобно. Но не женись и не бросай меня.

– Умереть непросто, и да простит меня Господь за то, что я так сказал, но на уме у меня того нет совсем. Я останусь, дорогая матушка, женюсь на Мэгги Роуз и не оберусь срама в графстве до конца своих дней, но мне плевать, потому что я ее люблю.

– Это все слова.

– Я так и сделаю.

Мать закрыла гуталиновую жестянку крышкой.

– Через год, говоришь? Ты за мной пошлешь?

– Клянусь.

– Значит, оно к лучшему, – она убрала гуталин. – Поезжай в Америку, найди мне жилье, и я к тебе перееду.

* * *

На следующее утро Пэтси проехал на велосипеде десять миль до соседней деревни. Щеголь из Ливерпуля, агент пароходной компании, избавил Патрика Денниса Мура от лишних хлопот. Переезд был забронирован, и все было бесплатно – до поры до времени.

Разумеется, со временем Пэтси должен был выплатить полную стоимость билета, но и тут не было ничего сложного. В Америке его ждала работа. Некий Майкл Мориарити, – по мнению щеголя, он был лорд-мэром Бруклина или кем-то вроде того, – будет платить Пэтси целых пять долларов в неделю и предоставит комнату и пансион. И все это за что? Да за просто так. За уход за парой дорогих ему упряжных лошадей.

Пэтси решительно пообещал выплатить деньги за переезд. Щеголь заверил, что по-иному и не выйдет. Раз в неделю будет приходить человек из отделения пароходной компании в Бруклине и забирать два доллара из его жалованья, пока билет не будет оплачен. Пэтси согласился со щеголем в том, что остальные три доллара – это целое состояние, хоть в Америке, хоть в другом месте.

Пэтси поставил на бумаге подпись.

– В путешествии тебе понадобятся наличные деньги, – заметил щеголь.

– Черт побери, неужто компания и наличные на проезд выдает?

– Это вряд ли. Но у тебя есть велосипед. Когда уедешь, он больше тебе не понадобится. Готов избавить тебя от такой обузы за два фунта. Во вторник, когда отходит дилижанс на порт Ков, приезжай на нем, и я его заберу, а ты получишь банкноты.

Рыжий Верзила был недоволен. Мать с сестрой всегда находили, в чем его упрекнуть. Мэгги Роуз не выказывала ни намека на благодарность. Она заявила брату, что ненавидит его, потому что он избил ее возлюбленного и осрамил его и ее вместе с ним на всю деревню.

– Теперь он меня бросит, – рыдала Мэгги Роуз.

– Только через мой труп, – клялся Рыжий Верзила.

– Зачем ты встрял промеж нас? – всхлипывала она. – Я была согласна ждать, пока его мать помрет. Зачем ты ославил его на все графство?

– Любой, – горько заметил Верзила, – кто женится на такой язве, как ты, – будь его мать жива или мертва, – ославлен, и хуже ему уже не будет.

Тимми тут же пожалел о сказанном.

– Прости, Мэгги Роуз, мои слова, я погорячился.

У Тимми начало ломить в левом виске, – верный признак того, что он слишком много думает. «Прости меня, Господи, если я зря так поступил с тем парнем, который меня знать не знает, и задал ему взбучку, и дал его имя священнику, чтобы тот огласил его вместе с именем моей сестры».

Рыжему Верзиле не понравилось, как мать приняла свадебный подарок, который передала с ним Лотти. Это была пара наволочек, обвязанных по краю крючком. Миссис Шон заявила, что лен был грубым и что Лотти перепутала рисунок в середине одной из сторон.

– Ничего подобного, – громогласно заявил он. – Моя Лотти все делает на совесть.

– Ох, никудышная из нее, верно, хозяйка, сынок, – вздохнула вдова.

– Матушка, побойся Бога!..

– Еще раз повысишь на меня голос, – прервала она его, – и мало тебе не покажется. И рост не поможет!

«Дева Мария, – молился про себя Тимми, – не дай мне выйти из себя, ведь я здесь всего ничего пробуду – с матушкой, которая меня родила, и меньшой сестрицей».

В следующее воскресенье Пэтси с матерью договорились притвориться, что ничего не имеют против женитьбы. Когда священник огласил брак во второй раз и прихожане повернулись, чтобы позлорадствовать, миссис Мур с любезным поклоном им улыбнулась, а Пэтси одарил семейство Шон нежной улыбкой. Это вызвало всеобщее замешательство. После мессы прихожане сбились в кучки перед церковью и принялись обеспокоенно перешептываться. «Что же вдруг случилось? – спрашивали они друг у друга. – Он все-таки женится на девчонке?» Все испытывали огромное разочарование. Рыжий Верзила расслабился и подобрел. В конце концов он все сделал правильно.

* * *

Два дня спустя Патрик Деннис закинул за спину самодельный вещевой мешок из грубого льна. В нем лежали все его пожитки: шесть цветных носовых платков, сменная рубашка и пара шерстяных носков, связанных любящей матушкой.

– Так ты пошлешь за мной до конца года? – спросила мать в десятый раз.

– Обещаю, матушка.

– Поклянись!

Пэтси поклялся на маленьком молитвеннике в черном кожаном переплете, который она подарила ему на первое причастие.

– Да умереть мне на месте, если я не пошлю за тобой до конца года. Господь мне свидетель.

– Аминь, – сказала мать, засовывая молитвенник в его вещевой мешок.

Перед тем как сесть на велосипед, Пэтси еще раз оглянулся вокруг. На бархатные, зеленые, пологие холмы… голубое небо с легкими белыми облаками и розовые дикие розы, цеплявшиеся за ветхую серую каменную стену вокруг дома.

Ему не хотелось уезжать – не хотелось, и все тут. Но его закружил вихрь событий, дело было сделано, и уехать было легче, чем остаться.

Пэтси приплясывал от нетерпения, пока мать опрыскивала велосипед и его самого святой водой и торжественно прикалывала ему к нательной фуфайке значок со святым Христофором[2]. Когда с этим было покончено, он взлетел на велосипед одним махом. Прощальным напутствием матери было:

– Не приведи Господь, сынок, чтобы ее аспид-братец поймал тебя, пока ты бежишь из Ирландии.

Пэтси обернулся, чтобы помахать рукой, и покатил из жизни своей матушки и из Ирландии – навсегда.

Глава четвертая

Патрик Деннис Мур стоял на американской земле, которую когда-то заменили на сланцевую мостовую. Его первым впечатлением от Америки было то, что половина населения Нового Света разъезжала на велосипедах.

«Здесь их точно даром раздают с фунтом чая в придачу, иначе откуда у всех этих людей на них деньги?»

Пэтси стоял на обочине с котомкой за спиной и сжимал в руке бумажку с адресом Мориарити. «Спроси у полицейского, – наставлял его один из попутчиков по трюму. – Обязательно обратись к нему «констебль», и он скажет тебе, как сесть на паром до Бруклина». Пэтси увидел полицейского на другой стороне улицы, но поток транспорта поверг его в такое замешательство, что он не знал, как перейти дорогу.

Мимо тарахтели огромные телеги с пивом, причем на некоторые требовалось по шесть першеронов, громыхали по металлическим рельсам конки. Ползла похоронная процессия, состоявшая из катафалка, открытой повозки, полной венков, и десяти экипажей со скорбящими. Покойник, судя по всему преуспевший в жизни, и после смерти обладал достаточной важностью, чтобы на десять минут парализовать движение.

Мужчины с длинными, патриархального вида бородами толкали двухколесные тачки, груженные то фруктами, то каким-нибудь хламом. На повозках с хламом имелись колокольчики, подвешенные на натянутый поперек кожаный ремешок. Колокольчики издавали жуткую какофонию, тонущую в джунглях прочих звуков. Доносившиеся со всех сторон ругательства, в основном в адрес бородачей, были явно необходимы, чтобы все эти участники транспортного потока не остановились окончательно.

Движению мешали снующие туда-сюда велосипеды. Ездоки раздражали всех нервным перезвоном велосипедных звонков. Они постоянно оглядывались через плечо, из-за чего велосипеды мотало из стороны в сторону.

Под звон колокола громыхала телега с пожарным расчетом, от копыт запряженных в нее лошадей отлетали искры. Пэтси в изумлении пялился на пятнистую собаку, бежавшую под пожарной телегой, каким-то чудом избегая смерти в бешеной мясорубке колес.

Нервные, холеные лошади тянули хэнсом-кэбы[3], лакированные двуколки на рессорах и отполированные экипажи с откинувшимися на подушки элегантно одетыми господами и дамами.

Полицейский на противоположной стороне улицы уходил все дальше. Пэтси испугался, что потеряет его, и сделал попытку перейти дорогу. Что тут началось! Свистки засвистели, колокола зазвонили, гонги загремели, кучера разразились бранью, лошади встали на дыбы, какой-то мужчина свалился с пенни-фартинга[4]. На Пэтси заорали:

– Салабон окаянный, убирайся с дороги! – Таково было первое приветствие Пэтси от Нового Света.

– Уши прочисть, грязный Мик[5]! – заорал итальянец, разносчик рыбы.

Таково было первое полученное Пэтси наставление.

А его первый бесплатный американский совет был получен от мальчишки-газетчика, словно сошедшего со страниц Горацио Элджера[6], и звучал так: «Езжай туда, откуда приехал, чего зеваешь».

Пэтси с позором бежал обратно на тротуар. «Со временем я освою этот язык, потому что он очень похож на английский», – решил он про себя.

К обочине тротуара, где стоял Пэтси, из дорожного бедлама выбрался хэнсом-кэб. Кучер сидел высоко наверху, позади пассажирских мест. Разумеется, он был обладателем красного носа и помятого цилиндра.

– Кэб, сэр?

Пэтси с поспешностью и благодарностью протянул вверх карточку с бруклинским адресом Мориарити.

– Дедуля, не подбросите меня до этого места?

– Совсем до него не подброшу, сынок, сэр. Лошади не умеют плавать. Но я довезу тебя до пристани, а там ты сядешь на паром.

– Как мне тогда забраться в вашу повозку? Или у вас найдется местечко наверху, чтобы я мог рассмотреть город?

– Давай сначала посмотрим, какого цвета твои деньжата, – заявил кучер.

Пэтси показал ему однофунтовую банкноту.

– Фальшивка! – выдохнул тот. – Не, так не пойдет, мил человек. Считай, что тебе повезло, что я не сдал тебя полицейским. – Он стеганул лошадь кнутом и встроился обратно в поток уличного движения.

К Пэтси подошел деловитый парень с пачкой бумаг в руке, который уже давно за ним наблюдал.

– Ваше имя? – выпалил он, бросив на Пэтси проницательный взгляд.

– Патрик Деннис Мур, – послушно ответил Пэтси.

Парень полистал бумаги.

– И вы направляетесь?..

Пэтси подал ему карточку. Парень прочитал имя и адрес.

– Ах да, – он вытащил из пачки документ. – Вот он. Фух!

Парень вытер лицо рукой:

– Я думал, вы потерялись. Я везде вас ищу с тех пор, как причалил корабль.

– Так вы меня знаете? – изумился Пэтси.

– Я знаю, кто вы такой. Я тоже работаю на мистера Мориарити, – парень протянул ему руку. Вне себя от радости, Пэтси поспешил ее пожать.

– Вот еще что, мистер Мур, – голос парня зазвучал умоляюще, – пожалуйста, не говорите мистеру Мориарити, что я поздно вас встретил. Он меня уволит.

– Про меня разное болтают, – великодушно ответил Пэтси, – но доносчиком я никогда не был.

– Как только я вас увидел, – заявил парень, – я тут же понял, что вы – честный человек. Так, – продолжал строчить он, – где ваш багаж?

– Все, что у меня есть, – у меня за спиной.

– Я освобожу вас от этой ноши.

– Я сам понесу. Там ничего тяжелого.

Парень посмотрел в документ.

– Мистеру Муру, – прочитал он вслух, – необходимо оказать всяческое внимание. Ты понесешь его багаж… – парень пожал плечами и бодро заявил: – Приказ босса.

Пэтси отдал ему вещевой мешок. Парень скатал его и сунул под мышку.

– В путь, к вашему новому дому в Америке.

Парень со знанием дела перевел Пэтси через дорогу.

– Я посажу вас на конку, и она довезет вас до паромной пристани. Там сядете на паром и, когда тот остановится, сойдете, и мистер Мориарити будет ждать вас там в своем экипаже, чтобы отвезти домой.

– Я так вам обязан… – начал было Пэтси.

– Не благодарите меня, мистер Мур. Это моя работа. Итак! – Он окинул улицу быстрым взглядом. – У вас есть деньги?

Пэтси тут же сощурился.

– Я имею в виду на конку и паром? – быстро добавил парень.

– Ну-у… – осторожно протянул Пэтси.

– Тогда вот, что, – парень протянул Пэтси четыре монеты по пять центов. – Этого хватит, чтобы добраться до Бруклина, и еще на пиво останется.

Пэтси устыдился своих подозрений.

– У меня есть две банкноты, но возчик заявил, что они фальшивые.

– Покажите-ка.

Пэтси отдал парню банкноты, он тщательно их изучил.

– Да эти купюры все равно что золото! – с негодованием воскликнул он. – Только вам нужно обменять их на американские деньги. – Он снова зыркнул по сторонам. – Подождите! Я забегу в одно место и обменяю. Всего на минуту. Сейчас вернусь.

Парень метнулся в качающиеся двери ближайшего бара. Через минуту он не вернулся. Пэтси все больше одолевало дурное предчувствие. Он подождал еще несколько минут. Потом он вошел в бар.

Внутри никого не было, кроме человека за барной стойкой. Это был высокий грузный мужчина с длинными усами и волосами торчком. От бармена словно шел густой пар из запаха мокрых опилок, прогорклого пива и промозглой кладбищенской сырости.

– Да? – изрек бармен.

– Где тот человек, который только что сюда зашел? Тот, который собирался обменять мои фунты?

– No Mann ist hier[7], – заявил бармен.

– Я видел, как он вошел. Он сказал мне подождать.

– Пшел фонн! – зевнул здоровяк.

– Никуда я не пойду, пока мне не вернут мои фунты.

До Пэтси донесся тихий скрип, и он увидел, как в глубине бара едва заметно притворилась дверь.

– Он там! – Пэтси рванул к двери.

Но бармен оказался быстрее. Грузное телосложение не помешало ему ловко перемахнуть через стойку, опершись на нее одной рукой. В свободной руке у него была страшного вида дубинка.

– Фон! Убирайся фон из моего бара! – проревел бармен. – Du Gottverdammten Ire![8]

Пэтси успел как раз вовремя. Дубинка опустилась на одну из качавшихся на петлях дверей и разнесла ее в щепки. Пэтси вздрогнул и метнулся за угол.

Бродя по незнакомым улицам, Пэтси потерял счет времени. Его сердце разрывалось от тоски по родной ирландской деревне. Он был потерян и напуган. У него не было ни единого друга, и он не знал, куда идти. Это было в сто раз хуже, чем потеряться в огромном дремучем лесу. В лесу можно было бы присесть и отдохнуть. На улице же присесть и отдохнуть было негде.

Блуждая, Пэтси оказался в пустынном переулке и увидел человека в белой спецовке, толкавшего перед собой тележку с торчавшими из нее метлой и совковой лопатой. Сняв кепку, Пэтси приблизился к уборщику.

– Сэр, не подскажете ли мне, зеленому иммигранту, – смиренно произнес он, – как добраться до этой деревни?

– Конечно, зеленок, – любезно ответил уборщик. – Вот что тебе надо сделать, – и он дал ему четкую инструкцию.

Чтобы добраться до Бушвик-авеню в Бруклине, Пэтси потребовалось шесть часов, три конки, паром и несколько миль пешком. Он стоял у подножия высокого крыльца и дивился великолепию, на его взгляд, трехэтажного, с вестибюлем и цокольным этажом особняка из бурого песчаника с красными геранями в вазонах на стойках перил. Пэтси поднялся на крыльцо. Рядом с дверью была белая фарфоровая табличка. В центре таблички находилась черная кнопка. Подпись под кнопкой гласила: «Звоните». Пэтси посмотрел по сторонам, но нигде не смог найти шнура, за который нужно было потянуть, чтобы позвонить в звонок. Он нашел выход – постучал по матовому стеклу входной двери. Несколько минут спустя пышногрудая девица открыла дверь, оглядела Пэтси и заявила:

– Нам ничего не нужно.

Из темноты в глубине дома раздался сладчайший в мире голос:

– Бидди, кто там?

– Торговец, мисс Мэри… развелось тут этих бродяг.

– Я разберусь.

Из темноты вышла девушка, и сердце Пэтси екнуло от разочарования, когда он увидел, что сладчайший в мире голос сочетался, по меркам самого Патрика, с самыми невзрачными в мире лицом и фигурой.

– Я приехал из графства Килкенни.

– Ах! – девушка всплеснула руками, и ее лицо осветилось самой очаровательной в мире улыбкой. – Вы, стало быть, тот самый парень. Входите же.

Пэтси проследовал за ней в дом под вздохи собственного сердца: «Ах, если бы Господь потрудился еще чуток после того, как создал ее голос и улыбку!»

– Папа, здесь тот парень из Ирландии.

Пэтси стоял на кумачово-красном ковре и разглядывал темную комнату. Окна были убраны тюлем из брюссельского кружева и темно-бордовыми бархатными шторами, подхваченными золотым шнуром, зеленые бархатные портьеры, свисавшие с украшенной лепниной арки, ведущей в альков, были раздвинуты и подвязаны по бокам, открывая взору сверкающее пианино и табурет с бархатной обивкой. На пианино стояли фотографии в серебряных рамках, в углу – этажерка с полками, полными вычурных кофейных чашечек, а на подоконнике – горшки с бостонским папоротником. Еще в алькове стояли обитые розово-голубым атласом позолоченные стулья и двухместный диванчик. На стойке лестницы, ведущей на второй этаж, возвышалась статуя арапа. Арап держал над головой кубок, в котором мерцал газовый огонек. Лестничную площадку украшало вогнутое витражное окно овальной формы.

Пэтси подумал, что все это было очень красиво… красиво. Он пообещал себе, что когда-нибудь у него будет похожий дом. «А пока у меня нет своего, я с удовольствием поживу здесь».

В комнату вошел Мориарити и шумно приветствовал Пэтси. Потом он окриком позвал жену. В комнату суетливо вошла робкая женщина маленького роста.

– Миссис, это наш новый конюх. Парень, это твоя Миссис.

Миссис испуганно кивнула и поспешила удалиться обратно в глубину комнаты.

– А это моя дочь Мэри.

Невзрачная девушка одарила Пэтси очаровательной улыбкой.

– Родилась в Америке, – добавил Мориарити. Он явно гордился дочерью. – Выучилась на учительницу. А это Бидди, кухарка. Она из графства Даун.

Мориарити обратился к Бидди:

– Бидди, птичка моя, Патрик – парень видный. Но не вздумай строить ему глазки, у вас обоих есть работа поважнее.

Пэтси взглянул на пышногрудую Бидди с отвращением, и та неприязненно посмотрела на него в ответ.

«Вот уж где мне точно ничего не надо», – подумал Пэтси.

– Осталось представить тебя моим любимицам, Джесси и Дейзи. А пока вернемся к делу: где твой мешок?

– Его забрал какой-то парень. Он сказал, что работает на вас и что вы ему так приказали. – Пэтси решил, что про два фунта лучше ничего не говорить.

– Он забрал твой мешок?

– Да. Котомку.

– То есть, ты хочешь сказать, что попался на эту старую удочку? – Мориарити расхохотался. – Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Раскаты хохота напугали Миссис. Она в ужасе всплеснула руками и торопливо удалилась прочь из комнаты.

– Ха-ха-ха! Мне будет о чем рассказать парням.

– Ну же, папа, не смейся, – возразила Мэри Мориарити. – Вспомни, ведь с тобой случилось то же самое. Только тот человек назвался двоюродным братом твоего дяди. И он забрал твой сундук. И все твои деньги, кстати.

Пэтси бросил на нее благодарный взгляд.

«А она добрая. Хотя у невзрачных женщин всегда натура такая».

– Кхе-кхе! – прокашлялся Босс. – Верно. Так и было. Но верно и то, что сундук был старый и лежало в нем одно старье. Мэри, спустись с Бидди на кухню и проследи, чтобы она накормила парня горячим ужином.

Женщины вышли.

– А теперь, Патрик, мальчик мой, покажу тебе твою комнату.

Пэтси повернулся и направился в сторону лестницы.

– Не туда, – рассмеялся Босс. – Через двор. Иди за мной.

Чтобы выйти во двор, им потребовалось пройти через вестибюль на первом этаже. Пэтси услышал, как Мэри и Бидди разговаривали на кухне.

– Горячий ужин ему, накося! Холодным обойдется! Вот уж надо мне готовить среди ночи этому ирландишке, который едва на берег успел сойти.

– Ну же, Бидди, – возражал нежный голос Мэри. – Не называй его так. Тебе же не нравилось, когда пять лет назад, когда ты только приехала, тебя тоже называли ирландишкой.

«Ах, что за чудесная девушка, – подумал Пэтси. – Но такая невзрачная. Жалко-то как!»

Пэтси представили двум кобылам и показали ему лестницу к помещению над конюшней.

– Твой новый дом наверху. Места там немного, зато будешь как у Христа за пазухой, ха-ха. А теперь давай-ка ужинай и ложись спать. До завтра у тебя выходной.

Пэтси залез наверх и зажег лампу. Он оглядел свое королевство. Это была маленькая комнатка с одним окном. Обстановка состояла из походной койки, стула, кухонного стола с лампой и трех гвоздей на стене для одежды и полотенца.

«Чисто келья монастырская. Похоже, в Америке лошадям живется лучше, чем нам, честным иммигрантам. Разве я родился, чтобы стать прислугой? Нет! Эх, – вздохнул Пэтси, – видно, Господь мне это предназначил, раз он меня сюда прислал».

Пэтси уснул, но проснулся посреди ночи. Его охватила паника оттого, что он не знал, где находится. Скособочившись, он прошел через комнату к лампе.

«Как странно, что корабль все еще качается, разве я утром не сошел на берег?»

Пэтси нащупал стол и зажег лампу. И оглядел свою крошечную комнатку.

«Это не сон, – сказал он себе. – Вот он я, совсем один среди чужих. Ни матушки, ни зазнобы, ни моего друга, Малыша Рори.

Сегодня со мной много чего случилось. Но с этих пор всякий, кто посмеет сунуть нос в мою жизнь, дорого за это заплатит. Это говорю я, Патрик Деннис Мур».

Глава пятая

Майк Мориарити, которого все называли Босс, был грузным, краснолицым толстяком с большим пивным животом и длинными усами. Он носил волосы с проседью на прямой пробор с густыми накладками по обе стороны, отчего с виду казалось, что у него на голове примостилась парочка черно-серых голубей. Одевался он в черный суконный костюм с белым жилетом, который выглядел так, словно никогда еще не был совершенно чистым, даже когда был новым. Живот делила надвое цепочка для часов со звеньями, которые вполне сгодились бы и для собачьей. В углу рта у него постоянно была зажата сигара концом вверх. Выходя на улицу, он надевал котелок с квадратной тульей, надвинув его на один глаз так, что поля почти касались задранного кверху конца сигары. Он выглядел карикатурой на подручного из Таммани-холла[9].

Он и был подручным из Таммани-холла.

Молли, его жена, которую все называли «Миссис», была личностью крайне незаметной. Она была крошечного роста, всего четыре фута десять дюймов[10], и весила восемьдесят фунтов[11]. Она была всегда чем-нибудь напугана, и дни напролет сновала по дому с этажа на этаж.

Мэри Мориарити, если бы не ее доброта, вполне могла бы пройти по жизни совершенно незаметно для окружающих. Лицо у нее было некрасивым. Для женщины она была слишком высокого роста и при этом не обладала женственными формами. Когда она говорила или улыбалась, ее невзрачность скрадывалась. К сожалению, она не отличалась разговорчивостью и улыбалась редко.

К кобылам Пэтси испытывал отвращение. Когда он мыл их или чистил скребницей и лошадиная кожа перекатывалась складками у него под рукой, его передергивало от гадливости. Он терпеть не мог жесткие лошадиные ресницы. Он не понимал, зачем для овса и сена им нужны такие большие желтые зубы. Ему были противны лошадиные лодыжки, которые казались слишком тонкими для их тяжелых туш. А когда ему приходилось вплетать красную ленту в жесткий хвост, тычась лицом в лошадиный зад, загораживавший ему белый свет, на его глаза наворачивались слезы унижения.

Пэтси ненавидел навоз, который ему приходилось каждый день собирать и раскидывать во дворе под кустами бульденежа[12], так как Миссис сообщила ему с испугом в лице, что так нужно делать обязательно, потому что куски навоза для кустов – все равно что чистое золото, и от него цветы приобретут снежно-голубой оттенок.

Пэтси должен был каждый день выгуливать лошадей, чтобы те не застаивались, – по четыре раза обходить с ними вокруг квартала. На эту прогулку ему приходилось надевать фартук с нагрудником, сшитый из матрасного тика. Как же он ненавидел тот фартук!

В первый раз прогулка оказалась полна происшествий. За ним увязалась сбежавшая с уроков пацанва, орущая «Мик!», «Салабон!» и «Застегни-ка платье на спинке!». Правда, им это быстро надоело, и они убежали.

Прямо на Пэтси мчалась карета «скорой помощи». Чтобы не быть раздавленным, ему пришлось вместе с лошадьми забраться на тротуар. Сзади, облокотившись на натянутый вдоль длинного борта ремень, сидел интерн или доктор. Пэтси уставился на фуражку на помпадуре. Он никогда раньше не видел доктора-женщину. Потом подошел полицейский и устроил ему выволочку за то, что тот забрался с лошадьми на тротуар.

– Еще раз такое устроишь, – беззлобно заявил полицейский, – заберу в участок. Вместе с лошадьми.

Уличная проститутка, взявшая выходной, чтобы сходить за покупками, пригласила Пэтси подняться к ней домой, пообещав ему показать свою птичку. Он пунцово покраснел и тут увидел, что она действительно несла с собой коробку только что купленного птичьего корма.

«Так она правда держит у себя птицу, – подумал Пэтси. – Да простят меня святые угодники за то, что я превратно ее понял».

Потом одной из кобыл приспичило справить нужду, и Пэтси пришлось остановиться. Ему было стыдно до смерти. Из ниоткуда тут же появился дворник с тачкой, метлой и совковой лопатой.

– Добрый день, уважаемый, – заискивающе обратился к нему Пэтси.

– Сукин сын! – горько ответил дворник, принимаясь за дело.

Уводя лошадей, Пэтси думал: «Он точно имел в виду кобылу, потому что никто на свете не посмел бы так меня обозвать и ничем за это не поплатиться».

У Пэтси были и другие обязанности. Он должен был каждый день подметать тротуар и крыльцо и подчищать граблями двор. Каждый вечер он вытаскивал полный мусорный бак на обочину и насаживал мешок с мусором на острый прут в ограде дома. Он выбивал ковры, мыл окна и натягивал на рамы кружевной тюль. Короче говоря, он должен был выполнять распоряжения Хозяйки и прихоти Бидди.

* * *

Каждый день получки к Пэтси заходил представитель пароходной компании, и Пэтси отдавал ему два доллара, о чем тот делал пометку в маленькой черной книжке.

– Всего-то и осталось пятьдесят восемь долларов, – заявил коллектор, забрав первый платеж. – За год все выплатишь.

– Я не хочу оставаться здесь на год. Мне здесь не нравится. Я хочу вернуться в Ирландию.

– Ничто тебе не мешает – через два года.

– Два?..

– Один год – чтобы расплатиться за проезд сюда, и еще год – чтобы заплатить за проезд обратно.

Два года, прежде чем Пэтси смог бы вернуться, или два года, прежде чем он смог бы послать матери деньги на проезд. Нет. Он не мог ждать. Он решил откладывать каждый пенни… С этой целью Пэтси взял у Ван-Клиса, молодого сигарщика-голландца, у которого иногда покупал глиняную трубку ценой в один цент и кисет табака, пустую фанерную коробку из-под сигар. Он прибил крышку гвоздями и сделал в ней прорезь. В эту прорезь он кидал свои сбережения.

Сбережения копились очень медленно. Пэтси не отличался расточительством, и потребностей у него было немного, но всегда нужно было что-то купить. Кроме пятнадцати центов в неделю на глиняные трубки и табак, дважды в неделю ему приходилось тратить по десять центов на бритье у цирюльника. Бритву и ремень для правки он не мог себе позволить. Стрижка раз в месяц стоила двадцать центов. После каждой воскресной мессы пять центов поглощала тарелка для пожертвований. Кроме того, ему нужны были носки, нательный комбинезон, сменная рубашка, воскресный галстук и помада для волос. Вечером по субботам он пропускал кружку-другую пива – не потому, что он был склонен к выпивке. Просто ему нравилось веселье в баре, где горланили песни и время от времени можно было рассчитывать на крупную потасовку. При этом ему удавалось откладывать доллар в неделю.

Мэри доброжелательно спросила Пэтси, получил ли тот вести от матери. Только тогда до него дошло, что прошло уже два месяца, а он так и не написал домой. Он ответил, что нет, не получил, потому что сам еще ни разу не написал. Да, он умеет читать и писать, но никогда не писал писем, потому что дома все его знакомые жили поблизости и в письмах нужды не было. Он не был уверен, что у него получилось бы написать адрес на конверте и выбрать нужную марку.

В тот же вечер Мэри подарила Пэтси коробку писчей бумаги, вставочку для пера, полдюжины перьев и бутылочку чернил. Она сама написала на конверте адрес и наклеила марку. Пэтси написал домой в тот же вечер.

Пэтси написал матери, что может потребоваться два года, прежде чем он сможет вызвать ее к себе. Он предложил ей связаться с ливерпульским агентом, чтобы договориться о плате за проезд и подыскать работу. Он написал: «…У меня здесь отличная квартира…» – и обвел взглядом свою убогую комнатку. «Господи, прости меня за эту ложь».

Пэтси написал матери, что шлет ей в письме американский доллар и что «…молодая хозяйка дома в меня втюрилась… Она сделала мне прекрасный подарок».

На самом деле Пэтси не думал, что Мэри в него втюрилась. Он написал это, зная, что у матери язык без костей и что та точно расскажет об этом Мэгги Роуз, и тогда девушка приревнует и напишет ему. Еще полстраницы хвастливых фраз, и письмо было закончено.

Пэтси ждал ответного письма каждый день. Прошло два месяца, и он уже потерял надежду получить весточку из дома, как однажды вечером Мэри спустилась на кухню, где он ужинал вместе с Бидди, и, улыбаясь, положила рядом с его тарелкой конверт. Письмо было написано Берти-метельщиком.

«Дорогой мой сын, послание твое достигло адресата, и содержимое его принято к сведению. Получила присланный тобою доллар. Твердо надеюсь, что ты будешь и дальше столько присылать. Я известила мисс Шон о твоей новой привязанности. Мисс Шон просит меня передать тебе ее поздравления. Мисс Шон просит меня известить тебя, что она также обзавелась новой привязанностью.

Я вынуждена с благодарностью отклонить твое великодушное предложение присоединиться к тебе в Америке на изложенных тобою условиях. У меня нет желания становиться прислугою, ибо ни одна женщина в нашей благородной семье никогда не шла в услужение. Я желаю остаться здесь, чтобы умереть там, где я родилась, и спать вечным сном рядом с моим дорогим усопшим мужем, твоим отцом.

Прошу передать мой сердечный привет твоему попечителю и наставнику М. Мориарити, эсквайру. За сим прощаюсь, твоя любящая мать Элизабет А. Мур (Г-жа).

«Она решила, что это всерьез, – подумал Пэтси, – и она считает, что у меня есть зазноба и что я с ней обручился… и теперь она никогда ко мне не приедет». Он опустил голову на руки и всплакнул. Порвалось последнее звено, связывавшее его с Ирландией. «Матушка больше не хочет меня видеть, – рыдал он, – но и Мэгги Роуз она меня отдавать не хочет. А теперь моя возлюбленная завела себе нового хахаля…»

Спустя какое-то время Пэтси вытер глаза, взломал копилку и вынул оттуда полдоллара. Он спустился в бар, выпил десять пятицентовых кружек пива, ввязался в две драки и закусил бесплатной едой, оставшейся от обеда. После всего этого ему стало намного лучше.

Мэри, возвращавшаяся из аптеки, куда она ходила купить кусок кастильского мыла для мытья волос, видела, как Пэтси заходил в бар. Из этого она сделала вывод, что письмо из дома его расстроило. Она решила утром поговорить с ним.

– Патрик, – обратилась к нему наутро Мэри после обмена приветствиями, – тебе, наверное, здесь одиноко – чужая страна, никаких родственников, и нет времени завести друзей.

Немного запинаясь, Мэри поделилась с Пэтси своим предложением:

– Знаешь, в Рокуэе есть места, куда ирландцы ходят потанцевать. У многих графств есть свои танцевальные залы. Я слышала, что у Голуэя, Донегала и Керри точно есть. Может, и у Килкенни тоже? Почему бы тебе не сходить туда в эту субботу? Может, встретишь кого-нибудь из дома.

– Я бы сходил, мисс Мэри, но…

– И купи себе нарядную одежду.

– Я бы купил, только…

– Пойди в лавку Баттермана или Гормана. Ты можешь купить одежду в рассрочку. Почти все рабочие так делают. Нужно внести задаток, а остальное выплачивать по сколько-то в неделю. Назови нашу фамилию для рекомендации.

– Я так и сделаю, мисс Мэри, и я должен вас поблагодарить…

– Не за что, Патрик. Ты слишком молод, чтобы по вечерам сидеть в своей тесной комнате.

Пэтси сделал так, как предложила Мэри. Он купил соломенную шляпу за доллар и пару тупоносых ботинок, которые обошлись ему в два доллара, светлую полосатую рубашку, два целлулоидных воротничка и уже завязанный как надо галстук-бабочку в горошек. Костюм стоил дорого, восемь долларов. Он купил его как раз вовремя. Штаны, в которых он ходил постоянно со времени отъезда из Ирландии, износились до полупрозрачного состояния.

– Мистер, эти брюки отдали вам свое сполна, – выразительно заметил продавец.

Настал субботний вечер, Пэтси приоделся и вызвал в доме маленькую сенсацию. Босс заявил:

– Если мой конюх одевается лучше меня, то одному из нас надо уйти. – Это была типичная шуточка Мориарити.

Мэри подумала: «Какой он молодой! И какой красавец!»

Патрик попробовал сходить в ирландские дансинги в Рокуэе, но не встретил там никого, кто бы ему понравился – или не понравился в достаточной мере, но при этом за вечер у него ушло доллар и сорок центов, поэтому он навсегда отказался от подобного расточительства. В следующий раз Мэри уговорила Пэтси пойти в вечернюю школу, надеясь, что уж там-то он с кем-нибудь подружится. Он сошелся со вспыльчивым коротышкой-ирландцем по прозвищу Мик-Мак, которого ему нравилось задирать, но после того, как в июне занятия закончились, они с ним больше не виделись.

Глава шестая

Пэтси прожил в Америке год. Долг за проезд был полностью выплачен, как и долг за одежду. Он скопил около тридцати долларов. За прошедший год мать написала ему дважды. Оба письма извещали, что его послания получены, и выражали надежду на продолжение денежных поступлений. Она не писала ни про Мэгги Роуз или кого-то еще из его знакомых, ни про жизнь в деревне или свою собственную. Оба письма были скопированы из книги Берти и не содержали никаких личных дополнений.

Пэтси понимал, что ему следовало бы уйти от Мориарити и найти работу получше, но не знал, как за это взяться. Потом он убедил себя, что новая работа могла оказаться еще хуже старой. В конце концов он решил, что лучше смириться с теми недостатками, к которым он привык, чем привыкать к неизвестным. Кроме того, он стал бы в некотором роде скучать по Мэри. Он был ни капли в нее не влюблен, но привык полагаться на ее доброту и отзывчивость.

Кроме того, Бидди становилась, как называл это Пэтси, навязчивой. Она относилась к особому типу женщин – стань он с ней заигрывать, она бы разделала его под орех. Но она с таким же успехом разделала бы его под орех, дай он ей понять, что она не стоит того, чтобы с ней заигрывать.

Однажды после обеда она загнала Пэтси в угол, пытаясь заставить его согласиться с ней в том, что у Тедди Рузвельта вставная челюсть. Пэтси согласен не был, но уже готов был сдаться, чтобы убраться восвояси, когда она внезапно прекратила спор и самыми простецкими словами сделала ему недвусмысленное предложение.

В общем-то Патрик Деннис был не из тех, кто отказывается от подарков судьбы, но он предпочитал, чтобы эти подарки были молоды и свежи, и приятно податливы, а не окованы железом, как Бидди.

– Я не могу этого сделать, – вырвалось у него, – с тобой.

– Значит, думаешь сыскать кого получше, а? – зловеще поинтересовалась она.

– Не в том дело, – примирительно начал Пэтси, – просто такие вещи делают после женитьбы.

«Господи, прости мне эту ложь, – подумал он, – но так я разом выберусь из этой ситуевины».

– И ради этого мне нужно за тебя замуж? – Бидди задохнулась от возмущения. – Да ты последний мужчина на свете, за которого я бы помыслила выйти.

– А кто делал тебе предложение? Как будто мне не найти кого получше…

– Что ты сказал? – рыкнула она.

– Ничего, – поспешил ответить Пэтси. – И прими мои извинения, если все же ляпнул что-то не то. Разумеется, ты стала бы мне отличной женой, ведь ты такая работящая и здоровая…

– О, Пэдди, милый! – Бидди захлопала ресницами.

– Да только, – продолжал он, – мне бы нужна женщина помоложе… не совсем молодуха, конечно, – поспешно добавил он, боясь снова ее оскорбить.

– Ровесница мисс Мэри?

– Я не думаю о ней как о жене.

– И правильно, что не думаешь. Она бы никогда не вышла за конюха.

– Может, ей повезет, и она выйдет за кого похуже, – Пэтси был уязвлен.

– С чего бы это, она на таких, как ты, даже плевать бы не стала!

– А вот и стала бы, – возмущенно заявил Пэтси.

И они продолжили спорить дальше.

* * *

Из-за того, что Бидди все твердила, что Мэри даже плевать на него не станет, и что он недостоин чистить ей башмаки, и еще потому, что Мориарити постоянно предупреждал его не «возыметь идей» насчет его дочери, Пэтси все больше думал о Мэри.

«Мне она не нужна, – думал он, – и, Господь свидетель, я ей тоже ни на что не сдался, и не потому, что я конюх. Здесь не Старый Свет, где конюхи не женятся на господских дочках. Это Америка, где в этом самый шик, как сказал бы Мик-Мак, чтобы бедный работяга женился на хозяйской дочери. А книжки, что она дает мне читать, – там же все про то, как бедный юноша женится на дочери хозяина-богатея и, когда старик играет в ящик, становится владельцем фабрики. – Пэтси вдруг осенило: – А может, она попросила меня прочесть ту книжку, думая, что я пойму намек, женюсь на ней и… Но нет, – решил он, – она не способна на такие женские штучки.

И настолько ли она выше меня, как говорит Бидди? Конечно, образование она получила приличное, до двадцати лет училась в школе на учительницу. А я что? Отходил в школу шесть лет. Но разве я не выучил латынь вдоль и поперек, когда был церковным служкой и святой отец дубасил меня по башке (после мессы, надо отдать ему должное), если я что-нибудь читал неправильно?

Ну играет она на пианино. Но разве мой слух не настолько хорош, чтобы я мог – ну раньше мог – попадать в такт любой мелодии, когда танцевал джигу?

Она богата, а я беден. Это святая правда. Но все деньги ее отца не смогут купить ей то, что у меня есть даром, – молодость. Мне двадцать один, а ей – двадцать семь. А для незамужней это много – почти старость.

Когда я выхожу прогуляться, я мог бы идти под руку с двумя девушками, стоит только пригласить. А бедная мисс Мэри! Уж, верно, у нее никогда не было ухажера. И какая она собой. Милая, да, но эх, какая же невзрачная лицом. Чересчур невзрачная. А фигура ее где? Разве она мне ровня? Я бы солгал самому себе, если бы не считал, что хорош собой, и сегодня перед сном помолюсь о прощении за гордыню о своей наружности».

Итак, Пэтси пришел к заключению: «Она бы ничуть не прогадала, если бы вышла за меня. Но я даже думать об этом не стану, потому что люблю Мэгги Роуз и никогда не смогу полюбить другую. И разве она не ждет меня с любовью в сердце? Это ложь, что она завела другого хахаля. Она бы никого, кроме меня, не смогла полюбить. И, когда я скоплю тысячу долларов, я вернусь. Скажу ей, что ждать больше не надо, и…»

Пэтси продолжал мечтать.

* * *

Шел сентябрь второго года жизни Пэтси в Америке. Поужинав, он сидел на каменной скамье в мощеном приямке, куда открывалась решетчатая дверь столовой в цокольном этаже. Он сидел и курил вечернюю трубку, оттягивая время, когда ему придется вернуться в свою жалкую комнатенку.

Пэтси наблюдал за людьми, снующими вверх и вниз по улице, и присматривался к тем, кто поднимался по ступенькам, чтоб позвонить в дверь Мориарити. Ему вовсе не было интересно. Ему было любопытно.

Вечером по пятницам к двери часто подходили полицейские, в форме и без. Ритуал всегда был один и тот же. Полицейский звонил в звонок. Появлялся Мориарити и протягивал руку. Вместо того чтобы пожать ее, полицейский что-то в нее вкладывал. Босс возвращал какую-то часть в руку полицейского, и тот спускался вниз по ступенькам, приветствуя другого полицейского, который в это же время поднимался наверх.

В конце концов любопытство заставило Пэтси спросить у Бидди, в чем было дело. Его неведение ее потрясло.

– Ты сколько здесь живешь, год, больше? И до сих пор ничего не знаешь? Да это же Босс собирает взятки. С борделей, да. Они не могут работать без взяток. Хозяйки борделей платят полицейским, чтобы те их не арестовывали. А полицейские платят нашему Боссу, чтобы тот не настучал на них Большому Человеку.

– А кто такой этот Большой Человек?

– Тип, который забирает половину взяток, которые Босс собирает с полицейских, которым платят хозяйки борделей.

– Разве Босса не могут за это арестовать?

– А кто его арестует-то?

– Полицейский.

– Не арестует, потому что все полицейские тоже платят взятки, а их-то кому арестовывать?

Однажды вечером в октябре Пэтси сидел на каменной скамье и курил свою глиняную трубку, когда увидел, как на крыльцо взбирается грузный полицейский. Он уже привык к полицейским, но этот был не такой, как все. Этот пришел вечером в среду. Остальные приходили по пятницам.

Высокий полицейский нажал кнопку звонка. Мориарити открыл дверь и протянул руку. Вместо того чтобы что-нибудь в нее положить, полицейский радушно ее пожал. Босс в удивлении отдернул руку и вытер ее о пиджак.

– Простите, – обратился к нему полицейский. – Я живу в Бруклине, но мой участок – на Манхэттене.

Пэтси насторожился. Что-то такое было в этом голосе…

– Тогда какого черта ты делаешь здесь, на моем участке? Хочешь перевестись – иди к инспектору.

– Я пришел справиться о… – Пэтси пропустил остальное, потому что грузный полицейский перешел на шепот. Но он был уверен, что слышал, как прозвучало его имя. – Вот его адрес, – закончил полицейский обычным голосом. Босс перегнулся через крыльцо.

– Эй, парень!

Пэтси посмотрел наверх. Босс молчал. Пэтси поднялся на ноги. Босс продолжал молчать. Пэтси вынул трубку изо рта. Тогда Мориарити заговорил:

– Патрик, здесь офицер хочет с тобой поговорить. Отведи его в свою комнату.

Пэтси торопливо забрался по лестнице на свою антресоль. Пока грузный полицейский, вздыхая и хрипя, влезал следом за ним, он запалил керосиновую лампу. Полицейский снял шлем. Вокруг его лысой головы светился рыжий нимб… Он огляделся, куда бы присесть. У него сильно болели ноги. Но в комнате был только один стул, и он был слишком вежлив, чтобы занять его без приглашения. Наконец Пэтси присел на койку, и здоровяк завладел стулом. И вздохнул с облегчением.

Полицейский представился:

– Я тот, кто отлупил тебя в графстве Килкенни примерно два года назад.

Да, Пэтси уже понял, что это был Рыжий Верзила. И гадал, что ему теперь от него нужно.

– Я себя не ругаю за то, что так с тобой тогда обошелся. Когда я это делал, то считал, что поступаю правильно. И надеюсь, ты зла не держишь, ведь все в конце концов обернулось к лучшему.

Сердце Пэтси подпрыгнуло в груди. Рыжий Верзила сказал, что все обернулось к лучшему. Означало ли это, что Мэгги Роуз вместе со старшим братом приехала в Америку и тот пришел к Пэтси свататься? Да. Именно для этого он и пришел, не иначе. И Пэтси женится на Мэгги Роуз. Да, женится!

– Да. И для тебя, и для моей сестрицы все обернулось к лучшему. У тебя отличная работа, а моя малышка…

Пэтси с нетерпением подался вперед и положил руку Рыжему Верзиле на колено. От счастья он почти потерял дар речи.

– Мэгги Роуз! Где она? Как у нее дела?

– Счастлива, как жаворонок, – добродушно улыбнулся Рыжий. – Она в положении.

– В положении? В каком положении?

– А ты разве не слышал? Она вышла замуж через несколько месяцев после того, как ты уехал.

– Кто… кто вышел замуж? – сдавленно крякнул Пэтси.

– Моя сестрица. Это у ее мужа я твой адрес раздобыл.

– Какого мужа?

– Ее мужа. Ты его знаешь. Помнишь того парня, который продал тебе билет, чтобы ты сбежал от меня в Америку? – рассмеялся Рыжий Верзила. – Я слышал, он малый не промах, дважды в неделю ездил по десять миль на велосипеде, чтобы ее обхаживать.

– Он женился на ней с помощью моего собственного велосипеда? – Пэтси был вконец огорошен. – А деньги-то, которые он мне за него дал, у меня украли.

– Как так? – Рыжий Верзила был в равной степени сбит с толку.

– Так это тот ливерпульский щеголь?

– Ты про велосипед? Понятия не имею, какой он был марки.

– Так, значит, она вышла замуж, – уныло произнес Пэтси.

– Вышла, еще как. И пишет, что счастлива. Ай, это ж я тогда меж вами встрял. Сколько из-за этого девятин[13] прочитал потом! Ай, и почему мы все так на тебя ополчились? И я – больше всех. Но моя матушка изо всех сил постаралась, чтобы заварить всю ту кашу, а твоя матушка, упокой Господи ее душу, не хотела меня слушать…

– Матушка? – прервал его Пэтси. – Ты сказал: «Упокой Господи…»?

Так Пэтси узнал о смерти матери. Это было уже слишком. За несколько минут он узнал, что навсегда потерял и Мэгги Роуз, и мать. Рыжий Верзила продолжал говорить, надеясь смягчить испытанное Пэтси потрясение.

Тимми уверил Пэтси, что его мать умерла не в одиночестве. За несколько месяцев до смерти к ней вернулся старший из ее сыновей, Нили, который уехал в Австралию еще до рождения Пэтси, – его жена умерла, а дети разъехались кто куда или женились.

Пэтси старался сдержать горе. Ему не хотелось, чтобы Рыжий Верзила видел его слезы. Когда сдерживаться стало невмоготу, он извинился перед гостем, сказав, что ему нужно освежиться. Он спустился вниз и сполоснул лицо над лошадиным корытом. Слезы тут же смешивались с водой из крана. Пэтси плакал, и его одолевали тоскливые мысли: «Останься я чуть на подольше, Мэгги Роуз была бы со мной, и теперь, когда матушка умерла, мы могли бы без помех пожениться. Не то чтобы я желал матушкиной смерти. Но если ей все равно это предстояло…»

Он вытер лицо грубым полотенцем, выданным ему в пользование, и опустился на колени перед корытом, чтобы прочитать заупокойную молитву. В темноте конюшни лошади переминались с ноги на ногу, хрустя соломой, и Пэтси был рад соседству этих звуков. Большая рыжая кошка, петляя, направилась к нему, выгнула спину и на секунду прислонилась к его бедру, а потом уселась рядом, подняла лапу и принялась умываться. В компании кошки Пэтси было не так одиноко.

Глава седьмая

После ухода Рыжего Верзилы Пэтси отправился в бар поразмыслить над кружкой пива. Домой он вернулся уже за полночь. Залез к себе на чердак и бросился на койку.

Мэри стояла у окна и видела, как вернулся Пэтси. Накинув халат, она шмыгнула из дома и вскарабкалась по лестнице. Одна из лошадей тихо заржала. Мэри замерла посередине лестницы, боясь, что услышит отец. Но все было спокойно. Она окликнула Пэтси по имени, но тот не ответил. Она вошла в комнату. Пэтси вскочил и зажег лампу. Мэри тут же ее задула. Пэтси был в панике.

– Мисс Мэри, пожалуйста, уходите. Не приведи Господь, отец ваш узнает, что вы в такой поздний час были у меня в спальне.

– Забудь про моего отца. Патрик, пожалуйста, расскажи мне все.

Пэтси покачал головой.

– Плохие новости из Ирландии?

Пэтси молчал.

– Что-то с матушкой?

Пэтси отвернулся.

– Патрик, я твой друг. Расскажи мне о своих неприятностях как другу. Не держи их в себе. Расскажи, Патрик. Тебе станет легче.

Пэтси поддался и начал рассказывать. О детстве, о матери, о Малыше Рори и о Мэгги Роуз. О том, как его отлупил Рыжий Верзила, и о том, как он тайком сбежал из Ирландии, и о том, как в первый же день в Америке у него украли деньги. Потом он рассказал о смерти матери и о замужестве Мэгги Роуз.

Мэри слушала рассказ Пэтси с глазами, полными слез.

– А теперь, – заключил он, – старой жизни конец, а новая, которую я пытаюсь устроить… То есть в этой новой жизни, которую мне все устраивают, нет ничего хорошего. Я больше никого не люблю и не хочу, чтобы кто-нибудь любил меня.

– Патрик, это все неправда. Ты так говоришь, потому что тебе обидно и одиноко в чужой стране.

– Это правда. Я больше никогда никому ничего не дам, но сам возьму у каждого столько, сколько смогу.

Мальчишеский запал Пэтси вызвал у Мэри улыбку.

– Ах, Патрик, да ничего подобного. Ты никогда не сможешь так жить. Зачем, ведь ты так молод и так полон жизни. Ты кому угодно понравишься, если только позволишь людям…

Пэтси вдруг не выдержал и жалобно разрыдался. Мэри участливо раскрыла объятия.

– Патрик, милый, иди ко мне. Иди ко мне.

Мэри стояла перед ним, протянув к нему руки. Свободный пеньюар скрывал отсутствие в ее фигуре женственных изгибов. Распущенные волосы свисали до талии, и в золотистом свете лампы она казалась почти хорошенькой.

Пэтси было так одиноко и так хотелось любви, что он подошел к Мэри. Она крепко обняла его, приговаривая: «Ну же, ну же». Словно мать, утешающая ребенка. «Ну же», – еще раз повторила она. Он обнял ее за талию, а она погладила его по плечу.

– Ну же. Не плачь.

Они обнялись. Но как ни были крепки их объятия, они не сливались в единое целое. Тело Мэри оставалось прямым и напряженным. Оно не знало, как расслабиться рядом с телом Пэтси.

Пэтси вспомнил, как он в последний раз обнимал Мэгги Роуз, как прогибалась под его рукой ее тонкая талия и как выгибались бедра. Он вспомнил тот вечер. Он стоял, поставив ногу на каменную стену, а девушка льнула к нему. Он вспомнил, как его бедро сочеталось с изгибом ее талии и как удобно было его согнутой руке обнимать ее тело.

«Когда девушка с парнем так друг другу подходят, – думал Пэтси, – Господь друг для друга их и создал. Зачем, зачем я покинул свою Мэгги Роуз? – Он вздохнул. – А с этой доброй девушкой, которую я сейчас обнимаю, мы никогда друг другу не подойдем», – грустно решил он.

Пэтси затих, и Мэри решила, что он успокоился.

– Я пойду, – сказала она и замешкалась.

Он поцеловал ее в щеку и посветил лампой, чтобы она смогла спуститься с его чердака.

После того как Мэри проскользнула обратно в дом, Пэтси тоже спустился вниз и постоял во дворе. Прислонившись к стене конюшни, он курил трубку и думал о Мэри – какой она была славной, какой доброй и понимающей. Он чувствовал к ней симпатию. Это было почти как любовь. Но тут его настроение резко изменилось. Из-за куста бульденежа вышла Бидди.

– Вот оно как. Значит, мой красавчик передумал насчет подождать до женитьбы, прежде чем заниматься сам знает чем.

– Бидди, уйди, – устало ответил Пэтси.

– Никуда я не пойду, пока все не выскажу.

Пэтси с отвращением посмотрел на Бидди. По ее спине спускалась толстая коса, извивавшаяся растрепанной черной змеей. Креповое кимоно прикрывало плоть, явно не скованную никакой другой одеждой. Кимоно постоянно подрагивало, словно под ним что-то кипело. Пэтси поморщился.

«Интересно, ей не больно оттого, что у нее все там ходит ходуном без корсета?» – полюбопытствовал про себя Пэтси.

– Я вас видела. Я спала, но начался этот шум, и что мне было делать, кроме как проснуться? Поначалу я решила, что это лошади по сену топчутся. Потом глянула на твое окно и увидела, как вы обжимаетесь перед лампой.

– Иди спи дальше. – Пэтси вытряхнул трубку, постучав ею по каблуку ботинка. Затоптав пару тлевших угольков, он повернулся, чтобы вернуться в свою комнатенку. – Спокойной ночи.

– Послушай-ка! – Бидди повысила голос. – Я донесу Боссу. На вас обоих.

– Расскажешь, – свирепо прошептал Пэтси, – и я донесу Боссу на тебя! Как ты по вечерам в свой выходной четверг работаешь в борделе Мадам Деллы в Гринпойнте.

Бидди с шумом втянула в себя воздух, и ее лицо стало пунцовым, чего не скрыл даже лунный свет.

– Это грязная ложь, – выдохнула она.

– Знаю, – согласился Пэтси. – Но Босс решит, что правда. Разве он не из тех, кому нравится предполагать в людях худшее?

– Вот и проверим! – пригрозила Бидди.

* * *

На следующее утро за завтраком Мэри рассказала родителям о смерти матери Пэтси.

– Значит, он теперь сирота? – спросила Миссис.

– А что такого? – заявил Майк. – Нам тоже однажды предстоит отойти в мир иной. – Он полил стоявшую перед ним овсянку в суповой тарелке сгущенным молоком.

– Папа, Патрик слишком хорош для конюшни. Он не был рожден прислугой. Не мог бы ты использовать свое влияние… положение… чтобы подыскать ему работу получше?

– Ни за что. Я не собираюсь снова проходить через все эти неприятности и обучать нового конюха.

– Тогда по крайней мере позволь ему занять пустую комнату на верхнем этаже. Та комнатенка над конюшней не годится, чтобы в ней жить.

– Еще немного, – пошутил Майк, – и ты захочешь выйти за него замуж.

– Я этого хочу, – тихо ответила Мэри. – И выйду, если он мне предложит.

– Ха-ха-ха! У-ха-ха! Ты – с конюхом! Вот смеху-то. У-ха…

И тут случилось невиданное. Миссис подняла голос в присутствии Босса:

– Не вижу здесь ничего смешного.

Майк аккуратно отложил ложку.

– Что ты сказала? – Голос его предвещал недоброе.

– Ей скоро двадцать восемь. До сих пор никто к ней не сватался.

Мэри поморщилась.

– Поэтому, если этот парень захочет на ней жениться, позволь ему это сделать. Другой возможности у нее может не быть.

– Что ты сказала? – проревел Майк, хватая кольцо для салфетки, словно собираясь запустить им в жену.

Миссис подскочила так быстро, что опрокинула стул.

– Ничего, – прошептала она. – Я ничего не сказала. Прости меня, – и поспешила прочь из комнаты.

– Видишь, что ты наделала? Это все твои дурацкие разговоры за столом. Мать так разнервничалась, что есть не смогла.

– Прости, папа, – тихо ответила Мэри. – Я уже опаздываю на урок.

Мориарити остался наедине с успевшей остыть овсянкой.

Пэтси подметал тротуар. Глянув сквозь тюлевые занавески, Босс увидел, как Мэри остановилась поговорить с конюхом. Разговор был оживленный. Иногда Пэтси кивал, и они обменивались улыбками. На прощание Мэри похлопала его по плечу. Когда она, уходя, обернулась, он помахал ей рукой.

Майк подождал, пока Мэри завернет за угол, и спустился вниз разобраться с Пэтси. Незаметно встав у конюха за спиной, Босс заорал:

– Ты!

Пэтси едва не выронил метлу, и Майку это было приятно.

– Слушай, ты! Знай свое место. Слышишь? Если увижу, что ты набиваешься в друзья к мисс Мэри, будешь иметь дело со мной. Понял?

– Это она хочет со мной дружить. Это мило с ее стороны.

– Я тебе уже говорил: она со всеми мила. Даже с уличными дворнягами. Еще раз повторяю: выброси из головы свои идеи.

– Какие идеи?

– Не воображай, что достоин на ней жениться.

– Такой идеи у меня нет. Но если бы я захотел на ней жениться, а она захотела бы за меня выйти, кому какое дело? Мы бы сами разобрались, ведь мы оба совершеннолетние. Но успокойтесь. О женитьбе я не думаю.

– Рад слышать, – саркастично заявил Майк. – Потому что моя дочь тоже не думает о женитьбе – особенно с конюхом.

– Я не родился конюхом, – тихо сказал Пэтси. – Это вы меня в него превратили. И Мэри…

– Мисс Мэри, – поправил Майк.

– Мэри, – продолжил Пэтси, – не смотрит на меня как на конюха.

– Черта с два! – с издевкой изрек Майк. – Еще скажи, что она тебя любит.

– Да, – тихо ответил Пэтси.

– А ты любишь ее.

Пэтси поколебался с ответом.

– У меня к ней симпатия.

– Симпатия! Симпатия, говоришь, мистер Патрик Деннис Мур! А то, что она – мое единственное дитя и после нашей с Миссис смерти вместе с мужем унаследует всю мою собственность и деньги, к этой симпатии имеет отношение?

– Да. Если мне придется мириться с вами в качестве тестя, клянусь Богом, я заслужу этим и собственность, и деньги.

– Убирайся вон! – взревел Майк. – Убирайся к чертям из моего дома!

– Из конюшни, – поправил Пэтси.

– Ты уволен! Без рекомендаций! Собирай свои манатки и проваливай!

* * *

Пэтси не «собрал манатки» и не «свалил», потому что на следующий день они с Мэри пошли в мэрию и поженились.

Глава восьмая

Из мэрии Пэтси с Мэри прямиком вернулись домой. Миссис расплакалась, потому что у них не было большой церковной свадьбы с венчанием. Но Мэри явно была очень счастлива. Она то и дело посматривала на обручальное кольцо у себя на пальце и улыбалась Пэтси. Патрик Деннис хорохорился, заложив руки в карманы, и скалился на тестя. Бидди подслушивала под дверью, открыв рот от изумления.

Майк Мориарити был единственным, кто вел себя ненормально. Он погрузился в размышления, и впечатление было такое, что его внезапно лишили дара речи. Своим молчанием он действовал жене с дочерью на нервы.

– Папа, ты разве не пожелаешь мне счастья?

– Дай мне глянуть на документ, – вдруг заявил Майк.

Взволнованно, но со счастливым видом Мэри достала из ридикюля свидетельство о браке и протянула отцу. Тот тщательно его изучил.

– Ха! Значит, вас не священник поженил?

– Нет.

– Времени не было… – начал было Пэтси.

– А из мэрии вы сразу пришли домой? – Майк не обратил на Пэтси внимания.

– Конечно, папа.

– Отлично! – Майк повернулся к жене: – Миссис, подай-ка шляпу и пальто.

– Но, Майкл… – начала было она.

– Молчать!

– Я хотела сказать, – робко произнесла Миссис, – что мы могли бы сначала выпить по бокалу вина. Все вместе? Отметить, так сказать?

– Непременно отметим, не волнуйся, – зловеще пообещал он. – Только не то, что ты думаешь.

– Куда ты собрался? – спросила Миссис. И добавила: – Прости, что спрашиваю.

– Я собираюсь прямиком к судье Кронину, чтобы тот аннулировал брак.

– Ты не можешь так поступить! – взвыла жена.

– Еще как могу. Кронин мне должен.

– Я хотела сказать, что они женаты по-настоящему.

– Ничего подобного. Разве ты не слышала, что они сразу после мэрии вернулись домой, нигде не останавливаясь?

– Но…

– Это значит, что брак не был конс… консу… Не был консуммован[14]! – триумфально изрек Майк. И выбежал из дома.

Миссис побежала за ним.

– Майкл, ты не можешь так поступить! – задыхаясь, повторила она, догнав его.

– Не тебе указывать мне, что делать.

– Но что ей делать с ребенком? – причитала Миссис. – Если она будет не замужем?

Майк остановился так неожиданно, что жена налетела на него. Он схватил ее за руку.

– Каким ребенком?

– Мэри и ее мужа.

– Откуда ты знаешь?

– Мне Бидди рассказала.

– А она откуда знает?

– Она видела, как Мэри поднималась к нему в комнату. В ночной рубашке. И как они обнимались и целовались… – Миссис покраснела. – Ну и все остальное. Бидди все видела.

– Почему она мне не сказала?

– Потому что боялась Патрика. Он сказал, что убьет ее, если она расскажет. Но она все равно мне открылась.

Майк побрел обратно, Миссис семенила рядом. Войдя в дом, он отдал ей шляпу и пальто и, не говоря никому ни слова, заперся у себя в кабинете. Оставшись наедине с собой, он уселся за письменный стол, опустил голову на руки и зарыдал.

Майк плакал, потому что все планы, которые он строил насчет дочери, пошли прахом. Когда ей было двадцать, он надеялся, что она выйдет замуж за одного молодого адвоката с прекрасным будущим из числа его знакомых. Но Мэри оказалась слишком робкой, чтобы поддержать адвокатские ухаживания. Теперь тот молодой адвокат был помощником прокурора округа. И однажды мог стать губернатором. А Мориарити-то мечтал, как будет говорить: «Мой зять, губернатор…»

Годы шли, и Майк убедил себя, что его дочь никогда не выйдет замуж. Но в этом были свои преимущества. Он привык рассчитывать на то, что она станет ему опорой в старости, станет заботиться о нем, если жена умрет раньше его. Теперь эта мечта тоже лопнула. Это он и оплакивал.

Однако же в основном Майк плакал, потому что знал, что его дочь отличалась нежностью, добротой и честностью. Она была слишком хороша – слишком хороша! – для такого, как Патрик Деннис Мур. Сердце Майка было почти разбито.

Семейство собралось за ужином. Свадебный пир вышел грустным. Никто не знал, что сказать, и все побаивались Бидди, которая подавала блюда с плохо скрываемым недовольством, гремя тарелками и бормоча себе под нос.

После ужина все поднялись в холодную гостиную. Майк мрачно молчал, а Пэтси с женщинами пытались вести беседу. Миссис попросила Мэри сыграть на пианино. Ей хотелось послушать «Над волнами моря». Мэри ответила, что в комнате слишком холодно и что у нее замерзли пальцы. Тогда отец прервал молчание и попросил сыграть балладу «Молли Мэлоун». Она сыграла припев, только чтобы снискать его расположение, и закрыла пианино.

Все сидели молча. Вечер казался бесконечным. Миссис задремала в кресле. Под глазами Мэри залегли черные тени. Пэтси начал зевать, заразив зевотой Босса. Никто не хотел проявить бестактность, предложив отправиться спать. Наконец. Пэтси взял ситуацию в свои руки. Он встал, потянулся и зевнул.

– Я иду спать. Устал ужасно. – Пэтси протянул руку жене: – Пойдем, Мэри.

Рука об руку молодожены направились к двери.

– Куда это ты ее ведешь? – поинтересовался Майк.

– В свою комнату. Над конюшней.

Майк встал.

– Моя дочь не для того воспитывалась, чтобы спать в конюшне.

– Как и мой муж, – ответила Мэри.

– Майк, – робко заметила Миссис, – неужели в нашем большом доме не найдется комнаты…

– Мы будем спать в моей, – заявила Мэри.

Обе женщины замолчали, ожидая Майковой отповеди. Он промолчал.

Пэтси подошел к Миссис.

– Спокойной ночи, матушка, – он поцеловал ее в щеку.

Та расплылась в улыбке и порывисто, с любовью его обняла.

– Спокойной ночи, – обратился Пэтси к Майку, протягивая руку.

Майк ничего не ответил. Мэри поцеловала мать, подошла к отцу, обняла его за шею и положила голову ему на грудь.

– О, папа, я так счастлива. Пожалуйста, не порти все.

Майк нежно погладил дочь по волосам одной рукой, протянув другую зятю.

– Будь моей девочке хорошим мужем.

* * *

Мэри с Пэтси сочетались церковным браком. Миссис не хотела, чтобы они венчались в приходской церкви. Она сказала, что их семья слишком хорошо известна в округе, и то, что ее дочь выходит замуж без вуали, подружки невесты или венчальной мессы, сочтут «подозрительным».

Пара отправилась в соседний приход в Уильямсбурге, где их повенчал отец Флинн, недавно приехавший молодой священник. Он обошелся с ними очень приветливо.

* * *

Брак Мэри и Пэтси разрушил семейный уклад. Бидди заявила, что прислуживать бывшему слуге, пусть и женившемуся на хозяйской дочке, ниже ее достоинства. Она уволилась, и семейству пришлось привыкать к новой служанке. Потом Миссис с Мэри решили, что члену семьи негоже быть конюхом. Пэтси не возражал. Майку пришлось найти нового конюха, и Пэтси был освобожден от своих грубых и вонючих обязанностей.

Выйдя замуж, Мэри потеряла работу. Замужним женщинам учительствовать в государственных школах не дозволялось. Поэтому Майку приходилось содержать Пэтси и Мэри и вдобавок платить жалованье новому конюху.

Пэтси днями слонялся по дому, смоля глиняную трубку и двумя пальцами наигрывая на пианино собачий вальс. Он был очень нежен с Мэри и учтив со свекровью. Обе женщины души в нем не чаяли.

От внимания Пэтси Миссис расцвела и даже на какое-то время перестала суетиться. Он называл ее Матушка, и это было для нее упоительно. Пэтси перестал обращаться к Майку «сэр». Он обращался к нему «Эй, Босс!», что очень Майка раздражало. Прикрываясь именем жены, Пэтси выпрашивал у Майка то одно, то другое. Майк называл это обиранием до нитки.

– Эй, Босс, моя жена говорит…

– Ты имеешь в виду мою дочь

– Моя жена говорит, что мне нужен новый костюм. Моя жена говорит, что я позорю своего благородного тестя тем, что сверкаю задницей сквозь вытертые штаны и пятками сквозь дыры в подошвах – так что новые башмаки тоже не помешают…

Майк купил Пэтси новую одежду. Если Мэри и знала, что муж использует ее имя для вымогательств, она никогда ни словом об этом не обмолвилась.

– Моя жена…

– Моя дочь…

– Моя жена говорит, что я скоро сам в бабу превращусь, оттого что денно и нощно сижу дома с женщинами. «Будь как мой папенька, – говорит мне жена. – Живи красиво, как мой дорогой папенька, а ведь он целыми днями в мужской компании».

– Моя дочь так не выражается.

– Именно так она и сказала. «Выходи развеяться хоть разок в неделю, сходи с ребятами в бар и пропусти кружечку холодного пивка. Или две».

Босс стал давать Пэтси доллар в неделю на вечер в городе.

* * *

Однажды вечером полгода спустя Босс с Миссис собирались ложиться спать. Она юркнула в двуспальную кровать с латунной рамой и прижалась к стене, стараясь занять как можно меньше места. Майк присел на край, чтобы стянуть с ног высокие ботинки с резиновыми вставками по бокам. От его веса ее пару раз подбросило на матрасе. Майк по уже заведенной привычке принялся жаловаться на зятя.

(Днем, будь то дома или на людях, создавалось впечатление, что миссис Мориарити боится мужа, а тот никогда не разговаривал с ней без крика или сарказма в голосе. Но по ночам, в уединении спальни, в постели, которую они делили вот уже тридцать лет, они превращались в родственные души.)

– Молли, мое терпение на исходе. Как только ребенок родится, пусть он катится ко всем чертям.

– Какой ребенок, Мики?

– Мэри. И этого… – неохотно добавил он.

– Ах, так они ребенка не ждут, – тут же заявила она.

– Но ты же говорила. Ты мне сказала, что Бидди сказала тебе. Она сказала тебе, что видела их за два дня до женитьбы. И что они занимались интимным делом.

– Ох, Мики, ты же знаешь, какая Бидди всегда была лгунья.

Майк ошалело выпрямился с ботинком в руке.

– Так меня обманом заставили признать этот брак! Вот, значит, как этот грязный кукушонок пролез в мое гнездо!

– Мики, читай молитву и ложись спать.

– Мне нужно выдворить его из своего дома, но как?

– Найти ему работу и дать им собственный дом, вот как.

– Гм, Молли, идея неплоха. Завтра обмозгую это дело, – Майк лег в постель: – Ну и где мои четки?

– У тебя под подушкой, как обычно.

Мориарити поднажал на скрытые пружины и, где подмазкой, где шантажом, устроил Пэтси на работу в Санитарное управление. Его спросили, хочет ли он, чтобы его зять занимался вывозом мусора. Майк испытывал искушение сказать «да», но знал, что для Пэтси это было бы уже слишком. Поэтому он устроил его дворником.

Потом Майк подарил дочери с мужем собственный дом.

Среди прочей собственности у Майка был каркасный дом на две семьи в Уильямсбурге, на улице, которая в те времена называлась Юэн-стрит. Он купил его пятнадцать лет назад, внеся пятьсот долларов наличными и оформив первую ипотеку[15] на триста долларов и заем еще на двести. Это было в годы, когда недвижимость еще не подорожала.

В те времена канализация была во дворе, воду носили из общественной колонки на улице, для света жгли керосиновые лампы, а отопление поступало от кухонной плиты и «парадной» печи в гостиной.

В дом недавно провели газ и воду. В маленьком дровяном сарае, примыкавшем к дому, Майк устроил неказистую ванную комнату: там установили маленькую жестяную ванну, обшитую деревом, унитаз и раковину. На втором этаже в чулане при спальне соорудили туалет, а на кухне поставили раковину. Майк выплатил двести долларов по закладной на «обновленный дом». Квартира на втором этаже сдавалась за пятнадцать долларов в месяц, а на первом – за двадцать. То одна, то другая квартира простаивала без жильцов. Попыток выплатить полную тысячу по ипотеке Майк даже не делал. Он просто платил проценты и «обновлял» кредит. Налоги тогда были низкими. Поскольку собственных денег в благоустройство он не вкладывал, первоначально вложенные пятьсот долларов приносили ему неплохой доход.

Вот этот дом Майк и передал дочери с мужем. Подписывая бумаги, он произнес небольшую речь, завершив ее словами: «Теперь он ваш, целиком и полностью».

Ипотека и пустующая без арендаторов квартира на втором этаже тоже целиком и полностью перешли в собственность молодой семьи.

Мэри наняла на день работницу, чтобы та помогла ей с мытьем и уборкой. За время работы учительницей она скопила двести долларов, у Пэтси было почти сто. Они оклеили комнаты в обеих квартирах веселенькими обоями, а деревянные панели покрасили. Мэри было разрешено забрать мебель из своей спальни в родительском доме, а остальную необходимую мебель они с Пэтси купили сами. Она повесила на окна муслиновые занавески и расставила собственноручно расписанные фарфоровые тарелки на полке во всю длину кухонной стены.

Вскоре после переезда Мэри удалось сдать квартиру на втором этаже. Она дала понять Пэтси, что арендная плата предназначалась исключительно на уплату налогов и процентов по ипотеке, а также для погашения основного долга.

Маленький домик нравился Мэри, но Пэтси терпеть его не мог. Для Мэри обустройство собственного гнездышка было великим приключением. Пэтси же намного больше нравился дом из красно-коричневого песчаника на Бушвик-авеню. Ему нравился тот район и нравилось, что – когда он жил там с Мэри – ему не приходилось работать. Свою работу он ненавидел. Почти каждый вечер он заходил к тестю и жаловался на жизнь. Теперь он чаще называл Мэри дочерью Мориарити, а не своей женой.

– Позор, что вашей единственной дочери приходится жить в этой каморке с трубой, которую вы называете домом. Позор, что такая благородная девушка, как ваша дочь, живет с мужем, которому приходится целыми днями грести конский навоз, чтобы ее содержать.

– Прекрати скулить, мальчик мой, – отвечал Мориарити. – Времена сейчас тяжелые, людей увольняют пачками, банки закрываются. Но вот что я тебе скажу: я все разузнал. У государства все в порядке.

– Я это тоже прочел. Во вчерашнем выпуске «Мира».

– Говорят, что начинается паника, – продолжал Мориарити. – Но устроенному человеку вроде тебя до нее дела нет. У тебя есть дом. Его у тебя никто не отнимет. Работаешь в коммунальной службе. Тебя нельзя уволить. Состаришься – получишь пенсию. А когда умрешь, пенсия перейдет твоей жене.

– Упаси Господи! – воскликнул Пэтси.

Он ждал, что Майк поддержит его словом «аминь» или постучит по дереву, но напрасно.

– Ну-ну! Моя дочь забрала свои деньги из банка, как я ей сказал?

– Мы забрали свои деньги. Да.

– Хорошо, потому что сегодня утром ваш банк лопнул.

– У нас на счету было только восемь долларов. Она, то есть мы, на прошлой неделе заплатили проценты и кое-что из налогов, и осталось всего восемь долларов. А вы, – ловко ввернул Пэтси, – вам-то повезло снять свое, прежде чем лопнул ваш банк?

– Снял, как же. И сильно заранее.

– Спорим, там было побольше восьми долларов.

«Ах ты, любопытный проныра», – подумал Майк.

– Ну, состоянием это не назовешь, но достаточно, достаточно. Теперь все в безопасности у меня под матрасом. Если со мной что-нибудь случится, упаси Господи…

Майк помедлил в ожидании. А Пэтси подумал: «На мое «упаси Господи» он «аминь» не сказал, так и я ему не скажу».

– Скажи Миссис… – продолжил Майк.

– Вы хотите сказать, моей новой матушке? – прервал его Пэтси.

– Ах ты, ублюдок, – пробормотал Майк себе под нос. – Просто скажи ей, что деньги – в старом носке под матрасом.

Пэтси упрямо продолжал жаловаться:

– С паникой или без паники, с пенсией или без, а грести навоз мне не нравится.

– Это не навсегда. Однажды ты станешь суперинтендантом – будешь стоять на улице в лайковых перчатках и приказывать другим грести навоз. Конечно, ваш дом – не мраморный особняк, но…

– Это еще мало сказано.

– Но это только временно – пока вы с моей дочерью не унаследуете все мое имущество: и мой большой дом, и мой экипаж, и моих прекрасных лошадей, и все мои деньги. И это может случиться раньше, чем вы или я сам думаем. Моя тикалка что-то барахлит в последнее время, – он прижал руку к сердцу.

Пэтси поежился, потому что, говоря про больное сердце, Босс не постучал по дереву. Его потянуло самому постучать по дереву за Мориарити. Но он сдержал порыв. «Пусть аспид сам за себя стучит», – решил он.

Глава девятая

Вышло так, что Пэтси с Мэри не довелось унаследовать Майково состояние. На следующих выборах победила партия реформаторов, и, блюдя предвыборные обещания, новая администрация начала Большую чистку. Сияющий новизной окружной прокурор облачился в начищенные доспехи и пошел на взяточников с кличем «Долой коррупцию!». Взяточники помельче разбежались по норам. Взяточники покрупнее, вроде Мориарити, оказались слишком велики, чтобы спрятаться.

Большой Человек спас свою шкуру, став свидетелем со стороны обвинения. К Майку Мориарити пришли слуги закона и, тряся перед его лицом пачкой бумаг, наложили арест на все его имущество: дом, мебель, конюшню, лошадей, коляску и даже пианино Мэри. Майк пожалел, что не разрешил ей увезти его с собой, но было уже слишком поздно.

Слуги закона взломали дверцу его письменного стола и описали договоры, векселя, акции и облигации. Описали даже пару сберегательных книжек со штампом «счет закрыт». Один из реформаторов, человек в штатском, обнаружил в старом носке под матрасом снятую Майком наличность. В носке оказалось две тысячи долларов мелкими купюрами. Реформатор положил деньги в карман, позабыв выдать Майку расписку. Вероятно, он также позабыл сдать деньги в кассу.

Единственным имуществом, не подлежавшим аресту, оказался дом, переписанный Майком на Мэри с Пэтси, и оплаченный полис страхования жизни на имя Миссис.

Мориарити и еще десятку таких же дельцов было предъявлено обвинение. Обо всем написали в газетах.

Обсуждая предстоящий суд с Мэри, Пэтси заявил:

– Вот то-то же, а то я для твоего отца никогда не был хорош. Он всегда смотрел на меня сверху вниз. Но теперь пришла моя очередь. Вор!

– Ох, Патрик! – Из глаз Мэри катились слезы. – Не называй его так.

Пэтси стало стыдно. «Зачем я говорю ей такие вещи? Никакого удовлетворения это мне не приносит. Чувствую себя, словно Джек-потрошитель какой».

– Ну ладно, Мэри. Кто я такой, чтобы его винить? Разве мой собственный родич в Ирландии не украл однажды свинью? Украл, еще как.

Мэри улыбнулась сквозь слезы и взглянула на него, прижав руки к груди.

– Правда, Патрик? Правда?

– Конечно. Но он не был мне кровным родственником.

* * *

Майку было предъявлено обвинение во взяточничестве и коррупции. Но до суда дело так и не дошло. Прямо перед заседанием у него случился удар, и «тикалка» не выдержала.

* * *

Когда они вернулись с похорон, была почти ночь. Мэри сидела в темноте на кухне. Лицо у нее было бледным и осунувшимся. Пэтси пытался сказать ей что-нибудь ободряющее.

– В конце концов, он был твоим отцом.

– Да.

– И он был добр к тебе.

– Не всегда, Патрик. Помнится – мне тогда лет десять было, – были времена, когда мне казалось, что я его совсем не люблю. Я считала, что он груб с матушкой, а меня всегда наказывает или бранит.

Однажды, наверное, ему откуда-то достались бесплатные билеты, он повез меня на Манхэттен послушать певицу. Помню, как падал снег и вокруг было так красиво. У меня была маленькая белая муфточка, а на плечах пелеринка с хвостиками горностая. Старуха на улице продавала фиалки. Помню их холодный, сладкий запах. Отец купил букетик и приколол к моей муфточке. Он дал старухе купюру и не взял сдачу.

У него был друг, который держал роскошный бар. Конечно, мы сидели в отдельном зале для дам. Отец представил меня ему, словно я была совсем большая. Его друг поклонился мне и пожал руку. И принес мне большой стакан лимонада на серебряном подносе. В лимонад была добавлена ложка кларета, чтобы он стал розовым, а на стакане была вишенка. Мне все казалось таким прекрасным. Папа с другом пили бренди и вспоминали старые времена, когда жили в Ирландии.

Хозяин бара оставил дверь в основной зал открытой, и я увидела, что было внутри. Там было так красиво! На полках сверкали стеклянные графины с серебряными пробками и бокалы, тонкие, как мыльные пузыри, и огромное зеркало в филигранной латунной раме над барной стойкой и – ах! – люстра с хрустальными подвесками, или, как их правильно называют, призмами? В рубиново-красных чашах мерцали газовые огоньки, и было так красиво…

Потом мы пошли на концерт. Не помню уже, что пела та певица, кроме одной песни, с которой ее вызывали на бис, «Последняя роза лета». Папа тогда достал платок, чтобы промокнуть глаза.

После концерта мы шли к стоянке с кэбами и прошли мимо маленького магазинчика, он был еще открыт. Там продавали всякие побрякушки. Папа завел меня внутрь и сказал, чтобы я выбрала себе браслетик или медальон. Но на витрине лежала пара гребней. Они были из черепахового панциря и все в стразах. Я не могла глаз от них отвести.

Папа сказал: «Ты же понимаешь, что сейчас ты слишком мала, чтобы их носить, а когда вырастешь, они выйдут из моды. Смотри, какой милый медальон. Он открывается…» Но я смотрела только на гребни.

Тогда папа сказал: «Ты ведь понимаешь, что не сможешь их носить. Так зачем они тебе?» Я ответила, что не знаю. Тогда он сказал: «Просто для того, чтобы они у тебя были, верно?» Я ответила, что да, и он сказал продавщице завернуть их для нас.

Это был единственный раз, когда мы с ним куда-то ходили. После того вечера мне часто казалось, что я его не люблю. Когда у меня появлялось такое чувство, я шла, доставала гребни из оберточной бумаги, держала их в руках и чувствовала ту же самую любовь, которую чувствовала в тот вечер, когда он повел меня на концерт.

* * *

После похорон Миссис забрала деньги, полученные по страховке, и уехала в Бостон, доживать дни с Генриеттой, своей вдовствующей сестрой. Пэтси жалел, что она уехала. Этот своенравный человек по-настоящему любил тещу.

– Она такая же, какой была моя родная матушка. Она ни в чем меня не винит.

Патрик Деннис Мур уже давно оставил все мечты и надежды. Он ненавидел свою работу, но не осмеливался ее бросить, потому что другой работы на горизонте не было. Он нехотя испытывал благодарность, что работает в коммунальной службе и что его не могут уволить, несмотря на тяжелые времена. Он уже понял, что навсегда останется дворником. Больше впереди у него ничего не было. И он навсегда останется жить в домишке на Юэн-стрит.

Его последняя мечта умерла, когда теща уехала жить к сестре в Бостон – вместо того, чтобы остаться с ним и с Мэри, – и забрала с собой все деньги, полученные по страховке.

Глава десятая

Мэри продолжала сдавать квартиру на втором этаже и клала вырученные деньги на счет в банке, чтобы оплачивать счета по налогам и проценты по ипотеке, а иной раз гасить и часть основного долга. На Юэн-стрит (которую ни с того ни с сего вдруг переименовали в Манхэттен-авеню) она пользовалась симпатией и уважением. Соседи говорили о ней: «Та учительница из благородных, которая вышла замуж за того разгильдяя, ну, вы знаете. За дворника?»

Мэри подружилась с отцом Флинном, священником, который ее венчал и ни разу не упрекнул их с Пэтси за то, что вначале они сочетались гражданским браком, а уж потом – церковным. Однажды, когда его экономка взяла неделю отпуска, чтобы навестить замужнюю дочь в Олбани, Мэри каждый день ходила в приходской дом, чтобы приготовить священнику поесть, постирать воротнички и заштопать кружево на подризнике. С тех пор она время от времени продолжала его навещать или он сам приходил к ней в гости. Они обсуждали новости, особо сокрушаясь быстрым переменам, которые однажды превратят некогда сказочную деревеньку под названием Уильямсбург в городскую трущобу.

Их роднило то, что в своем районе они оба были чужаками: она – из зажиточного и модного Бушвика, а он – со Среднего Запада.

Отец Флинн родился и вырос в маленьком городке в Миннесоте. Образование он получил тоже на Среднем Западе. В студенческие годы он преуспевал в спорте: в футболе, бейсболе, баскетболе, хоккее и особенно в беговых лыжах. Его любили и преподаватели, и однокашники.

Отец Флинн был еще молод, когда ему пришлось отказаться от горячо любимых спортивных забав и товарищей по ним, и – в качестве рукоположенного священника – уехать жить и работать в чужое место. Епископ сказал ему: «Та работа будет для вас в самый раз». Так и вышло, потому что его прихожанами стали люди со всего света.

Мэри очень помогала отцу Флинну. За годы работы в государственной школе она учила детей самых разных национальностей и вероисповеданий. Общение с ними познакомило ее с привычками, нравами и традициями разных рас и религий. Для отца Флинна эти знания были бесценны. Он был благодарен ей за то, что она ими делилась. Это немного упрощало ему работу в приходе.

Несмотря на то что Мэри любила свой дом и мужа, она не была счастлива в браке. Она была несчастлива, потому что Патрик ее не любил. Он был к ней внимателен – насколько мог быть внимателен человек его циничного склада, – но он просто не любил ее, и она знала, что он никогда ее не полюбит. Отцовский позор и смерть заставили ее погрустнеть и замкнуться в себе, а отъезд матери в Бостон и вовсе оставил тосковать в одиночестве, и она все больше и больше погружалась в жизнь церкви, где всегда находила покой.

Мэри каждый день ходила к утренней мессе, ставила свечку Деве Марии и молилась о ребенке.

Глава одиннадцатая

Когда у Мэри родилась дочь, они с Патриком были женаты уже почти три с половиной года. Роды были трудные. Воды отошли до схваток, и рожала она двое суток. Доктор предупредил Мэри – больше детей не заводить. Он заявил, что она не создана для деторождения.

Мэри пропустила его предупреждение мимо ушей. Ее переполняло тихое, бесконечное счастье. Отец Флинн пришел в родильное отделение, чтобы благословить младенца и помолиться за скорейшее выздоровление его матери. Он подарил Мэри маленькую медаль с изображением младенца Иисуса, чтобы приколоть к распашонке малышки. Мэри сказала:

– Святой отец, теперь у меня есть то, что принадлежит только мне. У меня есть ребенок, которого я буду любить и окружать заботой… ребенок, который вырастет и будет любить меня.

Пэтси предложил Мэри назвать дочь в честь ее матери.

– Очень мило с твоей стороны, Патрик, но я не хочу, чтобы ее звали Молли, даже если это уменьшительное от Мэри.

– Пусть тогда будет Мэри. Это имя лучше всякого другого.

– Нет.

– Мою матушку звали Лиззи, – нерешительно сказал Пэтси. – Элизабет – хорошее имя.

– Патрик, я хочу назвать ее в честь той, которая в каком-то смысле свела нас вместе.

– Бидди? – ужаснулся Пэтси.

– О, нет! – Мэри улыбнулась. – В честь девушки, которая тебе так нравилась… ну, ты знаешь, Маргарет Роуз? Это такое красивое имя. Я так счастлива, что у меня есть дочь, и мне хочется назвать ее так, чтобы это стало тебе подарком.

Мэри увидела, как дрогнули ресницы Пэтси, когда он услышал имя возлюбленной. От удивления ли, удовольствия, гнева или просто воспоминаний, она не знала.

– Делай как нравится, – грубо бросил он.

– У нас нет для нее крестных. Я никого здесь не знаю, и все мои родственники живут в Бостоне…

– Я знаю тех, кто нам подходит. Как говаривал твой старикан, я знаю кое-кого, кто мне должен.

Пэтси не стал просить Рыжего Верзилу стать крестным отцом его дочери. Он ему приказал. Рыжий Верзила был тронут, а Лотти зарыдала от радости, что станет крестной матерью.

Девочку крестили именем Маргарет Роуз.

Рыжий Верзила сказал, что она похожа на его сестру, и тут же извинился, испугавшись, что уязвил Мэри. Но та сказала, что гордится таким сравнением, потому что уверена, что его сестра очень хороша собой.

Пэтси заявил, что девочка похожа сама на себя.

Мэри пригласила крестных на бокал шерри, чтобы отпраздновать событие. Рыжий Верзила ждал, чтобы Пэтси подтвердил приглашение. Пэтси молчал. Рыжий Верзила в смущении ответил, что нет, спасибо, но они спешат домой. Пэтси ответил, что не имеет ничего против.

После того как Верзила с женой ушли, Мэри обратилась к мужу:

– Патрик, ты даже не поблагодарил его.

– С чего бы? Это он мне должен. А не я ему. Он – мой должник, и ему никогда не расплатиться со мной за то, что он мне сделал.

– Вспомни об этом, – с горечью сказала Мэри, – когда в следующий раз пойдешь на исповедь, года через три.

Пэтси почувствовал себя уязвленным, потому что жена впервые заговорила с ним не по-доброму. Он знал, что она его любит. Он же никогда не отвечал на ее любовь, даже простой признательностью. Но ему нравилось, что эта любовь у него есть, так сказать, в закромах.

«Теперь у нее есть ребенок, – думал он. – И она заберет свою любовь у меня и отдаст ребенку».

Через несколько дней после крестин пришла посылка от Миссис. В ней было крестильное платьице Мэри, слегка пожелтевшее от времени. К платьицу прилагались пятидолларовая банкнота с запиской. Миссис надеялась, что платье успеет к крестинам, и писала, что не преминула бы навестить свою первую внучку, если бы не здоровье тети Генриетты и…

– Ну и семейка, – фыркнул Пэтси. – Не удосужиться навестить единственного ребенка единственной дочери.

– Ну же, Патрик, – терпеливо ответила Мэри.

Она знала, как горько Пэтси был разочарован тем, что ее мать не приехала их навестить. Она знала, что он очень ее любил.

* * *

В первый год жизни малышку называли просто малышкой. Мэри ждала, чтобы уменьшительное имя появилось само собой. Будет ли это Мэгги Роуз, или Пегин, или Мэгси?

Лишь немногих детей в округе называли именами, данными при крещении. Официальные имена вспоминались и использовалось только в дипломах, регистрационных формулярах и тому подобных документах. Иногда родителям-иностранцам было трудно произносить выбранное имя, иногда ребенок сам выдумывал себе прозвище. «Кэтэрин» произносилось как «Кэтрин», потом сокращалось до «Кэт», потом удлинялось до «Кэтти» и в конце концов превращалось в «Пусси». «Элизабет» становилось «Лиззибет», потом «Лиззи», потом «Литти» (потому что ребенку было трудно произносить звук «з») и, наконец, «Лит». Длинные имена укорачивались, а короткие удлинялись. Например, «Анна» частенько превращалась в «Анна-лу».

Имя, которое девочке предстояло носить всю жизнь, случайно дал ей Пэтси. Однажды вечером они с Мэри готовились лечь спать, и он взглянул на большого годовалого младенца, раскинувшегося на их постели.

– Я больше так спать не могу. Для нас троих эта кровать слишком мала. Наша милочка… – Он помедлил, и тут получилось имя: – Наша милочка Мэгги уже выросла и может спать отдельно.

Они купили дочке кроватку. В первую ночь, которую ей предстояло провести без матери, девочка плакала. Мэри утешала ее:

– Тише, малышка, тише!

Но ребенок надрывался все громче.

– Спи, – сказала Мэри. – Спи, Мэгги. Спи, Мэгги, милочка.

Малышка перестала плакать, безмятежно улыбнулась, засунула в рот большой палец и уснула.

* * *

Девочка росла здоровой, счастливой и ласковой. Она была проказницей и всегда была рада ослушаться. В доме то и дело раздавалось:

– Мэгги, милочка, отдай мне ножницы, пока ты не поранилась.

– Мэгги, милочка, слушай папу, когда он с тобой разговаривает.

– Мэгги, милочка…

Так ее и стали звать «Милочка Мэгги».

Глава двенадцатая

Никогда не имея младших братьев или сестер, Мэри совсем не знала, как это – растить ребенка. Когда-то ее естественные материнские инстинкты использовались организованным порядком: будучи учительницей, она каждый день управлялась минимум с тридцатью детьми. У нее была склонность, смягченная всепрощающей любовью, воспитывать Милочку Мэгги в строгости. Каждое утро она мысленно искала колокольчик, чтобы возвестить дочке о начале дня. Она организовывала ее детские будни с учительской тщательностью и по-учительски рьяно раздавала указания.

– Сейчас мы пойдем на прогулку.

– Ешь свой вкусный обед, милая.

– Какую сказку мы почитаем сегодня вечером?

– Кое-какой хорошей маленькой девочке пора в кровать.

Когда Милочке Мэгги исполнилось три года, Мэри попробовала научить ее читать. Девочка ерзала, испытывала явное нетерпение, почесывалась, закатывала глаза и надувала пузыри из слюны. Мэри пришлось бросить свою затею.

– Она умненькая, – сказала она мужу, – но никак не может усидеть на месте столько времени, чтобы чему-нибудь научиться.

– Еще успеет насидеться на заднице, когда пойдет в школу. И потом, зачем ей так быстро всему учиться? Она еще и на горшок толком не ходит, а ты хочешь, чтобы она начала читать!

– Патрик, разве ты не веришь в образование?

– Нет. Я доучился до того, что в Америке считается шестым классом. И куда это меня привело? В дворники.

При этом в практичных вещах – вроде работы по дому – Милочка Мэгги была развита не по годам. Едва научившись ходить, она вытирала пыль, пока мать подметала пол, требовала дать ей вытирать тарелки, когда ее подбородок стал всего на дюйм выше раковины, пыталась заправлять кровать и постоянно спрашивала, когда ей разрешат готовить. Ее наградой за послушание было разрешение смолоть остатки мяса в механическом измельчителе. Наказанием же за шалости было лишение чести смолоть кофейные зерна к завтраку.

Пока Милочка Мэгги росла, родители каждое лето один раз ездили с ней на пляж. Она обожала океан. Поездка в открытом трамвайном вагоне была грандиозным событием, а посадка на лонг-айлендский поезд на станции Бруклин-манор приводила ее в радостный трепет. Самой захватывающей частью путешествия был проезд над водой по деревянной эстакаде. Мэри крепко держала дочь за руку, чтобы та не вывалилась из вагона.

– Может быть, на этот раз эстакада сломается, – с надеждой в голосе произнесла Милочка Мэгги, – и мы все упадем в воду.

– Боже правый, – воскликнул Пэтси, – ей хочется, чтобы она сломалась! Ей хочется, чтобы поезд упал в воду!

– Тише! – шикнула на них Мэри.

У Милочки Мэгги не было купальника. Она росла так быстро, что покупать купальный костюм ради одного пляжного дня в год было бы расточительством. Пытаясь следовать материнскому наставлению – не стесняться, потому что никто не смотрит, – Милочка Мэгги разделась под большим полотенцем, которое мать держала вокруг нее, словно мягкую бочку. Вместо купальника она переоделась в штанишки, которые стали ей малы, и заношенное платье.

Милочка Мэгги с радостными воплями помчалась к океану и, визжа от восторга, бросилась в первую же волну. Держась за натянутую веревку, она прыгала, окуналась в воду и приседала, чтобы волна перекатилась у нее над головой, и взвывала в притворном ужасе (на самом деле внимание ей льстило), когда какой-то мальчишка постарше подныривал, хватал ее за щиколотки и пытался утащить под воду.

Мэри с Пэтси сидели на полотенце: она – в воскресном платье и шляпке, чопорно сложив на коленях руки в перчатках, а он – опершись на локоть, по мужскому обыкновению разглядывая женщин в купальных костюмах. Он смотрел на их ноги в длинных черных фильдеперсовых чулках и рюшечках панталон, выглядывавших из-под юбок по колено.

Через час Пэтси подошел к кромке воды и велел Милочке Мэгги вылезать на берег. Так же под полотенцем она переоделась в сухую одежду. Потом они вместе пообедали тем, что Мэри захватила из дома в обувной коробке: бутербродами с колбасой, яйцами вкрутую, сладкими булочками и напитками, уже теплыми, которые Пэтси купил, когда они сошли с поезда. Пэтси предназначалась бутылка пива, Мэри – сельдерейный тоник, а Милочке Мэгги – бутылочка крем-соды.

После обеда Пэтси объявил, что собирается полчаса вздремнуть, а потом они сразу же поедут домой. Милочка Мэгги получила разрешение погулять по пляжу – вместе со строгим наказом ни от кого не принимать конфет.

Она побежала по берегу, перескакивая через вытянутые, а иногда и переплетенные ноги. Остановилась, заглядевшись на одну пару: влюбленные лежали на боку друг напротив друга и смотрели друг другу в глаза. Между их лицами было не больше дюйма. Смущенный взглядом девочки, молодой человек поднял голову.

– Давай, дуй, малявка.

– Куда дуть? – переспросила Милочка Мэгги.

– Она тебя не поняла, – лениво произнесла молодая женщина.

– Проваливай, – пояснил молодой человек.

– Усекла! – заявила Милочка Мэгги, довольная, что владеет нужным жаргоном. – Уже дую.

По пути домой через Лонг-Айленд Милочка Мэгги сидела между родителями и окунала руки в бумажный пакет с рокуэйским песком.

– Знаете, что? Я сегодня загадаю желание на первую звезду. Я пожелаю, чтобы, когда вырасту, жить в доме у самой воды и по ночам слушать волны, лежа в постели. А днем я могла бы прыгать в воду, когда захочется.

– Я тоже загадаю желание, – сказала Мэри. – Я желаю, чтобы все твои желания исполнились.

Милочка Мэгги обняла мать за локоть.

Пэтси смутно почувствовал себя лишним. Если ему не удавалось приобщиться к эмоциональной близости жены и дочери, наилучшим выходом было ее разрушить.

– Те, кто живет у воды, – заявил он, – всегда страдают от ревматизма, и у них выпадают зубы, потому что им приходится постоянно есть рыбу.

– Ну, не каркай, – ответила Милочка Мэгги.

– У нас не принято выражаться, – сделала ей замечание Мэри.

– И у нас не принято, – горько передразнил ее Пэтси, – так разговаривать с папочкой.

Мэри поняла чувства мужа. Протянув руку, она взяла у него с колен обувную коробку. В ней лежала мокрая купальная одежда Милочки Мэгги.

– Давай подержу. А то промочишь выходные брюки.

Вскоре после этой поездки Мэри объявила Пэтси, что осенью Милочка Мэгги пойдет в приходскую школу.

* * *

– В католическую школу она не пойдет, и точка, – заявил Пэтси.

– Я ее уже записала.

– Так выпиши.

– Ну же, Патрик…

– Это мое последнее слово. Она пойдет в государственную школу.

Пэтси ничего не имел против приходской школы. Ему просто нравилось спорить. Он уселся читать вечернюю газету. И внезапно вскочил, громко выругавшись.

– Я этого не потерплю! Ей-богу! Я этого не потерплю!

Мэри подумала, что он имел в виду школу.

– Все уже решено, – твердо возразила она.

– А как же Бруклин? – взревел Пэтси.

– Наша школа в Бруклине, – Мэри была сбита с толку. – Ты ведь знаешь.

– Да при чем тут твоя чертова школа? Бруклин больше не город. Так пишут в газете. Теперь это просто район Нью-Йорка!

– А ты подумай, каково людям в Нью-Йорке. Раньше это был отдельный город. А теперь – всего лишь район под названием Манхэттен. Как бы то ни было, Патрик, тебе ничего с этим не поделать.

– Ах нет? Я могу забрать дочку из приходской школы.

– И какая от этого будет польза?

– Это даст мне хоть раз сделать что-то по-своему, – Пэтси встал, схватил шляпу и бросился прочь из дома.

В баре было так многолюдно, что Пэтси едва смог протиснуться внутрь. Вокруг было полно ирландцев, горько клянущих аннексию Бруклина Нью-Йорком. Вину возлагали на англичан.

– Это разве не Англия виновата? – кричал здоровяк в квадратном котелке. – Ведь она постоянно бахвалится, что Лондон – самый большой город в мире! А Нью-Йорку-то и завидно. И что он делает? Крадет Бруклин, чтобы присоединить его к себе, и теперь самый большой город в мире – это Нью-Йорк!

– Пусть всегда будет Бруклин! – прокричал голос в толпе. Собравшиеся бурно зааплодировали и разразились сочувственными возгласами.

– Давайте за это выпьем! – выкрикнул другой голос.

Толпа хлынула к барной стойке.

– Что будете пить? – поинтересовался бармен у Пэтси.

– Что я дурак – пить за такие глупости?

– За счет заведения.

– Двойное на ржаном солоде. Без пены, – заказал Пэтси.

Бармен дал ему пиво. Бокалы взмыли вверх.

– За Бруклин! – провозгласил бармен.

Прежде чем все успели выпить, прозвенел еще один голос:

– Да здравствует Бруклин!

– Да здравствует Бруклин! – прокричала вся толпа в баре.

И пара прохожих на улице остановилась их поддержать:

– Да здравствует Бруклин!

* * *

Милочка Мэгги пошла в приходскую школу. К разочарованию Мэри, ее дочь оказалась не самой способной в классе. К облегчению Пэтси, она оказалась не самой глупой. Способности Милочки Мэгги были чуть похуже средних. Зато она нравилась монахиням.

Милочка Мэгги приходила в школу рано и оставалась допоздна. Она мыла писчие доски, вытряхивала из тряпок меловую пыль и наполняла чернильницы. По понедельникам, когда детям полагалось принести с собой осколок стекла, чтобы отскрести с пола чернильные пятна, Милочка Мэгги приходила с мешочком битых стекол, чтобы поделиться с теми, кто забыл принести свое. Для этого она каждую субботу собирала и била бутылки.

Иногда мать разрешала Милочке Мэгги взять обед в школу. Обычно это была пара бутербродов с колбасой. Милочка Мэгги всегда обменивала их на три сухаря, которые приносила на обед худенькая одноклассница, заявляя, что терпеть не может мяса и предпочитает простой хлеб. Нельзя было сказать, что ей было жаль ту девочку или что она отличалась избыточной щедростью. Просто ей нравилось делать подарки.

– Она из тех, кто любит отдавать, – со вздохом сказала сестра Вероника сестре Мэри-Джозеф.

– Хлопотная у нее будет жизнь, – сухо ответила сестра Мэри-Джозеф. – На одного дающего найдется десять берущих.

Каждый день, в десять утра и в два часа пополудни Милочка Мэгги поднимала руку и просилась выйти из класса. Сестру Веронику это неизменно раздражало. Однажды она нахмурилась и спросила:

– Перемена была всего полчаса назад. Почему ты тогда не позаботилась о своей нужде?

– Я позаботилась, – честно ответила Милочка Мэгги. – А теперь мне нужно позаботиться о своей лошадке.

Класс захихикал.

– Следи за языком, Маргарет, – резко бросила сестра Вероника.

Во дворе Милочка Мэгги с многочисленными «Тпру!» и «Стой смирно, малыш» отвязывала воображаемую лошадь от воображаемого столба. Потом она сама становилась лошадью. Она бегала по двору, подскакивая, гарцуя и фыркая. Потом она превращалась в лошадь на скачках с препятствиями и преодолевала воображаемые барьеры. Наконец, чтобы не обидеть самых смиренных представителей лошадиной породы, она изображала тягловую лошадь, запряженную в повозку, весившую не меньше сотни фунтов. Чтобы придать игре больше правдоподобия, она не гнушалась упасть на землю в притворном изнеможении и даже умереть понарошку.

Обратно в класс Милочка Мэгги влетала растрепанная, раскрасневшаяся и сияющая. Если сестра Вероника и хмурилась, когда девочка уходила, то всегда улыбалась ее возвращению.

Сестра Вероника говорила сестре Мэри-Джозеф:

– Она приносит с собой в класс запах ветра.

– Жаль, сестра, что после пострига вы бросили писать стихи, – заметила сестра Мэри-Джозеф.

Правила ордена запрещали монахиням выходить за пределы монастыря в одиночку. Им приходилось выходить друг с другом или с кем-то из мирян. Выходя за покупками, монахини часто брали с собой детей. Компания Милочки Мэгги пользовалась особой популярностью. По субботам, когда она утром приходила в монастырь, монахини притворялись, что ссорятся из-за того, кому из них она достанется. Это приводило девочку в радостный трепет.

Сестре Веронике нужны были новые туфли. Милочка Мэгги отправилась с ней в обувной магазин. Опустившись на коленки, она помогала монахине с примеркой. Она мяла кожу на носах и озабоченно спрашивала:

– Вы уверены, что они вам впору? Для всех пальцев хватает места?

– Дитя мое, ты истреплешь их прежде, чем я пройду в них по улице.

Как и остальные монахини, сестра Мэри-Джозеф носила на пальце обручальное кольцо, ведь она была невестой Христовой. С годами оно стало ей мало. Милочка Мэгги сопроводила монахиню к ювелиру, чтобы тот спилил кольцо.

Милочке Мэгги нравилась сестра Мэри-Джозеф, но девочка ее побаивалась, потому что та часто говорила неожиданности. Сопровождая сестру Веронику, Милочка Мэгги держала монахиню за руку, шла вприпрыжку и все время болтала. С сестрой Мэри-Джозеф она шла очень тихо – ни руки, ни прыжков, ни болтовни. Милочка Мэгги изо всех сил старалась идти в ногу с широко шагавшей монахиней. Они прошли три квартала в полном молчании, когда сестра обычным тоном спросила:

– Как зовут твою лошадку?

Девочка вздрогнула, не понимая, откуда монахине все известно. Она исподтишка взглянула на нее. Монахиня смотрела прямо перед собой.

– Какую лошадку?

– Ту, которую ты держишь на школьном дворе.

– Драммер.

Монахиня кивнула.

«Это значит, – озадачилась Милочка Мэгги, – что ей понравилось имя? Или что она меня подловила?»

Они молча прошли еще один квартал. Потом сестра Мэри-Джозеф произнесла с обычной для себя прямотой:

– В школе я играла в баскетбол.

– Да ладно! – с ходу выпалила Милочка Мэгги. – То есть, – она сглотнула от волнения, – вы правда играли?

– А почему нет? – сердито отозвалась монахиня.

– Ну, ведь сестры все время молятся.

– Ах нет, мы иногда берем выходной, чтобы у нас поболел зуб или еще что. Как у всех.

– Мне никто никогда не говорил…

– Маргарет, ты меня боишься?

– Уже не так, как раньше, – улыбнулась монахине Милочка Мэгги.

Когда мистер Фридман, ювелир, начал пилить кольцо, Милочка Мэгги обхватила монахиню руками и спрятала лицо в складках ее рясы.

– Маргарет, что случилось?

– Он словно пилит меня саму, – девочка вся дрожала.

– Палец не отпилю, – пообещал мистер Фридман, – только кольцо.

– Дыши поглубже, Маргарет, и будь смелой, – подбодрила ее сестра Мэри-Джозеф, – оглянуться не успеешь, как все уже закончится.

Глава тринадцатая

– Мама, почему у нас нет родственников, как у других?

– Есть.

– Где?

– О, в Ирландии. И у тебя есть бабушка, которая живет в Бостоне, ты же знаешь.

– Но почему у меня нет ни сестер, ни братьев, ни тетушек, ни дядюшек, ни кузенов или кузин… как у других девочек?

– Может быть, однажды у тебя появится сестра или братик. И мы можем съездить в Бостон и поискать тебе кузенов или кузин.

– И когда мы поедем в Бостон?

– Может быть, на летних каникулах. Если ты сдашь катехизис и пойдешь к первому причастию и если ты будешь делать домашнюю работу и перейдешь в следующий класс.

– Блин! У других девчонок есть родственники без всяких «если».

– Не надо говорить «блин». И надо говорить «девочка», а не «девчонка».

– Мама, ты иногда похожа на сестру Веронику.

Мэри со вздохом улыбнулась:

– Может, и похожа. Учительницы ведь бывшими не бывают.

– Ну, не у каждой девчонки… девочки мама – учительница.

Милочка Мэгги терпеливо ждала, когда ей сделают замечание. К ее удивлению, вместо замечания мать крепко ее обняла.

На поездку в Бостон Мэри сняла со счета в банке десять долларов, и, к ее удивлению, Пэтси дал ей еще десять.

– Может, уговоришь свою старуху переехать обратно к нам.

– Это так мило, что ты любишь мою мать, Патрик, но это странно. Это не в твоем духе.

– Она никогда не была настроена против меня.

– Никто никогда не был настроен против тебя, Патрик.

– Разве? – он криво улыбнулся.

– Ты сам себе враг.

Пэтси поднял два пальца и саркастично изрек:

– Учитель, можно выйти?

Мэри с Милочкой Мэгги поехали в Бостон на дневном дилижансе. Для девочки это было все равно что путешествие на луну. Когда они шли по бостонским улицам, она с удивлением отметила:

– Здесь все говорят по-английски!

– А ты думала, на каком языке здесь говорят?

– Ну, на итальянском, идише, латыни.

– Нет. В Америке говорят по-английски.

– Бруклин – в Америке. Но у Анастасии папа и мама говорят по-итальянски.

– Многие пожилые люди говорят на иностранных языках, потому что приехали из других стран и никогда не учили английского.

– А на каком языке говорит бабушка?

– На английском, конечно.

– Но ты же сказала, что она приехала из Ирландии.

– Там тоже говорят по-английски.

– А почему не по-ирландски?

– Некоторые и по-ирландски говорят. Их язык называется «гэльский». Но большинство говорят по-английски с ирландским акцентом.

– А что такое ак… акцент?

– Это то, как люди соединяют слова в речи и как по-разному они эти слова произносят.

– Мама, ты – самая умная женщина на свете.

Встреча с Миссис очень разочаровала Милочку Мэгги. Девочка представляла себе бабушку дородной женщиной в клетчатом фартуке, с прямым пробором в седых волосах и очками в стальной оправе. Она подсмотрела этот образ на цветной литографии – иллюстрации к стихотворению «Через речку, через лес в гости к бабушке идем». Но бабушка Мориарити была совсем на него не похожа. Она была маленькая и худенькая, в черном атласном платье и с угольно-черными волосами, собранными на макушке в кудрявый пучок.

Генриетта была сестрой бабушки и маминой тетей. Милочке Мэгги было велено называть ее «тетя Генриетта». Она не была похожа на тетю. Тетя соседской девочки в Бруклине была молодой белокурой хохотушкой, от которой пахло карамельками. Тетя Генриетта была старой и морщинистой, и пахло от нее, как от засохшего цветка, который почему-то оставили в горшке с землей.

Милочка Мэгги слышала разговоры про кузена Робби, которого вечером ждали в гости. Робби был сыном Генриетты. Милочка Мэгги видела кузена подружки в Бруклине: это был блондин с блестящими волосами в норфолкском пиджаке[16], бриджах с подколенными пряжками, рубашке с широким отложным воротником из комиксов про Бастера Брауна[17], завязанном виндзорским узлом галстуке, высоких черных чулках в рубчик и ботинках на пуговицах.

Бабушка с тетей разочаровали Милочку Мэгги. Она не ожидала, что у кузена Робби будет воротник, как в комиксах про Бастера Брауна. Но разве ему обязательно надо было оказаться лысым и толстым, с огромным животом, который он в шутку называл брюхом?

Робби поцеловал Милочку Мэгги в щеку. Его поцелуй был все равно что лопнувший мыльный пузырь. Он протянул девочке квадратик промокательной бумаги.

– Всегда раздаю промокашки к своим поцелуям. – Робби подождал реакции окружающих. Никто не засмеялся.

– Ну что ж, – вздохнул он. – Если бы у меня был кролик, я бы показал тебе фокус.

Милочка Мэгги хихикнула. Он подарил ей четвертак и больше не обращал на нее внимания.

Три женщины и Робби провели вечер, разбираясь в генеалогии.

– Ну-ка, я попробую… – сказала Мэри. – Пит женился на Лизе…

– Нет, – возразил Робби. – Пит умер, когда ему было три года.

– Мне очень жаль.

– Ничего. Это было тридцать лет назад. На Лизе женился Адам. Ну-ка, посмотрим, тетя Молли, – обратился он к Миссис. – Вы вышли замуж за Мориарити? Его звали Майк?

Миссис кивнула.

– Как я понимаю, он умер.

– Да, – подтвердила та. – И уже давно, упокой Господи его душу.

– А что стало с Родди? С братом твоей жены? – спросила Мэри.

– С ним-то? – фыркнул Робби. – Он женился на девушке по имени Кэти Фогарти. Ее фамилию я хорошо запомнил, потому что у него была точно такая же. Он тоже был Фогарти. Понимаете, они не были родственниками. Просто фамилии совпадали. И когда они пришли за свидетельством о браке, клерк не хотел им его выдавать. Сказал, что это инцест или что-то вроде того.

– А что это? – спросила Миссис.

– Это когда может родиться уродец.

– И какой у них получился ребенок?

– У них не было детей.

– Так что же случилось с Родди? – не сдавалась Мэри.

– Он переехал в Бруклин, где у людей взгляды пошире, и, насколько мне известно, то ли жив, то ли уже умер.

Милочке Мэгги было скучно слушать сагу про Родди. Убаюканная руладами Робби, разомлев от тепла и чувствуя себя в безопасности в окружении матери, бабушки и тети, она погрузилась в полусон. Разговор жужжал у нее над ухом. И вдруг она услышала одно слово. Острое, как иголка. Это было чье-то имя. Оно все тыкало и тыкало в ее дремоту своим острием.

– Шейла!

– Никчемная она, – заявила тетя Генриетта. Голос у нее был зычный и резкий, и она шлепала словами, словно мухобойкой.

– Ей просто крупно не повезло в жизни, – возразил Робби.

– Она с самого детства была никчемной, даром, что моя внучка, – продолжала шлепать тетя Генриетта. – Вся в мать пошла. (Шлеп!) Эгги тоже была никчемная.

– Пусть покоится с миром, – поспешила сказать Мэри.

– Она была такой красоткой, такой красоткой, – заявил Робби. – Самая младшенькая, самая хорошенькая из всех моих дочерей.

Милочка Мэгги уже проснулась, но притворялась спящей, зная, что взрослые станут изъясняться непонятным ей языком, если поймут, что она подслушивает.

– Красота ее и сгубила, – продолжал Робби. – Ей едва двенадцать исполнилось, а парни уже слетались на нее, словно пчелы на мед. – Он сказал это тоном, каким обычно говорят на похоронах.

– А в пятнадцать она уже родила, – шлепнула тетя Генриетта.

– Она тогда была уже замужем, – с достоинством заметил Робби.

– Ага, семь месяцев замужем, – шлепнула в ответ тетя Генриетта. – Как бы не так! У недоношенных младенцев не бывает ногтей. А у Роуз ногти были на месте. Не рассказывай сказок!

– В Бруклине, – заметила Миссис, – очень много первенцев рождаются недоношенными. Дома трясет от трамваев, вот матери и страдают нервами.

– Чушь! – заявила тетя Генриетта.

– Помнится, – сказала Мэри, – однажды Эгги привозила Шейлу к нам в Бруклин. Ей тогда было лет шесть-семь. Ах, какая была милашка! Красавица! Хотелось бы снова с ней встретиться.

– А вот это ни к чему, Мэри, – возразил Робби. – Она теперь плохо выглядит и живет в бедности. Куда подевался ее муженек, никто не знает. Хотя иногда наведывается. Она живет в трущобах. И поверь мне, бостонские трущобы – это то еще место. Она зарабатывает стиркой, и только Господь ведает, сколько у нее детей.

– Я навещу ее, пока мы еще в Бостоне.

– Только сначала остановись где-нибудь в другом месте, – заявила тетя Генриетта.

– Этот дом наполовину мой, – возразила Миссис, – и не стоит указывать Мэри, что ей делать, а чего – нет, она у нас вышла замуж против отцовской воли.

– Может, это и к лучшему, если она ее навестит. Сходи, Мэри, сходи и дочь свою возьми, чтобы она увидела, что случается с девушками, которые позволяют ухажерам лишнего. Хотя чего тебе волноваться-то, она у тебя такая невзрачная.

– Она не невзрачная, – возразила Мэри. Она обняла дочь одной рукой. – Она не просто хорошенькая, какой была Шейла со своими белокурыми кудряшками и ямочками на розовых щечках. Она красивая! Посмотрите, какие у нее скулы и как подбородок сужается книзу. У нее же личико сердечком.

Милочка Мэгги широко открыла глаза и уставилась прямо в зрачки тети Генриетты, безмолвно подзуживая ту возразить своей матери.

– У нее желтые глаза.

– Ничего подобного! Они у нее золотистые.

– Желтые!

– Да ладно тебе, Генриетта, – вмешалась Миссис, – у тебя в молодости глаза были такого же цвета.

– Золотистые, золотистые, – уступила старуха.

* * *

– Я обещала найти тебе кузенов, Милочка Мэгги, и мы их найдем. Так что потерпи. Дай мне разобраться, – Мэри посмотрела на адрес, написанный Робби на клочке бумаги. – Повернуть направо, пройти один квартал, нет, три… – Мэри подняла вуаль, потому что от шенильных крапинок у нее двоилось в глазах.

– Так-то лучше. Пройти два квартала…

Они поднялись по четырем лестничным пролетам. Мэри тихонько постучала в дверь. Та с грохотом отворилась.

– Входите, входите! – крикнула рослая женщина.

У нее были обнаженные до плеч, мускулистые руки. Мокрый фартук. Не то белокурые, не то русые взлохмаченные волосы. Лицо блестело от пота.

В комнате кипела жизнь. При виде гостей целый выводок детворы разбежался по углам. Они попрятались за лежащими на полу узлами с грязным бельем, а самый маленький зарылся в гору засаленной одежды, подлежавшей сортировке.

Шторы были подняты, и сквозь открытые окна в комнату лились, киша пылинками, потоки солнца. Небо за окном было загорожено сетью заполненных бельевых веревок. Под дуновением ветра сушившаяся на них одежда вздымалась и опадала, перекручиваясь то в одну, то в другую сторону. Она была словно живая. На полу лежали узлы с грязным бельем. На стульях было полно высохшей одежды, ожидавшей утюга. На веревке, протянутой под потолком кухни, висели свежевыглаженные рубашки, а на газовой плите бурлил котел с самым грязным бельем.

– Мэри! – воскликнула рослая женщина.

Она порывисто обняла Мэри, оторвала ее от пола и закружила по комнате.

– Ох, Мэри, я тебя сразу узнала. Ты ничуть не изменилась. Все такая же милая и смотришься так благородно – вуаль, перчатки.

Тут женщина заметила Милочку Мэгги.

– Это твоя?

– Моя. Мы зовем ее Милочка Мэгги.

– Она красавица! – Рослая женщина опустилась на колени и обняла девочку.

– Это твоя кузина Шейла, – пояснила Мэри.

Шейла!

Милочка Мэгги вздрогнула в ее объятиях. Ей вспомнились слова, подслушанные в полудреме. «Никчемная!», «Никчемная с самого детства!», «Никчемная, вся в мать!». Милочка Мэгги растерялась. Как мог кто-то «никчемный» быть таким милым? Может, это была другая Шейла? Но нет. Мать сказала ей:

– Это дочь кузена Робби. Тетя Генриетта – ее бабушка. Мать тети Генриетты и моей матери приходится нам с тобой прабабушкой. Значит, вы – троюродные сестры. Вот!

– А маленьких троюродных сестер у меня нет?

– Конечно, есть, – заявила Шейла. И негромко позвала: – Вылезайте, вылезайте, где вы?

Ответа не было. Тогда она завопила:

– Вылезайте сейчас же, или я вам задам! Быстро!

Дети повылезали из-за узлов с грязным бельем. Их было четверо, все девочки. Самой младшей было два года, следующей – четыре, третьей – шесть и самой старшей – десять. Шейла выстроила их в шеренгу, попутно вытащив из волос четырехлетки грязный носок.

– Девочки, это ваша кузина Милочка Мэгги, которая приехала к вам в гости из самого Бруклина.

Четыре девочки и Милочка Мэгги мрачно уставились друг на друга. На большом пальце у четырехлетки был специальный колпачок. Она стянула его, сунула палец в рот, пару раз пососала его и надела колпачок обратно.

У всех девочек были спутанные светлые кудри, небесно-голубые глаза, грязные розовые щечки с ямочками, которые то появлялись, то исчезали, словно первые звезды на вечернем небе. Одеты они были в обноски и выглядели так, словно сошли с картинки к сказке про Крысолова из Гамельна.

– Ох, Шейла, они такие хорошенькие. Такие же хорошенькие, какой была ты… Я хочу сказать, они – это прямо ты и есть, просто умноженная на четыре.

– Да брось, Мэри, я никогда не была такой же хорошенькой, как мои деточки. Вот, знакомьтесь: старшую зовут Роуз, дальше Виолетта, с колпачком на пальце – Дэйзи и малышка Лили. Ей два года.

– Какие красивые имена.

– Я зову их «мой букетик».

– И у них у всех есть ногти, – громко заявила Милочка Мэгги.

– Ах, Милочка Мэгги… – простонала Мэри.

– Ох уж моя святоша-бабуля, – рассмеялась Шейла. – Интересно, она когда-нибудь перестанет перемывать мне кости? Она сказала отцу…

Мэри хотелось сменить тему:

– Как собираешься назвать следующего?

Шейла похлопала себя по округлившемуся животу.

– Ферн![18] Чтобы разбавить букет. – Она кивнула на Милочку Мэгги: – У тебя только один ребенок?

– Один.

– А в чем дело? Ты что, вышла замуж за ночного сторожа?

Она толкнула Мэри локтем и рассмеялась. Мэри с опаской взглянула на Милочку Мэгги. Шейла поймала ее взгляд и все поняла.

– Слушайте, малышня, почему бы вам не пойти поиграть со своей кузиной из Бруклина, а мы с кузиной Мэри пока поболтаем?

Девочки не двинулись с места, кроме Дейзи, которая снова стянула колпачок и трижды пососала палец.

– Идите играть, вам сказано! – заорала Шейла. – Или я вам задам. Быстро!

С криками команчей четверка потащила Милочку Мэгги к горам стирки. Они принялись залезать на узлы и раскидывать отсортированную одежду. Потом они стали рыться в корзине с мокрым бельем, которое ждало своей очереди на веревку, и обмотали друг друга мокрыми полотенцами, – все то время, пока Мэри с Шейлой беседовали, они визжали и смеялись. Наконец, они опрокинули гладильную доску со стоявшим на ней массивным утюгом. Утюг пролетел в дюйме от Дейзи.

– А вот теперь, – закричала Шейла, – я вам всем задам!

Они уныло выстроились в шеренгу. Потом Шейла сделала нечто странное. Она обхватила Роуз, с размаху шлепнула ее по заду и в то же время поцеловала в щеку. С тремя остальными она сделала то же самое. Все четверо всхлипывали. И в то же время исподтишка улыбались друг другу, играя ямочками на щеках.

– Теперь моя очередь! – потребовала Милочка Мэгги.

Шейла сделала с ней то же самое, пояснив Мэри:

– Со шлепком они получают поцелуй, чтобы они знали, что я их наказываю, но зла не держу.

Вернувшись домой в Бруклин, Милочка Мэгги не забывала своих «кузин». Она тратила свои карманные деньги на открытки в Бостон. Она начинала с приветствия: «Мои дорогие кузины из Бостона!» И заканчивала фразой: «От вашей любящей кузины из Бруклина». Иногда она получала ответную открытку, всегда подписанную Шейлой. «От кузины Шейлы и ее цветочков нашей розочке Милочке Мэгги».

Через несколько месяцев после возвращения домой Мэри получила письмо от матери, в котором та писала, что Шейла родила пятого ребенка, сына. Она назвала его Джо.

– Почему, ну почему? – причитала Милочка Мэгги. – Почему она не спросила меня? Я бы подсказала ей назвать его Крис.

– Почему Крис?

– Крис – это почти как сокращенное «хри-зан-те…». Ну, ты знаешь, про какой цветок я говорю, мама. Тогда бы он тоже вошел в букет.

Ее следующая открытка начиналась: «Мои дорогие кузины из Бостона и Джо».

Глава четырнадцатая

Годы взросления Милочки Мэгги не были несчастными. Она всегда ела досыта, пусть без изысков. Зимой она была тепло одета, пусть ее одежда и не была красивой. Ей нравилось ходить в школу, хотя учиться не нравилось. Она любила учительниц-монахинь, хотя они и были очень суровы по части дисциплины.

Милочка Мэгги была хорошо приспособлена к жизни, потому что понимала свое место в сословном раскладе своего небольшого мира. У одной из ее подружек на каждый день недели была отдельная ленточка. У самой Милочки Мэгги было всего две, одна для воскресенья, другая для будней. Но в то же время другая ее подружка была такой бедной, что у нее совсем не было ленточек. Она подвязывала волосы грязным шнурком. Милочка Мэгги расстраивалась, что у нее нет семи ленточек, но радовалась, что ей не приходится вплетать в волосы шнурки от ботинок.

Взрослея, она стала задумываться о богатстве и бедности. Мать попросила ее прочитать «Маленьких женщин»[19], объяснив, что это книга про четырех девочек, которые были очень счастливы, несмотря на бедность. Милочка Мэгги прочитала книгу и начала спорить с матерью:

– Какие же они бедные, если они тратят горячую картошку, чтобы согреть руки в муфточках. А я… у меня даже нет муфточки. И у них есть служанка, а у отца есть деньги, чтобы везде разъезжать.

– Для людей, которые привыкли к трем служанкам, иметь всего одну – значит быть бедными. Бедность относительна.

Слово «относительна» озадачило Милочку Мэгги. Как можно было быть относительно бедным? Она не стала спрашивать, что именно это означает, потому что ей хотелось играть. Но это слово встретилось ей снова, в другом разговоре.

Однажды отец Флинн зашел к ним с приходским визитом, и Мэри, Пэт и Милочка Мэгги сидели с ним на кухне и пили кофе. Мэри, как обычно, оживленно болтала со священником. Он был одним из немногих людей, которые пробуждали в ней красноречие. Пэтси слушал их с показным уважением, потому что в силу воспитания уважал священнослужителей, но при этом не верил ни одному слову отца Флинна.

– Я родом из маленького городка, – говорил тот. – Там все казались одинаковыми. Никто не был богат, и никто не умирал с голоду. Тогда я представлял себе, что бедняки – это такие розовощекие люди, которые носят разноцветные лохмотья и ночи напролет танцуют под гармошку. Тогда я читал Франсуа Вийона. Потом я стал думать, что бедняки живут в землянках и страдают от вшей, и питаться им приходится хлебными корками, которые они крадут друг у друга. В те дни я читал русские романы. Так что мне пришлось изрядно повзрослеть, прежде чем я понял, что бедность относительна, как и многое другое.

«Снова это слово», – подумала Милочка Мэгги.

На следующий день она спросила мать:

– Почему одни люди – богатые, а другие – бедные?

– Вчера ты спрашивала, какой высоты небо. А на прошлой неделе – куда девается ветер, когда перестает дуть на Эйнсли-стрит.

– Вот Флорри говорит, что мы бедные. А Беа считает, что богатые.

– Отец Флорри зарабатывает намного больше твоего отца. Естественно, она думает, что мы беднее ее. Но мать Беатрисы вынуждена мыть полы за доллар в день. Конечно, она считает тебя богаче, ведь у твоего отца есть постоянная работа.

– Тогда это все относительности.

– Относительности? – Мэри была озадачена.

– Относительности. Ну как в той книжке про счастливых бедных девочек.

– А, ты хочешь сказать «относительно». Да, это все относительно.

– А что значит «относительно»?

– Милочка Мэгги, не начинай! Какой высоты небо?

– Я первая спросила.

– Ну, например, у одного человека есть один доллар и больше ничего. Кто-то дает ему сто долларов. У другого человека есть сто долларов. И у него всегда было сто долларов. Кто-то дает ему доллар. Он так же беден, как и раньше. Теперь у них обоих по сто одному доллару. Но один из них разбогател, а другой – нет. Полагаю, это и значит «относительно».

– Мама, ты просто разговариваешь. Ты мне ничего не объяснила.

– Сказать по правде, я не знаю, как тебе это объяснить.

– Когда ты была маленькой, вы жили в богатом доме?

– Ах боже мой, – вздохнула Мэри. – Ну, люди, которые семьями ютились в тесных квартирах, считали наш дом богатым. Но жена мэра считала, что по сравнению с ее домом наш дом беден.

– А ты сама как думала?

– Я никак не думала, – ответила Мэри, стараясь не раздражаться из-за этого потока вопросов. – Я там просто жила.

– Почему?

– Не глупи. Я жила там, потому что я там родилась, потому что там жили мои родители.

– Тебе там нравилось?

– Конечно. У меня же не было другого дома.

– И это было относительно?

– Милочка Мэгги, перестань. У меня уже голова болит.

– У меня тоже, – заявила девочка.

Милочка Мэгги спросила у сестры Вероники, как отличить богатый дом от бедного.

– Келья, – ответила монахиня, – с грубой кроватью, стулом и гвоздем в стене, чтобы повесить на него платок, – это богатый дом, если там чтут Деву Марию и Господа нашего. Огромный дом с толстыми коврами, бархатными шторами и золотой арфой в гостиной – беден, если Деве Марии и Господу нашему там нет места.

Милочка Мэгги спросила отца:

– Папа, когда ты был маленьким мальчиком, в Ирландии у тебя был богатый дом или бедный?

– Сейчас ты узнаешь, как беден был твой отец. Наш дом был бедным. И не просто бедным, а беднейшем из бедных. Это была однокомнатная хижина с навесом, под которым стояла моя кровать, а кроватью мне служил мешок с сеном. И в холодные ночи туда залезала голодная соседская свинья, чтобы поспать со мной в тепле.

Девочка засмеялась.

– Смеяться тут нечему, крыша нашей лачуги упиралась в землю ровно там, где лежала моя голова, и я бился о нее всякий раз, когда поворачивался во сне.

А в стене была черная дыра, где теплился жалкий огонь, который не мог согреть нас зимой, зато поджаривал летом, когда мы варили на нем еду. А еда-то, еда! Мелкая картошка из тощей земли и грубый черный хлеб с подгоревшей коркой, да, может, раз в пару недель яйцо, а на Рождество – курица, жесткая и слишком старая, чтобы продолжать нестись.

И воду мы брали из колодца. Холодным зимним утром прогулка от хижины до колодца была мучительной, а ведро – слишком тяжелым для тощего пацаненка. И никакого туа… водопровода в доме, так что по нужде мы бегали в лес за хижиной.

– Спорим, папа, ты был там счастлив.

– Счастлив, ну ты даешь! – горько возразил Пэт. – Я все это ненавидел и, когда пришло время, уехал без оглядки.

Но Пэтси вспомнились зеленые летние поля и луговые цветы, прячущиеся в высокой, по колено, траве, и озеро цвета неба – или это небо было цвета озера? И как бурая, пыльная дорога в деревню лениво тянулась под солнцем. Ему вспомнились веселые вечера в тавернах, где посетителям нравились его танцы. Ему вспомнился Малыш Рори и добрые дни их истинной дружбы. Ему вспомнилась его ярая собственница и защитница мать. И – ах, его ненаглядная Мэгги Роуз! Он думал про беззаботные, золотые дни своей юности, и сердце его рыдало.

«Господи, прости, что я солгал, что я все это ненавидел».

Предаваясь воспоминаниям, Пэтси изливал дочери, названной в честь его возлюбленной, свою горечь.

– Вот мать твоя росла в богатом доме. Попроси ее показать тебе ту конюшню в Бушвике, где ночевал твой отец. Рассмотри хорошенько тот богатый дом, который должен был стать моим… нашим… если бы не тот жулик…

«А, ладно, – подумал Пэтси, – пусть покоится себе с миром, даже если при жизни он и был мерзавцем».

По дороге к старому дому Мэри отвечала на вопрос Милочки Мэгги:

– Почему я тебя раньше туда не водила? Потому что дом очень изменился и мне от этого грустно.

Да, дом изменился. Комнаты по обе стороны от крыльца переделали под магазины. Эркерные окна стали витринами. За одним из них была парикмахерская с затейливо причесанными восковыми головами. За другим окном был только лебедь – безупречно белый и неподвижный, перышко к перышку. Лебедь гордо восседал на подушке из лебединого пуха. Надпись на карточке, подвешенной к клюву лебедя на медной цепочке, гласила: «Подушки из настоящего лебединого пуха».

– Он настоящий? – выдохнула Милочка Мэгги.

– Когда-то был. Теперь это чучело.

– Может быть, он еще живой и ему просто дают лекарство, чтобы он сидел смирно.

– Тебе лучше знать.

За окнами на втором этаже было пусто. На одном из них висела надпись «Сдаются комнаты». Помещения в подвальном этаже тоже переделали. Болтающаяся вывеска с красной печатью сообщала прохожим, что там оказывают нотариальные услуги. К вывеске нотариуса была прикреплена еще одна табличка о комнатах в наем.

Мэри догадалась, что владельцем дома был нотариус из подвала. Он выжимал из своих вложений каждый цент. Ей стало интересно, сколько постояльцев успело выспаться в ее белой спальне с тех пор, как она уехала. Она со вздохом подумала про пианино, когда-то стоявшее в комнате, теперь занятой швейными машинам, рулонами тика и мешками с пухом.

Конюшня стала самостоятельным владением, отделенным от большого дома железной оградой. Над дверью сарая была прикреплена неровно выкрашенная вывеска с надписью «Фид и Сын. Сантехнические работы. Круглосуточно». Во дворе лежал на боку сломанный унитаз. Какой-то мужчина, видимо мистер Фид собственной персоной, вытаскивал из ящиков пару двойных раковин для стирки из мыльного камня. Мужчине помогал мальчишка несколькими годами старше Милочки Мэгги. Мужчина поднял взгляд на подошедших к нему Мэри с дочерью.

– Да?

– Я жила здесь, когда была маленькой.

– Да неужто? Ну так сейчас дом принадлежит италийцу, но мастерская – моя.

– Неужели?

– Видите вывеску «Фид и Сын»? Так вот он, сын. Фид Сын, – мужчина положил руку мальчику на плечо, не скрывая гордости. – Приучаю его к делу с самого детства. Тогда из него выйдет толк.

– Понятно.

– Ну, будьте как дома. Можете все тут осмотреть, – он вернулся к прерванному занятию.

– А где спал папа? – поинтересовалась Милочка Мэгги.

– Вон там, наверху. Видишь то маленькое окошко? Откуда торчат трубы.

– Ого!

– Конечно, когда мы поженились, мы жили в большом доме. По крайней мере, какое-то время.

– А где то… те кусты бульденежа во дворе, про которые ты рассказывала?

– Наверное, кто-то их срубил.

– Как хорошо, что я никогда здесь не жила.

– Отчего же, Милочка Мэгги? Это был очень хороший дом, пока его не перестроили под сдачу внаем. Когда-то давно мне нравилось здесь жить. Летом в нем было темно и прохладно, а зимой – светло и тепло.

– А зачем вы все уехали, если здесь было так хорошо?

– Потому что твой дедушка умер.

– А почему он умер?

– Милочка Мэгги, не начинай! Пришло его время, вот и умер.

– Папа говорит, что он умер от страха.

– Твой отец не это имел в виду.

Мэри понимала, что это был удобный случай рассказать дочери про деда. Но как она могла рассказать ей, что ее дед был вором? И был ли он вором на самом-то деле? Всех, кто пошел под суд, оправдали. И политики продолжали заниматься ровно тем же самым.

«Нет, ни к чему усложнять ей детство такими рассказами. Раз Патрик до сих пор ничего не рассказал, то и потом не станет. Вот вырастет и сама все узнает. К тому времени его преступления – если это действительно были преступления – не будут казаться такими тяжкими, все быльем порастет».

– Так от чего же он умер?

– От того, от чего мы все когда-нибудь умрем. У него остановилось сердце.

– Как хорошо… не то, что он умер, – быстро поправилась Милочка Мэгги. – Я хотела сказать, что так хорошо, что мне не нужно жить здесь. Мне нравится наш дом, там, где мы живем сейчас. И мне не важно, богатый он или бедный.

«Как хорошо, что она успокоилась, – подумала Мэри. – Может, теперь она больше не будет везде вставлять относительно».

– Конечно, – небрежно бросила Милочка Мэгги, – это все относительно.

Глава пятнадцатая

За пятнадцать с чем-то лет, прошедших с приезда Патрика Денниса Мура в Америку, вокруг многое изменилось. Конка уступила место трамваям. Паромы через Ист-Ривер практически исчезли, не выдержав конкуренции с метро, которое, заползая на Уильямсбургский мост, превращалось в надземку. Автомобили перестали быть в диковинку, хотя некоторые не особо продвинутые ребятишки по-прежнему кричали им вслед: «Ты забыл лошадь!», и все пешеходы очень радовались, когда машина ломалась посреди улицы. Большинство магазинов классом повыше спилили газовые рожки и установили электрическое освещение. В некоторых кондитерских появились телефоны, с которых можно было связаться с нужным абонентом, набрав «центральную». Еще по району бродил какой-то сумасшедший, который заявлял, что недавно сидел в темной комнате и смотрел на картинки, которые двигались по простыне. Сочинители популярных песенок не преминули вставить все эти нововведения в свои творения и создали новый фольклор.

«Летит Джозефина

В крылатой машине…»

Или:

«Садись, Люсиль,

В мой веселый «Олдсмобиль».

Или еще:

«Позвони мне вечерком,

Полежим с тобой вдвоем».

Да, перемен было много. Но сам Пэтси не менялся, разве что стал слишком стар для того, чтобы зваться «Пэтси», и те немногие, кому приходилось с ним разговаривать, обращались к нему «Пэт». Он курил свою трубку с коротким широким черенком вверх ногами, и это делало его в своем роде оригиналом. А курил он ее так для того, чтобы ветер не задувал искры ему в глаза и чтобы в дождь табак оставался сухим.

Его прозвали «Глухой Пэт», потому что он никому и ничему не уступал дорогу. Вагоновожатые наступали на педали гонга, водители сжимали резиновые груши сигнальных рожков или вращали ручки клаксонов, велосипедные звонки заходились в тренькающей истерике, извозчики сыпали руганью, а пешеходы угрожали подать на муниципалитет в суд, потому что Пэт обметал их пылью, когда они переходили улицу. Но он ни на кого не обращал внимания, притворяясь, что ничего не слышит, и не двигался с места, не закончив чистить намеченный участок.

Люди говорили друг другу: «Однажды его собьют».

Ответом обычно было: «Будем надеяться».

* * *

Иногда, в безмятежные часы перед летним закатом, когда на одной из вверенных Пэту улиц играл немецкий оркестр, он прислонял метлу к стене и останавливался послушать. Оркестр играл немецкую мелодию, потом песню, популярную на неделе, а потом неизменно следовала ирландская. Если мелодия попадалась бойкая и ритмичная, Пэтовы ноги в тяжелых рабочих ботинках начинали подергиваться, в уме возникала танцевальная фигура, и он снова вспоминал графство Килкенни.

Однажды в группе детворы, бежавшей за оркестром от квартала к кварталу, оказалась Милочка Мэгги. Пэт наблюдал, как его дочь вальсирует с другой девочкой.

«Она им всем фору даст», – подумал он в приливе гордости.

После навязшего в зубах заунывного «Голубого Дуная» дети сгрудились вокруг музыкантов, требуя «Рози О’Грейди». Когда оркестр сдался, они встали в круг и вытолкнули Милочку Мэгги в середину. Стоило ей поймать ритм, как она принялась отплясывать в одиночку, отбивая беззвучную чечетку. У Пэта трубка чуть не выпала изо рта, до того он был поражен.

«Откуда это у нее? – озадачился он. И тут же решил: – От меня. Но кто ее научил? – Он понаблюдал за дочерью. – Да я сам бы не смог лучше».

Она приподняла юбки, показав рюшечки панталон. Проходившие мимо мальчишки остановились, уставились на нее, пошептались и тихо засмеялись. Пэт швырнул метлу на землю и украдкой подошел к танцующим. Увидев его, Милочка Мэгги широко ему улыбнулась.

– Иди домой, – скупо выдавил Пэт.

Милочка Мэгги вскинула голову, тряхнув челкой, положила руки на бедра и затанцевала прочь от отца. Тот последовал за ней внутрь круга, поймал и отшлепал. Отшлепал на виду у всех подруг.

– Это научит тебя, – заявил он, – не выставлять напоказ, что не надо.

Милочка Мэгги ошеломленно посмотрела на отца. Он никогда раньше ее не бил.

– Папа! Ты не поцеловал меня, когда шлепал! Ты не поцеловал меня, как кузина Шейла! Значит, это взаправду!

– Еще как взаправду, и запас у меня всегда найдется.

Пэт вспомнил Рыжего Верзилу, и как тот сказал ему те же слова, и ему стало любопытно, почувствовала ли Милочка Мэгги такой же стыд, какой в свое время почувствовал он. Пэт пожалел, что отшлепал ее. Он никогда раньше ее не бил. Мать тоже за все время пальцем ее не тронула. Милочка Мэгги была послушным ребенком. Он уверил себя, что не сделал ей больно. Больно ей было от публичного унижения. Она побежала домой, рыдая по пути.

Корнетист вытряхнул из рожка слюну.

– Du Heinzel Männchen[20]! – осклабился он на Пэта.

– Да неужто? Вот что, фриц, ты ходи в свою церковь, а я пойду в свою. – Пэт очень любил так отвечать.

Милочка Мэгги переменилась к отцу. Будучи жизнерадостным ребенком, она болтала с ним без умолку, никогда не замечая, что он молчал в ответ. Ей нравилось дразнить его и горячо обнимать без повода. Она никогда не замечала, что на всю ее любовь он отвечал безразличием. Запал ее чувств был так велик, что она могла бы долго продолжать в том же духе просто на энергии своего сердца, без всякого поощрения или ответа.

После порки она изменилась. Теперь в присутствии отца она держалась тихо и отстраненно. Она заговаривала с ним, только если он ее о чем-нибудь спрашивал. Она вела себя уважительно и послушно, но не больше. Пэт втайне горевал. Он чувствовал, что потерял дочь.

– Ты настраиваешь дочь против меня? – спросил он жену.

– Я бы никогда не стала этого делать, Патрик. Ты ее отец, ты ей нужен, и она тебя любит.

– Она все еще дуется, что я тогда ее наказал. Да я только пару шлепков ей отвесил, но ты ведь считаешь, что я ее до синяков отлупил.

– Но зачем было делать это на глазах у ее подруг?

– Ей нужен был урок, – буркнул Пэт.

– Ты был благодарен Тимоти Шону за его урок, когда он тебя избил? Нет. Ты не простишь ему этого до конца своих дней. А у Милочки Мэгги твои задатки.

– Скажи уж прямо, «твои плохие задатки».

Мэри взяла Пэта за руку.

– Я любила тебя за то, какой ты есть. И никогда не думала, плохой ты или хороший.

– Ох, Мэри, – он был тронут, и, казалось, между ними вот-вот произойдет что-то важное.

«Я мог бы сказать, что люблю ее. И это было бы для нее ценнее всего на свете. И я ведь по-своему ее люблю. Но я никогда раньше этого не говорил. Поздновато теперь-то начинать. Мне будет неловко… нам обоим будет неловко…»

Ничего важного не произошло.

Пэт хотел вернуть привязанность дочери. Для этого в ее день рождения он решил сводить ее развлечься.

– Мы с ней хорошо проведем время, как ты со своим отцом, когда он купил тебе те гребни. Я устрою ей такой же праздник, только по своему карману, и надеюсь, что она запомнит его так же, как ты запомнила свой.

На бруклинских улицах фиалками не торговали. Вместо них Пэт купил дочери вертушку на палочке. Когда она побежала вперед, чтобы ветер раскрутил вертушку, он вдруг понял, что она уже выросла из таких игрушек.

Конечно, Пэт не повел Милочку Мэгги в бар на лимонад с кларетом. В их районе фешенебельных баров не было, и он был уверен, что его арестуют, если он приведет дочку в паб. В округе не было ни одного приличного ресторана. Они подкрепились горячими сэндвичами с пастромой и медовым тортом с чаем из стеклянных стаканов в кошерной закусочной. Посетители ели в шляпах. Пэт объяснил, что так велит их религия. Свою шляпу он снял, заявив, что они пусть ходят в свою церковь, а он пойдет в свою. Пообедав, посетители комкали салфетки и бросали их на пол. Милочка Мэгги спросила, зачем они так делают, и Пэт ответил, что это потому, что они очень следят за чистотой. Милочка Мэгги не поняла, что в этом было чистого. Отец объяснил ей, что так владелец закусочной не сможет подать эти же салфетки снова другим посетителям.

Пэт повел дочь в театр. Но не на примадонну с чарующим голосом. Они пошли в водевиль-холл «Фолли» на Марион Бент и Пэта Руни. И вальс-чечетка Руни доставила им больше удовольствия, чем лучшая ария для сопрано.

Потом Пэт отвел дочь в сувенирную лавку и предложил выбрать себе подарок. Она хотела набор для выжигания. В набор входила вешалка для галстуков с контурами головы индейского вождя в уборе из перьев, которую и надо было выжечь, и конверт с «драгоценными камнями», чтобы вставить их в обод головного убора. Пэт хотел купить ей брошку со стразами. И то, и другое стоило по одному доллару. Милочка Мэгги не хотела брошку. Она хотела выжигать по дереву. Пэт сказал, что купит ей брошку или ничего. Она сказала, что тогда пусть будет ничего. Он все равно купил брошку.

Тем не менее вечер удался, и всю дорогу домой Милочка Мэгги держала отца за руку и время от времени довольно ее пожимала, и он один раз пожал ее руку в ответ.

Глава шестнадцатая

Однажды вечером во время ужина (Милочке Мэгги в то время было лет двенадцать) к ним в дверь постучал – и был приглашен на кухню – симпатичный молодой человек. Ему было года двадцать три.

– Вы меня не помните, мистер Мур? – юноша располагающе улыбнулся.

Пэтси поскреб затылок, безуспешно пытаясь его вспомнить. Лицо парня погрустнело.

– Уидди.

– А! Ты – сын Рыжего Верзилы. Чего тебе нужно?

– Меня послала матушка. – Уидди крутил шляпу в руках.

Он явно сбился с мысли и не знал, что сказать.

– То есть вы же папин знакомый, – он с трудом сглотнул, прежде чем выговорить: – Упокой, Господи, его душу…

– Нет! – воскликнул Пэт, кладя вилку. – Нет!

– Матушка сказала… то есть у папы же в Америке нет родственников, кроме матушки, меня и бабушки. Ну, есть еще Грейси. Мы собирались в июне пожениться, но теперь нам придется отложить свадьбу на год из уважения к его памяти.

Рыжий Верзила умер в своей постели, а не от бандитской пули на улице, чего всегда страшилась Лотти. Город накрыла пурга. Рыжий Верзила, как и многие полицейские, работал без отдыха по двое суток кряду. Он свалился с простудой, и только Лотти начала думать, что ему стало лучше, как простуда превратилась в воспаление легких.

Да, матушка Уидди держалась молодцом. Горе ее было смешано с гордостью. Уидди сказал, что ее Тимми умер уважаемым человеком. Одним из носильщиков гроба будет его лейтенант, и – Уидди полагал, что они об этом еще не слышали, – за неделю до болезни Рыжего Верзилу произвели в сержанты. Лотти так этим гордилась.

– И матушка сказала, – заключил Уидди, – что, если ваша семья сможет прийти на похороны… В графстве Килкенни Муры с Шонами всегда были близки… почти породнились…

Пэт был глубоко опечален. Он горевал не по другу, а по любимому врагу. Он никогда не испытывал особой тяги к спиртному, но теперь его вдруг потянуло в паб пропустить пару кружек пива.

– Я потерял лучшего врага на свете, – заявил он бармену.

– Так оно всегда и бывает, – ответил тот, не моргнув глазом. Он давно привык выслушивать от посетителей всяческие странности.

Идти на похороны Пэт отказался, но попросил Мэри пришить ему к рукаву черную повязку.

– Патрик, но это же только для родственников.

– А разве мальчишка не сказал, что он был мне почти родственником? Буду год ее носить.

Мэри с Милочкой Мэгги пошли на похороны, а потом зашли домой к Лотти. Мэри наскоро приготовила ужин для самой Лотти, ее престарелой матери, которая теперь жила с ними, Уидди и хорошенькой девушки по имени Грейси, его невесты. Милочка Мэгги споро помогала матери. Лотти, не видевшая крестницу со дня крестин, была ею очарована. Она умоляла Мэри зайти к ним еще и привести с собой дочь.

Дружба крепла. Мэри всегда с нетерпением ждала возможности навестить Лотти. Прежде она и не осознавала, какой монотонной была ее жизнь. В округе ей симпатизировали, но друзей у нее не было, потому что она трудно сходилась с людьми. Мэри вела довольно унылую жизнь отчасти из-за своего серьезного характера, отчасти из-за того, что ее муж не отличался дружелюбием – он был не из тех, кто сеет вокруг себя веселье и доброжелательность. И если бы не Милочка Мэгги…

Мэри полюбила Лотти, потому что та постоянно ее смешила. Ее смешило все, что Лотти говорила и делала. Лотти была настолько добросердечна, что Мэри в ее присутствии отдыхала душой. Она с умилением и восторгом слушала воспоминания Лотти о Тимми, которые всегда заканчивались словами: «Так мы и жили с ним душа в душу до самого конца».

Для Милочки Мэгги пойти в гости к Лотти было все равно что получить подарок на Рождество. Для девочки квартира крестной была полна сокровищ. Она полюбила Лотти и всех ее домашних. Милочка Мэгги прислуживала ее старенькой матери, с широкой улыбкой выполняла поручения самой Лотти, шалила с Уидди и безмерно восхищалась Грейси. Однажды Уидди повел ее в кафе-мороженое и угостил содовой. Он сказал ей, что сделал это для того, чтобы стать ее первым кавалером. Милочка Мэгги начала задумываться о том, что значит быть взрослой.

Когда Уидди женился и переехал с Грейси в Бей-Ридж[21], Лотти даже не успела почувствовать одиночества. Милочка Мэгги тут же заняла место ее сына. Она стала навещать Лотти каждые выходные. Лотти кормила ее эклерами, профитролями и неаполитанским тортом[22]. Они вместе мастерили всякие штуки. Например, они соорудили Милочке Мэгги модную шляпу-корзинку. Проволочный каркас, полоски плетеной соломки и холст были куплены в универсаме. Украсили шляпу букетиками из крошечных розовых розочек. Милочка Мэгги была от нее в восторге. Мэри считала, что шляпа слишком взрослая для подростка, но все равно позволила дочери надевать ее в церковь.

Лотти мало-помалу рассказывала Милочке Мэгги про ее отца: о том, как тот танцевал в графстве Килкенни, о его матери, его романе с Мэгги Роуз и о том, как Тимми отправился в Ирландию и побил его.

– Папа один раз меня побил, – поделилась Милочка Мэгги. – Прямо на улице перед всеми.

Лотти бросила на девочку быстрый взгляд, но по доброте душевной не стала ее ни о чем расспрашивать. Потом она рассказала ей, как мальчишку-эмигранта ограбили. (Все эти сведения были для Милочки Мэгги в новинку. Ни отец, ни мать никогда ей этого не рассказывали.)

– Вот он стоял, – театрально изрекла Лотти, – юноша на чужбине, полный надежд на прекрасную новую жизнь там, где все свободны и любой бедняк может стать миллионером или президентом – что ему больше понравится. И он решил, что тот человек – его друг, понимаешь? И он ему доверился, а парень-то хотел его обокрасть, вот другом и прикинулся.

– Какой ужас. Бедный папа!

Лотти рассказывала Милочке Мэгги о ее прекрасных корнях. Она была вовсе не прочь преувеличить. Для Лотти главным была канва событий, а не факты.

– Твоя бабушка была настоящей леди и обучила твою мать играть на пианино. И та давала концерты на публике, и, ах, как же ей хлопали!

– Мама мне никогда не рассказывала…

– Твоя мама не из тех, кто бахвалится. А еще она работала с красками. Не так, как когда красишь стены в доме, – она рисовала картины и расписывала тарелки. Тарелки-то ты видела. А твой дедушка, ох, каким же он был важным человеком! Он был мэром Бушвик-авеню или кем-то вроде того, я уже позабыла. Но он потерял все деньги и умер.

– А как мама познакомилась с папой? – Милочка Мэгги сгорала от любопытства.

– О, это целая история! Дело было так, – Лотти уселась в кресле поудобнее, готовясь к длинному повествованию.

– Мама, подвинь кресло поближе! – крикнула она через комнату. – Тебе там ничего не слышно.

– Прежде всего твой отец был очень хорош собой. Он жил в конюшне во дворе дома твоего дедушки. Пойми, ему не обязательно было идти в конюхи, но в Америке все должны начинать с самого низу. Поэтому твой дед, мистер Мориарити, приставил его к лошадям, чтобы испытать. И тогда…

Мало-помалу Милочка Мэгги многое узнала об отце. Взрослея, она стала осознавать, как то, что случилось с ним в юности, сделало его тем, кем он стал. Нельзя сказать, что эти знания добавили ей любви к отцу, но она стала лучше его понимать.

Понимание же иногда ничем не хуже любви, потому что понять – значит простить, и такое прощение всего лишь обыденность. Прощение же из любви всегда великий жест со слезами и драмой.

* * *

Когда Милочка Мэгги гостила у Лотти, Мэри по ней скучала. Дочь была смыслом и целью ее жизни. Она так ее любила, что приносила в жертву собственное с ней общение, чтобы та провела время с Лотти, которую навещала с таким удовольствием.

Пэту это совсем не нравилось. Он считал, что Милочка Мэгги проводит слишком много времени в доме, который построил Рыжий Верзила. «Снова этот Тимоти Шон, – думал он. – Его уже на тот свет проводили, так он и оттуда в мою жизнь лезет».

Однажды в пятницу вечером он вернулся с работы и обратил внимание на тишину в доме.

– А где девочка?

– У Лотти.

– Опять? Что это за мода пошла? Я надрываюсь на работе, чтобы у нее была крыша над головой, а ее никогда нет дома.

– Мужчине тяжело это понять, но девочке-подростку нужна взрослая подруга. Милочке Мэгги повезло, что у нее есть Лотти.

– Не понял. А подружек по школе ей что, мало?

– Милочке Мэгги пора узнать о жизни. – Мэри было неловко. – Конечно, она болтает с девочками ее возраста, но они не знают того, что она хочет узнать – что ей нужно узнать. Лотти же все равно что подружка, они с Милочкой Мэгги проводят время как школьницы. Но в то же время она может говорить с ней как с женщиной. Наверное, я плохо объяснила.

– Если ты о том, – напрямик резанул Пэт, – что ей пора узнать, откуда берутся дети, так скажи ей сама. Ты же ее мать.

Мэри замешкалась с ответом, подбирая слова. Ей подумалось о том, что называется «погубить невинность». Но это прозвучало бы по-учительски, а ей не хотелось говорить учительским тоном.

– Может, я и могла бы. Наверное, мне так и надо сделать. Но то, как я… воспитана, и то, что я целых девять месяцев носила ее в себе… а когда она была малышкой, она хватала меня за палец и так серьезно на меня смотрела… думаю, я просто не знаю, как ей об этом сказать…

– Но разве ей обязательно жить с Лотти, чтобы узнать то, что она и так в свое время выяснит?

– Это не единственная причина, по которой мне нравится, что они подружились. Мы все когда-нибудь умрем, и…

– А я-то и не знал.

– Я не хочу сказать, что готовлюсь к смерти. Но как любая мать, я беспокоюсь – раньше беспокоилась – о том, что стало бы с Милочкой Мэгги, если бы я умерла до того, как она повзрослеет. Теперь же у нее есть Лотти, и мне волноваться не о чем.

Пэт испытал прилив нежности… или то была ревность?

– Подумай немного обо мне. Что стало бы со мной, если бы ты умерла?

– Ах, Патрик! – Мэри сцепила руки, и ее глаза утонули в счастливых и благодарных слезах. – Так ты стал бы по мне скучать?

Пэту не хотелось отвечать «да». Сказать так было для него слишком неловко. Но ответить «нет» было бы глупо, а «я к тебе привык» – грубо. Ему было жаль, что он затеял этот разговор.

Глава семнадцатая

Через шестнадцать лет после рождения Милочки Мэгги Мэри снова забеременела. Она испытывала по этому поводу благоговейный трепет. Ей было уже далеко за сорок, и она считала, что у нее начался климакс. Мэри тихо радовалась своей беременности и была немного напугана. Она помнила, насколько тяжело ей далось рождение Милочки Мэгги и что врач предупредил ее больше не заводить детей. Он сказал, что это опасно. Однако Мэри убеждала себя, что за шестнадцать лет, прошедших с рождения ее первого ребенка, акушерство сильно продвинулось вперед. Кроме того, она слышала бесконечные истории о том, что женщины, у которых с первым ребенком были трудные роды, второго и третьего рожали очень легко. В общем, она была счастлива.

Соседки наблюдали за ее беременностью скорее с озабоченностью, чем с любопытством. Она стала для них предметом пересудов. Да, признавали они, это последыш, а чем старше мать, тем умнее дитя. Конечно, он может стать великим человеком, да что с того, если она будет слишком стара, чтобы этому радоваться? Так или иначе, заключали все, да хранит ее Господь.

Милочка Мэгги обсудила будущего ребенка с Лотти.

– Я думала, что мама уже… ну, вы понимаете. Слишком старая?

– Боже мой, нет! Твоя бабушка, Лиззи Мур, родила твоего отца в сорок пять. Это у вас семейное – рожать детей в среднем возрасте.

Милочка Мэгги не поняла этого довода. Лиззи Мур не была Мэри кровной родственницей. Так как тогда Мэри могла унаследовать от нее способность к позднему деторождению?

– Смотри, Милочка Мэгги, если ты выйдешь замуж и дети пойдут не сразу, не сдавайся, пока тебе не исполнится пятьдесят.

– Я хочу много детей. Много-много.

Лотти оглядела созревшую фигуру Милочки Мэгги. Девушка выглядела старше своих шестнадцати лет. Она могла сойти за двадцатилетнюю, и ни у кого бы и мысли не возникло поставить ее возраст под сомнение.

– Будут у тебя дети, не сомневайся. Только для начала позаботься выйти замуж.

* * *

Мэри была на пятом месяце. Она пошла на свой первый осмотр к доктору Скалани. Когда осмотр был закончен, она спросила его:

– Все в порядке?

Доктор помедлил чуть дольше, чем нужно, но ответил:

– Да.

– Но в моем возрасте… – Мэри пыталась нащупать пуговицы на спинке платья.

– Повернитесь. – Скалани застегнул ей платье.

– Доктор, скажите мне правду. Я умру?

Он расстегнул несколько пуговиц и снова их застегнул, чтобы потянуть с ответом.

– Перво-наперво, вам нужно перестать волноваться. Это приказ врача. Вот! Готово.

Мэри повернулась к нему с озабоченным лицом. Он улыбнулся. Она тут же улыбнулась в ответ.

– Жду вас через две недели.

– Конечно. До свидания, доктор. И спасибо.

– До свидания, миссис Мур.

Доктор сел за письменный стол, откинулся на стуле и сложил кончики пальцев. Он смотрел на свой диплом, висевший на стене в рамке. Ему вспомнился один из институтских профессоров. Он жалел, что не может посоветоваться с ним насчет аборта для своей пациентки. Он знал, что бы сказал профессор и что бы сказал он сам, доктор Скалани.

Он бы сказал:

– Диагноз Мэри Мур однозначно предполагает прерывание беременности по медицинским показаниям. Как мне поступить?

– Ваш диагноз и рекомендацию прервать беременность должны подтвердить еще как минимум два врача – после соответствующего осмотра.

– Это безопасная процедура?

– При соблюдении определенных условий – да.

– Я мог бы сделать все сам.

– Скалани, это незаконно. Представьте, что вы сделали ей аборт и она умерла? Это непредумышленное убийство.

– Но если бы я действовал в лучших интересах пациентки и вскрытие бы подтвердило, что смерть была неминуема, с абортом или без него?

– Может, в тюрьму вы и не сядете, но продолжать практику вам не позволят.

В дверь позвонили. Еще один пациент? Он вздохнул и пошел в приемную. Это был не пациент. Это была его девушка, Доди.

Доди была его любовницей вот уже десять лет и все десять лет ждала, что он на ней женится. Он встречался с ней раз в неделю, по воскресеньям.

– Я же говорил тебе никогда не приходить ко мне в кабинет.

– Знаю. Но до воскресенья еще так далеко, а мне хотелось тебя увидеть. И мои месячные…

– О, Доди, уходи. Пожалуйста! Увидимся в воскресенье.

* * *

Лотти наставляла Милочку Мэгги:

– Когда твоя матушка соберется в больницу, сразу же мне позвони. Слышишь? Сразу же. У меня есть для нее сюрприз, о котором я скажу, только когда у нее начнутся роды. Ты когда-нибудь звонила по телефону?

– Нет.

– Слушай, что надо будет сделать. Иди в магазин, где есть телефон. Попроси центральную соединить тебя с номером, который я тебе записала. Потом брось в прорезь монету в пять центов. Держи ее наготове. Тебе ответит продавец из кондитерской на углу, он скажет «алло», и ты скажешь ему «Пожалуйста, позовите к телефону миссис Тимоти Шон». Он позовет меня в любое время дня и ночи, потому что, когда ты позвонишь, я дам ему доллар.

Несколько недель спустя Мэри проснулась оттого, что у нее отошли воды. Она была в постели одна – всю последнюю неделю Пэт спал на кушетке в гостиной, потому что живот у Мэри стал слишком велик, и она все время крутилась и ворочалась, пытаясь найти удобное положение, и боялась разбудить мужа.

Мэри поняла, что начинаются роды, и какое-то время полежала неподвижно. «Будет тяжело, я знаю, – думала она. – С Милочкой Мэгги тоже было тяжело… но когда все закончилось и ее положили мне на руки, боль тут же забылась. Я была так счастлива. Теперь будет то же самое. Боль забудется. Надеюсь, родится сын. Патрику будет приятно. Он сказал, что ему все равно, но все мужчины хотят сыновей. И Милочка Мэгги тоже будет счастлива. Так что бояться глупо».

Но Мэри заметила, что вся дрожит. Она встала и сменила постельное белье, а потом пошла будить дочь. Мэри посмотрела на спящую девушку. Во сне ее лицо по-прежнему сохраняло детские черты. Мэри осторожно взяла ее за обнаженную руку, потому что хотя Милочка Мэгги и не была рыжеволосой, ей досталась кожа, которая обычно прилагается к рыжим волосам, и на ней легко проступали синяки.

– Милая, просыпайся. Мне пора в больницу.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Струнный смычковый инструмент, прообраз скрипки. – Здесь и далее прим. пер.

2

В католической традиции – покровитель путешественников.

3

Двухместный двухколесный экипаж, названный по имени своего изобретателя Джозефа Хэнсома. Кучер располагался сзади пассажиров сверху, вожжи пропускались сквозь специальные скобы на крыше.

4

Одноколесный велосипед.

5

Презрительное прозвище ирландцев.

6

Американский писатель, поэт, журналист и священник. Типичный «элджеровский герой» – бездомный мальчик, который достигает успеха с помощью тяжелого честного труда и благородных поступков.

7

Здесь никого нет (нем.).

8

Проклятый ирландец (нем.).

9

Политическое общество Демократической партии США в Нью-Йорке.

10

1 м и 47 см.

11

36 кг.

12

От франц. boule de neige – «снежный шар», декоративный кустарник, сорт калины.

13

Девятина, или новенна – чтение определенного набора молитв в течение девяти дней подряд.

14

Правильно: консуммирован. Консуммация брака – вступление супругов в брачные отношения.

15

Первая закладная (ипотека) дает преимущество кредитору при погашении долга.

16

Спортивный пиджак, чаще всего из твида, с ремнем из той же ткани, что и сам пиджак, клапанами на карманах, складками для свободы движения, накладками из кожи на плечах и локтях.

17

Вымышленный персонаж газетных комиксов, выходивших с 1902 г. по начало 1920-х. Бастер Браун и его подружка Мэри Джейн носили красивую одежду и обувь, характерную для детей из обеспеченных семей Нью-Йорка, в частности, блузы с отложными воротниками.

18

Папоротник (англ.). У остальных детей имена переводятся как «роза», «фиалка», «маргаритка» и «лилия».

19

Роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1832–1888) о жизни четырех сестер.

20

Лепрекон (нем.).

21

Район на юго-западе Бруклина.

22

Бисквитный торт из трех разноцветных слоев – шоколадного, ванильного и клубничного.