Андрей Храбрый

Потерявшийся во сне

1

Дягелев не выдержал – небрежно обернулся, сведя брови. Она изучала его пристальным взглядом, словно в сорокалетнем мужском теле сохранилась вырвавшаяся наружу беспечность юных годов, которая, как белый огонек из космоса, привлекала земного наблюдателя. Между ними, заполняя пятиметровую пропасть, разделяющую человеческие тела, – мелькание людских голов, каждую долю секунды прерывающее зрительный контакт, загораживая уставившиеся друг на друга лица.

Женщина с густыми темно-каштановыми волосами, изящно покрывающими тонкие плечи и спускающимися туда дальше, за спину, но не достигая мокрого асфальта, покрытого желтыми и красными листьями, не двигалась, походила на бережно окутанную точными цветами краски скульптуру искусного мастера, сумевшего вдохновить мрамор жизнью.

Беспрерывно движущаяся толпа едва представляла угрозу – узкая неглубокая речка с двумя расположенными на противоположных берегах незнакомцами. Однако стихия лишь обманывала природной узостью: в действительности же бойкое нещадящее течение только и выжидало момента, когда смельчак наконец решится переправиться вплавь, чтобы с кровожадной готовностью распластать его на каменистом грунте. Вплавь не перебраться. И, кажется, оба интуитивно осознавали скрытую угрозу, однако, вопреки предупреждениям, человеческие чувства тяготения друг к другу предательски лишали бдительности и осторожности. Не останавливающийся поток незапоминающихся человеческих фигур передразнивал и подстрекал.

Прилипшая к полу подошва сковывала любое передвижение: провалиться в воду, чтобы приблизится хотя бы на метр к женщине и тем самым заставить ее испуганно метаться из стороны в сторону или самой ринуться навстречу прямиком в бурный поток, невозможно. Оба не двигались. Застыли, как куклы из гипса. Мышцы всего тела зафиксировались лишь одном положение и вопреки новым мозговым сигналам отказывались двигаться. А тем временем человеческие головы, как быстро летящие вниз дождевые капли, марширующими рядами все проскакивали и проскакивали мимо, беспощадно обрывая зрительный контакт…

“Дурацкий сон, – как мусор, разбрасывались мысли в разные стороны, чтобы освободить дорогу. Дягелев, держал рюмку с дешево пахнущим коньяком у краешка губ. Человеческий нос привыкает к любому запаху, всем руководствуются часы, и процесс привыкания происходит быстрее тогда, когда источник разящего запаха, как и всего прочего, оценивается сразу несколькими органами чувств, и лишь память навечно сохраняет зловония. – И откуда только возник образ той женщины? Ни болтали, ни случайно не встречались, а черты отточены настолько, словно более близкого знакомства никогда и не было. Мозг – удивительный аппарат: навыдумывает всякое, а дальше сам разбирайся что правда, а что вымысел…”

– Еще? – Успевший стать привычным голос бармена внезапно выдернул миниатюрными молниями из раздумий. Дягелев оторвал левую руку от выскочившей за день щетины и хлопнул дном пустого стакана по барной стойке так, как будто рука потеряла тепло жизни. Утвердительно кивнул.

– Повтори, пожалуйста.

Работник с гладковыбритым лицом осчастливил вновь наполненной коньячной рюмкой поддатого посетителя, шутливо заметив:

– Только не разбей.

Тот не отреагировал. Слова пролетали мимо ушей: не стертый из памяти сон отвоевывал все внимание на себя. Дягелев механически поднял руку и медленно, будто в последний притрагивался к алкоголю, чувственно оценивал жгучую горечь на губах и во рту, ставшую надежным и временным другом. Не обращая внимания на пускающих струи дыма за столиком сзади, игравшую музыку и звон стекла чокающихся, он вновь погрузился в глубину создания, чтобы продолжить разбрасывать мусор в голове.

Пока один человек наматывал на тонкую иголку истины догадки и фантазии, тем самым все дальше отдаляясь от разумного и только больше погружаясь в безумие хаоса из отрывков историй смрадных лет, запечатанных в проклятом склепе, другой усердно натирал бокалы до блеска белым полотенцем, успевая удивлять гостей мастерством ловких рук, разливающих алкоголь.

Жизнь порой так странно поворачивается… А впрочем, ничего в ней странного и нет – всего лишь прихоти различных вероятностей, в которые человек либо свято верит и переносит как должное, выпячивая грудь, либо которые боится настолько, что прячется под кроватью, отбрасывая на самого себя же пугающую тень дьявола. Неприятности и неудачи – те случившиеся вероятности, от которых мчатся прочь, сломя голову, желания, раздумывал Дягелев. Жизнь – игра без точек сохранения и возврата, а в каждой игре прописаны свои шансы на то или иное событие.

– Все в порядке?

– Иначе никак, – он ответил не сразу, откуда-то издалека. Задававший вопрос бармен словно кричал с расстояния в метров сто, даже более.

– Выглядишь устало. На смену трудной недели ступает развязная ночь, а? – Тот за стойкой подмигнул и без слов, угадывая желания, чему научила работа, заново наполнил опустошенную до дня коньячную рюмку.

– Коварен не алкоголь, коварно одиночество, – Дягелев охватил ладонью прохладное стекло. – Оно-то и сводит с ума.

– По вам и не скажешь, что вы настроены на простодушную беседу. Со мной-то молчите, а уж другие люди для вас не существуют. Пришли одни, после вас дверь более получаса не открывалась, уж я-то засек.

– Хотелось бы верить, что их не охватит равнодушие в случае…

– В случае чего? – Недоверчиво уточнял бармен, готовя коктейль очередному гостю. Смесь из алкоголя красным и оранжевыми дисками аккуратно разлеглась в конусовидном бокале.

Тот пожал плечами и только уставил вперед и вниз стеклянные глаза, не выражавшие ни степень задумчивости, ни настырную тягость. А в атакованной коньяком голове под оберткой слегка вьющихся черных волос, уложенных лаком назад, но растрепавшихся за неспокойный рабочий день, закипали ночные бредни, брызгами, обжигающими кору сознания.

“Кто я? Уже не вопрос – лейтмотив, продолжительно звучащий в голове, словно его в один голос вытягивают хористы. Вопрос настолько протяженный, длинный, нескончаемый, что из-за высоких частот его звучания кора мозга готова вот-вот разорваться, лопнуть, как скорлупа переварившегося яйца. Лопнет и не выпустит содержимое: вытекать нечему. Не водятся за этой коробкой даже отголоски высшего искусства. Куда они делись? Как быстро, незаметно испарились из наполненного и неприкрытого крышкой сосуда? Без них не собрать конструктор жизненно важных целей. Брак – что же еще, раз искусство или хотя бы его карикатуру не в состоянии выпустить фарш мозгов. Карикатура – тоже работа, хоть и не настолько востребованная. К черту! К черту! К черту! – Выкрикивал истошным голосом Дягелев, размахивая руками, в собственном воображении. – Довольно! Сегодня же! Непременно сегодня! Искрам суждено гаснуть в воздухе. Чертов бездетный придаток, закупоривавший, как бутылку пробкой, процветание семьи, о которой толком и не слышал. Проклятье жизни. Какой же в ней толк, если смысл распластался пустым проживанием от сегодня до завтра, от пьяных выходных до рабочего дня? Смысл не должен задерживаться на поддержании жизненно необходимых ресурсов, он должен простираться за эти пределы: продуцирование за счет энергии мыслей, из которых и рождаются творения, а мне и выдуманных эскизов в голове разработать не удается. Крах за крахом: Софья, пустота в голове и сам я. Полжизни или… Да сколько там ее пролетело, если она не отмеренный отрезок. Попыток-то все меньше и меньше остается: отчаяние уносит свое. Вот, один человек считает меня виновником моего же одиночества. Отчасти тот прав, но ведь исповедоваться некому: кто разберет несусветицу?”

– Так что за случай? – Переспрашивал освободившийся бармен, возвращаясь к человеку с пустым лицом и бокалом. Следующая порция коньяка, обмывая стекло, расплескалась по рюмке, и наливающий незаметно для пьющего поморщился. Сидевший за стойкой, кроме пустоты, ничего не замечал в округе, да и та казалась чем-то несущественным. Даже если бы к нему вдруг обратились бы со спасительной помощью – душевным разговором, – то он и ту бы не заметил протянутую руку, а через сколько-то минут или даже часов, очухавшись и обнаружив ее, воспринял бы предложенное за издевку, насмешку. А помощь ни ждать, ни уговаривать не любит. Бармен и так лез из кожи вон, но не из чувства альтруизма или долга помочь ближнему своему, а ради скрашивания сонных ночных часов. Спортивный интерес: спустя сколько рюмок расколется, испуская тревожащее, огорченный мужчина.

– И почему все так быстро надоедает? День с товарищами провозишься, а на следующий уже и не знаешь, как поздороваться. Крутой склон к одиночеству. В одно время сердце, допустим, замирает при прочтении Есенина или Маяковского, а после, пресытившись, тошно притрагиваться к томам.

– Привычка и стресс – злейшие враги. А вообще, надоедание – всего лишь мираж неохоты и апатии. Существует только усталость, вот она и одолевает, и воспаляется в виде бреда, из-за которого любимое кажется абсурдностью.

– Нет, одиночество и тоска – не бред, – будто уставший объясняющий один и тот же материал учитель, безразлично, с философской ноткой заявлял тот, глотая дешевый коньяк, запах которого получил гордое признание близости от Дягелева. Губы выплевывали слова механически. В голове все больше туманилось, и незнакомый мужчина, случайно толкнувший в ребро Дягелева, не удостоился даже презрительного взгляда. До того окружающее казалось незаметным.

– Бред. Эта чушь – паразит нашего сознания. Болезнь. А как избавиться болезни? Лечением. Медикаментозно или народными средствами.

– Болезни различны по сложности, – он махнул рукой в знак протеста и промямлил тяжелым языком. – Больше не лей, но говори.

–Я ненавижу слова из ряда “одиночество, тоска”. Что это вообще за слова? – Возмущался бармен, ощутив своеволие. – Отговорки, не более, но в данном случае вытащит любовь. Я вот однажды влюбился и…

Неоконченная фраза оборвалась, словно радиослушатель раздраженно ударили по кнопке выключения. Дягелев пробежался серым взглядом по бармену: молодость пылала в теле ночного работника, и следы юношеских соблазнов приключений еще не были смыты возрастным разочарованием.

“Любовь, – отзывалось эхом в туманной голове, – орудие пыток. Ничего не значащая близость. Просто есть с кем поболтать вечером и провести усталую ночь под одним одеялом, чтобы на утро разбежаться по разным направлениям. Мне в клинику, ей – … А ей некуда. У нее и пункта прибытия из моей квартиры нет, потому как ее не существует. Опять кого-то выдумываю, играюсь поддатым воображением. Вымученно, из-за законов природы вырисовываю женские образы и представляю себя рядом с ними – отстраняюсь от реальности, ведь все те несуществующие, а мне бы кого-нибудь существенного… – Он покарябал ногтем по барной стойке, не оставив следов на черной блестящей поверхности, от которой вился вверх запах впитавшегося в дерево алкоголя. Бармен вдруг принялся что-то рассказывать. С воодушевлением. Жестикулируя. Но отзвуки букв так и не добирались до отстранившегося в мир раздумий сознания. – Еще и она. И где-то же мы должны были встретиться? Во снах просто так не выглядывают украдкой и уж тем более настырно не пялят в глаза. А она… Взгляды, даже самые настырные и изучающие, ничего не предвещают: человеку позволено изучать все, что он хочет, а людские лица – один из самых привлекательных объектов – крайне часто мелькают, тем более, в дневном городе. Так почему же ими не любоваться, не изучать их? В чертах, как в тайне науки, кроется множество индивидуальных загадок, конечно, не равных с загадкой зарождения вселенной, но все же. А сколько же этих загадок в ней… Проклятый выдумщик, мечтатель!”

– Плесни еще. – Тот повиновался и наполнил бокал.

Бармен отвлекся на следующего гостя и, когда тот убрался к свободному столику, придвинулся ближе к ночному собеседнику:

– На чем остановился-то?

– Я вот рассуждал над влюбленностью в бездну, космос, – собеседник недоуменно посмотрел, и Дягелев, уловив взгляд при опрокидывании коньячной рюмки, пояснил. -Влюбленность в пустоту. В мечты. В того, кто в реальности не рожден. Черт возьми. Снилась мне одна выдуманная, и я по глупости слезно верю в случайную встречу. Придумываю чушь, от которой, как от вредной привычки, давно отказался, но, которая вдруг неожиданно решилась вспорхнуть, посчитав дурацкий сон предвестником своего возвращения, мучительно взывая к похороненному заживо. Сколько можно падать? В моем-то возрасте смешно играть в романтические прятки. А всему вина… Да черт его знаю кто там виновник, просто от незанятости верю в случайность встречи и никак иначе. От той снившейся женщины отделаться не могу. Преследует она. Поджидает меня во снах более двух недель, и всегда одно и то же: мы стоим друг напротив друга, смотрим друг в другу в глаза и двинуться с места не можем.

– Сны так и остаются снами.

– А хочется реальности, хочется женского тепла, но не какого попало, а того самого, единственно подходящего, – откровения опротивели, и так много лишнего утекло во внешние воды.

– Один живешь?

– Как год.

– А, – посмеиваясь, воскликнул бармен, – по женщине заскучал. Вон, смотри, какие красавицы за тем столиком сидят.

И он указал кивком вперед щетинистым подбородком. Дягелев не шелохнулся. Разгневался, причин объясняться не находилось, но он принялся разгоряченно диктовать:

– Я же сказал, мне не нужны имитации на одну ночь. Образ, это совсем другое – это не человек, это пустота, полет мыслей. Мечтания. Это тихая мелодия в голове, но не музыка. Та женщина во сне всего лишь математический икс – бесконечный ряд всеразличных значений. Это все… Да это же как высшее искусство. Ради этого индивидуального математического значения – высшего искусства – живут, творят, совершенствуются. А мое значение вечно делится на ноль, что невозможно, но из раза в раз случается.

Поднял глаза – человек напротив, за стойкой, наблюдал с леденящей прохладой, издевкой в глазах, не вникая в суть нудной лекции. Ноги бармена скрещены, руки железными балками распластались на стойке.

“Дурацкие люди привыкли превратно оценивать доверенное. Не понять им тонкую натуру, если же они вытирают об нее грязную подошву обуви. Они не выслушивают – вечно мысленно отвлекаются на “а у меня…” – и, соответственно, в дурной голове не укладываются исповеди тех, кто отчаялся раскрыться, чтобы затем адекватно распаковать их и уже после преподнести свою истину, касаемую исключительно той проблемы, о которой шла речь. А впрочем, человеческая неспособность выслушивать даже наруку: не поймут головоломок из запутанности нитей с причудами. И благодаря тому сохранит свое тепло бесценная индивидуальность, однако мелкая обида – еще одна человеческая глупость: печалиться из-за того, что кто-то не способен понимать или специально не понимает, – из-за ошибки доверенных чужому переживаний все равно тихо накатит, как карликовая волна в полный штиль, и заколет тысячью болей где-то внутри. Невидимых болей, отворачивающих от субъекта, которому, казалось, буквально пару минут назад интуитивно хотелось выплеснуть все то, что встречным и знакомым просто так не говорится. Вот так и затухают. Вот так вот и не узнаются многочисленные истории, а потому люди ошибочно считают себя главными героями в драмах. А даже если бы и выслушивали до конца, то, в большинстве случаев, кроме хладнокровного “понятно, сочувствую”, ни одно бы лишнее чувственное слово не вырвалось бы. Проклятое противоречие: сохранение индивидуальности, несмотря на ярое желание выговориться. Да кому эти человеческие истории нужны. И каждого свой набитый рюкзак за спиной”.

–Еще коньяка?

Дягелев покачал головой, бросил купюру на блюдце. Вышел. Быстро и решительно. В осеннем пальто. Не попрощавшись, вышел прочь. На улицу, в холодную ночь. Вышел прокручивать, как черно-белую пленку со старым кино, печальные людские думы.

2

– Это пустяки, – говоривший набрал антибиотики и вручил шприц ассистенту, держащему по бокам длинношерстную таксу, и, после того как поставил флакон на место, хлопнул дверцей шкафчика с лекарствами. – В карте рецепт. Таблетки давать неделю по два раза в день перед едой.

Собака, ощутив железо под кожей, взвизгнула, безрезультатно дернулась вперед, повернула назад голову, уставилась испуганными, наполненными мольбой глазами на врача и хозяина.

– Это все?

– Можете идти.

Суровый на вид мужчина с темными волосами и густой бородой спустил собаку на пол и принял протянутую папку скоросшиватель из рук Дягелева.

– До свидания.

– Обращайтесь в случае чего.

Слова причудливой простотой сами слетели с языка, а к чему, Дягелев не знал. После бессонной ночи язык заплетался и выпускал, как заспанный цензор, мелочные бредни, раздражающие клиентов, которые требуют все и сразу – абсолютное отсутствие уважения и понимания к постороннему труду. Мужчина на пороге, в одной руке держа поводок с папкой, а в другой – портмоне, с омерзением оглядел светлый кабинет, задержавшись на враче и затем, будто мстя, оставил дверь распахнутой настежь. В конце коридора замер стук каблуков, и Дягелев, не отрываясь от компьютера покрасневшими глазами, сухо спросил:

– Последний?

– Одну секунду.

Пухленькая девушка лет двадцати с показушной усталостью лениво вышла из кабинета и через минуту вернулась. Запыхавшись, радостно передала краткую облегчающую новость:

– Пусто.

Врач оторвался от монитора и покосился на часы: еще чуть-чуть и половина двенадцатого. Рабочий день задержался и утомил бьющимися в истерике хозяевами, которые отказывались верить в бессилие медицины. Пока люди роптали на судьбу в кабинете, он сидел за столом, заполнял карту и безэмоционально раздавал приказы ввести препараты, которые в требуемой дозировке не помогут, а в большей только усугубят положение. Никто бы не помог, и потому Дягелев даже не заикался об утешении, дающим лживую надежду, а чудеса в виде контроля эмоций наблюдались редко.

Близящаяся полночь обдавала леденящим ветром. На остановке пустота. Редко проезжающие машины, горящие ровными рядами фонари, разбрасывающие свет с тем же одиночеством, с каким общаются люди сами с собой наедине. Пустующая окраина Петербурга без бешеных потоков. Соблазняющий час для погружения в собственную глубь, стоя на остановке и чувствуя покалывающую тяжесть в ногах. Он с силой жмурился, чтобы то, что творится в голове, а не в душе, виделось четче. В душу не верил. Да и что она такое? Миловидная выдумка с элементами романтики для красочных выражений. Или все же нечто таинственное и загадочное, то, что не поддается объяснениям? К ней противопоказано подбирать определения, иначе, насытившись каким-то одним, человечество напрочь забудет о душе. Бросит где-то на сгнившем чердаке с вымершими понятиями. Но все же, думал Дягелев, пускай же высшее искусство и будет воплощением души, а значит, следует создать нечто такое, к чему даже спустя столетия станут относится с трепетом.

Поднес зажженную спичку ко рту и втянул себя сигаретный дым. Пустой коробок выкинул в урну. Стоял покачиваясь, словно ветер обдувал ветхое деревце с разных сторон, однако ветер не дул. Редкие звезды скрывались облаками, но Дягелев по привычке поглядывал наверх в надежде увидеть не только внеземные объекты. В памяти отчетливо выступали, словно выдолбленные на плите, строки из поэмы “Облако в штанах” Маяковского.

“Всемогущий, ты выдумал…”  Я в тебя не верю, грозился небу Дягелев, может, потому и не заслужил твоего лукавого внимания. Вот я один, смотрю туда, где предполагается твое место проживания, не было бы электричества, стоял бы в темноте, но я телом поглощаю лучи лампочек и отбрасываю хрупкую тень. Стою без талантов и целей, а время уходит и тянет меня за собой на буксире, и шансов на высшее искусство все меньше и меньше. Полная бездарность. Одарил бы меня раз не идеями, так безмозглостью, проклятый всемогущий, для чего ты выдумал лихорадку от осознания собственной бессмысленности? Не телесную лихорадку, а… Всей глубиной души осязаю бесплодность каждой мозговой клеточки и оттого до смерти корю себя. Почему же не наградил меня неспособностью думать? – Сплюнул, потушил окурок о край урны. – Я потерял смысл, сел на другой автобус, катящийся в неведомом направлении. Но ведь любое направление света поддается изучению. И, если я не изучаю его, так значит, брак – я. Чертов неутилизированный брак. А ведь я в чем-то схож с Маяковским: пропаду точно также, как и он. Различие лишь в том, что после меня не останется.

Порыв ветра выбросил из переполненной урны жестяную банку, и Дягелев испуганно вздрогнул, нервно обернулся в сторону шума. То напомнило ему звук выстрела. Особо пронзительный.

Он выпустил струи воздуха носом, а затем из глаз выкатилось несколько слезинок, которые, обжигая холодом, скатились по щекам прежде, чем их утер заношенный рукав пальто. Дома больше никто не томился в ожидании, и встречающая темнота за дверью квартиры одной лишь мыслью о ней пугала удушающим напряжением.

Она ушла молниеносно. Скорая не успела примчаться. Проклятая кроха вероятности при спешке жить, скользкой дороге и поздней ночи. Она шла по улице не разбирая дороги, поставив скандальную точку в расколовшихся отношениях. А он чуть меньше недели безответно набирал номер, пока не узнал правду. Так и сотрясло землетрясение человеческую жизнь, надоевшая обыденность навсегда распалась.

С того момента утраты рабочие дни продолжали двигаться дальше – все продолжалось своим чередом, иначе и быть не могло, – и превращались в полную бессмыслицу. Жизнь Дягелева под гнетом отсутствия твердости духа склонялась к убийственной концепции, которая приходит на ум совсем отчаявшимся. Человеческая природа, как и звериная, жестока: выживает сильнейший, тот, кто не только способен бороться до последнего, но и знает, за что борется. Это внутри людей заложено, и потому никто из посторонних не утирает льющиеся слезы чужим: конкуренции меньше.

Дягелев не акцентировал внимание на собственном бремени, только молча обдумывал и приходил к неверному решению. К решению бросить к черту в котел.

Автобус не спеша вынырнул из-за поворота и двинулся по ярко-освещенной асфальтированной дороге, ревя мотором. Остановился и выпустил несколько стремящихся домой людей. Дягелев подождал пока выйдет последний и только затем, как будто не хотя того, забрался в салон и уселся у окна. В самом конце салона сидел студент, слушал музыку в наушниках. Впереди Дягелева несколько людей более старшего возраста. Один из них с книгой в руках: листы медленно переворачиваясь, отчетливо врезаясь в разум смотрящего каждой напечатанной буквой. А что конкретно впивалось в мозг человека Дягелев не знал, он только заметил, как читатель смотрит в книгу, а книга на него.

Автобус, насколько ему было позволено по правилам, мчался к следующей остановке. Дягелев вдруг с завистью подумал, что водитель сильнее жмет на газ только ради того, что самому скорее оказаться дома, но светофоры заставляли тормозить красным свечением, на которое обрушивалась лавина ругани.

Луна на мгновение вынырнула из-за плотных туч и белоснежный блеск осветил женскую голову: темно-каштановые волосы промелькнули за окном бегло уносящегося автобуса. Лицо для мимолетного взгляда не открылось, однако у Дягелева мигом сформировалось чувство потери того, что терять губительно. По телу пустились в пляс молнии: героиня снов только что ускользнула в сумрак ночи в действительно существующем мире. Луна скрылась, и на землю нахлынула приятная морось, которая именно сейчас ничуть не радовала. Только разъяренно возбуждала центр печали.

Словно задыхаясь, он не мог пустить воздух в легкие. Приложил руку к груди. Сердце колошматило с невероятной силой, на лбу выступил пот, кисти побледнели, пальцы пронзила тысяча игл, и Дягелев невольно представил введенную в себя дозу адреналина. Автобус уже далеко умчался от того самого рокового места, но Дягелев все еще цеплялся выпученными глазами в ту даль сзади, в надежде еще раз хоть краешком глаза взглянуть на женщину.

Преследующий сон, последний раз гостивший прошлой ночью, вспомнился сам по себе.

“Бред, выдумка гниющей мозговой ткани. Мало ли женщин с темно-каштановыми волосами. Этот сон – всего лишь дурацкая мания от одиночества. Желание, отчаянно пытающееся удержать меня на земле, словно намекая на что-то незавершенное. Только вот подсказки и ответы не проглядываются, и потому брожу я вокруг да около. А впрочем, желания нет, вместо него – страх”.

Загипнотизировано все еще пялился в окно. Автобус мчался дальше, открывая на остановках двери. Люди чаще выходили, чем заходили. Все посторонние звуки, включая озвучивание остановок, исходили откуда-то издали и не достигали его ушей. Дягелева привела в чувства тяжесть взгляда незнакомца напротив, который пристально рассматривал уткнувшегося куда-то назад и носившего заношенное пальто, заношенные брюки и облезлые туфли. Лицо этого человека открывалось только в профиль: на щеках и подбородке выступала черная щетина, а синяки под глазами указывали на недосып или постоянный стресс.

Дягелев, замученный видениями, оторвался. Небрежно осмотрел нарушителя одиночества и только затем, когда автобус остановился в очередной раз, торопливо выскочил на улицу, задев плечом закрывающуюся дверь и почувствовав неприятно жгучую боль. Он проехал две лишних остановки, и теперь, в усталую ночь, измученному телу дом казался более далеким.

Плечо размял, но боль не отступала. Хотелось громко ругаться и размахивать руками – выплеснуть накопившийся гнев несправедливости. Свежий, прохладный ночной воздух, попадающий в ноздри и остужающий пыл, – единственное, что сохраняло в относительной стабильности отказывающий рассудок. Нездоровый сон, как долгодействиющий яд, сбивал с ног человека, не способного дать отпор завязанными руками. Иллюзии выскакивали из каждого закоулка, а мрачные мысли отчаянности, как грозовые тучи, сгущались, ломая волю и гася искры жизни.

Он мчался на тонких ногах, понурив голову. Никого не замечал, хоть улица и предстала пустыней. В голове ветер все еще раздувал темно-каштановые волосы и те пристально смотрящие глаза, что прожигали насквозь навязчивым изучением мужских черт лица.

От волнения и быстрой ходьбы его дыхание разносилось на несколько метров вперед. Шаг замедлил, чтобы перевести дух. Потянулся в карман за пачкой. Поднес зажигалку ко рту.

– Не угостите ли?

Дягелев очнулся. Сбоку от него ждал ответа ровесник. Таксист. Машина с приоткрытой дверью молчала за спиной незнакомца. Дягелев во второй раз полез в карман. Протянул сигарету и карманный источник огня.

– Благодарю.

– Странная сегодня ночь.

– Что?

– Ночь странная, говорю. А вы благородно выражаетесь.

– От привычки, – незнакомец вернул спички и стряхнул грязь с левого плеча. – А что с ночью? После каждого дня такую наблюдаю. Ничего необычного. Ночь как ночь. Темнота и минимум людей в округе. С мраком борются лишь спасительный отблеск лампочек.

– Разве каждую ночь чудятся одни и те же волосы?

– Когда влюблен, они не только ночью чудятся.

– А если человек их только во сне и видел?

Тот задумался. Выдохнул дым вниз, под ноги, и после продолжил:

– Два пути разгадки: либо мечтательная натура заскучала и требует романтики, либо страх заставляет видеть их, либо же влюбленность творит чудеса. Но раз уж последнее исключено… А кошмары снятся?

– Вместо них неудачи в жизни, что равносильно, кажется.

– Ерунда, – махнул рукой таксист, – запросто испаряются, стоит лишь постараться.

– Не скажи, когда острие ножа рвет до предела натянутую кожу, ситуация сама собой просто так не проходит, а эффектно выбираются из нее лишь в фильмах. Порой, даже когда сам и держишь тот самый нож, выбраться крайне трудно, но возможно: животный страх яро стережет уголек жизни.

– Не терплю метафоры, – Дягелев ухмыльнулся и оценил его отчего-то напуганными глазами. Напуганными лишь собственным воображением, которое, как назло, только что вырвалось на воздух. Тот – с полным отсутствием догадок – стоял, спрятав левую руку в карман, приковав внимание к пожелтевшей листве на земле. Посеребренная цепочка от крестика, выглядывая крохотным кусочком из-под свитера, блестела на шее. – Не воспринимаю загадки, хоть убей. А вот простодушие как раз по мне.

Дягелев взволнованно перебил:

– А бесцельность существования? Страдал ли им?

– Не вижу в нем значимости: меня все устраивает, – незнакомец кивнул назад. – Машина есть, кров, семья тоже, – как будто только сейчас на его указательном пальце из ниоткуда взялось обручальное кольцо. – Мелкие желания исполняются, крупные приходится ждать. Вот я, например, очень хотел прочитать одну книгу: бессонницей страдал пока не купил. Листал по несколько страниц на ночь, больше же тогда, когда ожидал клиентов за рулем. А потом, перевернув последнюю страницу, с облегчением выдохнул и поставил книгу на полку. Иногда, проходя мимо, открываю ее и перечитываю определенные кусочки, чтобы взбодрить сонное тело напечатанным. Не маленькое ли счастье, а?

– Художественная литература давно отброшена в сторону.

– Посоветовать что?

– Времени нет. Тороплю судебный процесс над самим собой же.

– М-да, – задумчиво подметил тот, – половина жизни за спиной… А ведь впереди, если небеса будут склонны, еще столько же. Достаточно, чтобы взяться за новое начало или закончить начатое.

– Половина жизни строго индивидуальна, как и конец, впрочем… – Кроме молчания губы собеседника ничего более не выпускали. – Иногда сердечные сокращения кажутся слишком неестественными. Громкими. Пугающими. Особенно в тишине, когда хочется лишь на время оглохнуть и укрыться под тенью собственных мыслей. А этот стук, как маятник, сбивает и до того израненную сосредоточенность. А пульсирующие вены провоцируют настолько сильно…

– Насколько?

– Настолько, что лучше бы их и не было.

– В медицине я, конечно же, слабоват, но ведь они все-таки наша составляющая, без них мы – холодные камни.

– Да что такое жизнь?

– Моменты… – Ярко вспыхнувшую мечтательность нечаянного собеседника ночи грубо перебили.

– Стремление продуцировать высшее искусство.

– Что?

– Высшее искусство – это пик человеческого творчества, которое может быть чем-угодно, но обязательно тем гейзером, что бьет изнутри. Это как раз то, ради чего должна в людском теле биться жизнь. Это вместе взятые грезы, сны и переживания, превращенные в реальность. Это смысл существования, ради которого и приходится просыпаться вновь, питаться, дышать и продлевать жизнь всевозможными методиками и отказами от вредоносного.

– То есть подобной целью обязан обладать каждый?

– Иначе жизнь – пустота.

Мужчина задумался – черные еловые иголки – брови – чуть сдвинулись вниз. Взгляд падал на Дягелева, нагнавшего тоску ничтожными доказательствами абсурдности жизни. Глаза Дягелева метались из стороны в сторону, словно искали источник спасения от панического страха. Источник, который соединен с плотью, однако разумом быть признанным отказывается, ведь сам страх затаился исключительно в тюрьме головы. Руки сжимались в кулак и разжимались, будто что-то заставляло нервничать: предвкушение то-ли физической боли, то-ли боязнь переломать косточки об лавину гнева. В действительности же виновником быстрых движений рук служил осенний холод, пробивающим гонящим зиму ветром поношенное пальто, у которого болтались пуговицы на растянутых нитках, готовых вот-вот разорваться, скинуть тяжесть и распахнуть настежь верхнюю одежду. За ухмылкой последовал добродушный голос.

– Так значит, все мы бесплодные сущности? Бог с ним, садись, подброшу до дома.

– Не стоит, мне всего-то остановки две пройти.

– В состоянии отчаяния губительно пускать людей на самотек.

– Вы ведь не в силах остаться присматривать за мной дальше, да и я цел, жив, здоров, чтобы за мной присматривать.

– До дома довезу в целости, этого уже не мало. Садись, – незнакомец, не дожидаясь решительно направился к машине и обернулся у самой двери.

– Брось. У меня и денег-то с собой нет, – продолжал отказываться Дягелев, хоть тело и дрожало от холода.

– Я их и не требую. Человечность не должна оплачиваться, и также не должны подниматься разговоры об ее плате.

Дягелев нерешительно приблизился к белой машине с рекламной наклейкой на всю длину дверей. Лечебная сила душевной болтовни с незнакомым опьяняла без токсинов, успокаивала, протягивала на раскрытых белых ладонях надежду. И сейчас он чувствовал, как этот плодородный эффект разливает по крови и, словно заботливая медсестра, снимает воспаление каждой клеточки организма волшебным касанием.

Всего лишь краткая передышка посреди ожесточенной битвы, туманящая и позволяющая остро ощутить разливающий во рту вкус жизни после того, как вскопанная снарядами земля казалась мягкой постелью. Не угрожающий последствиями обмен опытом, событиями, мировоззрением с незнакомцами – простота, да и только, что может быть проще разговора минут на десять между теми, кто хочет высказаться? Сложность кроется в непостоянстве собеседника: мало людей раскроет рот в темное время, когда, однако, чаще всего на ум и приходят более точные, красивые слова. Большинство, пренебрегая чувствами окружающих и спасая собственное время, как можно скорее отделывается от выкидывающего непонятные фразы прохожего.

Машина медленно тронулась, круто повернула и устремилась по пустому проспекту. Во дворах темно-желтый свет фонарных столбов боролся с наступающей тьмой, которая затопляла город. Тени впитывали мрачный облик, и одинокие силуэты, скрытые в них, нагоняли ветерок беспричинного страха. Шофер плавно затормозил возле указанного подъезда. Где-то вдали послышался истеричный смех, совсем близко – открытие бутылки пива и ее пшиканье. Во множестве окон теплился тусклый свет ночников, и совсем редко встречались ярко горящие люстры.

Хмурые тучи окутывали луну, словно запрещали ей показывать свою белоснежную наготу, усыпанную темными веснушками. Листья шептались друг с другом, и иногда их неведомые голоса мерещились испуганному прохожему, попавшему на неосвещенный участок. Они, желтые, красные, но только не зеленые – таких больше не было – падали на землю, описывая траекторию кривых линий в воздухе. Застилали землю ковром, который рано утром дворники сметали веником в единую кучу, чтобы после запихнуть ее в мешок.

Дягелев разомкнул губы – водитель опередил, предугадывая ход мыслей:

– Благодарности ни к чему.

– Без них никуда: они поддерживают цивилизацию. Без банальной вежливости мир бы погрузится в разруху.

– Некоторые благодарности произносятся так, что повеситься хочется.

Дягелев помолчал, глядя в окно, и после, скривив губы в линию печали, выдал:

– А ведь столько людей убивается пока хорошо мне и наоборот.

– Ужасно пагубное мышление.

– И именно оно спускает темноту.

– Только если им неправильно руководствоваться, и все же очень надеюсь, что своим вы умеете грамотно распоряжаться, а все оставшееся, высшее искусство и прочее, со временем придет, так что под корень рубите отчаяние.

Дягелев протянул руку и, прощаясь, заметил:

– И все же странная сегодня ночь, – тот в ответ только кивнул.

В час ночи на кухне, не в состоянии заснуть, он, глядя в окно, за которым разыгрался мелкий дождь, прилипающий лбом к стеклу Дягелев держал наполовину пустую чашку с водой. Опирался руками о подоконник и изредка медленно пил. Внимание привлек блеск за спиной, отразившийся в стекле. Не поворачивался, пытаясь разглядеть. Грудь застыла каменной глыбой: дыхание прекратилось. Со лба скатилась капля пота, оставляя след на носу.

Серебряное лезвие ножа, играясь лучами электрического света, блестело на кухонном столе, и Дягелев, зачарованный страхом, не мог двинуться с места. Сама кровь застыла в жилах, испуганно ожидая развязки.

3

– Скверно выглядишь.

– Только не надо врать, будто то стало единственной причиной нашей встречи.

– В барах уделяют больше внимания алкоголю, нежели окружающим, – говоривший в мгновение расправился с двойным ромом, зажмурил глаза и демонстративно выдохнул вниз. – По тебе соскучился, утешит?

– Один ты? Что здесь она здесь забыла? – Дягелев ткнул подбородком в сторону женщины, стоявшей к ним боком у барной стойки.

Ну уж нет, это чучело с любого ракурса узнаю, – думал тот.

Собутыльник неуклюже развернулся, кладя в рот лимонную дольку и задев локтем, покрытым темно-синим свитером, казавшимся местами черным от специально тусклого освещения, пустующую рюмку – незнакомка как бы невзначай повернула голову в их сторону и, заметив два пристальных взгляда, резко обратилась к скучающему напротив бармену.

– Без понятия, – уверял тот, – можем пригласить присоединиться. У нас-то вон сколько свободного места, – мгновенно затухший шлепок по сиденью дивана – демонстративное приглашение – затух среди общего гама, но самодовольная улыбка задержалась на лице. Дягелев упускал из виду выходки: одолевала апатия. А пил он машинально и бесцельно только оттого, что у него выспрашивали пожелания и затем ставили перед носом бокалы: ночная работа служителей бара.

– Обойдемся. Не может смириться и жить дальше…

А сам-то, – пронеслось в его голове, – почти что с катушек съехал. Еще чуть-чуть и намеренно ринусь в волчью яму.

– Всему виной люди, – доносились обрывки фраз до ушей Дягелева, – гадят и обижаются, а затем претензии строят. Вызубрили отрывки из конституции и тычут ею в лицо, не понимая написанного. – Тот говорил, сидя вполоборота, провожая глазами женщину, активно ищущую свободный столик, за которым можно было бы сесть лицом к двум мужчинам.

– Пустовато же у вас. Что-нибудь еще? – Вмешался официант.

– Повторите и мне и ему, – командовал товарищ Дягелева.

Тот кивнул и вскоре вернулся вновь с добавкой.

– Алкоголь не берет. Чего хмурый-то такой? Руку у подбородка так и держишь. Приклеил ее, что ли?

– Мало ли у кого что случилось, теперь каждого подряд расспрашивать, завидев понурое лицо? – Равнодушно отговаривался тот, безынтересность ко всему происходящему пожирала изнутри раскаленным докрасна металлом. Все уже когда-то сказанное неоднократно озвучивалось этому человеку поэмами из объяснений. Повторять из раза в раз одно и то же, что выскочит из дурной головы на следующее утро, – все равно что наступать на проклятые грабли снова и снова.

– Как никак, но ты мне не безразличен.

– Когда-нибудь думал о том, кто ты есть?

– Я человек, этого вполне достаточно.

– Задайся вопросом: кто я? И постарайся уловить эхо.

– Кто я? Кто я? – Напротив сидевший воспринимал щупальца мучения, тянущие к краху всех лет существования, товарища за тупой анекдот. – Никакой отдачи. Раскис ты, вот и роешься, забывая о прочем пространстве, в одном угле в поисках ответов, а ведь они… Черт возьми, они не то, чтобы снаружи, они… Они не существуют, если не верить. Я вот не верю и чувствую себя прекрасно, да из меня энергия будь здоров хлещет! Только посмотри. А ты что – уперся, как заплаканный из-за двойки школьник в дряхлый учебник, в какой-то вопрос и тратишься понапрасну.

– Здесь крайне шумно. Этот вопрос требует покой, Борис.

– Выпей еще. Чего-нибудь покрепче, – он подозвал официанта и, хлопнув ладонью, требовательно заказ. – И мне, и ему анисовой водки, – тот кивнул и стремительно ушел. – Оглянись вокруг, сколько людей. Да если я с каждым протрещу около часа, то ни от одного не услышу твоих бредней. Что это вообще за слова? Кто их вообще задает? – Возмущался Борис пока Дягелев смотрел на пустое дно рюмки в руках.

– Да знаешь, такое чертово чувство… – Он достал сигарету, покрутил в руках, вдруг резко вспомнил об антитабачном законе и только потому с жалостью убрал ее обратно в пачку. – Как будто острие ножа уже застыло на горле, а решиться не можешь: что-то тревожит… Когда накатывают все светлые воспоминания, когда тело сопротивляется командам мозга, когда неожиданно появляется лживая вера в дальнейшую жизнь, которая будто чудом изменится. Оттого и катятся из глаз слезы, а проклятый нож падает на пол.

– М-да уж, мрачнее не придумаешь. Тщательнее подбирай слова, так ведь и напугать можно.

– Кто же запрещает описывать чувства? – Возмутился Дягелев. – Я могу врать, чтобы требовать внимание, но тогда сам же повязну в своих суждениях. А, говоря истину, очищусь, может, даже почувствую краткое освобождение…

– Женщины обожают сказки на ночь. Найти бы тебе ту, что захочет выслушивать твои.

– У тебя на уме лишь одно.

– Самый верный способ. Оглянись еще раз. Давай. Смелее, – Дягелев нехотя поднял голову: множество различных пьяных лиц мелькало в округе, множество губ прикасалось к стеклу, чтобы вкусить алкоголь. – Как тебе вон та, слева? Как раз одна, а вдруг поджидает мужчина.

Указанная женщина часто заглядывала в телефон и по чуть-чуть глотала красное вино. Ее одежда изящность не отличалась: непримечательные джинсы и заправленная в них бордовая рубашка.

– Не люблю пьяных особ.

– Уж извини, ты сам не прозрачное стеклышко, – Борис покрутился несколько раз, надеясь увидеть кого-то еще.

И ему повезло: дверь отворилась и через порог переступила одинокая женщина в темно-синем плаще, с которого на пол стекала вода. Ее маленькие ручки напрягались изо всех сил: нервно пытались закрыть зонт. Ничего не выходила, нехитрый механизм не щелкал, и незнакомка, как будто ища поддержки, пробежалась глазами по залу. Не найдя поддержки, она попыталась вновь.

Дягелев не видел ее, в отличие от Бориса.

– Бог мой, какая женщина! Я лично брошусь в ад, если не узнаю ее имени, – он резко вскочил и поспешил к ней, неуклюже ступая по полу. Вставая, Борис случайно задел рукой коньячную рюмку, и та упала на боковую грань, покатилась к краю стола и непременно разбилась бы об пол, если бы Дягелев лениво не поставил бы ее на дно, все еще задаваясь единственным вопросом и задумчиво смотря в одну несуществующую, по сути, точку перед собой.

Он остался один, и никто к нему не подсаживался.

Женщина проворно уселась на кресло прямо перед ним. Молча. Уставилась выпученными глазами в это пасмурное лицо, но он не обращал внимания, словно никто и не сидел рядом. Она открывала рот и щелкала зубами, глотая воздух, не зная, с чего начать разговор. Если бы Дягелев умел бы заглядывать в сознание посторонних, то мысли бы сидящей напротив окончательно бы свели с ума, но он все также продолжал равнодушно просиживать за столиком, обхватив двумя руками рюмку, словно та согревала замерзшие ладони.

– Даже после нее так не упивался, как сейчас…

– Зачем ты пришла?

– Марк… – Замолчала. Ее прямые волосы как будто сами по себе шевелились. Не волосы, а змеи, язвительно решил Дягелев. – С какого черта ты вообще перебежал ей дорогу?

– Будущее не угадаешь. Десять лет назад я бы и не подумал бы о подобном исходе. А если бы какая-нибудь гадалка предсказала бы по линиям рук, то… Ненавижу примитивные догадки.

– У меня дикое желание треснуть тебя.

Она остервенело схватила проходящего мимо официанта за рукав. Мягкая ткань белой рубашки не подействовала успокаивающе на напряженную кожу. Тот вопросительно покосился на женщину – Дягелев выкрикнул как можно громче:

– Ей что-нибудь покрепче, пожалуйста, а мне двойной коньяк, – официант застыл, и тогда Дягелев обратился к женщине. – Дай человеку принести выпить.

Его изучала женщина лет сорока пяти. Лицо осунувшееся, красноту глаз прятал в затемнении тусклый свет. Незамужняя несчастная женщина, потерявшая любимую сестру и считающая Маркуса виновником всех бед. Что с нее взять, раскидывал мозгами тот, пусть лучше напьется и временно потеряется в расплывчатой действительности. Всяко лучше, чем захлебываться убивающими страданиями.

На стол, практически бросив перед гостьей, официант со сдерживаемой злобой грохнул рюмку, словно желая разбить ее и обвинить в том и без того взъерошенную женщину.

– Не подкупишь, не сплавишь, не выйдет, – она моментально проглотила налитое, не разбираясь в том, что подсунули, и сразу же потребовала добавку, надеясь на то, что официант не успел уйти. – Еще двойной.

Но никого рядом не было, и ее сипловатый голос без отклика пропал в шумном баре.

– И не собирался тебя подкупать. Подыщи свободный столик и перебирайся туда, раз свой уже упустила, а этот уже занят. Не найдешь здесь – перебирайся в другой бар.

– Марк, Софья… – Она часто сглатывала, и Дягелев даже в полутьме улавливал нервные движения мышц горла. Руки женщины тряслись, а укрытие, чтобы нервоз не наблюдали окружающие, никак не находилось. – Господи, ты же отнял у меня мою же сестру! Ты, именно ты, бесчувственный мужлан!

– Когда же наконец на тебя снизойдет осознание того, что я не держу ее в плену: вырвать из заключения твоего единственного друга не удастся?

Несмотря на холодность души и тела, слезы обожгли его глаза. Он почувствовал их бег по щекам, однако щеки его оставались сухими в отличие от сидящей напротив.

– Я от тебя не отстану, слышишь? Не отстану от тебя! Буду доставать, но не отлезу! Буду раздражать, пока ты не сорвешься и не вмажешь мне, чтобы затем… – Маркус не обращал внимания, откинулся на спинку стула, поднял голову кверху и закрыл глаза. Мысленно падал, куда – понятия не имел. И то не было важно, сам процесс завораживал, а не страшил. Заставлял выбрасывать в кровяное русло будоражащие плоть гормоны… – Чтобы призвать всю твою чудовищность и затем ткнуть ее в твое же лицо, чтобы клеймо на нем осталось, и чтобы всякий страшился и обходил тебя стороной!

– Рад, что моя чудовищность сама не вылезает наружу, что она где-то мирно сидит, не показывается и помалкивает.

Размахнулась, неловко бросила стакан, резкая боль пронзила плечо женщины. Рюмка врезалась в лоб Дягелева, разбилась, разорвала кожу, выпустив тонкие струйки крови на лицо. Осколки сквозь весь гам громом зазвенели о пол. Мужчина стиснул зубы, прижал ладонью открывшуюся рану, другой рукой слепо искал салфетки на столе. Сжимал глаза до боли, которая и без того разрывала голову на мелкие кусочки.

Осколки разлетелись по разным сторонам, врезаясь в мужские и женские брюки. Официант вместе с администратором, словно сорвавшись с цепи, сразу же ринулся к месту происшествия.

– Вы в порядке? – Обращался человек в деловом костюме к Маркусу. – Вызвать скорую?

– Пустяки, дайте ватку и притащите хлоргексидин.

– Слышал, – обращался администратор к работнику, – хлоргексидин и ватку из аптечки. И позови Эльмиру, чтобы убрала. Что-нибудь еще, – переключался к пострадавшему тот, – может, угостить вас чем-нибудь? Вы уж простите, нам очень жаль.

– Уберите эту дуру за счет заведения. Подальше и навсегда, пожалуйста, – огрызался Дягелев, закрывая лоб салфетками.

Охранник, словно мысленно получая приказы, расположился за спиной администратора, скрестив руки на груди. Мужчина в костюме обернулся к нему:

– Выпроводите эту особу, только без криков.

– Вы не имеете права! – Вскричала та.

– Вами уже нанесено увечье, хотите добавки? – Женщина отрицательно помотала головой. – Вы ведь знакомы? – Обратился тот к Дягелеву.

– Родственники, к несчастью, можно считать.

– Я и сама выйду, – гневно уверяла та, вырываясь из сильных рук. На стол мятая упала купюра. – Надеюсь, столько хватит.

Администратор жестом позвал официанта и, когда тот подбежал, распорядился:

– Принесите ей счет, впишите рюмку в сумму и больше ничего не предлагайте. Что ж, – возвращался к гостям мужчина в костюме, – очень надеюсь, что неприятности более не возникнут. Охранник доведет вас до выхода, а дальше вы уж как-нибудь сами. А вам приятного вечера. – Он аккуратно похлопал по плечу Дягелева, который прижимал наполнившуюся кровью салфетку ко лбу. Боль пронеслась разрезала молнией кожу от плеча до головы.

Официант, разрываясь между счетом и аптечкой, поставил хлоргексидин и упаковку бинтов на стол.

– Могу помочь?

– Тут уж ничем, – Дягелев поменял салфетку. – Шрам останется.

– Оставьте нас, – работник неодобрительно осмотрел худые, опущенные вдоль тела руки и виноватое лицо. – Оставьте, я скоро уйду. Мне надо извиниться, я все равно под наблюдением, а вы, грея уши, порождаете дискомфорт.

Тот удалился, забрав деньги.

– Можете отойти немного в сторону? – Обращалась она к охраннику. – Да вот так лучше.

– Действительно хотела извиниться?

– Она считала и называла тебя самым верным, а ты…

– А я ей ни разу не изменил.

Удивление проскочило мимо незамеченным. Тяжелые, неохотные слова против воли редко способны с легкостью слетать с языка, однако эту песню она слышала от него множество раз, и сейчас, придирчиво разглядывая мужчину, который, словно электризованное облако, зарядился нетерпением, озлобленностью, желанием заткнуть собственные уши и чужие рты, а причины на то были, и находя в нем одни лишь изъяны, она видела свозь заляпанными ненавистью стекла глаз, как бездушно выпустили губы ту многократно произносимую фразу. Перед ее женскими догадками теряли всякую силу даже самые убедительные доказательства. Впрочем, Дягелев и не собирался преображать окаменевшую сущность из-за прихотей, по сути, чужой дамочки, ослепленной местью. Он – не скульптор, да и скульптор бы тут не помог: характер в года Маркуса яростно противиться переменам.

– Хотя бы осознаешь, почему она убежала той ночью?

– Человек исчез – отпусти, смирись, прекрати гадания. Факт установлен, спорить далее – бестолковость. Больше всего мне сейчас хочется, чтобы ты обрела хотя бы пару капель трезвой логики разума.

– Это бесчувственным наблюдателям, экспериментаторам так легко разбрасываться философскими мышлениями. Сказать, откуда они в твоем дурном котелке? – Пылила та.

Охранник уловил повышение голоса и сверкающие слепым гневом глаза женщины, направленные на Дягелева, и немедленно двумя огромными шагами приблизился к столику.

– Извините, но вам уже пора, – вмешался официант, принося сдачу.

– Ухожу, не переживайте понапрасну.

Тот лишь недовольно фыркнул, а она, забрав деньги, подняла деньги со стола, метая по всем направлениям неодобрительные взгляды. Охранник, как молчаливый страж, плелся следом за ней до самого выхода и уже там, выпустив ее, как вольную птицу из клетки, шумно захлопнул дверь.

Все в округе ходило ходуном, и каждый мельчайший звук громыхал, как сталкивающиеся разогнавшиеся до предельной скорости машины в глухую ночь. Дягелев, пошатываясь от боли, убрался в туалет, захватив с собой бинт и хлоргексидин. Он не засек время, но, когда вернулся, чтобы забрать поношенное пальто со спинки стула, за спиной возник голос Бориса, видно, только что сорвавшегося с какого-то из соседних столиков:

– Заносит же порой не пойми куда. Оставляешь кровавые следы и салфетки и даже ни о чем не сообщил.

– До тошноты противно, – Маркус накинул пальто, обернулся, затуманенным взором за долю мгновения разглядел то самое темно-синее пальто, покрывающее спину, и удивительно знакомые волосы. Увязалась за этим, с завистью подумал очарованный Дягелев. Вскочить, побежать, окликнуть, развернуть – не хватает сил, да и все же пора прекратить детские игры.

– Свободных мест нет. Не будем же мы торчать с рюмками стоя из-за нескольких пятнышек крови? Тем более, официанты мигом уберут, стоит только позвать.

Он покрутился на месте в поиске одного из и наткнулся на взгляд Маркуса. Мужчина перед ним держал комок бинта у лба, из-под которого тонкой струйкой лениво скатывалась, словно через брешь, кровь. До Дягелева донеслась фраза, наполненная голосом из кристально чистотой женской печали и безразличия:

– Либо стоя, либо уйду.

Но незнакомке не ответили. Борис шагнул вперед к товарищу, женщина, показывая спину, не оборачивалась, намереваясь специально избегать лишних взглядов, и готовясь вот-вот уйти, однако что-то ее удерживало, как там, во сне, подумалось Маркусу.

– Маркус, бог мой, ни на секунду одного оставить нельзя.

– И лучше б ты так не поступал сегодня.

– Кто же это тебя так?

– Та сумасшедшая.

– Дарья, что ли?

– Логика пока что на месте, – он продвинулся к стулу, поставил флакон антисептика на стол, накинул пальто и приложил ко лбу последний кусок чистого бинта. Нерусская уборщица крутилась юлой под ногами, подметая пол, изрыгая гневное бурчание на посетителей.

Женщина повернулась направо, направила голову вниз, чтобы избежать пугающего. Дягелева в очередной раз обратил внимание на знакомые волосы, рассыпавшиеся по плечам: они манили, как манят огни потерявшихся в ночи мотыльков. И он потерялся не только в ночи. Заплутал в собственных бесконечных соображениях, не видя выхода. А эти темно-каштановые волосы, впитывающие разноцветные свечения бара, оказались тем самым маяком, к которому стремится человеческая душа. Он не видел женских черт лица, однако ниточек, тянущихся вниз от головы, хватило, чтобы воссоздать перед глазами сбивающий дыхание сон. И он почувствовал ком в горле. Секунды, спутавшись, тянулись часами, Дягелев вцепился в плечи и волосы, которые предстали пред ним провидением, божественным даром. Слишком много не предсказанных в один вечер случайностей. Впрочем, из них и складывается разнообразие жизни. Соль в пресной воде. Уверенное и неправильное перебирание струн гитары в компании лучших друзей. Игра ночного костра за городом, запах жарящегося мяса… А тем временем в сознании Маркуса разрывалась земля от пуль и снарядов мысленных войн. Оставить бредни в покое и убраться домой залечивать лоб, – думал тот, – волосы каждый день по множеству раз встречаются на улице, лицо-то еще можно признать, но волосы…

– Я вот, – Борис кивнул на женщину, – думал разбавить нашу компанию…

– Ухожу, – прервал тот, бросая последний мучительный взгляд на незнакомку, при расставании с которой необратимо отрывался самый мягкий, значимый кусочек из груди.

– С такой-то головой… – Он протянул руку и почувствовал легкое рукопожатие, словно ладони коснулся опавший лист, уносимый холодным осенним ветром под крохотные удары мороси.

Дягелев, рассчитав силы на дорогу обратно домой, решительно, но неуклюже ступая, двинулся к выходу.

Когда тот продвинулся через несколько столиков вперед, женщина резко обернулась в поисках уходящего и, спустя несколько казавшихся для нее вечных секунд, сосредоточенных на темных кучерявых волосах и потрепанном воротнике черного пальто, ринулась к Борису. Их лица сошлись вплотную.

– Это с того капало? – Она кивнула в сторону Маркуса.

– Что капало?

– Ну… – Молчала. Термин никак не слетал с языка, но выход нашелся: боязливо, не смотря в ту сторону, она ткнула пальцем на пятнышки крови на столе. – Это.

– Да, – задумчиво протянул тот, – хорошенько же по лбу треснули.

– Ничего хорошего, – она вырвала полную рюмку водки из рук Бориса и залпом, словно подготавливаясь к худшему, опрокинула ее, а затем, сунув пустую обратно в руки мужчине и поправляя на ходу замявшееся пальто выбежала на улицу, спотыкаясь об длинные ноги мужчин и хлопая дверью на прощание каждому, кто остается пьянствовать.

Он вышел на улицу. Поначалу встретила безобидная морось, которая несколько потерянных минут спустя, будто назло, сменилась проливным дождем, и Дягелев, в надежде сохранить частички тепла на ладонях, спрятал их в широкие карманы пальто.

Вечером сухость, ночь дождь, а ведь погода, глупо рассуждал Дягелев, пытаясь утешиться, прихотливо меняет наряды по щелчку пальца. Если бы человеческие чувства перебирались бы так же быстро, как струны под ловкими пальца умелого гитариста, то люди бы не придавали бы им значения, ведь каждый новый звук мгновенно бы перекрывался последующим, и так по бесконечному кругу. Вместо философии чувств возникла бы философия механики: кто ловчее. Не души, а двигатели, карбюраторы, насосы. Пустынные полости без топлива. Головы все равно пустуют из-за отсутствия высшего искусства, которое, как паразит, пробирается сквозь черепную коробку через невидимые щели, нагоняя мечтательность, отвлекая от обязанностей реальности, и подкидывает сознанию идеи, учащающие сердцебиение, которое и так шалит у больных людей. Счастлив тот, кто за искусство считает работу.

Он вздохнул. Тяжелые от воды волосы тянулись своими кончиками к земле, порой сбрасывая холодные капли. Волосы, как театральный занавес, полностью закрыли лоб, и их приходилось, неприязненно остужая ладони дождевой водой, убирать их от глаз. Рана продолжала кровоточить. Чуть-чуть. Незаметно, он и не придавал ей значения, словно та затянулась несколько лет назад, оставив грубый шрам. Дягелев перебирал ногами и потерял время, как теряют крошечную безделушку в дырявом кармане. Вместе со временем, как дополняющая странность, улица обратилась в не поддающуюся осознанию длиннющую беговую дорожку.

За спиной раздавались шлепки ботильонов по мокрому асфальту – брызги, распластавшиеся на земле, разлетались в разные стороны. Дягелев не оборачивался – звуки потеряли всякую ценность. Разум переместился в обитель раздумий, которая обхватила удушающими объятиями, пережала горло, не разрешая кислороду пробираться к клеточкам тела и не позволяя сознанию о том догадаться.

– На улице дождь.

– И что? – Нехотя пробормотал Дягелев, понурив голову.

– Станьте ко мне под зонт! – Настойчиво потребовал женский голос.

– Иначе что?

– Заболеете. В такую октябрьскую ночь проще всего заболеть особенно от этого проклятого дождя, который и так нагнал простуду на наши души, а, если еще и тело сломит болезнью…

– То что?

– Станьте, черт возьми, под зонт! – Разорвался ударом грома женский голос.

Оглушенный, Дягелев обернулся. Вздрогнул, словно поздней осенью ужалила заблудшая оса иссохшим жалом. Синий плащ. Темно-каштановые волосы, те самые. Холодок втыкался в спину острыми иголками и рвал на клочки срастающиеся пазлы яви. Словарный запас стерся, и Дягелев лишь зачарованно глядел. Красота женского личика еще не успела сполна довершить свои чары. Поверить в действительность, несколько недель подряд настойчиво снившуюся, казалось, невозможно.

Преследовавший сон Дягелева обернулся реальностью: она стояла перед ним, и он слышал ее взволнованное дыхание, чувствовал угасающее тепло, а эти волосы… Сколько же он всматривался в них в каких-то непонятных мечтаниях, и вот теперь их взаправду развевал ветер. Протянутой рукой можно было бы ощутить их шелковистость и кудрявость. Он столь долго и пристально изучал это женское личико во снах, что теперь, когда ни одна стена не возвышалась перед ним, преграждая путь, оно казалось бесконечно далеким, игрушкой дьявола, который только и хочет позабавиться над отчаянием человека.

Оба стояли на месте. Незнакомка придвинулась ближе и огородил Маркуса зонтом от дождя.

– Вы крайне обходительны, – монолог завершился.

Женщина молчала. Кусала ненакрашенные губы и, видно, от усталости часто перекатываясь с левой ноги на правую и наоборот. Они все торчали на середине улицы, прячась от дождя, и молчали до тех пор, пока сильнейший порыв ветра едва не вырвал зонтик из хрупкой женской ручки, стукнув незнакомку по лбу стержнем. Она засмеялась над пустяком так легко и непринужденно, будто голоски какого-то крошечного сумасшествия затрепетали в ней, однако смех смешивал болезненные краски, и Дягелев, заметив, как у той краснеет кожа на месте удара, ощутил пронзительную боль собственной раны, а вместе с тем таинственную особо сильную близость к незнакомке в эту чудесную ночь фантазий. Однако, несмотря на бешено порвавшееся чувство броситься к ней с умеренной заботой, какая достойна чужих людей, он, наблюдая, как та возится с зонтиком в попытках захлопнуть его, лишь холодно заметил:

– При таком ветре зонт раскрывают либо те, кто хочет поломать его, либо же те, кто желает покалечить себя.

– Все из-за ветра: он слишком внезапно налетает. Я была не готова, и только. Если бы я знала, с какой стороны он нападет, то уж точно оказала бы сопротивление, – она помолчала и продолжила более тихим голосом. – Если бы знала, с какой стороны нападет…

Дягелев мигом прочуял: женщина имеет в виду вовсе не ветер, за метафорой погоды кроется, как караулящий убийца, пугающе страшное. Ночью, столкнувшись, частенько растворяется всякая боязнь дневного, правда, ночью появляются страхи темного времени, которые подкарауливают в каждой подворотне. Эта дамочка, прикидывал Дягелев, вполне вероятно, только и ищет того, кому можно вывалить устрашающее, а я как раз подходящая жертва: разбитый лоб сам за себя говорит, гарантия того, что каждая мелочь будет услышана, но ни одна из них не запомнится.

Он взглянул на нее еще раз. Более тянущимся, как расплавленная карамель, взглядом. Обдавало свежесть, но не от дождя; где-то глубоко внутри благоухало от невозможной случайности, которой Маркус сопротивлялся, хотя они оба притягивались друг к другу, в эту холодную осеннюю ночь, словно сила тяготения между ними обладала такой мощью, что сводила их, несмотря на расстояния, миллионы людей, бесконечные события и ограничения времени. Иначе же их встречу можно было объяснить стремлением двух искр от общего костра друг к другу, чтобы хоть как-нибудь поддерживать тепло.

– И куда же вы теперь хотите податься?

Молча пожала плечами, что и следовало ожидать. Маркус взглянул на наручные часы с матовым потрепанным ремешком: часовая стрелка медленно, вернее, незаметно тянулась к часу.

– Может, сейчас самое время вернуться домой? – Предложил Дягелев с такой ужасающей болью, будто только что добровольно запихнул в рот раскаленные угли.

Она резко, испуганно замотала головой, и волосы, частично впитавшие дождевую воду, своими кончиками ненамеренно ударялись о плечи его пальто. Только теперь, в этой вспыхнувшей бури отрицания и сопротивления возвращаться домой, Дягелев различил все черты несчастья женского лица. Ее серые глаза боязливо заметались из стороны в сторону, голова же не поворачивалась. Казалось, будто она настолько напряжена, что в случае малейшей опасности рванет с места так быстро, что уже никто ее не остановит, и Дягелев больше всего боялся спугнуть ее. Еще минут пять назад она носила маску беззаботности, но сейчас, сама того не желая, мысленно вернулась в недавнее скандальное, отчего старалась убежать как можно подальше. Так и дорвалась до бара, а оттуда, учуяв манящий аромат непривлекательной индивидуальности, настойчиво увязалась за незнакомцем, Дягелевым.

– Как обычно кончаются ваши прогулки ночью? – Вдруг спросил Марк, уже не зная как быть. Терпение подступило к крайней точке, еще чуть-чуть и взорвется.

– Не люблю ночь.

– Почему?

– Приходится возвращаться домой ранним утром и выкладывать отчет, когда с ног валишься, – она спрятала руки в карманы пальто, однако блеск золотого кольца на безымянном пальце не успел скрыться от Дягелева.

– Ну, – протянул тот, доставая сигарету. Дождь тем временем опять превратился в самую ничтожную морось, один лишь ветер по-прежнему бушевал, – до утра еще далеко.

– Можно и мне?

Она аккуратно выудила сигарету левой рукой из открытой пачки и молча кивнула. Дягелев поднес зажигалку к кончику сигареты, зажатой между пухлыми женскими губами. Щелчок и маленький огонек, отчетливо озаривший светом ее личико.

Курила жадно, заглатывая как можно больше воздуха, чтобы как можно глубже протолкнуть табачный дым в легкие. Только когда тлеющий диск подобрался к самому фильтру, незнакомка остервенело бросила окурок на асфальт.

– Проклятый мир, наполненный людьми, забывающими смысл во всем и во всех!

– Тише, не так громко, ночь все-таки, – Дягелев пристально посмотрел на нее: та, если бы захотела, продолжила бы кричать дальше. – Людьми, забывающими себя?

– Именно, – тихо согласилась та. – Эти люди никогда задавались вопросом “кто я”? Скажите, вот вы им задавались? Когда-нибудь задумывались о том? Не мимолетно, а… А так, чтобы мировоззрение рухнуло осколками.

– Иронично, ведь это именно тот самый преследующий меня вопрос. И ведь я уже на незначительно короткий промежуток времени позабыл о нем, как вдруг явились с напоминанием вы, видимо, чтобы в очередной раз заставить меня погрузиться в глубь пожирающей неизвестности.

– Извините, не думала, что на кого-то так сильно действует. А когда я им задаюсь – слышу лишь смешки.

– Может, попытаемся разыскать где-нибудь две чашечки кофе? А то мокнем и расходиться не желаем.

Она кивнула, и они наугад двинулись вперед, бегая глазами по вывескам в поисках любого даже самого дешевого места. Теперь Дягелев оценивал ее по-другому: более доверчиво, словно сошелся с единственным единомышленником, обитающим на земле. Единомышленником, который желал говорить и слушать и тем самым притягивал к себе. Эта незнакомка – находка – в один только миг обрела небывалую ценность, и Дягелев больше ни под каким предлогом не желал с ней расставаться. Порыв трещать без умолку разрывал на части, и в то же время необъяснимая жуть заставляла закрывать рот.

– Мы живем в мире рекламы, – неожиданно начал тот, когда они проходили под фонарным столбом. Свет словно привнес озарение в голову, покрытую темными волосами, – для нас ее преподнесение намного важнее самого товара, который может быть битым, мятым, бракованным, некачественным… Да какая разница каким, главное, чтобы реклама получила высшую оценку экспертов и крутилась среди неисчислимых глаз прохожих.

– Трудно жить в таком мире.

– Если бы существовали другие идеальные миры, то люди, перебравшись в те из нашего, загадили бы и их похабной деятельностью.

– А может, и не загадили, если бы при входе в подобный идеал спрашивали пароль.

– Слово или комбинация из цифр слишком легко и быстро распространились бы среди масс.

– Паролем бы служил вопрос о том, кто есть тот, кто желает войти.

– Тогда однозначный ответ невозможно было бы дать.

– В этом весь и секрет: для каждого бы существовал свой ответ. И выслушивал бы эти россказни не человек.

– Кто же тогда?

Она пожала плечами. Пара капель с воротника скатилась вниз, оставив мокрый след, подобных канаве, на ткани.

– Не знаю, какая-нибудь нечеловеческая сущность, умеющая разбираться во всевозможных человеческих натурах. В любом случае, люди слишком различны, так что одни лишь поэты, книголюбы или умеющие размахивать кисточкой по полотну не заселяли бы те миры. Их наполняли бы различные личности, стремящиеся к…

– К высшему искусству, – догадываясь, перебил тот, и женщина молниеносно повернула к нему голову, устремив удивленные глаза на небритое мужское лицо.

– Это именно то, что я хотела сказать, – испугано и тихо ответила та.

– Почему так тихо? Вас это пугает?

– Не знаю, – она подергала плечами и стеснительно утерла намокший кончик тонкого носа пальцем левой руки, – я не верю в телепатию.

– Но ведь мы не читаем мысли – только одинаково думаем.

– Непривычно и немного пугающе.

– Тогда можно вовсе не думать и нести всякий бред, как чаще всего и выходит у малознакомых.

– Нет уж. Можем выпить кофе здесь.

Незнакомца ткнула подбородком на вывеску “Бистро” с правой стороны в нескольких фонарных столбах впереди. Маркус кивнул, несмотря на знание некачественности напитков в подобном месте. Его душило, как чересчур ревнивая жена, стремление плюхнуться в кровать так, чтобы не задеть свежую рану, и после скорее уснуть, не просыпаясь от трезвона будильника. Видеть невообразимо воспаленные сны, являющиеся исключительно тогда, когда организм в стадии дискомфорта, из-за которого в душе, задетой острыми шипами, начинают бушевать крошечные катаклизмы, обитающие во снах. И этой ночью он хотел бы встретиться с ней, той самой незнакомкой, которая теперь крутилась вокруг него в этот поздний вечер и все еще казалась галлюциногенным последствием удара стаканом.

Колокольчик несколько раз ударился и замолк. Дягелев зашел последним, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула, разорвав раскатом грома молчание улицы. Стоя за кассой, их встретил сонно-безразличным взглядом единственный ночной обитатель бистро, глазные сосуды которого настолько полопались, что белки казались шариками, густо обмотанными ярко-красной ниткой. И Дягелев невольно задумался о собственном лице. Провел снизу вверх ладонью по щеке, почувствовав всю колкость кожи. Мешки под глазами от тяжести буквально тянули голову к полу. След бессонницы оставлял каждую ночь новый глубокий отпечаток, складывающийся в общую мозаику. Внешний вид озаботил его только сейчас, когда поздно хвататься за любое исправление. Но все же лучше поздно, чем никогда, однако для Дягелева это “поздно” служило кратеньким волнением, страх оттолкнуть желанную совершенную незнакомую.

– Американо, пожалуйста, – Маркус повернул голову к незнакомке. – А вы что будете?

– То же самое, – робко ответила та.

Какая-то едва заметная искра рассекла воздух перед их лицами: Дягелев не отрывал глаза от глаз незнакомки. Какими сигналами переговариваются между собой нейроны за этим чистым светлым лбом? О чем же они поют, думал тот, и кем же они считают себя? Может, каждой нервной клетки не хватает простоты: рук, ног, свободы, и потому они, объединившись в одно целое, ищут или заставляют искать нечто больше, может, лежащее вне наших биологических тюрем, но что приведет их к той самой простоте. Они никогда не позволят назвать свою общую совокупность душой за черепной коробкой, но при это мы стремимся найти душу в плоти.

Мужчина за стойкой то-ли стоя спал, то-ли чего-то ждал, наблюдая за вошедшей парочкой через стеклянные и оттого запотевшие зеркала души. Его внезапный сдерживаемый чих в салфетку распугал миллисекундные мечтания и бесконечные попытки угадать то, о чем думает человек напротив. Словно очнувшись, женщина пролепетала:

– Я заплачу за себя.

Тот за кассой усмехнулся, принялся доставать стаканы и пробивать два разных чека. Дягелев спорить не стал. Вытащил две подранные по краям купюры и оставил их на прилавке. Ничего не весящих бумажек хватало на два ночных кофе.

Она не вынимала рук из карманов пальто и не благодарила, молча уставилась в одну точку, которая, словно черная дыра, притягивала внимание. Дягелев опустил значения денег и слов. Встреча с героиней снов уже сделалась небесной благодарностью, а деньги… Маркус, как стрелка манометра, перекатывался от одного положения к другому: первое, когда деньги бездумно тратятся и жертвуются попрошайкам, второе – безжалостно пропиваются от горестей или… Не имеет значения, их всего-навсего обменивают на обжигающее пойло, чтобы накачать голову напыщенной остротой философии и мечтательности, что коварно обратится наутро скверным похмельем. А все из-за отсутствия целей накопления: когда человек не имеет ни единого понятия о собственных целях, он теряется, пуская в пустоту заработанные цифры – деньги. Деньги обмениваются на время, они восполнимы лишь до того периода, пока еще в груди гнездится время.

Слабый едва кофейный аромат пронесся мимо двух носов и поскользил к выходу, на улицу, где морось все еще отчаянно пыталась затопить посеревшие улицы Петербурга.

– Ваш лоб… – Женщина запнулась, по ее плечам и шеи пробежала дрожь. Взгляд женщины, скрываясь, устремлялся на поношенные туфли Дягелева. – Как он?

– Голова раскалывается. Видно аж.

По незнакомке словно пустили ток: она сжалась, опасливо сощурилась и практически соединила тонкие накрашенные в черный брови в одну полоску.

– Не говорите так больше. Не выношу этого. Совсем. Как представлю…

– Тогда уж лучше представляйте нечто другое.

– А что же делать с вашей головой?

– Иногда кофе снимает головную боль.

– И избавит от нее в этот раз? – Слепо питала надежду та.

– Сегодняшнее дело ему не под силу. Но если мне настолько повезет в очередной раз за этот вечер, то я ошибочно посчитаю себя за редкостного счастливчика.

– Вы как будто сорвали куш. В чем же вам так крупно повезло за вечер?

– Ваш заказ готов, – грубо вмешался кассир бистро, замученный дурацкими, запрещающими спать ночными разговорами незнакомцев, отрывки которых не понимал.

Оба одновременно забрали горячие стаканы холодными руками. Кофе, будто робея, легонько обжигало ладони и пальцы, и высокая температура воспринималась оледеневшей кожей как ванна покалывающей теплой воды.

– Останемся тут? За порогом все еще моросит.

– Только на пару глотков.

– Тогда лучше сразу на улицу в поисках нового прибежища.

Дягелев кивнул, и они вышли, в очередной раз потревожив звонкий колокольчик над входной дверью. Сдача так и осталась лежать на прилавке до того момента, пока ресторан не опустел.

Ночной воздух обдал вышедших на улицу осенней прохладой, пропитанной непрерывно тянущейся к земле водой. Кофе защищали черные пластмассовые крышки, а людей – их волосы, через которые вода все равно пробиралась к коже.

– Вы, наверное, очень устали.

– Точно. Особенно от боли и вечных вопросов. Впрочем, в эту минуту больше именно от боли.

– Чего вам сейчас больше всего хочется?

– Рухнуть в кровать и уснуть.

– Я провожу вас, – замедлила, словно сама не верила в произнесенное.

– Давайте без этого. Такую ночь хочется проводить до рассвета, – ответа не последовало. – Почему же вы молчите?

– Не знаю.

– Как же так? Столько незатронутых тем…

– Вы не будете против, если я переночую в вашем доме? – Решительно выпалила та, перебив.

– Но ведь вы замужем, – удивился Маркус, ухитряясь незаметно и четче разглядеть золотое кольцо на безымянном пальце. Заметив эти дилетантские попытки, незнакомка спрятала руку в карман.

– Это всего лишь формальность, самая ненавистная формальность.

Дягелев колебался. Ее предложение превратилось в загадку с несколькими решения, каждое из которых несет разный, но относительно правильный ответ, и дело было вовсе не в том, что она могла ограбить – в это верилось меньше всего.

– Я могу разместиться на полу или не спать всю ночь. Могу тихо сидеть на кухне. Рассуждать про себе или читать, если разрешите воспользоваться библиотекой.

– Но мы даже не знаем, как друг к другу обращаться.

– Карина, – она протянула руку. От легкого касания поднялась волна удивительно необъяснимых чувств, словно в этой женской ладони сосредоточились мировые скопления нежности, словно все самое мягкое и чарующее лилось по сосудам, окутывающим эту тонкую ручку, словно само божество поселилось в плоть, охватило очарованием мужскую голову. Одно лишь прикосновение опьянило настолько, что Дягелеву даже почудилось, будто он слышит запах этой белой кожи: сочетание самых ароматных цветов, образовавшее симфонию из самых будоражащих, заставляющих томно закрывать глаза, мечтательно приоткрывать рот и устремлять взор чуть вверх и вдаль. И как же окружающие не замечают такую богиню? Лишь потому, что каждому положено свое нежное существо.

– Маркус, – наконец выдавил тот, завороженно глядя расширенными зрачками на светлую кожу рук женщины. Самые яркие картины прожитых лет и еще только предначертанных бурно разрастались цветущим садом в сознании.

– Очень приятно, – он кивнул, все еще мысленно держа ее ладонь. Женщина медленно, нехотя, как будто против воли, чтобы не стоять на месте, выдернула руку.

– Идемте скорее, – приказал Дягелев, охваченный мечтаниями о новых касаниях.

Сильный ветер в спину подгонял двух тонких людей. Подол темно-синего плаща, развеваясь как поднятый флаг, тянулся куда-то вперед, к началу улицы, словно чуя в том месте родимую близость. Но там, кроме припаркованных машин, разбросанных листьев, горящих фонарей, запертых дверей магазинов и темных окон, ничего более не было, а значит, никакой близости в конце улицы не существовало, кроме той, что теплится в воспоминаниях. Близость слишком относительное понятие: часто далекое, недосягаемое. Близок какое-то время одному человеку другой человек, а потом затухают чувства и люди разбегаются – чувство близости умирает. Или близок человеку город, что во множестве километрах от него, а почему – тот и сам не знает, но пустословно грезит перебраться. Или близко человеку, например, мореплавание, а он ведет бумаги в офисе и злится, плачет, напивается из-за того, что никак не может уплыть. Близость – понятие несправедливое. Она показывает то, что люди, как кажется тем, способны любить каждым уголком своего тела, но в действительности же эта любовь неосуществима. Она лишь огонь, поддерживающий угли, где уголь – мечтающие люди, горящие, но упускающие пламя с каждой секундой. Эта близость заставляет стремиться, а не стоять на месте, воображать, а не пускать слюни на собственное лицо, уставившись в потолок пустыми глазницами, выискивать новую информацию и поглощать ее, а не прожигать мозги ложными и, в большинстве случаев, путающими реальность происходящего новостями по телевизору.

Шли молча, лишь изредка высказывая задумчивые замечание. В Дягелеве резко поселилась пустота, и виной тому стало женское очарование, сбивающее с ног и отнимающее слова, которые хочется учтиво преподнести даже самым отчаянным негодяям, чтобы показаться галантным кавалером перед одной единственной дамой, и которые, как высоко порхающие бабочки, уносятся в беспечную даль.

Минуты, практически полностью пробежавшие круг циферблата, отсчитывали свои часовые версты и соревновались отчетливыми отстуками женских каблуков и приглушенных мужских. Кофе пили маленькими редкими глотками, не обращая внимания на вкус. Пили только по тому, что он был куплен. Карина, будь она одна, непременно бы бросила стакан в урну после же первого глотка, но от того приходилось удерживаться: кофе оплатил незнакомым мужчиной, который сам не отправлял свой стакан в урну, может, из-за того, что так не поступала женщина. К дешевому вкусу привыкли где-то на половине, и после он начал казаться не таким уж отвратным.

Когда свернули во дворы, Дягелев вдруг озарило:

– Что для вас высшее искусство?

– Книги, – задумчиво протягивала та, глядя перед собой и сжимая одной рукой полупустой стакан, а другую все еще пряча в кармане. – Я пишу, больше всего влюблена в это дело.

– И много написали?

– Чуть-чуть: один неопубликованный роман, над вторым как раз работаю.

– А кто-нибудь его читал?

– Показывала сожителю, но тот буквально откинул листы в сторону после нескольких глав, ссылаясь на нехватку времени.

– Сожитель – это ваш муж?

Она энергично и яростно кивнула. Холодные щеки покрылись красным от злости.

– Вы и представить себе не можете насколько все чертовски плохо, – Карина отчаянно покачала головой и плавно опустила стакан на верхушку до отказа забитой урны. Под электрическим освещением Дягелев разглядел умоляющий взгляд, какой он еще почувствовал в кромешной тьме, но свет все же оголил ту истину, что недоступная мечтательным мыслям. Ее усталые от обремененной жизни глаза выпускали не слезы, а наивные надежды, излагающие забавляющую глупость, которую она никогда не избегала: загадывание желаний при каждом пустяке, когда, например, задерживаешь дыхание, проезжая в туннеле, или задуваешь свечи, или замечаешь падающую звезду, или при любой необычайности, или же просто так, когда поднимается на то настроение.

– И вы считаете себя глубоко несчастной?

Женщина снова кивнула:

– И на то есть причины.

– А ведь мы с вами в чем-то схожи, – заметил Дягелев, доставая звенящую связку ключей. – Различие лишь в том, что я лишен супружеской связи.

– Кажется, во встречи двух несчастных людей хорошее не обнаруживается.

– Смешная наивность.

Перед серым подъездом, выложенным небольшой плиткой, почерневшей от грязи, на мгновенье с неуверенностью замерли в нерешительности. Сомнения в правильности гнели Дягелева, однако головная боль с ревом двигателя набирала обороты и оттого хотелось скорее распластаться на кровати и закрыть глаза, а значит, стоять на месте некогда.

Когда открывали дверь, молчали. И поднимались тоже молча, как будто боялись нарушить установившееся затишье тихими словами, звучащими в тишине раскатами грома, небрежно размазывая по стенам, ступенькам и перилам эхо.

– Вы не оставляете свет, если знаете, что вернетесь поздно?

– Никогда.

– И даже крошечный ночник не включаете?

– Нет.

– И спите в темноте?

– А как же еще? – Тот удивленно взглянул на нее, развязывая тонкие шнурки. – Так только лучше спится. Вы боитесь тьмы?

– Очень. Даже сейчас к вам страшно заходить было. В темноте всегда всплывают картинки, будто сейчас вот-вот что-то случится. Я уже не маленькая, чтобы боятся ночи, но ведь реальность скрывает более страшные вещи нежели воображение.

– И что же вас пугает?

Она ответила не сразу, Дягелеву пришлось силой отобрать ее пальто, чтобы повесить его на вешалку. Карина качнулась вперед и наткнулась на грудь Маркуса, благодаря чему не упала. Обхватила его за талию и только затем прошептала:

– Сожитель.

– Здесь он вас точно не найдет, вы в безопасности.

Она резко отстранилась назад, опустив голову, виновато пролепетала:

– Простите.

–Забудьте, – после минутной паузы выдал Дягелев. Все это время до этого он не отрывал взгляда от кажущегося бессильным создания, которое из-за супруга, покаявшемся в благополучие и счастье невесты, боится темноты собственной квартиры. – Вымойте руки, выключатель сбоку, а я пока что подготовлю для вас спальное место.

Силы подводили. Для философии их точно не оставалось, и потому Маркус вместо того, чтобы говорить, для предупреждения последующих фраз поднес указательный палец к ее губам, указывая на молчание. Контуженный разум предал и неправильно рассчитал расстояние до лица незнакомки: его рука коснулась уголка ее подбородка, потянула будто на себя, и он почувствовал не просто касание. Мгновенье спустя привычный мир приобрел яркость красочных мечтаний, что временно с полной серьезностью олицетворяли действительность.

4

– Иди отсюда! – Донесся гневный женский голос из ординаторской. – Все портишь! Все! Сколько уже иголок сломал, напутал и перевел препаратов! Про бедных животных вообще молчу. Душегуб!

Лицо совсем молодого человека, застывшего глыбой в нескольких шагах от двери, из изначально расстроенного от сложившихся неудач по щелчку перестроилось в жалостливое, беспомощное, обиженное на весь свет. Крылья носа судорожно дергались, а краешки глаз постепенно наполнялись жгучими слезами, которые жгли только сильнее от того факта, что рыдания наблюдала публика.

– Конечно, конечно, не учите, не даете практики, но требуете от юнцов блестящих навыков, браво! – Агрессивно вмешался Дягелев, плюхаясь на стул.

– И правильно делаю. Братья меньшие жить хотят, они приходят к нам…

– Их приводят хозяева, сами они куда подальше убежали бы. А учится вначале приходится каждому, – защищал Дягилев студента, который куда-то рванул по ослепительно светлому коридору. Женские вопли же разносились на всю клинику. – Если же тебя так заботит финансовое состояние клиники, то, напоминаю, зарплату ты получаешь без задержек, шприцы стоят копейки и их правильное и неправильное использование на твой доход никак не влияет. Тебе, Аня, крайне полезно пройти курс лечения для психически неустойчивых.

– Именно благодаря харизматичным, пылким, суровым, грамотным и держится наша клиника.

– Сомневаюсь.

– В нас энергия, быстрота действия, сообразительность.

– Ненависть и желание напакостить, если выражаться точнее.

Анна Алексеевна лишь неодобрительно фыркнула – запас остервенения истощился, и ответить ей было нечего. Она, побежденная, закрыла половину лица чашкой.

– Что за царапина на лбу?

– Оставил мегера вроде вас.

– Люди получают по заслугам.

– Интересно, за что же тебя наградили тошнотворным характером? – Он посмотрел на молодую женщину в оранжевой форме, та демонстративно отвернулась в сторону. – Я лично поработаю с тем студентом. Уверен, при правильном подходе его потенциал раскроется.

– Где стажер?

– Максим? – Ассистент довольно хмыкнул, оперевшись о дверной проем и выдыхая сигаретный дым на улицу.

– Видимо.

– Вон, уходит отсюда, – он кивнул в сторону удаляющейся худой фигуры, и Дягелев следил пока не скрылся студент меж домов за тем, как спешит человек убраться с треснутой гордостью подальше оттуда, где тому нет места.

– Знал бы ты, насколько у тебя выходит делать приятно, – мечтательно заявила женщина напротив.

– Почему же?

– Тратишь время на меня, несмотря на осевшую в тебе холодность ко мне.

– И разве это приятно?

– Всяко лучше биться об стену, чем бесконечно думать о том, когда, где и при каких обстоятельствах столкнешься с бетоном. А вдруг что-то изменится?

– Не обязательно разбиваться об препятствия.

– Марк, почему же жизнь не сводит вместе людей, если один грезит о другом? Разве это справедливо?

– Потому что мне скучно с тобой. Рутина обладает чересчур пагубным влиянием, и я не хочу ей поддаваться. Мне нужен глоток свежего воздуха. Глоток мечтательности, вдохновения, а не… А не пыльной обыденности.

– Но ты почти никогда не интересовался мной.

– Мы знакомы несколько лет, и этого более чем достаточно.

– Знаешь, что меня в тебе привлекает?

– Что же?

– Романтизм.

– Романтиков полным-полно, а молодых в особенности.

– Нет, ты какой-то неповторимый. Притягивающий, незаменимый, свой, понимаешь?

– Не обманывайся, ты всего лишь замечталась и с глупости поклялась самой себе свято верить в те мечтания, и теперь, оставаясь верной клятве, обращать внимание на романтиков в округе не можешь, потому что иначе изменишь самой себе.

Они переговаривались через столик в кафе. В самом углу. Друг перед другом. Разделяла их деревяшка шириной меньше метра, но именно эта поверхность превратилась в немыслимо растянувшееся измерение для женщины. Пили чай. Лиза все время старалась как можно ближе оказаться рядом с Дягелевым, словно случайные прикосновения растопили бы мужские чувства. Женская кожа обладает магической силой и часто сламливает мужчин, окутывая их разум мечтательно-влюбленным фанатизмом, из-за которого все мысли, сны, иронии судьбы сводятся мужчиной только к одному человеку. И сейчас Дягелев, абстрагировавшись, с негой вспоминал ласку прошедшей ночи.

– Я бы отдала многое, чтобы узнать то, о чем ты сейчас задумался.

– Тебе бы не пришлось ничего отдавать.

– Это почему же? – Сдержанно возмутилась та.

– Откроюсь даром: я бьюсь над одним вопросом, бесконечностью, которую не могу скомкать как рекламную бумажку. Кто я? И что от меня требует этот мир? – Врал тот, зная, что на большинство этот вопрос производит отпугивающий эффект.

– Разве он обязан что-либо требовать? Почему бы не вкусить тихую жизнь, где мысли заменяют чувства?

– Люди чувствуют и думают одним и тем же органом. Что же ты хочешь?

– Над чем ты размышляешь?

– Я впал в отчаяние от бессилия собственных идей, которые либо не рождаются, либо рождаются калеками. Человеку не достает искорок таланта и гениальности, и поэтому он пытается схватить их со звездного небо и впадает в депрессивное уныние, руки-то ведь коротки.

– А вдруг для тебя создано нечто другое, и вся проблема в том, что ты не хочешь оглядываться по сторонам и принимать то предначертанное. Ты вцепился в недоступное и не хочешь от него отрываться.

– Выделены миллионы лет эволюции для вывода существа, способного создать нечто особое, и одно из этих существ бесплодно тратит энергию разума. Или вся эволюция – всего-навсего запущенный побочный эффект, превратившийся в такую реакцию, за которой интересно наблюдать со стороны, свыше? Своеобразный театр с истинными эмоциями, настоящими смертями и рождениями.

– Глупости, – женщина махнула рукой и, видя пассивно задумчивый взгляд Маркуса, специально направленный куда-то в сторону от нее, оглянулась по сторонам. Ее глаза, как прозрачные кувшины для воды, наполнила печаль. Аромат готовящегося бил в нос. – Жизнь в покое и стабильности. Господи, разве люди из поколения в поколение не грезят этим? А ты убегаешь от того, словно зверь от огня.

– Однажды пришлось пережить крушение мещанского края, последствия до сих пор крадутся по пятам. А людей нельзя заставлять рассуждать и жить так, как хочется кому-то другому, возомнившему себя владыкой. Человек индивидуален и волен выбирать пути самостоятельно.

Лиза сжимала губы, тем самым пытаясь тщетно спрятать огорчение, расплывшееся по ее лицу, которому Маркус не придавал ни капели значения. Чувства этой женщины казались ему искусственным фруктом: вид красивый, но укусить невозможно. В спектакль, утверждал Дягелев, вмешиваться некрасиво, но поддерживать его денежно необходимо.