книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Амброз Бирс

Словарь Сатаны

Словарь сатаны

А[1]

Абсолютный+[2]. Безответственный, неограниченный. Неограниченная монархия – та, где самодержец поступает как ему угодно, покуда это угодно злодеям. Сохранилось всего несколько неограниченных монархий, большинство же из них заменено монархиями ограниченными, где право самодержца на зло (как и на добро) значительно урезано, и республиками, которыми управляет случай.

Абсурд. Утверждение или мнение, явно противоречащее тому, что думаем на этот счет мы сами.

Академия. 1) В древности – школа, где обучали морали и философии; 2) теперь – школа, где обучают футболу.

Амнистия. Великодушие государства по отношению к тем преступникам, наказать которых ему не по средствам.

Апеллировать. Собрать игральные кости в стаканчик для следующего броска.

Аплодисменты. Эхо прозвучавшей пошлости.

Аристократия. Правление лучших людей. (Это значение слова устарело так же, как и данная форма правления.) Люди, носящие ворсистые шляпы и чистые сорочки, а также повинные в высокой образованности и подозреваемые в том, что имеют счет в банке.

Б

Барометр. Остроумный прибор, показывающий, какая сейчас стоит погода.

Безбожие. Основная из великих религий мира.

Безнаказанность. Богатство.

Белый. Черный.

Благоговение. Чувство, испытываемое человеком к Богу и собакой к человеку.

Ближний. Тот, кого нам предписано любить паче самого себя и который делает все, что может, чтобы заставить нас ослушаться.

Богатство. 1) Дар неба, означающий: «Сей есть сын мой возлюбленный, на нем же мое благоволение» (Джон Рокфеллер). 2) Награда за тяжелый труд и добродетель (Пирпонт Морган). 3) Сбережения многих в руках одного (Юджин Дебс)[3].

Составитель словаря, как он ни увлечен своим делом, признает, что к этим прекрасным определениям он не может добавить ничего существенного.

Брак. Организация общественной ячейки, в состав которой входят господин, госпожа, раб и рабыня, а всего двое.

Будущее. Тот период времени, когда дела наши процветают, друзья нам верны и счастье наше обеспечено.

В

Вежливость. Самая приемлемая форма лицемерия.

Вера. Безоговорочное приятие того, что люди незнающие рассказывают о вещах небывалых.

Вилка. Инструмент, применяемый главным образом для того, чтобы класть в рот трупы животных. Раньше для этой цели служил нож, который многие почтенные особы и до сего времени предпочитают первому орудию, совсем, однако, ими не отвергаемому, а используемому как подспорье ножу.

То, что этих вольнодумцев не постигает немедленная и ужасная кара Господня, является одним из самых разительных доказательств милосердия Божия к ненавидящим его.

Виселица. Подмостки, на которых разыгрывается мистерия, главный исполнитель которой возносится на небо. В нашей стране виселица замечательна главным образом числом лиц, счастливо избегающих ее.

Воздух. Питательное вещество, предусмотренное щедрым Провидением для откорма бедняков.

Волнение. Тяжелый недуг, вызванный приливом чувств от сердца к голове. Иногда сопровождается обильным выделением из глаз хлорида натрия.

Восхищение. Вежливая форма признания чьего-либо сходства с вами самими.

Г

Генеалогия. История происхождения от некоего предка, который сам отнюдь не стремился выяснить свою родословную.

Год. Период, состоящий из трехсот шестидесяти пяти разочарований.

Голод. Чувство, предусмотрительно внедренное Провидением как разрешение Рабочего Вопроса.

Голосование. Осуществление права свободного гражданина валять дурака и губить свою родину.

Граница. В политической географии воображаемая линия между двумя государствами, отделяющая воображаемые права одного от воображаемых прав другого.

Д

Дипломатия. Патриотическое искусство лгать для блага своей родины.

Дневник. Подневная запись тех поступков и мыслей, о которых записывающий может вспомнить не краснея.

Добродетель. Некоторые виды воздержания.

Дом. Сооружение, предназначенное служить жилищем для человека, мыши, крысы, таракана, прусака, мухи, москита, блохи, бациллы и микроба.

Дружба. Корабль, в ясную погоду достаточно просторный для двоих, а в ненастье – только для одного.

З

Забывчивость. Дар Божий, ниспосланный должникам в возмещение за отобранную у них совесть.

Запретительная пошлина+. Обложение ввозных товаров, имеющее своей целью оградить отечественных внутренних производителей от алчности потребителя их товаров.

Злословить. Злостно приписывать другому дурные поступки, которые сам не имел случая или искушения совершить.

Знакомый. Человек, которого мы знаем достаточно хорошо, чтобы занимать у него деньги, но недостаточно хорошо, чтобы давать ему взаймы.

Знакомство. Степень близости, которую называют поверхностной, когда объект ее неизвестен и беден, и тесной, когда тот богат и знатен.

Знамение. В пору, когда ничего не случается, знак того, что что-либо случится.

Знаток. Специалист, который знает решительно все в своей области и ровно ничего во всех остальных.

Один старый гурман пострадал в железнодорожной катастрофе. Чтобы привести его в чувство, ему влили в рот немного вина. «Пойяк, разлива тысяча восемьсот семьдесят третьего года», – прошептал он – и умер.

И

Избиратель. Человек, пользующийся священным правом голосовать за того, кому отдал предпочтение другой.

Извиняться. Закладывать фундамент для будущего проступка.

Иначе. Не лучше.

Иностранный (не-американский). Порочный, нестерпимый, нечестивый.

Историк. Крупнокалиберный сплетник.

История. Описание, чаще всего лживое, действий, чаще всего маловажных, совершенных правителями, чаще всего плутами, и солдатами, чаще всего глупцами.

К

Капитал. Опора дурного правления.

Карман. Колыбель побуждений и могила совести. У женщин этот орган отсутствует; поэтому они действуют без побуждений, а совесть их, поскольку ей отказано в погребении, всегда жива и поверяет миру чужие грехи.

Катафалк. Детская колясочка смерти.

Коммерция. Сделки, в ходе которых А отбирает у Б товары, принадлежащие В, а Б в возмещение потери вытаскивает из кармана у Г деньги, принадлежащие Д.

Компромисс. Форма улаживания спора, позволяющая каждому из противников с удовлетворением почувствовать, что он получил то, что ему не причиталось, а потерял только то, что следовало ему по праву.

Конгресс. Собрание людей, которые сходятся, чтобы отменять законы.

Консерватор. Государственный деятель, влюбленный в существующие непорядки, в отличие от либерала, стремящегося заменить их непорядками иного рода.

Коран. Книга, которую магометане в безумии своем считают боговдохновенной, но которая, как известно христианам, является лишь злостными выдумками, противоречащими Священному Писанию.

Королева+. Женщина, которая управляет королевством при наличии короля и посредством которой оно управляется при его отсутствии.

Корпорация. Хитроумное изобретение для получения личной прибыли без личной ответственности.

Корректор. Злоумышленник, который делает вашу рукопись бессмысленной, но искупает свою вину тем, что позволяет наборщику сделать ее неудобочитаемой.

Корсар. Политик морей.

Красноречие. Искусство убеждать глупцов, что белое есть белое. Включает и способность представлять любой цвет в виде белого.

М

Магия. Искусство превращать суеверие в звонкую монету. Существуют и другие искусства, служащие той же высокой цели, но по скромности своей составитель словаря о них умалчивает.

Медаль. Маленький металлический диск, даруемый в воздаяние за доблести, достижения и заслуги, более или менее достоверные.

Меньший. Менее предосудительный.

Мир. В международных отношениях – период надувательств между двумя периодами военных столкновений.

Мифология. Совокупность первоначальных верований народа о его происхождении, древнейшей истории, героях, богах и пр., в отличие от достоверных сведений, выдуманных впоследствии.

Мода. Деспот, которого умные люди высмеивают и которому подчиняются.

Мое. Вещь, принадлежащая мне, если я сумею схватить или удержать ее.

Мозг. Орган, посредством которого мы думаем, будто мы думаем. То, что отличает человека, которому достаточно чем-то быть, от человека, который стремится что-то делать. В нашу эпоху и при нашей республиканской форме правления мозг так высоко почитают, что обладатели его награждаются освобождением от тягот всякой государственной службы.

Молиться. Домогаться, чтобы законы Вселенной были отменены ради одного, и притом явно недостойного просителя.

Моральный. Соответствующий местному и изменчивому представлению о том, что хорошо и что плохо. Отвечающий всеобщему понятию о выгоде.

Н

Надоеда. Человек, который говорит, когда вам хотелось бы, чтобы он слушал.

Наперсник, наперсница. Человек, которому А поверяет тайны Б и который, в свою очередь, поверяет их В.

Неверный. В Нью-Йорке – тот, кто не разделяет Христова учения, в Константинополе – тот, кто исповедует его. Негодяй, недостаточно чтущий и скудно оделяющий священнослужителей, духовных лиц, пап, попов, пасторов, монахов, мулл, пресвитеров, знахарей, колдунов, прелатов, игумений, миссионеров, заклинателей, дьяконов, хаджи, муэдзинов, исповедников, браминов, примасов, пилигримов, странников, пророков, имамов, причетников, архиепископов, дьячков, псаломщиков, епископов, аббатов, приоров, проповедников, падре, куратов, канонисс, архидиаконов, иерархов, шейхов, викариев, благочинных, гуру, факиров, настоятелей, дервишей, игуменов, раввинов, дьяконисс, улемов, лам, звонарей, кардиналов, приоресс, муфтиев, жрецов и кюре.

Невзгоды. Процесс акклиматизации, подготавливающий душу к переходу в иной, худший мир.

Ненависть. Чувство, естественно возникающее по отношению к тому, кто вас в чем-то превосходит.

Ненормальный. Не соответствующий стандарту. В области мышления и поведения быть независимым значит быть ненормальным, быть же ненормальным значит быть ненавистным. Поэтому составитель словаря советует добиваться большего сходства со Стандартным Человеком, чем то, которым он сам обладает. Достигший полного сходства обретет душевный покой, гарантию от бессмертия и надежду на место в аду.

О

Обвинять. Утверждать вину или порочность другого человека, как правило – с целью оправдать зло, которое мы ему причинили.

Обдумывать. Искать оправдания для уже принятого решения.

Обласкать. Породить неблагодарность.

Образование. То, что мудрому открывает, а от глупого скрывает недостаточность его знаний.

Океан. Масса воды, занимающая до двух третей нашей планеты, созданной специально для человека, который, однако, лишен жабр.

Опыт. Мудрость, которая позволяет в уже затеянном сумасбродстве распознать старого, постылого знакомца.

Оригинальность. Способ утвердить свою личность, столь дешевый, что дураки пользуются им для выставления напоказ собственной несостоятельности.

Остроумие. Соль, отсутствие которой сильно портит умственную стряпню американских юмористов.

Откровение. Знаменитая книга, в которой Иоанн Богослов сокрыл все, что он знал. Откровение сокрытого совершается комментаторами, которые не знают ровно ничего.

П

Памятник. Сооружение, предназначенное увековечить то, что либо не нуждается в увековечении, либо не может быть увековечено. Обычай ставить памятники доведен до абсурда в памятниках «неизвестному покойнику», то есть в памятниках, назначение которых хранить память о тех, кто никакой по себе памяти не оставил.

Панегирик. Похвала человеку, у которого либо есть богатство и власть, либо хватило такта умереть.

Пантеизм. Доктрина, утверждающая, что все есть Бог, в отличие от другой, гласящей, что Бог есть все.

Патриот. Человек, которому интересы части представляются выше интересов целого. Игрушка в руках государственных мужей и орудие в руках завоевателей.

Патриотизм. Легковоспламеняющийся мусор, готовый вспыхнуть от факела честолюбца, ищущего прославить свое имя.

В знаменитом словаре д-ра Джонсона патриотизм определяется как последнее прибежище негодяя. Со всем должным уважением к высокопросвещенному, но уступающему нам лексикографу, мы берем на себя смелость назвать это прибежище первым.

Подагра. Медицинский термин для ревматизма у богатых пациентов.

Поздравление. Вежливое проявление зависти.

Понедельник. В христианских странах – день после бейсбольного матча.

Поносить (за глаза). Высказываться о том, каким вы находите человека, когда тот не может вас найти.

Похороны. Церемония, которой мы свидетельствуем свое уважение к покойнику, обогащая похоронных дел мастера, и отягчаем нашу скорбь расходами, которые умножают наши стоны и заставляют обильнее литься слезы.

Праздность. Опытное поле, на котором дьявол испытывает семена новых грехов и выращивает укоренившиеся пороки.

Превзойти. Нажить врага.

Преданность. Добродетель, присущая тем, кого вот-вот должны предать.

Презрение. Чувство благоразумного человека по отношению к врагу, слишком опасному для того, чтобы противиться ему открыто.

Приверженец. Последователь, который еще не получил всего, что он от вас ожидает.

Привидение. Внешнее и видимое воплощение внутреннего страха.

Придира. Человек, критикующий нашу работу.

Признавать. Сознаваться. Признание чужих погрешностей есть высший долг, налагаемый на нас любовью к истине.

Приличный. Уродливо наряженный согласно моде данной эпохи и страны.

В африканском селении Буриобула Гха человек считается приличным, если в торжественных случаях он расписывает себе живот ярко-синей краской и привешивает сзади коровий хвост; в Нью-Йорке он может, при желании, обойтись без раскраски, но по вечерам должен носить два хвоста из овечьей шерсти, окрашенной в черный цвет[4].

Приниженность. Достойное и обычное состояние духа пред лицом богатства или власти. Особенно свойственно подчиненному, когда он обращается к начальнику.

Принуждение. Красноречие силы.

Пушка. Механизм, употребляемый для уточнения государственных границ.

Р

Радикализм. Консерватизм завтрашнего дня, приложенный к сегодняшним нуждам.

Рай. Место, где нечестивые перестают досаждать вам разговорами о своих делах, а праведники внимательно слушают, как вы разглагольствуете о своих.

Рука. Своеобразный инструмент, прицепленный к человеческому плечу и, как правило, запускаемый в чей-нибудь карман.

С

Самоочевидный. Очевидный для тебя самого и ни для кого больше.

Свобода+. Освобождение от ярма власти в каком-нибудь десятке из бесчисленного множества способов угнетения. Общественное состояние, которое каждая нация считает своей неотъемлемой монополией. Вольность. Различие между свободой и вольностью не изучены, так как натуралистам никогда не удавалось наблюдать (найти) живого экземпляра ни одной из них.

Святой. Мертвый грешник в пересмотренном издании.

Священник. Человек, который берет на себя устроение наших духовных дел как способ улучшения своих материальных.

Священное Писание. Боговдохновенные книги нашей святой религии, в отличие от ложных и нечестивых писаний, на которых основаны все прочие верования.

Скрипка. Инструмент для щекотания человеческих ушей при помощи трения лошадиного хвоста о внутренности кошки.

Снаряд. Последний судья международных споров. Прежде такие споры разрешались физическим воздействием спорящих друг на друга с помощью простых аргументов, которыми снабжала их зачаточная логика того времени, то есть с помощью копья, меча и т. п. С ростом осмотрительности в военных делах снаряд пользуется все большим вниманием и в наши дни высоко ценится даже самыми храбрыми. Существенный его недостаток в том, что в исходный момент своего полета он требует участия человека.

Соболезновать. Доказывать, что утрата – меньшее зло, чем сочувствие.

Совет. Самая мелкая монета из тех, что имеются в обращении.

Советоваться. Искать одобрения уже принятой линии поведения.

Союз. В международных отношениях – соглашение двух воров, руки которых так глубоко завязли друг у друга в карманах, что они уже не могут грабить третьего порознь.

Спина. Та часть тела вашего друга, которую вы можете созерцать, очутившись в беде.

Спор. Способ утвердить противников в их заблуждениях.

Сражение. Метод развязывания зубами политического узла, если его не удалось развязать языком.

Судьба. Для тирана – оправдание злодейства, для глупца – оправдание неудачи.

Счастье. Приятное ощущение, вызываемое созерцанием чужих страданий.

Съедобное. Годное в пищу и удобоваримое, как то: червь для жабы, жаба для змеи, змея для свиньи, свинья для человека и человек для червя.

Т

Танцевать. Прыгать под звуки игривой музыки, предпочтительно обнявшись с женой или дочерью ближнего. Существует много разновидностей танцев, но для всех тех, в которых участвуют кавалер и дама, характерны две особенности: они подчеркнуто невинны и горячо любимы развратниками.

Телефон. Дьявольская выдумка, которая уничтожила некоторую возможность держать в отдалении нежелательное вам лицо.

Терпение. Ослабленная форма отчаяния, замаскированная под добродетель.

Труд. Один из процессов, с помощью которых А добывает собственность для Б.

Трус. Тот, кто в минуты опасности думает ногами.

У

Уолл-стрит. Символ греховности в пример и назидание любому дьяволу. Вера в то, что Уолл-стрит не что иное, как воровской притон, заменяет каждому неудачливому воришке упование на Царство Небесное.

Успех. Единственный непростительный грех по отношению к своему ближнему.

Утешение. Сознание, что человеку, более вас достойному, повезло меньше, чем вам.

Ф

Филистер. Тот, кто следует обычаю в мыслях, чувствах и склонностях. Он иногда бывает образован, часто обеспечен, обычно добродетелен и всегда напыщен.

Финансовая деятельность. Искусство, или наука, управлять доходами и ресурсами для вящей выгоды управляющего.

Флаг+. Цветная тряпка, несомая вперед войск или вывешенная на крепостях и корабельных мачтах. По-видимому, он несет ту же службу, что и вывески, которые встречаешь на лондонских пустырях: «Здесь можно сваливать мусор».

X

Хабеас корпус (Habeas corpus). Указ, согласно которому человека можно выпустить из тюрьмы, если его посадили туда не за то, за что следовало.

Хибара+. Ягодка цветка, именуемого дворцом.

Христианин. Человек, верующий в Новый Завет как в божественное учение, вполне отвечающее духовным потребностям его ближнего. Человек, следующий учению Христа постольку, поскольку оно не противоречит греховной жизни.

Ц

Цена. Стоимость плюс разумное вознаграждение за угрызения совести при назначении цены.

Цирк. Место, где слоны, лошади и пони имеют возможность любоваться тем, как мужчины, женщины и дети валяют дурака.

Ч

Часы. Прибор большой моральной ценности, облегчающий человеку заботу о будущем напоминанием о том, какая уйма времени еще остается в его распоряжении.

Честолюбие. Непреодолимое желание подвергнуться поруганию врагов при жизни и издевкам друзей после смерти.

Чтение. Совокупность того, что человек читает. В нашей стране, как правило, состоит из приключенческих романов, рассказов на местных диалектах и жаргонной юмористики.

Щ

Щедрость. Великодушие того, кто имеет много и позволяет тому, кто не имеет ничего, получить все, что тот может.

Говорят, что одна ласточка пожирает ежегодно десять миллионов насекомых. Наличие этих насекомых я расцениваю как пример поразительной щедрости Творца в заботе о жизни своих творений.

Э

Эгоист. Человек дурного тона, больше интересующийся собой, чем мной.

Экономить. Покупать бочонок виски, который вам не нужен, за цену коровы, которая вам не по карману.

Эмигрант+. Тот, кто служит своей стране, обитая за границей и не будучи в то же время послом.

Эрудиция. Пыль, вытряхнутая из книги в пустой череп.

Я

Язычник. Темный дикарь, по глупости поклоняющийся тому, что он может видеть и осязать.

Гражданская война

Неудавшаяся засада[5]

Редвилл и Вудбери соединяла хорошая ровная дорога девять-десять миль длиной. Редвилл – аванпост Федеральной армии, стоявшей в Мерфрисборо, Вудбери играл ту же роль для армии конфедератов в Туллахоме. После крупного сражения при Стоун-Ривер эти аванпосты находились в постоянной вражде, и большинство столкновений происходили, естественно, на упомянутой дороге между кавалеристскими отрядами. Иногда в этих заварушках принимали участие по собственному желанию пехота и артиллерия.

Однажды вечером эскадрон федеральной конницы под командованием майора Седела, храброго и опытного офицера, выехал из Редвилла на опасное задание, требующее секретности, осторожности и молчания.

Миновав пехотные пикеты, эскадрон подъехал к двум часовым-кавалеристам, всадники упорно всматривались в темноту. По правилам их должно быть трое.

– Где еще один? – спросил майор. – Я приказал Даннингу дежурить сегодня.

– Он поехал вперед, сэр, – ответил один кавалерист. – После его отъезда слышалась небольшая перестрелка, но это было вдалеке.

– Даннинг поступил против правил и здравого смысла, – сказал майор в раздражении. – Почему он поехал вперед?

– Не могу знать, сэр, он выглядел очень озабоченным. Думаю, чего-то опасался.

После того как речистый кавалерист и его компаньон влились в разведывательный отряд, все продолжили путь. Разговоры были строго-настрого запрещены, кроме того, надо было следить за тем, чтобы не звякало оружие и прочее снаряжение. Двигались очень медленно, стараясь по возможности смягчить даже поступь коней. Перевалило за полночь, только луна иногда проглядывала в кромешной тьме среди облаков.

Проехав две или три мили, авангард колонны приблизился к густому кедровому лесу, дорога дальше пролегала через него. Майор остановился, тем самым заставив остановиться остальных, и так как он тоже чего-то «опасался», то поехал вперед на разведку один. За ним, однако, последовали адъютант и трое солдат, которые держались на некотором расстоянии, чтобы майор их не заметил, но они видели все.

Подъехав еще на сто ярдов к лесу, майор внезапно резко натянул поводья и застыл в седле. Впереди, в десяти шагах, у края дороги, на небольшом открытом пространстве стоял недвижимо еле различимый в темноте мужчина. Первым чувством майора было удовлетворение от того, что он оставил позади эскадрон; если это вражеский разведчик, ему нечего будет доложить начальству. Их вылазка осталась нераскрытой.

Какой-то темный предмет лежал у ног мужчины, майору не удавалось его разглядеть. Инстинкт прирожденного кавалериста и желание избежать перестрелки побудили его схватиться за саблю. Мужчина никак не ответил на вызов. Ситуация становилась напряженной и несколько драматичной. Тут из-за туч выглянула луна, и майор, сам находившийся в глубокой тени от высоких дубов, ясно увидел стоявшего мужчину. Это был Трупер Даннинг, безоружный и с непокрытой головой. Темный предмет у его ног оказался трупом лошади, на ее шее под прямым углом лежал мертвый человек, подставив лицо лунному свету.

«У Даннинга здесь было решающее сражение», – подумал майор и собирался ехать дальше. Но Даннинг поднял руку, осаживая его, и, как бы предупреждая, указал на место, где дорога терялась в тени кедров.

Майор понял и, повернув коня, поехал назад; поджидавшая его маленькая группа, страшась недовольства командира, быстро вернулась к остальным, вскоре к ним присоединился и он.

– Даннинг там, впереди, – сказал майор капитану эскадрона. – Он убил одного противника и что-то хочет нам сообщить.

Все, обнажив сабли, ждали Даннинга, но тот не появлялся. Через час стало светать, и вся кавалькада осторожно двинулась вперед, так как командир не был вполне уверен, что правильно понял предостережение Даннинга. Военная операция провалилась, но кое-что надо было проверить.

На открытом участке дороги они нашли мертвого коня. Перекинувшись под прямым углом через шею животного, лицом вверх, с пулей в груди, лежал Трупер Даннинг, он был мертв уже несколько часов, тело его окоченело.

Осмотр местности выявил многочисленные свидетельства, что в течение получаса кедровый лес занимала пехота конфедератов; это была засада.

Сын богов[6]

Эскиз в настоящем времени

Ветреный день, залитая солнцем местность. Открытое пространство направо и налево, позади – лес. На краю леса, лицом к равнине, замерли длинные ряды войск. Лес ожил от их присутствия, наполнился разными звуками – грохочут колеса, это артиллерийская батарея занимает позицию, чтобы прикрыть наступление; глухой шум от солдатских переговоров; хруст устлавших землю сухих листьев под ногами; хриплые команды офицеров. Стоящие особняком группы всадников выдвинуты вперед, но не открыты – многие из них напряженно всматриваются в гребень холма на расстоянии мили от леса в направлении прерванного наступления. Ведь эта мощная армия, прошедшая в боевом порядке через лес, встретилась с труднопреодолимым препятствием – открытой равниной. Вершина пологого холма в миле отсюда имеет зловещий вид и как бы говорит: берегитесь! Вдоль него направо и налево тянется длинная каменная стена, за ней растет живая изгородь, еще дальше виднеются в беспорядке верхушки деревьев. А вот что между деревьями? Это необходимо узнать.

Вчера и много дней и ночей до этого мы вели непрерывные бои, постоянно слышался орудийный огонь и иногда ружейные выстрелы вперемешку с одобрительными возгласами – с нашей стороны или вражеской – трудно сказать; смотря кто вырывался вперед. Этим утром, на рассвете враг исчез. Мы двинулись вперед прямо через их земляные укрепления, которые раньше так часто пытались захватить, по брошенным лагерям, по могилам их павших воинов и дальше – по лесу.

С каким любопытством разглядывали мы брошенные вещи, какими странными они нам казались! Ничто не казалось знакомым, даже самые привычные предметы вроде старого седла, разбитого колеса, забытой фляги – все таило в себе ауру тех непонятных людей, что убивали нас. Солдат никогда не поверит до конца, что его враги такие же люди, как он сам, и не избавится от чувства, что они существа другого порядка, иначе воспитанные и живущие не совсем в земных условиях. Малейший их след привлекает его внимание и возбуждает интерес. Они кажутся недоступными, и потому больше, чем есть на самом деле, как предметы в тумане. В каком-то смысле он испытывает перед ними благоговейный трепет.

От леса вверх по наклонной земле идут следы лошадей и колес артиллерийских орудий. Пожухлая трава истоптана пехотой. Видно, что здесь прошли тысячи солдат, они не выбрали лесные дороги. Это важно, тут разница между отступлением и дислокацией.

Среди всадников – наш командир, его штаб и охрана. Лицо его повернуто в сторону далекой вершины, он смотрит в бинокль, держа его в обеих руках, плечи приподняты без всякой необходимости. Так принято, это как бы усиливает значение действия, мы все так делаем. Неожиданно он опускает бинокль и что-то говорит окружающим. Два или три помощника отделяются от группы и легким галопом устремляются в лес, они разъезжаются по рядам в разных направлениях. Мы не слышали слов командира, но и так их знаем: «Прикажите генералу Х. выслать вперед разведку». Все торопятся занять свои позиции; те, кто отдыхал, приводят себя в порядок, и строй принимает надлежащий вид без команды. Кое-кому офицеры предлагают спешиться и осматривают подпруги; тот, кто еще не в седле, торопится сесть на коня.

По краю поля скачет во весь опор молодой офицер на белоснежном коне. Седло у него ярко-алое. Какой осел! Каждый, кто хоть раз участвовал в сражении, знает, что все станут целиться во всадника на белом коне, не говоря уже о том, что красное седло действует на противника как красная тряпка на быка. То, что эти цвета популярны у военных, должно быть, признано как самое удивительное проявление человеческого тщеславия. Похоже, этот выбор продиктован желанием повысить смертность.

Молодой офицер в полной форме – как на параде. Она отливает золотом – синевато-золотистая Поэзия Войны. Иронический смех проносится по рядам, мимо которых он проезжает. Но как он красив! С какой непринужденной грацией держится в седле!

Он сдерживает лошадь на почтительном расстоянии от командующего войском и отдает честь. Старый солдат дружески кивает – очевидно, давно его знает. Между ними происходит короткий разговор; похоже, молодой человек обращается с просьбой, которую старшему товарищу не хочется удовлетворить. Давайте подъедем чуть ближе. Но слишком поздно – разговор окончен. Молодой офицер вновь отдает честь, поворачивает коня и скачет по направлению к вершине холма.

Тонкая линия стрелков, солдат, отстоящих от остальных примерно шагов на шесть, перемещается из леса на открытую местность. Командир говорит что-то горнисту, и тот прикладывает инструмент к губам. Тра-ля-ля! Тра-ля-ля! Стрелки застывают на месте.

Тем временем молодой всадник уже преодолел сотню ярдов. Он едет шагом, не поворачивая головы, вперед по длинному склону. Как прекрасно! Боже! Мы все отдали бы, чтоб оказаться на его месте, обладать его духом! Он не вытаскивает саблю, его правая рука непринужденно опущена. Ветерок красиво колышет плюмаж на его головном уборе. Солнце любовно, как бы благословляя, освещает его погоны. Он едет напрямик. Десять тысяч пар глаз устремлены на него с таким напряжением, что он не может его не чувствовать; десять тысяч сердец бьются в унисон с неслышным постукиванием копыт белого коня. Он не один – все наши души с ним. Но мы помним, как над ним смеялись. А всадник движется вперед и вперед – к стене с живой изгородью. Ни взгляда назад. О, если б он обернулся, если б увидел нашу любовь, обожание, раскаяние!

Не слышно ни слова; в глубине леса жизнь кипит и жужжит невидимым роем насекомых, но вдоль линий войска – тишина. Величественный командир – застывшая конная статуя. Без движения сидят верхом штабные офицеры, не отрывающие от глаз бинокли. Передовая линия на краю леса учитывает новый характер приказа «внимание!», каждый человек застыл в том положении, в каком осознал, что происходит. Эти огрубелые, опаленные войной люди, для которых смерть в самых страшных ее проявлениях – факт ежедневной жизни; спящие на земле, сотрясающейся от грохота пушек, обедающие под летящими снарядами и играющие в карты подле трупов близких друзей, – все они с бьющимися сердцами, затаив дыхание, следят, что происходит с одним человеком. Таков магнетизм мужества и жертвенного подвига.

Оглянись вы теперь, увидели бы одновременное движение среди зрителей – единый порыв, словно их ударило током, а посмотрев на удалявшегося всадника, заметили бы, что он в этот момент изменил направление и едет уже под углом к предыдущему курсу. Зрителям кажется, что внезапное изменение могло произойти из-за выстрела, а может быть, и раны, но, взглянув в бинокль, можно разглядеть, что всадник направляется к бреши в стене и живой изгороди. Он собирается, если его не убьют, въехать внутрь и посмотреть, что там творится.

Не стоит забывать причину действий молодого человека; не считайте его поведение бравадой или бесполезной жертвой. Если враг не отступил, значит, притаился на холме. Разведке ничего не стоит обнаружить наши передовые линии; а понять, что мы приближаемся, можно без наших пикетов, кавалерийских постов, стрелков; наши атакующие части, стоит им выйти из укрытия, сразу станут заметными, открытыми для артиллерийского огня, который сметет все, а ружейный огонь довершит остальное. Короче говоря, если враг там, то нападать на него спереди – безумие; здесь надо действовать ловкостью, угрожая его линии связи, столь же необходимой, как воздушный шланг для ныряльщика в морскую глубину. Но как понять, где на самом деле враг? Только одним путем – кто-то должен пойти и узнать. Обычный способ – послать вперед стрелков. Но в этом случае они ответят утвердительно на этот вопрос, отдав свои жизни; враг, укрывшись в две шеренги за каменной стеной и живой изгородью, подождет, когда они подойдут совсем близко. Первый залп сразит половину любопытствующих, вторая половина падет прежде, чем решится на отступление. Какой дорогой ценой утоляем мы любопытство! С каким трудом армия подчас обретает знание! «Плачу за всех», – говорит отважный молодой человек – этот воин-Христос!

Нет другой надежды, кроме надежды наперекор всему, что холм пуст. Конечно, всадник может предпочесть плен смерти. Пока он подъезжает, стрелять не будут – зачем? Он может безопасно въехать внутрь, во вражеские ряды, и стать пленником. Но тем самым он провалит задание – вопрос останется без ответа. Нужно, чтобы он вернулся без единой царапины или пал смертью храбрых на наших глазах. Только тогда станет ясно, как нам действовать. А в плен его могут взять и несколько отставших солдат.

Теперь начинается удивительное соревнование интеллектов – человека и армии. Наш всадник, находящийся сейчас в четверти мили от холма, неожиданно поворачивает налево и скачет параллельно стене. Он заметил врага, он все знает. Небольшая неровность почвы – и он увидел сверху часть рядов. Будь он здесь, рассказал бы все в словах. Но на это надежды нет; молодой человек должен использовать последние минуты своей жизни как можно плодотворнее, заставить врага рассказать нам о себе как можно больше и яснее – чего как раз и не хочет укрывшийся противник. Каждый припавший к земле солдат, каждый канонир у заряженного и замаскированного орудия понимают ситуацию, настоятельную необходимость терпеливого ожидания. Кроме того, было достаточно времени, чтобы всем запретить стрелять. Конечно, его мог сразить один выстрел, который не привел бы к разоблачению. Но стрельба заразительна – а всадник скачет так быстро, ни на секунду не задерживаясь и мгновенно разворачивая коня, когда задает ему новое направление. Он не поворачивает ни в нашу сторону, ни в сторону своих убийц. Все это видно в бинокль; кажется, что офицер находится на расстоянии одного выстрела; нам видно все, кроме неприятеля, о присутствии которого, мыслях и мотивах мы только догадываемся. Невооруженным глазом видишь всего лишь темную фигурку на белом коне, совершающую медленные зигзаги на фоне далекого холма – такие медленные, что, кажется, всадник еле движется.

Но вот – снова бинокль к глазам – ему надоело терпеть неудачу, или он увидел свою ошибку, или сошел с ума – он мчится прямо на стену, как будто хочет перескочить через нее и живую изгородь, через все то, что за ней! Одно мгновение – он резко разворачивает коня и теперь мчится как ветер к своим друзьям, к своей смерти! Мгновенно стену заволакивает дымовая завеса, она тянется на сотни ярдов в обе стороны. Ветер быстро разгоняет дым, нам видно, что всадник падает раньше, чем доносятся ружейные залпы. Но нет, ему удается удержать лошадь, он не дает ей упасть. Они вновь скачут в нашу сторону! Из наших рядов звучит оглушительный ободряющий рев – свидетельство нашего сверхчеловеческого напряжения. А что с конем и всадником? Они по-прежнему мчатся к нам. Да, мчатся прямо к нашему левому флангу, двигаясь параллельно стене, на которой теперь постоянные огненные вспышки и последующий дым. Не прекращается и пальба, и каждая пуля стремится остановить отважное сердце.

Неожиданно огромное облако белого дыма взмывает ввысь из-за стены. Потом еще и еще – мы видим клубы дыма раньше грохота взрывов и свиста летящих снарядов; некоторые снаряды проносятся сквозь застилающую зрение пыль, долетают до нашего укрытия и то тут, то там сбивают с ног людей, отвлекая на время от основного зрелища и переключая мысли на себя.

Дым рассеивается. Невероятно – конь и всадник, словно заколдованные, проскочили овраг и взбираются еще по одному склону; мгновение тишины теперь будет нарушено, вооруженная масса жаждет остановить их. Холм бурлит энергией. Конь становится на дыбы и судорожно бьет копытами воздух. Наконец они оба повержены. Но взгляните – всадник выбирается из-под мертвого животного. Он выпрямляется и неподвижно застывает, держа над головой в правой руке саблю. Его лицо обращено к нам. Он опускает руку на уровень лица, а потом отводит в сторону, при этом сабля описывает кривую линию. Это знак нам, миру, потомкам. Салют героя смерти и истории.

Оцепенение вновь нарушается. В наших рядах звучат одобрительные возгласы, люди задыхаются от эмоций, они издают хриплые нестройные крики, сжимают ружья и возбужденно рвутся с места. Нарушив приказ, стрелки бегут вперед, как сорвавшиеся с цепи псы. Заговорили наши пушки; враг больше не прячется, его видно и справа, и слева, дальний холм кажется теперь таким близким, от него к небу тянутся столбы дыма, а среди наших пришедших в движение масс с ревом взрывается огромный снаряд. Наши флаги – один, другой – появляются из леса, войска – ряд за рядом – быстро движутся вперед, солнце играет на загорелых руках солдат. Только дальние батальоны соблюдают порядок и остаются на достаточном расстоянии от взбунтовавшегося войска.

Командующий остается на месте. Он смотрит уже не в бинокль, а по сторонам и видит, как людской поток обходит справа и слева его и группу приближенных, как морские волны обходят скалу. Никакие чувства не отражаются на его лице, он размышляет. Потом вновь устремляет взор вперед – солдат не остановить, они рвутся к гиблой и страшной вершине. И он спокойно говорит что-то горнисту. Тра-ля-ля! Тра-ля-ля! В приказе есть сила, и она передается другим. Остальные горнисты присоединяются, повторяя громкий призыв; резкий, металлический звук перебивает шум наступления, грохот орудий. Только так можно остановить солдат. Знамена медленно плывут назад, пехотинцы меняют тактику и, захватив своих раненых, с мрачными лицами отступают на прежний рубеж; возвращаются и стрелки, подобрав убитых.

Какое множество напрасных смертей! А эта великая душа, чье прекрасное тело лежит вон там, такое заметное на голом склоне, – неужели нельзя было избежать горького сознания бессмысленности этой жертвы? Неужели одно исключение может исказить безжалостное совершенство божественного, вечного замысла?

Случай на мосту через Совиный ручей[7]

1

На железнодорожном мосту, в северной части Алабамы, стоял человек и смотрел вниз, на быстрые воды в двадцати футах под ним. Руки у него были связаны за спиной. Шею стягивала веревка. Один конец ее был прикреплен к поперечной балке над его головой и свешивался до его колен. Несколько досок, положенных на шпалы, служили помостом для него и для его палачей – двух солдат федеральной армии под началом сержанта, который в мирное время, скорее всего, занимал должность помощника шерифа. Несколько поодаль, на том же импровизированном эшафоте, стоял офицер в полной капитанской форме, при оружии. На обоих концах моста стояло по часовому с ружьем «на караул», то есть держа ружье вертикально, против левого плеча, в согнутой под прямым углом руке, – поза напряженная, требующая неестественного выпрямления туловища. По-видимому, знать о том, что происходит на мосту, не входило в обязанности часовых; они только преграждали доступ к настилу.

Позади одного из часовых никого не было видно; на сотню ярдов рельсы убегали по прямой в лес, затем скрывались за поворотом. По всей вероятности, в той стороне находился сторожевой пост. На другом берегу местность была открытая – пологий откос упирался в частокол из вертикально вколоченных бревен, с бойницами для ружей и амбразурой, из которой торчало жерло наведенной на мост медной пушки. По откосу, на полпути между мостом и укреплением, выстроились зрители – рота солдат-пехотинцев в положении «вольно»: приклады упирались в землю, стволы были слегка наклонены к правому плечу, руки скрещены над ложами. Справа от строя стоял лейтенант, сабля его была воткнута в землю, руки сложены на эфесе. За исключением четверых людей на середине моста, никто не двигался. Рота была повернута фронтом к мосту, солдаты застыли на месте, глядя прямо перед собой. Часовые, обращенные лицом каждый к своему берегу, казались статуями, поставленными для украшения моста.

Капитан, скрестив руки, молча следил за работой своих подчиненных, не делая никаких указаний. Смерть – высокая особа, и если она заранее оповещает о своем прибытии, ее следует принимать с официальными изъявлениями почета; это относится и к тем, кто с ней на короткой ноге. По кодексу военного этикета безмолвие и неподвижность знаменуют глубокое почтение.

Человеку, которому предстояло быть повешенным, было на вид лет тридцать пять. Судя по платью – такое обычно носили плантаторы, – он был штатский. Черты лица правильные – прямой нос, энергичный рот, широкий лоб; черные волосы, зачесанные за уши, падали на воротник хорошо сшитого сюртука. Он носил усы и бородку клином, но щеки были выбриты; большие темно-серые глаза выражали доброту, что было несколько неожиданно в человеке с петлей на шее. Он ничем не походил на обычного преступника. Закон военного времени не скупится на смертные приговоры для людей всякого рода, не исключая и джентльменов.

Закончив приготовления, оба солдата отступили на шаг, и каждый оттащил доску, на которой стоял. Сержант повернулся к капитану, отдал честь и тут же встал позади него, после чего капитан тоже сделал шаг в сторону. В результате этих перемещений осужденный и сержант очутились на концах доски, покрывавшей три перекладины моста. Тот конец, на котором стоял штатский, почти – но не совсем – доходил до четвертой. Раньше эта доска удерживалась в равновесии тяжестью капитана; теперь его место занял сержант. По сигналу капитана сержант должен был шагнуть в сторону, доска – качнуться и осужденный – повиснуть в пролете между двумя перекладинами. Он оценил по достоинству простоту и практичность этого способа. Ему не закрыли лица и не завязали глаз. Он взглянул на свое шаткое подножие, затем обратил взор на бурлящую речку, бешено несущуюся под его ногами. Он заметил пляшущее в воде бревно и проводил его взглядом вниз по течению. Как медленно оно плыло! Какая ленивая река!

Он закрыл глаза, стараясь сосредоточить свои последние мысли на жене и детях. До сих пор вода, тронутая золотом раннего солнца, туман, застилавший берега, ниже по течению маленький форт, рота солдат, плывущее бревно – все отвлекало его. А теперь он ощутил новую помеху. Какой-то звук, назойливый и непонятный, перебивал его мысли о близких – резкое, отчетливое металлическое постукивание, словно удары молота по наковальне: в нем была та же звонкость. Он прислушивался, пытаясь определить, что это за звук и откуда он исходит; он одновременно казался бесконечно далеким и очень близким. Удары раздавались через правильные промежутки, но медленно, как похоронный звон. Он ждал каждого удара с нетерпением и, сам не зная почему, со страхом. Постепенно промежутки между ударами удлинялись, паузы становились все мучительнее. Чем реже раздавались звуки, тем большую силу и отчетливость они приобретали. Они словно ножом резали ухо; он едва удерживался от крика. То, что он слышал, было тиканье его часов.

Он открыл глаза и снова увидел воду под ногами. «Высвободить бы только руки, – подумал он, – я сбросил бы петлю и прыгнул в воду. Если глубоко нырнуть, пули меня не достанут, я бы доплыл до берега, скрылся в лесу и пробрался домой. Мой дом, слава богу, далеко от фронта; моя жена и дети пока еще недосягаемы для захватчиков».

Когда эти мысли, которые здесь приходится излагать словами, сложились в сознании обреченного, точнее – молнией сверкнули в его мозгу, капитан сделал знак сержанту. Сержант отступил в сторону.

2

Пэйтон Факуэр, состоятельный плантатор из старинной и весьма почтенной алабамской семьи, рабовладелец и, подобно многим рабовладельцам, участник политической борьбы за отделение Южных штатов, был ярым приверженцем дела южан. По некоторым не зависящим от него обстоятельствам, о которых здесь нет надобности говорить, ему не удалось вступить в ряды храброго войска, несчастливо сражавшегося и разгромленного под Коринфом, и он томился в бесславной праздности, стремясь приложить свои силы, мечтая об увлекательной жизни воина, ища случая отличиться. Он верил, что такой случай ему представится, как он представляется всем в военное время. А пока он делал что мог. Не было услуги – пусть самой скромной, – которой он с готовностью не оказал бы делу Юга; не было такого рискованного предприятия, на которое он не пошел бы, лишь бы против него не восставала совесть человека штатского, но воина в душе, чистосердечно и не слишком вдумчиво уверовавшего в неприкрыто гнусный принцип, что в делах любовных и военных дозволено все.

Однажды вечером, когда Факуэр сидел с женой на каменной скамье у ворот своей усадьбы, к ним подъехал солдат в серой форме и попросил напиться. Миссис Факуэр с величайшей охотой отправилась в дом, чтобы собственноручно исполнить его просьбу. Как только она ушла, ее муж подошел к запыленному всаднику и стал жадно расспрашивать его о положении на фронте.

– Янки восстанавливают железные дороги, – сказал солдат, – и готовятся к новому наступлению. Они продвинулись до Совиного ручья, починили мост и возвели укрепление на своем берегу. Повсюду расклеен приказ, что всякий штатский, замеченный в порче железнодорожного полотна, мостов, туннелей или составов, будет повешен без суда. Я сам читал приказ.

– А далеко до моста? – спросил Факуэр.

– Миль тридцать.

– А наш берег охраняется?

– Только сторожевой пост на линии, в полумиле от реки, да часовой на мосту.

– А если бы какой-нибудь кандидат висельных наук, и притом штатский, проскользнул мимо сторожевого поста и справился бы с часовым, – с улыбкой сказал Факуэр, – что мог бы он сделать?

Солдат задумался.

– Я был там с месяц назад, – ответил он, – и помню, что во время зимнего разлива к деревянному устою моста прибило много плавника. Теперь бревна высохли и вспыхнут, как пакля.

Тут вернулась миссис Факуэр и дала солдату напиться. Он учтиво поблагодарил ее, поклонился хозяину и уехал. Час спустя, когда уже стемнело, он снова проехал мимо плантации в обратном направлении. Это был лазутчик федеральных войск.

3

Падая в пролет моста, Пэйтон Факуэр потерял сознание и был уже словно мертвый. Очнулся он – через тысячелетие, казалось ему, – от острой боли в сдавленном горле, за которой последовало ощущение удушья. Мучительные, резкие боли словно отталкивались от его шеи и расходились по всему телу. Они мчались по точно намеченным разветвлениям, пульсируя с непостижимой частотой. Они казались огненными потоками, накалявшими его тело до нестерпимого жара. До головы боль не доходила – голова гудела от сильного прилива крови. Мысль не участвовала в этих ощущениях. Сознательная часть его существа уже была уничтожена; он мог только чувствовать, а чувствовать было пыткой. Но он знал, что движется. Лишенный материальной субстанции, превратившись всего только в огненный центр светящегося облака, он, словно гигантский маятник, качался по немыслимой дуге колебаний. И вдруг со страшной внезапностью замыкающий его свет с громким всплеском взлетел кверху; уши ему наполнил неистовый рев, наступил холод и мрак. Мозг снова заработал; он понял, что веревка оборвалась и что он упал в воду. Но он не захлебнулся; петля, стягивающая ему горло, не давала воде заливать легкие. Смерть через повешение на дне реки! Что может быть нелепее? Он открыл глаза в темноте и увидел над головой слабый свет, но как далеко, как недосягаемо далеко! По-видимому, он все еще погружался, так как свет становился слабей и слабей, пока не осталось едва заметное мерцание. Затем свет опять стал больше и ярче, и он понял, что его выносит на поверхность, понял с сожалением, ибо теперь ему было хорошо. «Быть повешенным и утопленным, – подумал он, – это еще куда ни шло; но я не хочу быть пристреленным. Нет, меня не пристрелят; это было бы несправедливо».

Он не делал сознательных усилий, но по острой боли в запястьях догадался, что пытается высвободить руки. Он стал внимательно следить за своими попытками, равнодушный к исходу борьбы, словно праздный зритель, следящий за работой фокусника. Какая изумительная ловкость! Какая великолепная сверхчеловеческая сила! Ах, просто замечательно! Браво! Веревка упала, руки его разъединились и всплыли, он смутно различал их в ширящемся свете. Он с растущим вниманием следил за тем, как сначала одна, потом другая ухватилась за петлю на его шее. Они сорвали ее, со злобой отшвырнули, она извивалась, как уж.

«Наденьте, наденьте опять!» Ему казалось, что он крикнул это своим рукам, ибо муки, последовавшие за ослаблением петли, превзошли все испытанное им до сих пор. Шея невыносимо болела; голова горела как в огне; сердце, до сих пор слабо бившееся, подскочило к самому горлу, стремясь вырваться наружу. Все тело корчилось в мучительных конвульсиях. Но непокорные руки не слушались его приказа. Они били по воде сильными короткими ударами сверху вниз, выталкивая его на поверхность. Он почувствовал, что голова его поднялась над водой; глаза ослепило солнце; грудная клетка судорожно расширилась – и в апогее боли его легкие наполнились воздухом, который он тут же с воплем исторгнул из себя.

Теперь он полностью владел своими чувствами. Они даже были необычайно обострены и восприимчивы. Страшное потрясение, перенесенное его организмом, так усилило и утончило их, что они отмечали то, что раньше было им недоступно. Он ощущал лицом набегающую рябь и по очереди различал звук каждого толчка воды. Он смотрел на лесистый берег, видел отдельно каждое дерево, каждый листик и жилки на нем, все вплоть до насекомых в листве – цикад, мух с блестящими спинками, серых пауков, протягивающих свою паутину от ветки к ветке. Он видел все цвета радуги в капельках росы на миллионах травинок. Жужжание мошкары, плясавшей над водоворотами, трепетание крылышек стрекоз, удары лапок жукаплавунца, похожего на лодку, приподнятую веслами, – все это было внятной музыкой. Рыбешка скользнула у самых его глаз, и он услышал шум рассекаемой ею воды.

Он всплыл на поверхность спиной к мосту; в то же мгновение видимый мир стал медленно вращаться вокруг него, словно вокруг своей оси, и он увидел мост, укрепление на откосе, капитана, сержанта, обоих солдат – своих палачей. Силуэты их четко выделялись на голубом небе. Они кричали и размахивали руками, указывая на него; капитан выхватил пистолет, но не стрелял; у остальных не было в руках оружия. Их огромные жестикулирующие фигуры были нелепы и страшны.

Вдруг он услышал громкий звук выстрела, и что-то с силой ударило по воде в нескольких дюймах от его головы, обдав ему лицо брызгами. Опять раздался выстрел, и он увидел одного из часовых – ружье было вскинуто, над дулом поднимался сизый дымок. Человек в воде увидел глаз человека на мосту, смотревший на него сквозь щель прицельной рамки. Он отметил серый цвет этого глаза и вспомнил, что серые глаза считаются самыми зоркими и что будто бы все знаменитые стрелки сероглазы. Однако этот сероглазый стрелок промахнулся.

Встречное течение подхватило Факуэра и снова повернуло его лицом к лесистому берегу. Позади него раздался отчетливый и звонкий голос, и звук этого голоса, однотонный и певучий, донесся по воде так внятно, что прорвал и заглушил все остальные звуки, даже журчание воды в его ушах. Факуэр, хоть и не был военным, достаточно часто посещал военные лагеря, чтобы понять грозный смысл этого нарочито мерного, протяжного напева; командир роты, выстроенной на берегу, вмешался в ход событий. Как холодно и неумолимо, с какой уверенной невозмутимой модуляцией, рассчитанной на то, чтобы внушить спокойствие солдатам, с какой обдуманной раздельностью прозвучали жестокие слова:

– Рота, смирно!.. Ружья к плечу!.. Готовьсь… Целься… Пли!

Факуэр нырнул – нырнул как можно глубже. Вода взревела в его ушах, словно то был Ниагарский водопад, но он все же услышал приглушенный гром залпа и, снова всплывая на поверхность, увидел блестящие кусочки металла, странно сплющенные, которые, покачиваясь, медленно опускались на дно. Некоторые из них коснулись его лица и рук, затем отделились, продолжая опускаться. Один кусочек застрял между воротником и шеей; стало горячо, и Факуэр его вытащил.

Когда он, задыхаясь, всплыл на поверхность, он понял, что пробыл под водой долго; его довольно далеко отнесло течением – прочь от опасности. Солдаты кончали перезаряжать ружья; стальные шомполы, выдернутые из стволов, все сразу блеснули на солнце, повернулись в воздухе и стали обратно в свои гнезда. Тем временем оба часовых снова выстрелили по собственному почину – и безуспешно.

Беглец видел все это, оглядываясь через плечо; теперь он уверенно плыл по течению. Мозг его работал с такой же энергией, как его руки и ноги; мысль приобрела быстроту молнии.

«Лейтенант, – рассуждал он, – допустил ошибку, потому что действовал по шаблону; больше он этого не сделает. Увернуться от залпа так же легко, как от одной пули. Он, должно быть, уже скомандовал стрелять вразброд. Плохо дело, от всех не спасешься».

Но вот в двух ярдах от него – чудовищный всплеск и тотчас же громкий стремительный гул, который, постепенно слабея, казалось, возвращался по воздуху к форту и наконец завершился оглушительным взрывом, всколыхнувшим реку до самых глубин! Поднялась водяная стена, накренилась над ним, обрушилась на него, ослепила, задушила. В игру вступила пушка. Пока он отряхивался, высвобождаясь из вихря вспененной воды, он услышал над головой жужжанье отклонившегося ядра, и через мгновение из лесу донесся треск ломающихся ветвей.

«Больше они этого не сделают, – думал Факуэр, – теперь они пустят в ход картечь. Нужно следить за пушкой; меня предостережет дым – звук ведь запаздывает; он отстает от выстрела. А пушка хорошая».

Вдруг он почувствовал, что его закружило, что он вертится волчком. Вода, оба берега, лес, оставшийся далеко позади мост, укрепление и рота солдат – все перемешалось и расплылось. Предметы заявляли о себе только своим цветом. Бешеное вращение горизонтальных цветных полос – вот все, что он видел. Он попал в водоворот, и его крутило и несло к берегу с такой быстротой, что он испытывал головокружение и тошноту. Через несколько секунд его выбросило на песок левого – южного – берега, за небольшим выступом, скрывшим его от врагов. Внезапно прерванное движение, ссадина на руке, пораненной о камень, привели его в чувство, и он заплакал от радости. Он зарывал пальцы в песок, пригоршнями сыпал его на себя и вслух благословлял его. Крупные песчинки сияли, как алмазы, как рубины, изумруды: они походили на все, что только есть прекрасного на свете. Деревья на берегу были гигантскими садовыми растениями, он любовался стройным порядком их расположения, вдыхал аромат их цветов. Между стволами струился таинственный розоватый свет, а шум ветра в листве звучал как пение эоловой арфы. Он не испытывал желания продолжать свой побег, он охотно остался бы в этом волшебном уголке, пока его не настигнут.

Свист и треск картечи в ветвях высоко над головой нарушили его грезы. Канонир, обозлившись, наугад послал ему прощальный привет. Он вскочил на ноги, бегом взбежал по отлогому берегу и укрылся в лесу.

Весь день он шел, держа направление по солнцу. Лес казался бесконечным; нигде не видно было ни прогалины, ни хотя бы охотничьей тропы. Он и не знал, что живет в такой глуши. В этом открытии было что-то жуткое.

К вечеру он обессилел от усталости и голода. Но мысль о жене и детях гнала его вперед. Наконец он выбрался на дорогу и почувствовал, что она приведет его к дому. Она была широкая и прямая, как городская улица, но, по-видимому, никто по ней не ездил. Поля не окаймляли ее, не видно было и строений. Ни намека на человеческое жилье, даже ни разу не залаяла собака. Черные стволы могучих деревьев стояли отвесной стеной по обе стороны дороги, сходясь в одной точке на горизонте, как линии на перспективном чертеже. Взглянув вверх из этой расселины в лесной чаще, он увидел над головой крупные золотые звезды – они соединялись в странные созвездия и показались ему чужими. Он чувствовал, что их расположение имеет тайный и зловещий смысл. Лес вокруг него был полон диковинных звуков, среди которых – раз, второй и снова – он ясно расслышал шепот на незнакомом языке.

Шея сильно болела, и, дотронувшись до нее, он убедился, что она страшно распухла. Он знал, что на ней черный круг – след веревки. Глаза были выпучены, он уже не мог закрыть их. Язык распух от жажды; чтобы унять в нем жар, он высунул его на холодный воздух. Какой мягкой травой заросла эта неезженая дорога! Он уже не чувствовал ее под ногами!

Очевидно, несмотря на все мучения, он уснул на ходу, потому что теперь перед ним была совсем иная картина, – может быть, он просто очнулся от бреда. Он стоит у ворот своего дома. Все осталось как было, когда он покинул его, и все радостно сверкает на утреннем солнце. Должно быть, он шел всю ночь. Толкнув калитку и сделав несколько шагов по широкой аллее, он видит воздушное женское платье; его жена, свежая, спокойная и красивая, спускается с крыльца ему навстречу. На нижней ступеньке она останавливается и поджидает его с улыбкой неизъяснимого счастья – вся изящество и благородство. Как она прекрасна! Он кидается к ней, раскрыв объятия. Он уже хочет прижать ее к груди, как вдруг яростный удар обрушивается сзади на его шею; ослепительно белый свет в грохоте пушечного выстрела полыхает вокруг него – затем мрак и безмолвие!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Перевод. И. А. Кашкин, наследники, 2020.

2

+ Этим знаком отмечены статьи «Словаря», ранее не публиковавшиеся.

3

Джон Рокфеллер (1839–1937) и Пирпонт Морган (1837–1913) – американские миллиардеры; Юджин Дебс (1855–1926) – лидер американских социалистов.

4

Намек на фалды фрака.

5

© Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.

6

© Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.

7

© Перевод. В. М. Топер, наследники, 2020.