книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Эрнест Хемингуэй

Зеленые холмы Африки

Проблеск истины

Зеленые холмы Африки

Предисловие автора

В отличие от большинства книг здесь нет ни одного вымышленного героя или события. Если кто-либо из читателей сочтет, что я не уделил любви подобающего места, то этот читатель или читательница вольны наделить героев моей повести теми чувствами, которые сами испытывали бы на их месте. Автор стремился создать абсолютно правдивую книгу, чтобы выяснить, может ли такое правдивое изображение событий одного месяца, а также страны, в которой они происходили, соперничать с творческим вымыслом.

Дорогой мистер Дж. Ф.[1]

Оповестите всех, что вы вымышленный характер, и не ваша вина в том, что писатель наградил вас такой речью. Мы все знаем, как изящно выражаются хорошо воспитанные люди, но всегда найдутся такие, которые – ужас как! – боятся вульгарности. Вы знаете, как следует поступить с теми, кто назовет вас Старик. И помните, я не списывал Старика с вас. Это полностью вымышленный персонаж. В любом случае эта книга посвящается вам, и нам очень вас не хватает.

Э. Х.

Часть первая

Охота и разговоры

Глава первая

Мы сидели вблизи соляного источника, в укрытии, которое охотники из племени вандеробо сварганили из сучьев и веток, и тут впервые затарахтел мотор грузовика. Пока он был вдали, никто не понимал, что это такое. На какое-то время шум стих, и у нас появилась надежда, что мы ослышались или то просто ветер шумел. Но звук стал опять нарастать, и теперь сомнений не было, мотор почти ревел – все ближе и ближе, пока, захлебываясь перебоями в двигателе, с громкими выхлопами, грузовик не проехал прямо за нашим укрытием к дороге. Один из двух охотников – тот, что любил во все вносить драматизм, – театрально поднялся.

– Все провалилось, – сказал он.

Приложив палец к губам, я жестом усадил его.

– Все провалилось, – повторил он и широко развел руками. Мне он никогда не нравился, а сейчас и подавно.

– Подождем немного, – прошептал я.

М’Кола покачал головой. Я глядел на его лысый черный затылок, а когда он слегка повернулся, мне стали видны в уголках его рта редкие, как у китайца, усики.

– Плохо дело, – сказал он. – Hapana m’uzuri[2].

– Давай подождем, – повторил я.

Он снова склонил голову, чтоб не маячить поверх сухих сучьев, и мы сидели в пыльной яме до тех пор, пока не стало так темно, что я уже не мог разглядеть прицел на своем ружье. Антилопы так и не появились. Наш охотник-артист весь издергался. С последними проблесками света он шепнул М’Коле, что в такой тьме уже не постреляешь.

– Да заткнись ты! – одернул его М’Кола. – Бвана[3] стреляет, когда ты уже ни зги не видишь.

Другой охотник, чему-то учившийся, продемонстрировал свою грамотность, нацарапав острой веткой на черной ноге свое имя «Абдулла». Я не выразил восхищения, и М’Кола тоже бесстрастно отнесся к его усилиям. Спустя некоторое время охотник стер написанное.

Бросив последний взгляд на стремительно уходящий свет, я понял, что толку не будет, даже если до предела раздвинуть ветки.

М’Кола молча ждал.

– Не повезло, – сказал я.

– Да, – согласился он на языке суахили. – Идем в лагерь?

– Идем.

Мы поднялись, вылезли из укрытия и пошли к дороге по твердому песку, нащупывая путь меж деревьями и спутавшимися ветками. В миле отсюда, на дороге, нас ждала машина. Когда мы приблизились, шофер Камау включил фары.

Грузовик все испортил. Днем, оставив автомобиль на дороге, мы осторожно пробрались к солонцу. За день до этого прошел дождь, но не настолько сильный, чтобы затопить солонец, который выглядел как клочок земли меж деревьев, весь изрытый и истоптанный по кругу и с ямками в тех местах, где звери вылизывали соль. Среди прочих следов мы различили вытянутые, сердцевидные свежие следы четырех крупных самцов куду, приходивших лизать соль прошлой ночью, и множество таких же свежих следов антилоп поменьше. Приходил также носорог, и, судя по следам и растоптанным кучкам желтоватого помета, он не пропускал ни одной ночи. Укрытие соорудили на расстоянии летящей до солонца стрелы, и, сидя там, среди золы и пыли, откинувшись на край ямы, с поднятыми коленями и втянутой в плечи головой, я увидел сквозь тонкие ветви с сухими листьями, как из кустарника вышел и остановился на краю соляного источника небольшой самец антилопы – серый красавец с могучей шеей, его витые рога спиралью сверкали на солнце. Я прицелился ему в грудь, но потом передумал стрелять, боясь спугнуть крупных куду, которые непременно придут в сумерки. Самец услышал шум грузовика раньше нас и мигом скрылся среди деревьев, и все живое, что двигалось в кустах и на равнине или спускалось с холмов, направляясь к солонцу, тоже замерло при звуках металлического лязга и выхлопов. Они придут позже, в темноте, но тогда будет слишком поздно.

И вот теперь автомобиль ехал по плотной песчаной дороге, выхватывая фарами из мрака глаза припавших к земле ночных птиц, они взлетали в панике от надвигавшейся громады, а в стороне жгли костры переселенцы, которые днем тянулись на запад, спасаясь от голода в их местах – тех, что лежали перед нами. Я сидел, упершись прикладом в ботинок и держа ствол под мышкой левой руки, коленями я сжимал бутыль, из которой наливал в железную кружку виски, передавая ее в темноте через плечо М’Колы, тот подливал туда воды из большой фляги, и я с наслаждением выпивал первую, самую вкусную порцию спиртного за день, глядел на густой темный кустарник, ощущал прохладный ночной ветерок и, вдыхая неповторимые ароматы Африки, чувствовал себя абсолютно счастливым.

Впереди горел большой костер, и, когда мы подъехали ближе и поравнялись с ним, я обратил внимание на стоявший у дороги грузовик. Я попросил Камау остановиться и подать назад, и тут в падающем от костра свете я увидел невысокого, кривоногого мужчину в тирольской шляпе, кожаных шортах и расстегнутой рубашке, он стоял в окружении туземцев у грузовика с открытым капотом.

– Помощь не требуется? – спросил я.

– Только если вы механик, – ответил мужчина. – Не приглянулся я этому грузовику. Как и всем остальным машинам.

– Может, регулировка зажигания отказала. Когда вы проезжали мимо нас, слышалось отчетливое постукивание.

– Думаю, все еще хуже. Стучит просто жутко.

– Попробуйте добраться до нашей стоянки, у нас есть механик.

– А это далеко?

– Миль двадцать.

– Попытаюсь утром. Сейчас, слыша этот адский шум у него внутри, боюсь гнать его дальше. Этот грузовик хочет сдохнуть, потому что я ему не нравлюсь. Я тоже от него не в восторге. Впрочем, если сгину я, ему по барабану.

– Хотите выпить? – Я протянул ему фляжку. – Моя фамилия – Хемингуэй.

– Кандиски, – сказал он и поклонился. – Хемингуэй – я уже слышал эту фамилию. Но где? Где я ее слышал? Ах да. Это dichter[4]. Вы о поэте Хемингуэе что-нибудь знаете?

– Где вы его читали?

– В «Квершнитт».

– Это я, – признался я, польщенный. «Квершнитт» – немецкий журнал, опубликовавший несколько моих довольно непристойных стихов и один большой рассказ задолго до того, как мне удалось пристроить кое-что в Америке.

– Это удивительно, – сказал мужчина в тирольской шляпе. – Скажите, а что вы думаете о Рингельнаце?[5]

– Он замечательный.

– Так. Рингельнац вам нравится. Хорошо. А как вы относитесь к Генриху Манну?

– Плохой писатель.

– Вы уверены?

– Читать его невозможно – вот все, что могу сказать.

– Он просто ни к черту не годится. Вижу, у нас с вами вкусы сходятся. Что вы здесь делаете?

– Охочусь.

– Надеюсь, ваша цель не слоновая кость?

– Нет. Я охочусь на куду.

– Почему вдруг всем понадобилось охотиться на куду? Зачем вам, интеллигентному человеку, поэту, убивать куду?

– Пока я никого не убил, – ответил я. – Хотя выслеживаем их уже десять дней. Если б не ваш грузовик, мы бы одну антилопу сегодня заполучили.

– Да, этот жалкий грузовик. Нет, надо охотиться круглый год. Тогда вы перебьете здесь все, загрустите и, может, раскаетесь. А преследовать какого-то одного зверя – вздор! Зачем вам это?

– Я люблю охоту.

– Ну, если любите, тогда конечно. А скажите, что вы думаете о Рильке?

– Я читал только одну его вещь.

– Какую?

– «Корнета».[6]

– Вам понравилось?

– Да.

– А я такого не выношу. Снобизм это все. Вот Валери – да. Валери я понимаю, хотя у него снобизма тоже хоть отбавляй. Что ж, хорошо, что вы, по крайней мере, слонов не убиваете.

– Я бы убил какого побольше.

– Побольше – это как?

– С клыками фунтов на семьдесят. Ну, пусть немного меньше.

– Вижу, мы с вами не во всем согласны. И все же, какая радость встретить человека из блестящего окружения прежнего «Квершнитта»! Расскажите о Джойсе – какой он? Мне не хватило денег на его книгу. Синклер Льюис – ерунда. Я купил его книги. Нет, не надо, ничего не говорите. Расскажете мне завтра. Ничего, если я разобью лагерь поблизости? Вы здесь с друзьями? А белый охотник у вас есть?

– Я здесь с женой. Мы будем вам рады. Да, с нами один белый охотник.

– А почему вы сейчас без него?

– Он считает, что на куду надо охотиться одному.

– Лучше на них вообще не охотиться. А он кто? Англичанин?

– Да.

– Проходимец?

– Нет. Хороший человек. Вам понравится.

– Ну, вам пора. Я не должен вас задерживать. Может, завтра увидимся. Удивительно, что мы встретились.

– Да, – сказал я. – Завтра надо хорошенько проверить грузовик. Мы можем что-нибудь еще для вас сделать?

– Да нет, спасибо. Спокойной ночи, – сказал он. – Счастливого пути.

– Спокойной ночи, – отозвался я. Мы отъехали, и я видел, как он пошел к костру, делая на ходу знаки туземцам. Я не спросил, зачем ему потребовалось двадцать туземцев, не спросил также, куда он едет. Поразмыслив, я понял, что вообще ничего о нем не узнал. Не люблю задавать вопросы: там, откуда я родом, это считается невежливым. Но здесь мы не видели ни одного белого уже недели две – с тех пор как покинули Бабати и двинулись к югу, и вдруг на богом забытой дороге, где можно встретить – и то случайно – только индийского торговца или переселенцев из голодных районов, я сталкиваюсь с колоритным мужчиной в тирольском костюме, словно сошедшим с карикатуры Бенчли[7], и тут оказывается, что он знает твое имя и величает поэтом, читает «Квершнитт», поклонник Иоахима Рингельнаца, хочет говорить о Рильке – ну, не фантастика?! И словно в довершение этой необыкновенной истории автомобильные фары осветили три конусообразных дымящихся холмика на дороге. Я велел Камау остановиться, и тот, резко затормозив, чуть не въехал в них. Они были в два-три фута вышиной, и, коснувшись одного, я ощутил тепло.

– Тембо, – сказал М’Кола.

Только что перешли дорогу слоны, и на холодном вечернем воздухе от их помета поднимался пар. Прошло немного времени, и мы уже были в лагере.

На следующее утро я встал рано и еще затемно был у другого солонца. Пробираясь сквозь деревья, мы увидели самца куду, при нашем приближении он издал громкий звук, похожий на собачий лай, только более высокий и хриплый, и бесшумно исчез. Некоторое время спустя далеко в кустах послышался треск, но самого зверя мы больше не видели. Незаметно подойти к месту было практически невозможно. Деревья плотно окружали солонец, теперь уже звери были как бы в укрытии, и, чтоб добраться до них, приходилось идти по открытому месту. Единственное, что оставалось, – это подползти в одиночку поближе и на расстоянии двадцати метров отыскать среди переплетенных сучьев просвет, достаточный для выстрела. Правда, оказавшись под защитой деревьев, вы были надежно укрыты, а пришедший к солонцу зверь, напротив, оказывался на открытом месте, откуда до ближайшего укрытия было метров двадцать пять. Мы ждали до одиннадцати, но никто из зверей так и не появился. Тогда, аккуратно притоптав землю вблизи солонца, чтобы в следующий раз увидеть новые следы, мы пустились в обратный путь и шли до дороги две мили. Зная, что их выслеживают, звери приходили сюда только по ночам и оставались до рассвета. Один самец задержался, мы его утром спугнули, что окончательно спутало карты.

Уже десятый день мы выслеживали крупных антилоп, но я до сих пор не видел ни одного достойного экземпляра. Оставалось всего три дня: к нам на север с Родезии шли дожди, и, чтобы не пережидать здесь плохую погоду, до прихода дождей следовало оказаться в Хандени. Мы постановили, что 17 февраля – крайний срок для отъезда. Теперь каждое утро небо, прежде чем очиститься, не менее часа оставалось нависшим и хмурым, и мы ощущали скорое приближение дождей так явственно, словно читали прогноз синоптиков.

Приятно выслеживать нужного зверя, когда у тебя достаточно времени – пусть он умудряется перехитрить тебя, обмануть, и в конце каждого дня ты остаешься с носом, но охота продолжается, и, проигрывая, ты знаешь, что это только начало и удача в конце концов улыбнется тебе и подарит шанс, которого ты так долго ждешь. Плохо, когда ты ограничен во времени, и, если не успеешь сейчас прикончить куду, ты можешь никогда его не убить, а то и не увидеть. Это уже не охота. Положение как у мальчишек, которых посылают на два года в Париж, чтобы они преуспели как писатели или художники, и если за это время они ничего не добьются, то пожалуйте домой – в отцовский бизнес. Настоящий охотник будет ходить с ружьем, выслеживая зверя, пока его носят ноги и пока на земле существуют звери, так же как настоящий художник будет рисовать всю жизнь, если есть краски и холст, а настоящий писатель – писать всю жизнь, были б только карандаши, бумага и чернила или машинка, на которой можно работать, и тема, которая его волнует, – иначе, кроме как дураком, его не назовешь. Но сейчас нас поджимало время года, да и просто время, деньги тоже были на исходе, и то, что могло быть ежедневным удовольствием вне зависимости, приходил ты с трофеем или нет, превращалось в изощренную пытку: необходимость делать что-то наспех, в невозможно короткий срок. Поэтому, поднявшись за два часа до рассвета и вернувшись в полдень ни с чем, зная, что до отъезда остается всего три дня, я занервничал. И тут за столом под обеденным тентом я увидел оживленно болтающего Кандиски в тирольских штанах. Я совсем забыл о нем.

– Привет, привет, – поздоровался он. – Опять ни с чем? Неудача? А где же куду?

– Махнул хвостом и был таков, – сказал я. – Хелло, девчонка.

Жена улыбнулась. Но выглядела она озабоченной. Они оба с рассвета прислушивались, не раздастся ли выстрел. Слушали напряженно все это время – и когда подъехал наш гость, и когда писали письма, и когда читали, и когда Кандиски снова вернулся и стал болтать.

– Так вы его не убили?

– Нет, даже не видел. – По Старику было заметно, что он тоже встревожен и даже слегка нервничает. До моего прихода здесь явно был серьезный разговор.

– Выпейте пива, полковник, – сказал он мне.

– Одного мы спугнули, – стал я рассказывать. – Возможности стрелять не было. Следов там порядочно. Но больше никто не появлялся. Дул слишком сильный ветер. Спросите у проводников.

– Я уже говорил полковнику Филипу, – начал Кандиски, слегка переместив на стуле свой обтянутый кожей зад и закинув одну вспотевшую, волосатую ногу на другую, – что задерживаться вам здесь нельзя. Поймите, грядут дожди. Если польет, на двенадцать миль вокруг будет сплошное месиво. Вы не пройдете.

– Да, он это говорил, – подтвердил Старик. – Кстати, называйте меня просто мистер Филип. Военные звания мы тут используем как прозвища. Если вы сами полковник, прошу не обижаться. – И обращаясь ко мне: – Плюньте на эти солонцы. В другом месте вы скорее подстрелите куду.

– Да, солонец вносит смуту, – согласился я. – Кажется, что там шансов больше – вот-вот и кто-то подвернется.

– Попробуйте поохотиться на холмах.

– Хорошо, попробую.

– Почему вы придаете такое значение убийству одного куду? – спросил Кандиски. – Не относитесь к этому так серьезно. Пустяки. За год вы настреляете их штук двадцать.

– Лучше не говорите такое чиновникам, выдающим лицензии, – сказал Старик.

– Вы меня неправильно поняли, – возразил Кандиски. – Я только говорю, что это возможно. Разумеется, никто такого не захочет.

– Конечно, – согласился Старик. – Если живешь в стране, где водятся куду. На этих просторах живут крупные антилопы, которых и называют куду. Только, когда их ищешь, они почему-то пропадают.

– Как вы понимаете, я никого не убиваю, – сказал Кандиски. – А почему бы вам не поинтересоваться жизнью туземцев?

– Мы интересуемся, – заверила его моя жена.

– Они очень любопытный народ. Послушайте… – И Кандиски углубился в беседу с ней.

– Вот ведь в чем дело, – сказал я Старику. – Когда я брожу по холмам, то уверен, что эти твари внизу, у солонца. Самки сейчас на холмах, но что-то не верится, что самцы тоже там. И следов много вечером на солонце. Видно, что они ходят туда. И, возможно, в самое разное время.

– Может, вы и правы.

– Я не сомневаюсь, что туда ходят все новые самцы. И, возможно, не каждый день. Некоторые, конечно, стали осторожнее: ведь Карл одного убил. Жаль только, что он уложил куду не с первого выстрела, а долго преследовал того чуть ли не по всей округе. Никогда у него не получается как надо. Ну ладно, придут другие куду. Надо только их подстеречь. Не все ведь разобрались, в чем дело. Но Карл, конечно, устроил переполох.

– Он очень эмоциональный, – сказал Старик. – Но парень славный. Помните, как красиво он сразил леопарда? Лучше никто бы не выстрелил. Подождем, скоро куду успокоятся.

– Правильно. На самом деле я на него не сержусь.

– А что, если просидеть в укрытии весь день?

– Когда поднялся чертов ветер и начал кружить, он разнес наш запах повсюду. Какой смысл тогда там сидеть? Вот если бы ветер стих. Абдулла взял сегодня с собой банку с золой.

– Я видел.

– Когда мы подошли к солонцу, было полное затишье. И свет уже пробился – можно стрелять. Абдулла всю дорогу сыпал золу, проверяя, есть ли ветер. Я взял только Абдуллу, остальных оставил на дороге. Мы шли очень тихо, ботинки у меня на каучуковой подошве, и земля там мягкая. Но этот проклятый самец все-таки учуял нас на расстоянии пятидесяти метров.

– Вы разглядели его уши?

– Разглядел ли уши? Да если б я их разглядел, его бы уж давно освежевали.

– Вот твари! – сказал Старик. – Терпеть не могу охоту у солонцов. Эти куду не так уж умны. Просто вы охотитесь на них там, где они настороже. Их всегда там бьют – с тех пор как солонцы существуют.

– Это мне по душе, – признался я. – Мог бы ходить туда хоть месяц. Мне нравится охота в засаде. Сидишь – не потеешь. Только ловишь мух и скармливаешь муравьиным львам. Неплохо. Вот только время теряешь.

– Вот именно. Время.

– Это вы обязательно должны увидеть, – говорил между тем Кандиски моей жене. – Большие барабаны нгомы, пляски туземцев на праздниках. Это подлинное национальное искусство.

– Послушайте, – сказал я Старику. – Тот вчерашний солонец мне кажется самым надежным, только вот чертова дорога проходит рядом.

– Охотники говорят, что туда ходят небольшие куду. Да и место далекое. Восемьдесят миль туда и обратно.

– Знаю. Но я там видел следы четырех крупных самцов. И если бы не грохот грузовика… Может, засесть там сегодня ночью? Проведу там ночь и утро, и если все зря – больше туда ни ногой. К солонцу ходит и большой носорог. Следы огромные.

– Что ж, – отозвался Старик. – Пристрелите заодно и носорога. – Старик ненавидел ненужные убийства, эффектные убийства, убийства ради убийства; он признавал право убивать зверя, только когда страсть охотника сильнее его отвращения к смерти или когда тот хочет стать первым в своем мастерстве. А предложение убить носорога он сделал из желания доставить мне удовольствие.

– Убью, если только он того стоит, – обещал я.

– Ладно, убейте подлеца, – сделал мне подарок Старик.

– Эх, Старик, – только и сказал я.

– Убейте, – повторил Старик. – Встреча один на один доставит вам удовольствие. А рог продадите, если он вам не нужен. По лицензии вам можно убить еще одного.

– Ага, – влез в разговор Кандиски. – Продумали план кампании? Придумали, как лучше обмануть бедных животных?

– Вот именно, – сказал я. – Что с вашим грузовиком?

– Ему конец, – ответил австриец. – И я даже этому рад. Слишком много всего мы с ним перевидали, он уже стал символом. Грузовик – все, что осталось от моей шамбы. Теперь нет ничего, и так намного проще.

– А что значит «шамба»? – спросила моя жена. – Я уже несколько месяцев слышу это слово, но стесняюсь спросить. Вроде все его знают.

– Это плантация, – объяснил Кандиски. – От нее остался только этот грузовик. На нем я перевожу работников на шамбу одного индийца, очень богатого, который выращивает мексиканскую агаву[8]. Я у него управляющий. Он извлекает хорошую прибыль из этой плантации.

– Как и из всего остального, – уточнил Старик.

– Да. Там, где мы проиграем, где нас ждет голод, он сумеет нажиться. Этот индиец умный человек. И ценит меня. Я представляю для него европейскую организацию и сейчас возвращаюсь после набора местных рабочих. Это требует времени, но внушает уважение. Я три месяца не видел свою семью. Но теперь дело сделано. Я мог бы управиться за неделю, но тогда впечатление было бы уже не то.

– А где ваша жена? – спросила его моя жена.

– Она вместе с дочерью ждет меня дома, в помещении управляющего.

– Жена вас очень любит?

– Наверное, иначе давно ушла бы от меня.

– А сколько лет вашей дочери?

– Тринадцать исполнилось.

– Наверное, замечательно иметь дочь.

– Вы даже не представляете, как замечательно. Все равно что иметь вторую жену. Моя жена знает все мои мысли, слова, убеждения, все, что я могу или не могу сделать, все, на что я способен. Я тоже все знаю о своей жене. Но теперь появился кто-то, кого ты толком не знаешь и кто не знает тебя. Такая вот любовь с закрытыми глазами, и это удивительно для обоих. Появился кто-то чудесный – она твоя и одновременно чужая, что делает наши разговоры… как бы это сказать? Похоже на то, что употребляете вы оба… все будто приправлено томатным кетчупом «Хайнз».

– Звучит неплохо, – сказал я.

– У нас есть книги, – продолжал Кандиски. – Книжные новинки мне теперь не по карману, но мы всегда можем поговорить. Обмениваемся интересными мыслями – у нас всегда содержательные беседы. Мы обсуждаем все на свете. Абсолютно все. Интеллектуальная жизнь у нас на высоте. Раньше, когда у нас была шамба, мы выписывали «Квершнитт». Это давало нам чувство причастности к блестящей группе необыкновенных людей. Тех, кого хотелось бы повидать, будь это возможно. Вы ведь знаете этих людей? И даже, наверное, с ними знакомы.

– С некоторыми действительно встречался, – ответил я. – С кем-то в Париже, с кем-то в Берлине.

Мне не хотелось разрушать иллюзии этого человека, поэтому я не стал рассказывать в деталях об этих «блестящих» людях.

– Они потрясающие, – солгал я.

– Как я вам завидую, что вы с ними знакомы, – восхитился Кандиски. – А кто, на ваш взгляд, сейчас лучший американский писатель?

– Мой муж, – с готовностью ответила жена.

– Понимаю, в вас говорит семейная солидарность. А кто в самом деле? Уж конечно, не Эптон Синклер и не Синклер Льюис. Кто ваш Томас Манн? Кто ваш Валери?

– У нас нет великих писателей, – ответил я. – Что-то происходит с нашими писателями, когда они достигают определенного возраста. Я мог бы попробовать это объяснить, но разговор получится долгий и вам наскучит.

– Объясните, пожалуйста, – взмолился Кандиски. – Я обожаю такие разговоры. Они самое лучшее, что есть в жизни. Игры ума. Это тебе не куду убить.

– Я еще даже не начал говорить, – сказал я.

– А я уже весь в нетерпении. Хлебните пива, это развяжет вам язык.

– Он у меня и так развязан, – возразил я. – Куда уж больше. А вот вы совсем не пьете.

– Я вообще не пью. Плохо для мозгов. В этом нет необходимости. Но рассказывайте же! Пожалуйста!

– Ну, в Америке были замечательные писатели, – сказал я. – Например, Эдгар По. Замечательный писатель, блестящий мастер композиции, но его рассказы мертвы. Были у нас и мастера риторики, они могли кое-что рассказать о живых, настоящих вещах, извлекая их из биографий людей, путешествий, ловли китов, к примеру, но все это тонет в риторике, как сливы в пудинге. Иногда встречаются куски прозы, свободные от риторики, и тогда это здорово. Такое есть у Мелвилла. Однако поклонники восхваляют его именно за риторику, а она у него не главное. А еще ищут мистику, которой просто нет.

– Понимаю вас, – сказал Кандиски. – Но риторика создается работой интеллекта, его способностью творить. Риторика – синие искры от динамо-машины.

– Бывает и так. А иногда синие искры существуют, а в чем работа динамо-машины?

– Ясно. Продолжайте.

– Забыл, на чем остановился.

– Ну уж нет. Перестаньте валять дурака.

– Вы когда-нибудь вставали до рассвета и…

– Да каждый день, – сказал Кандиски. – Продолжайте.

– Хорошо. Были еще другие, которые писали как колонисты, сосланные в Новый Свет из Англии, хотя та не была им родиной. Прекрасные люди с узкой, сухой и благородной мудростью унитариан[9], литераторы, квакеры, но не без чувства юмора.

– И кто это?

– Эмерсон, Готорн, Уиттьер и другие. Эти наши ранние классики не знали, что новая классика не обязательно похожа на ту, что ей предшествовала. Она может использовать все лучшее, что сделано раньше, помимо классиков. Все так и поступают. Некоторые писатели рождаются только для того, чтобы помочь другому написать одну-единственную фразу. Но нельзя заимствовать приемы или быть похожим на предыдущего классициста. Это табу. Все эти писатели, о которых я вам рассказываю, были джентльменами или стремились ими казаться. В высшей степени респектабельные люди. Они не употребляли слов, которыми люди обычно пользуются в каждодневной речи, тех слов, что постоянно живут в языке. Казалось, эти люди лишены плоти. Но интеллект у них был, с этим не поспоришь. Первостепенный, сухой, очищенный от примесей интеллект. Все это довольно скучно, но вы ведь сами просили меня об этом.

– Продолжайте.

– В то время жил один писатель, который, похоже, был по-настоящему хорош. Его фамилия Торо. Боюсь, не смогу много о нем рассказать: я еще не удосужился его прочесть. Но это неважно: я могу читать натуралистов, только если их произведения скрупулезно точны и не грешат литературщиной. Натуралисты должны работать в одиночку, а сопоставлять их открытия должны другие. И писателям нужно работать в одиночку. Общаться им можно только после того, как работа закончена, – и то не часто. Иначе они станут такими же, как их коллеги в Нью-Йорке, – точь-в-точь червяки для наживки, набившиеся в бутылку: там они крадут друг у друга идеи, получают питание от общения и бутылки. Иногда бутылка – это изобразительное искусство, иногда – экономика, а то и религиозная экономика. Тот, кто угодил в бутылку, навсегда остается в ней. Вне бутылки такие люди чувствуют себя одинокими. А они не хотят быть одинокими. Им страшно остаться наедине со своими убеждениями, и ни одна женщина не полюбит их настолько, чтобы в ней удалось утопить это одиночество, или вместе слиться с ним, или пережить вдвоем то, что сделает все остальное не важным.

– Ну а как же Торо?

– Вам нужно его прочесть. Может, и я прочту – только со временем. Со временем я смогу делать все, что захочу.

– Выпей еще пива, Папа.

– Пожалуй.

– Ну а кто все-таки хорошие писатели?

– Хорошие писатели – это Генри Джеймс, Стивен Крейн и Марк Твен. Порядок перечисления тут не важен. Они все замечательные. У хорошего писателя нет порядкового номера.

– Марк Твен – юморист. А остальных я не знаю.

– Вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена – «Приключения Гекльберри Финна». Если придется ее читать, остановитесь на том месте, где у мальчишек крадут негра Джима. Это и есть настоящий конец. Все остальное – выдумка. Но лучше книги у нас нет. Из нее вышла вся американская литература. До нее ничего похожего не было. Да и после – тоже.

– Ну а те, остальные?

– У Крейна есть два замечательных рассказа: «Шлюпка» и «Голубой отель». Последний – лучше.

– А что с ним было потом?

– Умер. Ничего удивительного – он умирал с самого рождения.

– А остальные двое?

– Они дожили до преклонного возраста, но с годами мудрее не стали. Трудно понять, к чему они по-настоящему стремились. Ведь мы, американцы, творим с нашими писателями черт-те что.

– Не понимаю вас.

– Мы разрушаем их самыми разными способами. Во-первых, воздействуем экономически. Писатели начинают зарабатывать реальные деньги. Поначалу это связано с везением, хотя хорошие книги всегда в результате приносят доход. С деньгами наши писатели начинают жить на широкую ногу, и вот тут они оказываются в ловушке. Теперь им приходится писать, чтобы поддерживать определенный уровень жизни, содержать жен и все в таком роде. И тут вылезает халтура. Это происходит не специально – просто писатель теперь пишет второпях. Пишет, когда нечего сказать, когда на дне колодца – ни капли. Ведь в нем говорит честолюбие. Раз предав себя, он старается оправдаться и увязает еще глубже, выдавая новую порцию халтуры. А бывает еще так: писатели начинают читать критику. И если ты веришь, когда тебя называют великим, то веришь и тогда, когда говорят, что ты исписался, и все это кончается потерей веры в себя. У нас есть сейчас два хороших писателя, которые ничего не пишут, изверившись в себе из-за критиков. Продолжай они работать, что-то из написанного было бы у них хорошо, что-то – не очень, что-то – совсем плохо, но то, что хорошо, осталось бы в литературе. Однако, начитавшись критических статей, они решили, что из-под их пера должны выходить только шедевры. Не хуже тех, которые, по уверениям критиков, они создавали раньше. Конечно, и те книги не были шедеврами, но это были достойные книги. А теперь они вообще не могут писать. Критика обрекла их на творческое бесплодие.

– А кто эти писатели?

– Их имена вам ничего не скажут. Кроме того, вдруг за последнее время они что-то написали, опять испугались и обессилели.

– Что же все-таки происходит с американскими писателями? Объясните точнее.

– О прошлом мне рассказывать трудно, тогда меня еще и на свете не было, а сейчас случается разное. В определенном возрасте писатели-мужчины превращаются в Матушек Хаббард[10], а писатели-женщины становятся Жаннами д’Арк, но без ее победного духа. Эти люди претендуют на роль духовных вождей. И неважно, кто их последователи. Если таковых не находится, их придумывают, и тем, кого избрали на эту роль, бессмысленно протестовать, иначе их назовут предателями. А, черт возьми! Чего только не случается с нашими писателями. И это еще не все. Есть такие, которые надеются своими сочинениями спасти душу. Ищут легкого пути. Кого-то губят первые деньги, кого-то – первая похвала, кого-то – первая разгромная рецензия, кого-то страх, что перестала идти работа, а ничего другого он делать не умеет. Бывает, что с испугу они вступают в разные организации, надеясь, что там позаботятся о них. Некоторые просто не знают, чего хотят. Генри Джеймс хотел разбогатеть, но и ему это, конечно, не удалось.

– А вам?

– Меня интересуют другие вещи. Жизнь у меня сложилась неплохо, но если я не пишу, то не получаю радости от всего остального.

– А что вам нужно?

– Писать настолько хорошо, насколько могу, и постоянно продолжать учиться. И еще жить полной жизнью, той, которая приносит мне радость.

– Вроде охоты на куду?

– Да, охоты на куду и много чего другого.

– А чего – другого?

– Много всего – разного.

– А вы знаете, что вам нужно?

– Да.

– И вам действительно доставляет удовольствие ваше теперешнее бессмысленное занятие – охота на куду?

– Не меньше, чем посещение Прадо.

– Вам это кажется равноценным?

– Мне нужно и то и другое. И еще много чего.

– Естественно. Так и должно быть. Но неужели это занятие что-то дает вам?

– Несомненно.

– И вы знаете, что вам нужно?

– Конечно. И всегда получаю это.

– Такие удовольствия требуют денег.

– Я их всегда могу заработать, а еще мне везет.

– Тогда вы счастливчик.

– Пока не думаю о других людях.

– Выходит, вы думаете о других?

– Да, думаю.

– Но ничего для них не делаете?

– Абсолютно ничего.

– Совсем ничего?

– Ну, может чуть-чуть.

– А как вы думаете, стоит вам писать – по большому счету?

– Да.

– Вы в этом уверены?

– На все сто.

– Такая уверенность радует.

– Еще как! – сказал я. – Это одна бесспорная радость в нашем писательском труде.

– Ваша беседа становится чрезмерно серьезной, – вмешалась жена.

– Но тема действительно серьезная.

– Вот видите, к каким-то вещам он относится серьезно, – сказал Кандиски. – Я чувствовал, что ему не только куду интересны.

– Сейчас каждый готов отрицать важность этого вопроса, избегают даже разговоров на эту тему, а если кто-то все же пытается что-то делать, уверяют, что он ничего не добьется. А все потому, что добиться чего-то стоящего здесь очень трудно. Тут должны сойтись несколько факторов.

– Вы это о чем?

– О том, как можно писать. О том, насколько значительной может быть проза, если пишешь серьезно и тебе везет. Тут можно достичь и четвертого и пятого измерений.

– Вы действительно в это верите?

– Я это знаю.

– А если писателю такое удастся?

– Тогда ничего больше не имеет значения. Ничего важнее этого писатель сделать не может. Конечно, можно и провалиться. Но шанс на успех есть.

– Вы, наверное, говорите о поэзии.

– Нет. То, о чем я говорю, сложнее поэзии. Такой прозы еще нет. Но написать ее можно – без ухищрений и вранья. Без всего того, что со временем портится.

– А почему никто ее не написал?

– Тут много причин. Во-первых, нужно обладать талантом, большим талантом. Таким, как у Киплинга. Еще самодисциплиной, как у Флобера. Потом четким представлением о том, чего ты хочешь добиться, и совестью абсолютной, как эталон метра в Париже, чтобы не впасть в фальшь. Писатель должен быть также умным и бескорыстным и иметь достаточно сил, чтобы выжить. Попробуйте найти все в одном человеке, который к тому же смог бы противостоять всем влияниям, которым подвергается писатель. Самое трудное: ведь времени так мало – это выжить и довести работу до конца. Хотелось бы иметь у нас такого писателя и прочесть написанное им. Ну как? Не поговорить ли нам о чем-нибудь другом?

– Мне интересно вас слушать. Конечно, я не со всем согласен.

– Естественно.

– А буравчик[11] вам не поможет? – спросил Старик.

– Нет, назовите мне сначала те конкретные вещи, которые губят писателя.

Я устал от этого разговора, который уже превращался в интервью. Ладно, пусть будет интервью, и покончим с этим поскорее. Попытка втиснуть перед ланчем тысячу неуловимых вещей в одно предложение была самоубийственной.

– Политика, женщины, спиртное, деньги, честолюбие. А также отсутствие политики, женщин, спиртного, денег и честолюбия, – ответил я глубокомысленно.

– А он проясняет обстановку, – сказал Старик. – Только вот спиртное. С ним непонятно. Пьянство всегда казалось мне глупым занятием. Я считаю это слабостью.

– Глоток спиртного – хорошее завершение дня. Тут есть свои преимущества. Неужели вам никогда не хотелось изменить привычки?

– Так выпьем, – сказал Старик. – М’Венди!

Старик только по ошибке мог выпить перед завтраком, и я понял, что он хочет прийти мне на помощь.

– Давайте все выпьем по буравчику, – сказал я.

– Я никогда не пью, – отказался Кандиски. – Лучше пойду к грузовичку, вытащу свежее масло и принесу его к завтраку. Дивное масло из Кандоа, несоленое. Пальчики оближешь. А вечером мой повар приготовит нам десерт по-венски. Он у него прекрасно получается.

Когда он отошел, жена сказала мне: «Ты что-то сегодня предался глубокомыслию. И что ты там говорил о женщинах?

– О каких женщинах?

– Ты о них говорил.

– Да черт с ними! – сказал я. – Это те женщины, с которыми связываешься в пьяном виде.

– Ах вот, значит, как ты пьяный проводишь время.

– Да я не о себе.

– Я вот ни с кем не связываюсь, когда напиваюсь.

– Потише, потише, – сказал Старик. – Никто из нас никогда не напивался до чертиков. Однако наш гость отчаянный болтун.

– Однако он и слова не мог вставить, когда заговорил бвана М’Кумба.

– У меня случился словесный понос, – признался я.

– А как быть с грузовиком? Можно его вытянуть, не погубив наш?

– Думаю, да, – сказал Старик. – Когда наш вернется из Хандени.

За завтраком под зеленым обеденным тентом, в тени большого дерева, овеваемые ветерком, когда мы наслаждались свежим маслом, котлетами из мяса газели Гранта, картофельным пюре, зеленой кукурузой и консервированными фруктами на десерт, Кандиски рассказал нам, почему здесь много переселенцев из Восточной Индии.

– Видите ли, во время войны сюда перебросили индийские войска, чтобы избежать на родине еще одного мятежа. Ага-хану[12] обещали, что после войны индийцам разрешат тут свободно селиться и вести дела. Нарушить обещание нельзя, и теперь индийцы практически вытеснили отсюда европейцев. Они живут здесь чуть ли не впроголодь, а все деньги отсылают в Индию. Накопят деньжат и возвращаются на родину, а вместо них приезжают бедные родственники и продолжают эксплуатировать эту страну.

Старик молчал. Он никогда не позволял себе спорить с гостем.

– Это все происки Ага-хана, – сказал Кандиски. – Вы американец. Вам не понятны эти ходы.

– Вы воевали под командованием фон Леттова[13]? – спросил его Старик.

– С самого начала кампании и до конца, – ответил Кандиски.

– Настоящий храбрец, – сказал Старик. – Он вызывает у меня восхищение.

– Вы тоже воевали?

– Да.

– А у меня он не вызывает восхищения, – сказал Кандиски. – Да, генерал сражался как лев. Когда был нужен хинин, он приказывал добыть его у противника. Подобный приказ он отдавал, когда мы испытывали нужду в провианте и снаряжении. Но в мирное время все мы перестали для него существовать. После войны я оказался в Германии. Поехал навести справки о возмещении убытков. «Вы австриец, – сказали мне. – Обращайтесь к австрийским властям». Тогда я отправился в Австрию. «А зачем вы вообще воевали? – спросили меня. – Мы не несем ответственности за ваши действия. А вдруг вам захочется повоевать в Китае. Это ваше личное дело. Мы ничем не можем вам помочь». «Но я действовал из патриотических побуждений, – глупо оправдывался я. – И потому сражался где мог, ведь я австриец, и у меня есть представление о долге». «Все это прекрасно, – сказали мне. – Но мы не можем оплачивать ваши благородные чувства». Меня посылали из одного кабинета в другой, но я так ничего и не добился. И все же я люблю эту африканскую страну. Я все здесь потерял, но приобрел больше, чем кто-либо в Европе. Мне здесь все интересно – и туземцы, и их язык. Я уже исписал несколько блокнотов. И, кроме того, в действительности я здесь король. И это приятно. Утром, проснувшись, я протягиваю ногу, и бой сразу же натягивает на нее носок. Потом протягиваю вторую ногу, и повторяется то же самое. Я вылезаю из-под москитной сетки, и мне тут же подают штаны. Что может быть лучше?

– Да. Замечательно.

– Когда вы приедете в следующий раз, мы поедем с вами изучать жизнь туземцев. Но никаких убийств, разве только для пропитания. А сейчас я покажу вам один местный танец и спою песню. – Пригнувшись к земле, поднимая и опуская локти, с согнутыми коленями, он стал кружить вокруг стола, что-то напевая. Зрелище было любопытное.

– Это один танец из тысячи, – сказал он. – А теперь мне пора идти. Вам надо поспать.

– Это не к спеху. Останьтесь.

– Нет. Вам действительно стоит отдохнуть. Да и мне тоже. Я захвачу масло, положу его на холодок.

– Увидимся за ужином, – напутствовал его Старик.

– А сейчас спите. До встречи.

Когда он ушел, Старик сказал:

– Что-то не верится тому, что он тут наплел про Ага-хана.

– Похоже на правду.

– Конечно, он обижен, – прибавил Старик. – На его месте каждый был бы обижен. Фон Леттов был сущий дьявол.

– Он очень неглуп, – сказала моя жена. – И так хорошо говорит о туземцах. А вот американские женщины ему не нравятся.

– Мне тоже, – подтвердил Старик. – Он хороший человек. А вам и в самом деле надо вздремнуть. Ведь выезжать надо около половины четвертого.

– Велите меня разбудить.

Моло приподнял задник палатки, подпер его колышками, чтобы было больше свежего воздуха, и я улегся с книгой. Легкий, прохладный ветерок ворвался внутрь нагретого брезентом пространства.

Я проснулся перед самым отъездом. Небо затянули дождевые тучи, было очень душно. В ящик из-под виски нам положили консервированные фрукты, пятифунтовый кусок жареной говядины, хлеб, чай, небольшой чайник, несколько банок сгущенного молока и четыре бутылки пива в придачу. Кроме того, нам дали брезентовый мешок с водой и подстилку, которую можно было использовать как тент. М’Кола положил в машину автомат.

– Не торопитесь возвращаться, – сказал Старик. – Мы будем ждать сколько надо.

– Идет.

– Этого парня мы отправим на грузовике в Хандени. А его люди пойдут впереди пешком.

– А грузовик не подведет? Не берите в расчет, что он мой знакомый.

– Надо помочь ему отсюда выбраться. Грузовик доставят к вечеру.

– А Мемсаиб еще спит? – спросил я. – Может быть, она захочет прогуляться и пострелять цесарок?

– Я проснулась, – послышался голос жены. – Не думай о нас. Надеюсь, сегодня вам повезет.

– Не посылайте за нами людей до послезавтра, – сказал я. – Если дела пойдут хорошо, мы задержимся.

– Удачи!

– Счастливо оставаться, дорогая. До встречи, мистер Дж. Ф.

Глава вторая

Выехав из тенистого лагеря, мы двинулись на запад по песчаной, извивающейся, подобно реке, дороге, словно догоняли вечернее солнце. Вдоль обочины рос густой кустарник, за ним возвышались невысокие холмы, и мы то и дело обгоняли группы людей, стремившихся на запад. На некоторых не было никакой одежды, кроме грязной тряпки, стянутой узлом на плече, – они несли луки и колчаны со стрелами. У других в руках были копья. Те, кто побогаче, прятались под зонтиками, а белая ткань, служившая одеждой, ниспадала с плеч складками. Их жены плелись следом, нагруженные котелками и сковородками. На головах многих покачивались узлы и связки шкур. Все эти люди бежали от голода. Машина шла все дальше на запад, а я, выставив наружу, подальше от раскаленного двигателя, ступни ног и низко надвинув на лоб шляпу, чтобы солнце не било в глаза, глядел на дорогу, на идущих людей и на просветы в кустарнике, где могла скрываться дичь.

Один раз среди выломанного кустарника мы увидели на открытом месте трех небольших самок куду. Серые, с раздутыми животами, длинными шеями и большими ушами на маленьких головках, они тут же бросились прочь и скрылись в лесу. Выйдя из машины, мы побродили вокруг, но следов самцов так и не обнаружили. Чуть подальше стая цесарок быстро пересекла дорогу, их бег с неподвижно застывшими вскинутыми головками напоминал аллюр рысаков. Когда я выскочил из машины и рванул за ними, они взмыли в воздух, плотно прижав лапки к грузным телам, и, хлопая короткими крыльями, гогоча, полетели в заросли. Я подстрелил двух, они тяжело рухнули на землю и еще трепыхались, когда подбежавший Абдулла, согласно религиозному обряду, отрезал птицам головы, чтобы их можно было есть. Он положил цесарок в машину, где сидел, и беззлобным старческим смехом посмеивался надо мной и над всеми, кто стреляет птиц, М’Кола, он не мог забыть ту серию постыдных промахов, которые я однажды допустил. Сегодня я не промахнулся, но он и тут не упустил шанс посмеяться, как и тогда, когда мы убивали гиену. Каждый раз, когда птица падала на землю, он хохотал, а уж когда я мазал, его радости не было границ – он надрывался со смеху и тряс головой.

– Спросите, над чем он, черт возьми, так потешается? – поинтересовался я раз у Старика.

– Бвана, – сказал М’Кола и затрясся от смеха. – И птички.

– Вы кажетесь ему смешным, – ответил Старик.

– Вот черт! Пусть я смешной. Тогда пусть катится ко всем чертям.

– Вы кажетесь ему очень смешным, – повторил Старик. – Ну а мы с Мемсаиб никогда не стали бы над вами смеяться.

– Теперь будете сами стрелять.

– Нет, стрелок у нас ты. Признанный охотник на птиц, – сказала жена.

Так охота на птиц стала у нас постоянным источником шуток. Если выстрел был меткий, М’Кола смеялся над птицами, он тряс головой, гоготал и показывал руками, как птица, падая, переворачивалась в воздухе. Ну а если я мазал, то весь вечер был на манеже, как клоун: глядя на меня, М’Кола просто содрогался от смеха. Лишь гиены казались ему забавнее.

Его очень веселило, когда гиена, бесстыдно волоча набитое брюхо, бежала средь бела дня по равнине, а после выстрела в зад высоко подпрыгивала, переворачиваясь в воздухе. Особенное веселье у него вызывала гиена, если она останавливалась вдалеке у щелочного озера, чтобы оглянуться назад, и, раненная в грудь, падала на спину, задрав четыре лапы, с торчащим набитым брюхом. Но апофеоз веселья – выстрел в гиену с близкого расстояния, когда она, остромордая и гнусная, неожиданно выскакивала из высокой травы у донги[14] всего в десяти метрах от нас. Выстрел – и зверь начинал вертеться на месте и бить хвостом, пока не падал замертво.

Радостный смех у М’Колы вызывало убийство гиены почти в упор. Ему доставляли удовольствие как шлепок пули по плоти, так и страх гиены, осознавшей с удивлением, что внутри нее находится смерть. Но выстрел с большого расстояния, когда гиена, окутанная знойным маревом, бежала по раскаленной равнине, забавлял его еще больше: ведь раненая гиена, дернувшись назад, начинала как безумная крутиться, стремясь обогнать залетевшую в нее маленькую никелированную смерть. И все-таки самым любимым зрелищем М’Колы – тогда он махал у лица руками, отворачивался, словно стыдясь за раненого зверя, тряс головой и смеялся – был меткий выстрел в зад бегущей гиены, после чего та в бешеном кружении грызла и рвала собственное тело в надежде освободиться от пули, а когда из нее вываливались кишки, останавливалась и жадно их пожирала.

– Fisi, – говорил М’Кола, покачивая головой с восхищенным сожалением: есть же на свете такие ужасные создания. Фиси – гиена, гермафродит[15], пожирательница трупов, воровка телят, хищница, легко перегрызающая сухожилия, способная вцепиться спящему человеку в лицо, изводящая всех своим унылым воем, преследующая путников, зловонная, мерзкая тварь, чьи челюсти настолько крепкие, что перекусывают кости, оставшиеся после трапезы льва, тварь, слоняющаяся с отвислым брюхом по высохшей равнине и постоянно оборачивающаяся с выражением умной дворняжки. Ее ничего не стоит подстрелить из маленького «манлихера», и тогда увидеть ее жуткий танец кругами. «Фиси, – смущенно смеялся М’Кола и тряс лысой черной головой. – Фиси. Сама себя ест. Фиси».

Шутки о гиенах были скорее из области черного юмора, а шутки о птицах – добродушные. Мой виски тоже вызывал у М’Колы смех. Тут было большое поле для насмешек. О некоторых я расскажу позже. Предметом шуток было также магометанство и прочие религии. А заодно – и все верующие. Низкорослый Чаро, второй проводник, серьезный и набожный, во время Рамадана даже слюну до заката не сглатывал, и я сам видел, как он нервничает перед заходом солнца. У него была фляга с напитком вроде чая, и он во время жажды постоянно трогал ее пальцами. М’Кола исподтишка наблюдал за ним. Тут уж было не до шуток. Открыто смеяться над товарищем он не мог, однако осознавал свое превосходство и удивлялся глупости такого поведения. Магометанство тут – модная религия, и наши проводники более высокого социального статуса исповедовали именно ее. Магометанство указывало на принадлежность к определенной касте, давало веру в Бога, и ради этого ощущения собственной избранности стоило раз в году немного помучиться, приняв особые правила в отношении еды. Я это понимал, а М’Кола не понимал и не одобрял, и смотрел, как Чаро следит за солнцем, с тем безразличным выражением, какое появлялось у него на лице, когда он был с чем-то внутренне не согласен. Чаро умирал от жажды, но, как праведный мусульманин, терпеливо ждал, когда сядет солнце, а светило, как назло, не торопилось. Я взглянул на застывший над деревьями красный шар, подтолкнул Чаро локтем, и он мне улыбнулся. М’Кола торжественно протянул мне флягу с водой. Я отрицательно покачал головой, и тут Чаро вновь улыбнулся. На лице М’Колы опять застыло безразличное выражение. Наконец солнце зашло, Чаро опрокинул флягу, его кадык быстро заходил вверх-вниз, а М’Кола взглянул на него и отвернулся.

Первое время, пока мы не стали друзьями, М’Кола не доверял мне. Когда что-то случалось, он надевал маску безразличия. В то время мне гораздо больше нравился Чаро. Мы понимали друг друга по религиозным вопросам, Чаро восхищался моей меткой стрельбой, и, когда мы убивали что-то редкое, он жал мне руки и улыбался. Мне это льстило и было приятно. А М’Кола относился к нашим ранним успехам как к обычному везению. Приехали – вот и стреляют. Пока выдающихся успехов мы не добились, к тому же М’Кола не был моим носильщиком. Он носил оружие мистера Джексона Филипа, и иногда тот уступал своего ружьеносца мне. Но я ничего для него не значил. Нельзя сказать, что он не любил меня, но и о привязанности тут речь не шла. К Карлу он относился с вежливым презрением. По-настоящему он любил только Маму.

В тот вечер, когда мы убили первого льва, мы пришли в лагерь в полной темноте. Охота получилась какая-то суматошная и путаная. Договорились, что первой выстрелит Мама, но, так как никто из нас прежде не охотился на львов, да и день клонился к закату – не самое удачное время для охоты на такого хищника, – после первого попадания каждый имел право стрелять сколько хочет. Учитывая время дня, план был неплох: ведь если б раненый лев ушел в чащу, в темноте возникли бы трудности. Мне запомнился этот желтый лев с тяжелой головой, казавшийся особенно огромным на фоне хилого деревца среди кустарника, и жена, вставшая на одно колено и целившаяся в зверя. Я чуть не крикнул ей, чтобы она села для устойчивости. Послышался короткий выстрел из «манлихера», и странно было видеть, как тяжелый зверь побежал влево мягкой, кошачьей походкой. Я выстрелил из «спрингфилда», лев упал, забился, и тогда я выстрелил снова, слишком поспешно, подняв рядом с ним облако пыли. Теперь зверь лежал плашмя на брюхе. Солнце еще стояло над деревьями, и трава была ярко-зеленой, когда мы приблизились к нему, как поисковый отряд или банда «черно-коричневых»[16], с винтовками наготове, не зная наверняка, убит он или просто оглушен. С близкого расстояния М’Кола швырнул в него камень. Тот попал в бок, и даже по звуку было понятно, что лев мертв. Я не сомневался, что его сразила жена, но обнаружил только одно пулевое отверстие в задней части туловища, под позвоночником – пуля прошла навылет и застряла в складках кожи в груди. Пулю можно было нащупать, и М’Кола сделал надрез и извлек ее. Это была пятнадцатиграммовая пуля от моего «спрингфилда», она сразила его, пробив легкие и сердце.

Меня так удивило, что лев упал замертво от одного выстрела, хотя мы готовились к трудному героическому сражению, что я чувствовал себя скорее обманутым, чем радостным. Опыт охоты на львов у нас отсутствовал – лев был первый, и, конечно, мы ожидали совсем другого. Чаро и М’Кола – оба – пожали руку моей жене, а потом Чаро подошел ко мне и тоже пожал руку.

– Хороший выстрел, бвана, – сказал он на суахили. – Piga m’uzuri.

– А вы стреляли, Карл? – спросил я.

– Нет. Как раз собирался, но вы уже выстрелили.

– А вы, Старик?

– Тоже нет. Вы бы услышали. – Открыв заднее отверстие в стволе, он вынул два больших патрона четыреста пятидесятого калибра.

– Я уверена, что промазала, – сказала Мама.

– А я не сомневался, что это ты его уложила. И сейчас так думаю, – заверил я жену.

– Мама в него попала, – сказал М’Кола.

– В какое место? – спросил Чаро.

– Говорю тебе, попала, – настаивал М’Кола.

– Вы уложили его наповал, – сказал мне Старик. – Он свалился, как кролик.

– До сих пор не верится.

– Мама piga. Piga Simba[17], – сказал М’Кола.

Когда в темноте впереди нас проступили огни лагеря, М’Кола вдруг пронзительным голосом стал выкрикивать отдельные, певучие слова на языке племени вакамба, прокричав в конце «лев». Кто-то из лагеря ему ответил.

– Мама! – прокричал М’Кола. И опять полились неведомые слова. И в конце: – Мама! Мама!

Из темноты выступили все носильщики, повар, свежевальщик, слуги и старший над всей командой.

– Мама! – вопил М’Кола. – Мама piga Simba.

Туземцы шумно радовались, приплясывали, отбивали такт ладонями, из груди у них вырывались гортанные, похожие на кашель звуки: «Вот так Мама! Ай да Мама! Вот так Мама!»

Свежевальщик с восторженными глазами подхватил жену на руки, к нему присоединились тучный повар и слуги, остальные толпились вокруг, стремясь тоже поддержать героиню или хотя бы прикоснуться к ней. С песнями и танцами они обнесли жену вокруг костра и подошли к нашей палатке.

– Вот так Мама! Ха-ха-ха! Вот так Мама! Ха-ха-ха! – Они исполняли танец и песню льва, подражая его глухому рычанию. У палатки они поставили жену на землю, и все поочередно, с благоговением пожали ей руку, причем слуги говорили: «M’uzuri, Мемсаиб», а М’Кола и носильщики – «M’uzuri, Мама», делая акцент на слове «Мама».

Позже, когда мы сидели на стульях у костра и выпивали, Старик сказал моей жене: «Запомните, вы застрелили льва. М’Кола убьет всякого, кто с этим поспорит».

– У меня такое чувство, будто я и вправду его застрелила, – отозвалась жена. – Если б такое случилось на самом деле, не представляю, как смогла бы это вынести. Гордость меня бы захлестнула. Разве не чудесно чувствовать, что ты победила?

– Добрая, славная Мама, – сказал Карл.

– А я верю, что ты его убила, – подхватил я.

– Давайте не будем об этом, – предложила жена. – Мне радостно от одного предположения, что такое могло быть. Ведь раньше меня никогда не носили на руках.

– В Америке не имеют представления о хороших манерах, – сказал Старик. – Некультурный народ.

– Мы будем носить тебя на руках в Ки-Уэст, – обещал Карл. – Добрая славная Мама.

– Может, хватит об этом, – попросила жена. – Мне ведь следует вознаградить их, правда?

– Они делали это не для награды, – возразил Старик. – Но, думаю, будет справедливо дать им что-то ради праздника.

– О, мне хочется отблагодарить их по-царски, – сказала жена. – Как же приятно чувствовать себя героиней.

– Добрая славная Мама, – вмешался я. – Ты действительно его убила.

– Нет, не я. Не лги мне. Дай просто насладиться триумфом.

В общем, М’Кола долго не доверял мне. Пока не истек срок действия лицензии Мамы, она была его фавориткой, а все остальные – людьми, которые путаются под ногами и мешают Маме охотиться. Но с окончанием действия лицензии она выпала из участников охоты, и он утратил к ней интерес. Потом мы начали преследовать куду, и тогда Старик оставался в лагере, посылая с нами охотников – Чаро с Карлом, а М’Кола со мной. Тогда М’Кола утратил к Старику былое уважение. Естественно – на время. Он был носильщиком Старика, его отношение к участникам охоты менялось каждый день, и для того, чтобы сложились прочные отношения, многое надо было пережить вместе. Но что-то между нами изменилось.

Часть вторая

Память об охоте

Глава первая

Это было в то время, когда с нами охотился Друпи. Я как раз вернулся из больницы в Найроби, и мы с Друпи пешком отправились в лес охотиться на носорогов. Красавец Друпи был настоящий дикарь, нависшие веки почти закрывали ему глаза, он обладал особым изяществом, был отличным охотником и следопытом. По виду ему было лет тридцать пять, а из одежды на нем был только кусок ткани, стянутый узлом на плече, да подаренная кем-то из охотников феска. Он никогда не расставался с копьем. М’Кола носил старый мундир американской армии цвета хаки с полным комплектом пуговиц, который изначально предназначался Друпи, но тот как раз тогда отсутствовал. Старик дважды привозил мундир Друпи, пока М’Кола не сказал решительно: «А отдай-ка его мне».

Старик отдал, и с тех пор М’Кола всегда его носил. Этот мундир, шорты, ворсистая шерстяная шапочка и вязаный армейский свитер (носившийся, пока стирался китель) – вот и вся одежда старого охотника. Потом я отдал ему куртку, в которой охотился на птиц. Из старых автомобильных шин он вырезал себе сандалии. У него были красивые, стройные ноги с точеными лодыжками, как у Бейба Рута[18], и, помнится, я был поражен, когда увидел под кителем дряблое, старческое тело. Как на фотографиях Джеффриса и Шарки[19] спустя тридцать лет после их знаменитых боев – уродливые старческие бицепсы и впалая грудь.

– Сколько лет М’Коле? – спросил я у Старика.

– Должно быть, шестой десяток пошел, – ответил Старик. – У него в туземной резервации семья и взрослые дети.

– А какие у него дети?

– Ни на что не годятся. Лодыри. Отец не может с ними совладать. Мы пробовали одного взять в носильщики, но ничего из этого не вышло.

Друпи не вызывал зависти у М’Колы. Он понимал, что тот как охотник его превосходит, быстрее находит след и вообще все делает в лучшем виде. Он восхищался Друпи не меньше, чем мы, гордился, что носит его китель, помнил, что прежде, чем стать ружьеносцем, был носильщиком, а потом у него началась новая жизнь, и мы стали охотиться вместе, а Друпи возглавлял нашу группу.

То была отличная охота. В первый же день мы удалились от лагеря на четыре мили, двигаясь по глубокой носорожьей тропе, которая гладко и ровно, словно спланированная инженерами, шла меж травянистых холмов с заброшенными, по виду фруктовыми, деревьями. С этой утоптанной тропы глубиной в фут мы свернули, когда она пошла вниз по развилке между холмами, похожей на высохший оросительный канал. Обливаясь потом, мы вскарабкались на невысокий крутой холм справа, сели там, привалившись к вершине, и стали обозревать в бинокль местность. Приятная, зеленая равнина, холмы у подножия обращенной к нам лесистой стороны горы, склон которой изрезан руслами речушек, сбегавших из глубины лесной чащи. Местами лес спускался к самому подножию, и вот там, на краю леса, мы высматривали носорога. Если отвести взгляд от лесистого горного склона, можно следить за течением ручьев, бегущих сперва по холмистой местности, а затем по равнине с бурой, выжженной солнцем травой к долине Рифт-Велли и сверкающим водам озера Маньяра.

Мы лежали на склоне холма и следили, не покажется ли носорог. Друпи, сидя на корточках на противоположной стороне склона, напряженно вглядывался в даль. М’Кола расположился ниже. Дул свежий восточный ветерок, шевеля траву волнами. По небу плыли большие белые облака, высокие деревья на горном склоне росли так близко друг к другу, что густая листва переплеталась, и, казалось, по их вершинам можно шагать. За горой было ущелье, затем еще одна гора, тоже вся покрытая лесом, казавшимся на расстоянии темно-синим.

До пяти часов все было без изменений. Затем я невооруженным глазом заметил какое-то движение по краю долины к лесу. В бинокль я отчетливо разглядел красноватого от вечерних лучей солнца носорога, он торопился, и в его повадках было что-то от таракана. Затем из леса вышли еще три экземпляра, казавшиеся в тени деревьев темнее, двое из них затеяли около кустов бой, угрожающе выставив вперед рога. Пока мы наблюдали за ними в бинокль, стало смеркаться. Было слишком темно, чтобы успеть спуститься вниз, пересечь долину, подняться по узкому горному проходу и подойти к носорогам на расстояние выстрела. Поэтому мы решили вернуться в лагерь. Спустились в сумерках, нащупывая ногами наши следы, а потом, почувствовав под собой гладкую тропу, вьющуюся среди темных холмов, пошли по ней, пока не увидели меж деревьев огни лагеря.

Весь вечер мы не могли успокоиться, оттого что видели носорогов, а рано утром за завтраком прибежал Друпи с сообщением, что на краю леса в двух милях от лагеря пасется стадо буйволов. Еще ощущая во рту вкус кофе и копченой сельди, с бьющимся сердцем мы направились к указанному месту, и туземец, оставленный там Друпи для слежки за буйволами, показал нам место, где звери перешли глубокий овраг и выбрались на открытую лесную поляну. По его словам, в стаде было больше дюжины голов, и среди них – два больших самца. Осторожно шагали мы по звериным следам и, раздвигая ветви, видели все новые следы и кучки свежего помета, но, хотя мы углубились довольно далеко в лес, густой и неудобный для охоты, и сделали большой круг, буйволов нигде не было. Только раз услышали мы взволнованный щебет птиц и увидели, как они взлетели, – и больше ничего. В лесу было много носорожьих следов и помета соломенного цвета, но встретились нам только несколько обезьян и зеленые вяхири, и, когда мы, до пояса мокрые от росы, выбрались на поляну, солнце стояло уже высоко. День намечался жаркий, и, сомнений не было: пока не поднимется ветер, носороги и буйволы заберутся поглубже в чащу, чтобы в холодке переждать жару.

Все, кроме меня и Друпи, вернулись в лагерь, в том числе Старик и М’Кола. У нас закончилось мясо, и я решил пойти кружным путем в надежде что-нибудь подстрелить. После перенесенной дизентерии ко мне возвращались силы, и для меня было наслаждением бродить по холмистой местности и, если повезет, поохотиться, добыть мяса. К тому же мне был по душе Друпи, было приятно смотреть даже, как он ходит. Он шагал свободно, как бы слегка паря над землей, и мне нравилось смотреть на него и одновременно чувствовать траву под мягкими подошвами ботинок, ощущать приятную тяжесть ружья, приклад которого я держал в руке, а ствол закинул за плечо; получать удовольствие от солнца, высушившего росу на траве и заставившего нас обливаться потом, а потом наслаждаться ветерком, и тогда казалось, что мы идем по заброшенному саду где-нибудь в Новой Англии. Я чувствовал, что могу снова хорошо стрелять, и хотел, чтобы Друпи это увидел.

С одного бугра мы заметили примерно в миле от нас двух конгони[20], казавшихся желтыми на фоне холма. Я знаком дал понять Друпи, что надо следовать за ними. Так мы и сделали и в овраге спугнули водяных козлов – самца и двух самок. Водяной козел был одним из немногих местных зверей, мясо которого несъедобно, к тому же у меня уже был один такой трофей – лучше этого. Пока козел улепетывал, я держал его под прицелом, но, помня о том, что его мясо никуда не годится, а хорошие рога у меня уже есть, так и не выстрелил.

– Не стреляешь куро? – спросил Друпи на суахили. – Думи сана – хороший самец.

Я постарался ему объяснить, что один экземпляр у меня уже есть, а на вкус мясо козла отвратительно.

Он заулыбался.

– Пига конгони м’узури.

«Пига» – впечатляющее словечко. Так должна звучать команда «стреляй» или возглас «попал». М’узури означает «хорошо», «отлично», «лучше», и мне долгое время казалось, что я слышу название одного из наших штатов, поэтому я частенько составлял про себя предложения на суахили со словами «Арканзас» и «Миссури». Теперь это слово стало привычным, оно больше не звучало для меня странно, как и остальные слова этого языка; такими же естественными и нисколько не отвратительными казались теперь оттянутые мочки ушей, украшавшие мужчин, особые племенные шрамы и копья в руках воинов. Напротив, племенные шрамы и татуировки выглядели в моих глазах естественными и красивыми, и я сожалел, что у меня их нет. Все мои шрамы были случайными, неровными, лишенными формы – обыкновенные рубцы. Один шрам был на лбу, и меня до сих пор спрашивали, не стукнулся ли я где головой. А у Друпи один шрам красиво шел вдоль скулы, а другие симметрично украшали грудь и живот. У меня тоже был один неплохой шрам, по форме напоминавший нарядную рождественскую елку, но он был на пятке правой ноги, и пользы от него не было никакой – только носок быстрее изнашивался. Пока я об этом думал, мы спугнули парочку болотных антилоп. Они рванули в лес и, отбежав метров на шестьдесят, остановились. Стройный, грациозный самец обернулся – тут я выстрелил и попал в бок, ниже лопатки. Он подскочил и мгновенно скрылся.

– Пига, – улыбнулся Друпи. Мы оба слышали удар пули.

– Куфа, – сказал я. – Убит.

Когда мы подошли к нему, он лежал на боку, и, хотя по всем признакам был мертвый, его сердце продолжало биться. Друпи не взял с собой охотничьего ножа, а у меня был только перочинный. Рядом с передней ногой я нащупал бьющееся под шкурой сердце, всадил в него нож, но тот был слишком коротким и прошел мимо, только коснувшись сердца. Я взял в руки это горячее и упругое сердце и, повернув нож, перерезал артерию. Жаркая кровь брызнула и залила мне пальцы. Я стал потрошить зверя маленьким ножиком, стараясь произвести впечатление на Друпи: аккуратно извлек печень и, отрезав желчный пузырь, выбросил его, а печень и почки положил на траву.

Друпи попросил у меня нож. Ему тоже хотелось продемонстрировать свое умение. Он ловко разрезал и вывернул наизнанку желудок, вывалив из него траву, хорошенько встряхнул, положил внутрь печень и почки, срезал веточку с дерева, под которым лежала антилопа, и скрепил веточкой желудок, превратив его в ладный мешочек. Затем вырезал палку, подвесил на один конец свободно болтавшийся мешочек и перекинул палку через плечо, как во времена моего детства поступали бродяги со своими пожитками, завернутыми в носовой платок, их еще изображали на рекламе мозольного пластыря «Блю Джей». Мне понравился этот способ, и я подумал, что надо будет как-нибудь показать его Джону Стейбу из Вайоминга, и сразу представил себе его улыбку глухого человека (услышав рев быка, приходилось бросать в Джона камушки, чтобы он остановился) и его слова: «Ей-богу! Эрнест, это здорово!»

Друпи передал мне палку, снял с себя кусок ткани, заменявший ему одежду, обвязал тушу и закинул себе на спину. Желая помочь, я предложил ему жестами срезать большой сук, подвесить антилопу и нести вдвоем, но он отказался. Так мы и шли к лагерю – я с мешочком на палке, перекинутой через плечо, и с ружьем за спиной, а впереди, пошатываясь, Друпи, обливавшийся потом под тяжестью туши. Я предложил подвесить антилопу на дерево, а после прислать за ней двух носильщиков. Мы уже запихнули было тушу меж стволов, но, когда Друпи сообразил, что я готов скорее уйти, чем разрешить ему надрываться под тяжестью, вновь взвалил антилопу на плечи. Когда мы вошли в лагерь, слуги у костра чуть не надорвали животы со смеху при виде меня с мешочком, болтавшимся за спиной.

Вот такую охоту я любил! Никаких автомобилей, ходьба по холмистой местности вместо плоских равнин – это делало меня счастливым. Я перенес серьезную болезнь и теперь ощущал с радостью, что крепну день ото дня. За время болезни я исхудал, изголодался по свежему мясу и теперь ел все подряд. Все, что мы выпивали, сидя вечером у костра, выходило потом на следующий день под жаркими лучами солнца, и я старался в такое время устроиться с книгой в тени деревьев и читать, овеваемый ветерком, радуясь тому, что могу не писать и что в четыре часа мы снова отправимся на охоту. Я даже писем не писал. Единственный, необходимый и дорогой человек, не считая детей, был со мной, и больше мне ни с кем не хотелось делиться этой чудесной жизнью – хотелось только жить ею, быть полностью счастливым и испытывать к концу дня сладкую усталость. Я знал, что метко стреляю, ощущал полноту бытия и уверенность в своих силах и радовался, что переживаю такое сам, а не только узнаю от других.

Так сложилось, что лагерь мы покинули вскоре после трех с тем, чтобы в четыре быть уже на холме. Но первого носорога мы увидели только около пяти часов, он неуклюже перебегал через гребень холма почти там же, где мы видели и вчерашнего носорога, и скрылся в лесу недалеко от того места, где вчера дрались двое его собратьев. Мы спустились с холма, перешли заросший овраг и стали подниматься по крутому склону к колючему дереву с желтыми цветами – именно там носорог вошел в лес.

Сопротивляясь поднявшемуся ветру, я старался идти как можно медленнее и заткнул носовой платок под ленту внутри шляпы, чтобы пот не заливал очки. Я понимал, что, возможно, уже в следующую минуту придется стрелять, и потому нарочно замедлял шаг, чтобы сердце билось ровно. Когда бьешь крупного зверя, нельзя промахнуться, если ты хороший стрелок и знаешь, куда стрелять, – разве только ты запыхался от бега или от крутого подъема, или очки разбились, или запотели, а у тебя нет клочка тряпки или бумаги, чтобы их протереть. С очками у меня всегда была проблема, и я носил с собой четыре носовых платка и, когда они намокали от пота, перекладывал из кармана в карман.

Мы приблизились к усеянному желтыми цветками дереву осторожно, словно к выводку перепелок, на который указали собаки, но носорога в поле зрения не было. Пройдя краем леса, мы обнаружили много носорожьих следов и свежего помета – но самого носорога не было. Солнце садилось, смеркалось, время для охоты было упущено, а мы все бродили по лесистому склону в надежде встретить носорога на открытом месте. Когда стрелять было уже поздно, Друпи вдруг остановился и припал к земле. Знаками он подозвал нас. Мы подползли ближе и увидели крупного носорога и рядом малыша, они стояли по грудь в зарослях на другой стороне небольшой долины, разделявшей нас.

– Самка с детенышем, – сказал тихо Старик. – Нельзя стрелять. Дай-ка я гляну на ее рог. – И он взял бинокль у М’Колы.

– Они нас видят? – спросила Мама.

– Нет.

– До них далеко?

– Примерно пятьсот метров.

– Какая же она огромная, – прошептал я.

– Да, самка крупная, – согласился Старик. – Знать бы, где самец. – При виде зверей его охватило радостное возбуждение. – Стрелять темно – разве только он окажется совсем рядом.

Носороги неспешно повернулись и все так же мирно щипали траву. Похоже, эти животные не умеют спокойно передвигаться – они либо бегут, либо стоят.

– А почему они такие красные? – спросила Мама.

– Вывалялись в глине, – ответил Старик. – Надо поторапливаться, пока совсем не стемнело.

Солнце село, когда мы вышли из леса и увидели внизу холм, откуда раньше высматривали в бинокль дичь. Нам следовало спуститься вниз, перейти овраг и вернуться в лагерь тем же путем, но нам вдруг пришла в голову нелепая мысль пройти краем леса прямо по горному склону. Придерживаясь четко намеченной линии, мы в полумраке преодолевали одно из другим глубокие ущелья, издали казавшиеся небольшими рощицами, скользили по склонам, цепляясь за лозы, спотыкались, карабкались и снова скользили вниз, все ниже и ниже, а потом с немыслимыми усилиями взбирались по крутому склону – и все это под аккомпанемент ночных звуков и рычания леопарда, охотившегося на бабуинов. К тому же я боюсь змей и каждый раз испытывал страх, прикасаясь неожиданно в темноте к корню или ветке.

Буквально на четвереньках мы преодолели два глубоких ущелья, а потом при свете луны вышли к крутому горному отрогу, на который взбирались мелкими шажками, лишь изредка позволяя себе увеличить шаг, или карабкались, почти прижавшись к земле, смертельно усталые, изнемогая под тяжестью ружей. Перевалив гуськом через хребет, мы почувствовали облегчение. Перед нами в сиянии луны расстилалась равнина. И опять начались спуски и подъемы, но теперь это были небольшие холмы, и хотя мы валились от усталости, но впереди уже замаячили огни нашего лагеря.

И вот ты уже сидишь у костра, поеживаясь от вечерней прохлады, пьешь виски с содовой в ожидании, когда брезентовая ванна наполнится на четверть горячей водой.

– Ванна готова, бвана.

– Черт побери, никогда больше не смогу охотиться на горных баранов, – говорю я.

– А я и раньше не могла, – говорит Мама. – Это все вы меня заставляли.

– Да ты держишься в горах увереннее, чем любой из нас.

– Как вы думаете, Старик, пойдем мы снова охотиться на баранов?

– Даже не знаю, – ответил Старик. – Думаю, все зависит от обстоятельств.

– Ужаснее всего езда на этих чертовых машинах.

– Если б мы каждый вечер проходили такое расстояние, как сегодня, то прошли бы весь путь за три перехода и даже не почувствовали бы этого.

– Да. Но я все равно не перестану бояться змей, даже если целый год буду ходить на такие расстояния.

– Со временем привыкли бы.

– Нет, – сказал я. – Боюсь их до ужаса. Помните мою реакцию, когда мы соприкоснулись руками за деревом?

– Еще бы! – отозвался Старик. – Вы отпрыгнули на два метра. Вы действительно так сильно их боитесь или это всего лишь разговоры?

– Ужасно боюсь, – признался я. – И всегда боялся.

– Что с вами случилось, мужчины? – спросила Мама. – Почему сегодня нет разговоров о войне?

– Мы слишком устали. А вы воевали, Старик?

– Куда уж мне! – сказал Старик. – Ну, где же этот парень? Почему не несет виски? – И позвал притворно слабым фальцетом немощного человека: – Кейти… Где ты, Кейти-и?

– Пора ванна, бвана, – повторил Моло тихо, но настойчиво.

– Сил нет.

– Может, тогда Мемсаиб ванна? – с надеждой спросил Моло.

– Я пойду, – сказала Мама. – А вы поскорее заканчивайте с виски. Есть хочется.

– Ванна? – спросил сурово Кейти у Старика.

– Сам лезь в ванну, – огрызнулся Старик. – Не приставай.

Кейти отвернулся, и в свете костра была видна его кривая улыбка.

– Ну ладно, ладно, – сказал Старик. – Выпьем еще? – спросил он.

– Давайте по одной, и – в ванну, – предложил я.

– Ванна, бвана М’Кумба, – сказал Моло.

Мама подошла к костру в голубом халатике и высоких сапогах от москитов.

– Идите же, – сказала она. – Никто не мешает вам выпить еще после ванны. Вода великолепная – теплая и мутная.

– Чувствую, от нас не отвяжутся, – погрустнел Старик.

– Помнишь тот случай, когда мы охотились на баранов, у тебя слетела шляпа и чуть не повисла у одного из них на рогах? – спросил я жену, улетев мыслями под действием виски в Вайоминг.

– Иди прими ванну, – сказала Мама. – А я приготовлю себе коктейль.

Утром мы собрались еще до рассвета, позавтракали и вышли на охоту. Мы прошли по краю леса, осмотрели глубокие долины, где Друпи видел буйволов перед восходом солнца, но сейчас там никого не было. После долгих бесплодных поисков мы вернулись в лагерь и решили послать грузовики за носильщиками, чтобы самим пешком отправиться к тому месту, куда стекал горный ручей и где должна быть вода; недалеко от того места мы за день до этого видели носорогов. Там мы разобьем лагерь и начнем осваивать новые места у края леса.

С грузовиками должен был приехать Карл из того лагеря, где он охотился на куду. Похоже, ему там все надоело или даже опротивело, и мы подумали, что Карлу не помешает на следующий день отправиться в Рифт-Велли – подстрелить что-нибудь на обед и поохотиться на сернобыка. Если нам попадется приличный носорог, мы тут же пошлем за ним. Попусту мы решили не стрелять, чтобы не спугнуть носорогов. Но наши мясные запасы подходили к концу, и тут нам очень мог помочь Карл. Носороги, похоже, пугливые звери, а я знаю еще по Вайомингу, что все пугливые звери покидают территорию, на которой ты охотишься, – будь то долина, или гряда холмов – после первых редких выстрелов. Мы все обдумали, Старик посоветовался с Друпи, и только тогда мы отправили грузовики во главе с Дэном нанимать носильщиков.

Ближе к вечеру грузовики вернулись с Карлом, его снаряжением и сорока мбулусами, красивыми туземцами во главе с напыщенным вождем, единственным, кто носил шорты. Карл похудел, у него был землистый цвет лица и усталый взгляд – казалось, он пал духом. В горном лагере, охотясь на куду, он провел восемь дней, и рядом не было никого, с кем он мог бы хоть словом перекинуться по-английски. В результате они видели только двух самок антилоп и спугнули одного самца, не успев подойти к нему на расстояние выстрела. Проводники уверяли, что видели и второго самца, но Карл не сомневался, что второй был конгони, а может, они сами сказали, что он конгони, – словом, Карл не выстрелил. От этого на душе у него было скверно – в общем, охота не удалась.

– Рогов я не видел. Не думаю, что это был самец, – сказал он. Теперь охота на куду была для Карла больным местом, и мы старались эту тему не затрагивать.

– Убьет сернобыка – и успокоится, – заверил нас Старик. – Естественно, что сейчас он расстроен.

Карлу понравился наш план по освоению нового места, и он не возражал стать на время добытчиком мяса.

– Как скажете, – повторял он. – Все, что хотите.

– Надо дать ему пострелять, – сказал Старик. – И он опять обретет форму.

– Мы убьем носорога. А потом вы тоже убьете своего. Кто уложит первого, может отправиться на равнину за сернобыком. А вам, Карл, сернобык, возможно, попадется завтра же, когда пойдете за дичью.

– Как скажете, – повторил Карл. Его разум не мог смириться с восемью пустыми днями, когда он, выходя до рассвета из лагеря, весь день до темноты карабкался по холмам под палящим солнцем, преследуя зверя, название которого даже выговорить не мог на языке суахили, в обществе следопытов, в умение которых не верил, а вернувшись в лагерь, ел в одиночестве без всяких собеседников, тоскуя по жене, в разлуке с которой уже три месяца на расстоянии девяти тысяч миль, лезли ему в голову и другие мысли: как там его собака, и что там с его работой, и какого черта он здесь торчит, и не промахнулся ли он, когда стрелял, нет, не мог, никогда не промахиваешься, когда все поставлено на кон, в это он свято верил – а вдруг все же от волнения промазал? И почему писем нет… но проводник сказал тогда, что это конгони, и остальные тоже сказали, значит, так и есть. Однако всем этим Карл с нами не поделился, сказал только: «Как скажете», но в голосе звучала вселенская скорбь.

– Не вешайте нос, старина, – сказал я.

– У меня все в порядке. О чем вы?

– Хлебните виски.

– Не хочу виски. Хочу куду.

Позже Старик сказал:

– Он сам справится. Не надо его торопить или волновать. Все у него будет в порядке. Он молодец.

– Думаю, он хочет, чтоб ему точно сказали, что делать, а потом оставили в покое, – сказал я. – Для него испытание – стрелять на глазах у других. Он не любит хвастаться – не то что я.

– Тот выстрел, которым он уложил леопарда, был великолепным, – заметил Старик.

– Он уложил его двумя выстрелами, – поправил я. – И второй был не хуже первого. Да, черт возьми, он здорово стреляет. Никто из нас ему в подметки не годится. Но он на этом зациклен, а я его все время подгоняю и только делаю хуже.

– Вы иногда суровы к нему, – сказал Старик.

– Но он ведь меня знает. И знает, как я к нему отношусь. Он не обижается.

– Из него выйдет толк, – сказал Старик. – Надо просто поверить в себя. Он способный стрелок.

– Он ведь убил лучшего буйвола, лучшего водяного козла и лучшего льва, – сказал я. – Куда уж лучше!

– Лучшего льва убила Мемсаиб, дружище. Не забывайте об этом.

– Я этому рад. Но лев, которого пристрелил Карл, был тоже не плох. Не говоря уж о крупном леопарде. Все у него хорошо. И времени впереди полно – не о чем беспокоиться. И что он нос повесил?

– Завтра надо выйти пораньше, чтобы добраться до места до жары, – надо поберечь Мемсаиб.

– Да она в лучшей форме, чем все мы.

– Она чудесная. Ловкая, как маленький терьер.

Днем мы поднялись на холмы и оглядели окрестности, но не увидели ничего интересного. Вечер после ужина мы провели в палатке. Маме очень не понравилось, что ее сравнили с терьером. Ей вообще не хотелось сравнений с собакой, но в крайнем случае она предпочла бы поджарого, длинноногого, породистого волкодава. Храбрость ее была естественной, как дыхание, она никогда не думала об опасности и, кроме того, знала, что от опасности нас оберегает Старик, а к нему она питала абсолютное доверие, смешанное с обожанием. Он был для нее идеалом мужчины: смелый, великодушный, ироничный, сдержанный, не хвастун и не нытик, терпимый, понимающий, умный и выпить не дурак, как и подобает настоящему мужчине, и еще, по ее мнению, красавец.

– Разве ты не находишь Старика красивым?

– Нет, – ответил я. – Вот Друпи – это да.

– Друпи великолепен. Но неужели ты правда не видишь, что Старик красив?

– Нет, конечно. Он не хуже остальных, но красивый – это не про него.

– А мне он кажется очень симпатичным. Ты ведь знаешь, как я к нему отношусь.

– Еще бы! Я и сам люблю этого сукиного сына.

– Но красивым не считаешь?

– Нет, не считаю.

Спустя некоторое время спросил уже я:

– Ну а кто нравится тебе?

– Бельмонте[21] и Старик. И еще ты.

– Давай без лести. А из женщин?

– Гарбо.

– Теперь она уже не та. То ли дело – Джози. Или Марго.

– Да, они красивые. Не то что я.

– Ты прелесть.

– Давай поговорим о мистере Дж. Ф. Мне не нравится, что ты называешь его Стариком. Это как-то неуважительно.

– Мы с ним на равных.

– А вот я отношусь к нему с уважением. Он ведь необыкновенный, правда?

– Да, и ему не приходится читать книжки, написанные вздорной бабенкой, которой помог напечататься, а она в ответ назвала тебя продажным писакой.

– Она просто завистливая злючка. Не надо было ей помогать. Некоторые люди этого не прощают.

– Обидно, когда талант растрачивают на злобу, всякую ерунду и саморекламу. Чертовски обидно. И еще обидно: пока такая, как она, открыто себя не проявит, ее не раскусишь. Кстати, забавная вещь: ей совсем не удавались диалоги. Они были ужасны. Она научилась у меня и применила это в своей книжке. Раньше у нее так не выходило. Она не смогла простить, что ей пришлось похитить у меня умение, и боялась, что читатели заметят это, и решила нанести удар первой. Забавная история. А ведь раньше, пока в ней не проснулось честолюбие, она была очень милая. Не сомневаюсь, тогда она понравилась бы тебе.

– Может быть, хотя вряд ли, – сказала Мама. – Нам ведь хорошо здесь, правда? Без всех этих людей.

– Провалиться мне на этом месте, если не так. Насколько помню, нам каждый год хорошо.

– А мистер Дж. Ф. чудесный, правда?

– Правда. Чудесный.

– Какой ты милый, что так говоришь. Бедный Карл!

– Почему бедный?

– Он здесь один, без жены.

– Да, – согласился я. – Бедный Карл.

Глава вторая

И вот утром мы вышли раньше носильщиков и зашагали по холмистой местности, потом перешли глубокий, лесистый овраг, долго поднимались на взгорье, заросшее высокой, путавшейся под ногами травой, и так – все дальше, изредка устраивая привалы в тени деревьев, и снова вперед – то в гору, то с горы, и теперь уже постоянно прокладывали путь сквозь высокую траву под палящими лучами солнца. Нас было пятеро, шли мы гуськом, обливаясь потом. Друпи и М’Кола несли каждый по тяжелому ружью, кроме того, вещевые мешки, фляжки с водой и фотоаппараты, у нас со Стариком тоже были винтовки, а Мемсаиб, сдвинув набекрень широкополую шляпу, шла, стараясь подражать походке Друпи, вне себя от радости, что принимает участие в таком путешествии и что ботинки не жмут. Наконец мы подошли к колючим зарослям над ущельем, которое тянулось от гребня горы до ручья, там прислонили ружья к стволам деревьев, а сами заползли в густую тень и легли на землю. Мама извлекла из вещевого мешка книги, и они со Стариком стали читать, а я спустился краем ущелья к ручью, бежавшему с горы, и там обнаружил свежие львиные следы и множество носорожьих ходов, проложенных в высокой, выше человеческого роста траве. Взбираться обратно по песчаному косогору было трудно из-за жары, и я испытал наслаждение, когда смог наконец привалиться к дереву и открыть «Севастопольские рассказы» Толстого. Эта книга молодого человека, в ней есть одно потрясающее описание боя, когда французы идут на штурм редута, и я задумался о Толстом и о том, как много дает писателю непосредственное участие в войне. Война – одна из важнейших тем в литературе, и писать о ней правдиво труднее всего, и не побывавшие на войне писатели из зависти пытаются принизить значение военного опыта, называя произведения о войне противоестественными или даже больными, хотя им просто не удалось испытать того, чего ничем не заменишь. От «Севастопольских рассказов» мысль моя переметнулась на «Бульвар Севастополь» в Париже, на велосипедную поездку под дождем домой из Страсбурга, скользкие трамвайные рельсы и трудности езды по мокрому асфальту и булыжным мостовым в часы пик, тогда мы чуть не поселились на «Бульвар дю Тампль» – я даже помню это место, мебель, обои, но вместо него мы сняли квартирку под крышей в доме на Нотр-Дам де Шан, во дворе которого находилась лесопилка (неожиданный визг пилы, запах стружек, каштан над крышей и сумасшедшая, жившая на нижнем этаже), в том году мы особенно страдали от безденежья (все, что я писал, возвращалось обратно с почтой, которую опускали в прорезь в дверях лесопилки, с комментариями, в которых мои отвергнутые опусы назывались анекдотами, скетчами, сказками, но никак не рассказами. Ничего не печаталось, и мы питались луком и пили кагор с водой), но фонтаны на площади Обсерватории были прекрасны (сверкание воды, волнами стекающей по бронзовым конским гривам, бронзовые торсы и плечи, позеленевшие под тонкими струйками воды), а в Люксембургском саду, там, откуда кратчайший путь на улицу Суффло, поставили памятник Флоберу (тот, кому мы так верили, кого любили, не помышляя о критике, стоял теперь перед нами грузный и каменный, как и подобает идолу). Писатель не воевал, но он был свидетелем революции и Коммуны, а это многого стоит, если только вы не фанатик и не говорите на одном языке с толпой. Гражданская война больше всего дает писателю, она в этом смысле совершенна. Стендаль участвовал в войне, и Наполеон научил его писать. Тогда он учил всех подряд, но больше никто не выучился. Сибирь создала Достоевского. Несправедливость закаляет писателя, как кузнец закаляет сталь. Интересно, стал бы Том Вулф настоящим писателем, сократил бы неистощимый поток слов и обрел бы чувство пропорции, если б его сослали в Сибирь или на острова Драй-Тортугас[22]. Может, и стал бы, а может, нет. Он всегда казался печальным, как Карнера[23]. Толстой был небольшого роста. Джойс – среднего и почти слепой. Помнится, в ту последнюю ночь, когда я был пьян, Джойс повторял слова Эдгара Кине[24]: «Fraich et rose comme au jour de la bataille»[25]. Думаю, что могу и ошибиться. При встрече он мог возобновить беседу, прерванную три года назад. Приятно видеть в наши дни великого писателя.

Все, что мне надо было делать, – это работать. Я особенно не задумывался, что из этого выйдет. Свою жизнь я больше не воспринимал всерьез, жизни других – да, но не свою. Все стремились к тому, что я мог получить, не добиваясь, при условии упорной работы. Работа – единственное, что мне нужно, она всегда приносит удовлетворение, а жизнь, в конце концов, моя, и я волен проживать ее так, как вздумается. Здесь, в Африке, мне все было по душе. Небо здесь лучше, чем в Италии. Нет, черта с два! Самое красивое небо в Италии, Испании и в Северном Мичигане осенью и над Мексиканским заливом близ Кубы, тоже осенью. Небо здесь не самое лучшее, зато места краше не найдешь.

Все, чего мне сейчас хотелось, – снова вернуться в Африку. Мы еще не уехали отсюда, а я, просыпаясь по ночам, лежал, прислушивался к ночным звукам и уже тосковал по ней.

Глядя в просвет между деревьями на небо и на белые облака, уносимые ветром, я испытывал от любви к этой стране ту радость, какую испытываешь после близости с женщиной, которую любишь по-настоящему, когда, опустошенный, чувствуешь, что желание снова накатывает на тебя, и вот уже накатило, и ты никогда не насытишься, но сейчас это твое, а тебе нужно еще и еще – иметь, быть, жить в этом, обладать вечно, пока вечность неожиданно не обрывается, и время не замирает, иногда надолго, и тогда ты вслушиваешься, не пришло ли оно в движение, но оно не торопится. Однако ты не одинок: ведь если ты любил ее радостно и без трагедий, она будет любить тебя всегда – с кем бы ни была, куда бы ни уехала, тебя она будет любить больше всех. Так что, если ты любил в своей жизни женщину или страну, ты счастливый человек, и умирать тебе не страшно. И сейчас, находясь в Африке, я хотел взять от нее как можно больше – пережить смену времен года и период дождей, когда не надо много путешествовать, испытать для большей реальности разные жизненные неудобства, узнать названия незнакомых деревьев, мелких зверюшек и птиц, изучить язык, жить не торопясь и во все вникая. Всю жизнь я любил страны – страны всегда лучше, чем люди. Я могу испытывать одновременно симпатию только к небольшому числу людей.

Жена спала. Приятно смотреть на нее спящую – она спит спокойно, свернувшись клубком, как зверек, – ничего общего с мертвецки спящим Карлом. Старик тоже спал спокойно, но было видно, что его душе тесно в теле. Оно уже не было ему впору. С возрастом оно изменилось, утратило четкость линий, здесь прибавилось, тут убавилось, но в душе он оставался молодым, стройным, высоким и крепким, как в те дни, когда на равнине близ Вами преследовал львов и мешков под глазами еще не было. Спящим я видел его таким, каким Мама видела всегда. М’Кола и во сне оставался просто пожилым человеком – без собственной истории и загадки. Друпи не спал. Сидя на корточках, он всматривался в даль.

Носильщиков мы увидели издалека. Сначала над высокой травой показались ящики, а уж потом их головы. На какое-то время, спускаясь в овраг, туземцы исчезли, оставив сверкать на солнце только кончик копья, но вскоре опять появились, и я смотрел, как они, гуськом поднимаясь на взгорье, направляются в нашу сторону. Они взяли немного влево, и Друпи помахал им рукой. Когда туземцы стали разбивать лагерь, Старик предупредил их, что шуметь нельзя, и мы, удобно расположившись под тентом, беседовали в ожидании обеда. Вечером вышли на охоту, но никого не встретили. Утром снова отправились на разведку, но вернулись опять ни с чем. Вечером произошло то же самое. Прогулки были приятные, но без всякого результата. Дул сильный восточный ветер, короткие гряды холмов подходили к самому лесу, и, если б мы перевалили через них, животные сразу учуяли бы наш запах. Вечером солнце било в глаза, не позволяя ничего толком рассмотреть, а когда оно садилось на западе за холмы, густая тень окутывала место, где носороги обычно выходили из леса, так что западная часть была недоступна для охоты, а в других местах ничего не попадалось. Посланные к Карлу носильщики вернулись с мясом. Они принесли пропыленные окорока антилоп, солнце высушило мясо, и носильщики, сидя на корточках вокруг огня, радостно жарили его на палочках. Старик недоумевал: куда подевались все носороги? С каждым днем их следы встречались нам все реже, и мы задавались вопросом, не в полнолунии ли загвоздка? Не выходят ли они в это время из леса по ночам и ночью же возвращаются, а может, они все же учуяли нас или услышали шум и из-за своей пугливости прячутся в глубине леса? Или что-то еще? Выдвигал теории обычно я, а Старик остроумно критиковал их, хотя некоторые выслушивал из вежливости или даже с интересом – вроде предположения о связи поведения животных с полнолунием.

Спать мы легли рано, ночью прошел дождь – даже не дождь, а короткий ливень с гор. Встав до рассвета, мы взобрались на крутой, поросший травой гребень горы, откуда хорошо виднелись наш лагерь, долина ручья, противоположный высокий берег, а также близлежащие холмы и край леса. Когда над нами пролетела гусиная стайка, еще не совсем рассвело, и даже в бинокль край леса был плохо виден. На вершинах трех холмов сидели наши дозорные, и мы ждали рассвета, чтобы в случае чего увидеть их сигналы.

Вдруг раздался голос Старика: «А ну-ка взгляните на этого мерзавца!» – и он крикнул, чтобы М’Кола принес ружья. Тот мигом скатился с холма, и тут все мы увидели, как прямо напротив нас по дальней стороне ручья торопливо бежит носорог. На наших глазах он ускорил бег и, срезав угол, повернул к воде. Носорог был бурого цвета, с четко вырисовавшимся большим рогом, его быстрые целенаправленные движения никак не увязывались с его несомненной тяжеловесностью. От возбуждения меня охватила дрожь.

– Он перейдет ручей, – сказал Старик. – Вполне доступная мишень.

М’Кола передал мне «спрингфилд». Я открыл винтовку, желая убедиться, что она заряжена. Сейчас носорога не было видно, но о его присутствии говорило колыхание высокой травы.

– Сколько до него?

– Метров триста.

– Я уложу этого мерзавца.

Пристально всматриваясь в шевелящуюся траву, я сознательно сбрасывал внутреннее напряжение, перекрывая, словно клапаном, нервозность, дабы обрести бесстрастное состояние, необходимое при стрельбе.

Но вот носорог вновь показался – он ступил в неглубокий ручей с каменистым дном. Понимая, что моя позиция идеальна для выстрела и нужно только упредить движение носорога, я прицелился, затем взял чуть вперед и выстрелил. Я слышал удар пули и видел, как носорог содрогнулся. Шумно фыркая, он рванулся вперед, расплескивая воду. Я выстрелил еще раз, подняв позади него фонтанчик воды, а потом еще, когда он скрылся в траве, – и, похоже, опять промазал.

– Пига, – сказал М’Кола. – Пига!

Друпи был с ним согласен.

– Вы попали в него? – спросил Старик.

– Это точно, – ответил я. – И думаю, ему конец.

Друпи побежал к носорогу, а я перезарядил винтовку и побежал следом. Половина нашего лагеря уже рассыпалась по ближайшим холмам, кричала и размахивала руками. Носорог промчался прямо под лагерем по долине, подступавшей к самому лесу.

Подошли Старик и Мама. Старик нес автомат, а М’Кола – мое ружье.

– Друпи отыщет носорога, – сказал Старик. – М’Кола клянется, что вы в него попали.

– Пига! – убежденно произнес М’Кола.

– Он пыхтел, как паровоз, – сказала Мама. – Но как он был прекрасен, когда бежал.

– И все-таки домой опоздал, – заметил Старик. – Так вы не сомневаетесь, что ранили его? Ведь он был чертовски далеко.

– Сомневаюсь? Да я уверен, что попал. И рана смертельная.

– Если так, никому об этом не говорите, – посоветовал Старик. – Вам никто не поверит. Только взгляните. Друпи напал на кровавый след.

Друпи вырвал что-то из высокой травы и поднял вверх. Затем, согнувшись, пошел по кровавому следу.

– Пига! – повторял М’Кола. – М’узури!

– Поднимемся наверх, оттуда будет видно, если он собьется с пути, – сказал Старик. – Только взгляните на Друпи.

Друпи стащил с головы феску и держал ее в руке.

– Вот все, что ему нужно для защиты, – сказал Старик. – Мы берем с собой пару надежных винтовок, а Друпи идет на носорога с головным убором.

Мы увидели, как Друпи и сопровождавший его туземец остановились. Друпи поднял руку.

– Они его услышали, – сказал Старик. – Ускорим шаг.

Мы стали спускаться. Друпи пошел нам навстречу и что-то сказал Старику.

– Носорог здесь, – шепнул мне Старик. – Они услышали волоклюев. Один из туземцев говорит, что слышал и «фаро». Давайте приблизимся с подветренной стороны. Вы ступайте с Друпи вперед. А Мемсаиб пусть идет за мной. Возьмите мою двустволку. Вот так. Хорошо.

Носорог лежал где-то за кустами, в высокой траве. Подойдя, мы услышали звук, похожий на глухой, протяжный стон. Друпи оглянулся на меня с улыбкой. Звук повторился, в конце его носорог словно вздохнул, захлебываясь кровью. Друпи засмеялся. «Фаро», – прошептал он и положил себе под щеку ладонь, как будто укладывался спать. Из кустов вспорхнула стайка волоклюев и улетела. Теперь мы точно знали, где лежит носорог, и, медленно раздвинув траву, увидели его. Он лежал на боку мертвый.

– Стоит выстрелить еще раз – чтоб уж наверняка, – посоветовал Старик.

М’Кола передал мне «спрингфилд». Я заметил, что затвор взведен, бросил на М’Колу убийственный взгляд, стал на колено и выстрелил носорогу в шею. Зверь не пошевелился. Друпи пожал мне руку, за ним подошел и М’Кола.

– Представьте, у него был взведенный курок, – сказал я Старику. Меня приводила в ярость мысль об опасности за моей спиной.

М’Кола никак не реагировал на мои слова. Со счастливым видом он поглаживал рог убитого зверя, измерял его расставленными пальцами, искал место, куда вошла пуля.

– Отверстие на другом боку, – подсказал я.

– Видели бы вы, как он оберегал Маму, – сказал Старик. – Потому и курок взвел.

– Разве он умеет стрелять?

– Нет, но все же выстрелил бы, – ответил Старик.

– Зад бы мне продырявил, – проворчал я. – Вот чертов романтик!

Когда все сошлись у туши, мы общими усилиями повернули носорога так, что казалось, он стоит на коленях, и примяли вокруг траву, чтобы сделать несколько снимков. Пуля попала в спину, чуть ниже легких.

– Вот это выстрел, – сказал Старик. – Чудо, а не выстрел. Никогда не рассказывайте о нем.

– Придется вам выдать мне свидетельство.

– Тогда лгунами будут считать нас обоих. А все-таки эти носороги странные твари.

Вот оно передо мной – длинное, тяжеловесное доисторическое животное, с кожей как вулканизированная, будто просвечивающая резина, с незажившей, нанесенной чьим-то рогом раной, которую еще больше разбередили птицы. Хвост толстый, круглый, на конце заостренный, по коже ползают плоские клещи с множеством лапок, уши волосатые, крошечные, свиные глазки, у основания рога поросший мох. М’Кола осмотрел носорога и покачал головой. Слов не было. Великолепный самец.

– Как вам рог?

– Совсем неплох, – отозвался Старик. – Но ничего особенного. А вот сразивший его выстрел – из ряда вон.

– М’Кола тоже доволен, – сказал я.

– Да ты и сам вне себя от радости, – заметила Мама.

– Не скрою, я в восторге, – признался я. – Просто потерял голову от радости. Но лучше не позволяйте мне говорить об этом. И не спрашивайте, что я сейчас чувствую. Как-нибудь ночью проснусь и буду думать об этом сколько захочу.

– А еще вы отличный следопыт и меткий стрелок по птицам, – сказал Старик. – И что там еще?

– Отвяжитесь от меня. Я сказал это только раз, когда был пьян.

– Ничего себе раз, – вступила жена. – Да он каждый вечер это повторяет.

– Бог мой! Но я правда хорошо бью влет.

– Поразительно, – сказал Старик. – Никогда бы не подумал. А что еще вы умеете?

– Да пошли вы к черту!

– Нельзя, чтобы он осознал, что это был за выстрел, а то станет совсем невыносим, – сказал Старик моей жене.

– Мы с М’Колой сами все знаем, – отреагировал я.

Подошел М’Кола.

– М’узури, бвана, – сказал он. – М’узури сана.

– Он считает, что такой выстрел случайным быть не может, – объяснил Старик.

– Так не разубеждайте его.

– Пига м’узури, – продолжил М’Кола. – М’узури.

– Похоже, вы с ним переживаете сходные чувства, – сказал Старик.

– Он мой друг.

– Это заметно, – согласился Старик.

Когда мы шли по равнине к лагерю, я с расстояния двухсот метров, особенно не прицеливаясь, застрелил болотного козла, перебив ему шею у основания черепа. М’Кола обрадовался, а Друпи пришел в восторг.

– Надо его остановить, – сказал Старик моей жене. – Скажите правду, куда вы целились?

– В шею, – солгал я. На самом деле я целился под лопатку.

– Красиво получилось, – сказала Мама. Пуля издала хлопок, похожий на тот, что издает бейсбольная бита при сильном ударе о мяч, и козел рухнул как подкошенный.

– Все-таки он неисправимый лгун, – продолжал подсмеиваться Старик.

– Великие стрелки никогда не получают награды при жизни. Зато после смерти… Сами увидите.

– По-моему, он хочет, чтобы его несли на руках, – заметил Старик. – Этот носорог вскружил ему голову.

– Ладно. Теперь глядите в оба. Черт возьми, я всегда стрелял хорошо.

– А мне вот вспоминается один случай, – поддразнивал меня Старик.

Да я и сам его помнил. Тогда я все утро преследовал одну антилопу, но постоянно мазал, одурев от жары, потом забрался на огромный муравейник и стал стрелять по другой антилопе, значительно хуже первой, но и здесь промахнулся с пятидесяти метров. Когда я увидел, что антилопа все еще стоит неподвижно и смотрит на меня, я выстрелил ей в грудь. Она попятилась, но, как только я шагнул к ней, метнулась и отбежала в сторону, пошатываясь от усталости. Я сел, подождал, когда она остановится, не в силах бежать дальше, и тогда, упершись ружьем в плечо, стал стрелять ей в шею – медленно, внимательно, и однако промахнулся восемь раз, хоть и целился, потеряв голову от бессильной злобы, в одно и то же место. Все ружьеносцы чуть не попадали со смеху, а с подъехавшего грузовика на нас удивленно и весело пялились негры. Старик и Мама молчали, а я сидел, решив, в холодной ярости, не подниматься с места, пока не прострелю антилопе шею, хотя надо было, напротив, подняться и прогнать животное с этой раскаленной солнцем, пышущей жаром равнины. Все молчали. Я протянул руку к М’Коле за новой обоймой, старательно прицелился, опять промахнулся и только с десятого раза прострелил эту чертову шею. Я отвернулся, даже не посмотрев на убитую антилопу.

– Бедный Папа, – сказала жена.

– Виной всему свет и ветер, – сказал Старик. Тогда мы с ним еще не были близко знакомы. – Все пули попали в одно место. Я видел, как взметнулась пыль.

– Я вел себя как упрямый идиот, – признался я.

Во всяком случае, сейчас я стреляю неплохо. До сих пор мне всегда везло.

Завидев лагерь, мы громко закричали, но никто не вышел нам навстречу. Наконец из своей палатки выглянул Карл, но при виде нас тут же скрылся, потом появился снова.

– Эй, Карл, – заорал я.

Он помахал рукой и опять вернулся в палатку. И только потом пошел к нам. Карл дрожал от волнения, и я увидел, что он не до конца смыл с рук кровь.

– Чья это?

– Носорога, – ответил Карл.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного. Мы его застрелили.

– Отлично. И где он?

– Вон за тем деревом.

Мы пошли за Карлом и увидели только что отсеченную голову носорога, но какого… Судя по увиденному, он был раза в два больше моего. Маленькие глазки были закрыты, а в уголке одного застыла, словно слеза, свежая капля крови. Из огромной головы торчал красиво изогнутый рог. Шкура в дюйм толщиной свисала складками на шее, и край ее был такой же белый, как только что извлеченная мякоть кокоса.

– Какой длины рог? Дюймов тридцать будет?

– Нет, тридцати не будет, – уверенно заявил Старик.

– Но носорог стоящий, мистер Джексон, – сказал Дэн.

– Не спорю, – согласился Старик.

– Где вы его убили?

– Совсем недалеко от лагеря.

– Он стоял в кустарнике. И мы услышали фырканье.

– Подумали было, что это буйвол, – сказал Карл.

– Стоящий носорог, – повторил Дэн.

– Я очень рад за вас, – сказал я. Так мы и стояли втроем. Мы искренне желали поздравить своего друга с победой над этим носорогом, чей маленький рог был длиннее того, какой добыли мы, над огромным носорогом с застывшей в уголке глаза слезой, чья отсеченная царская голова высилась горой перед нами, но вместо этого разговаривали, словно пассажиры корабля перед приступом морской болезни или люди, понесшую крупную финансовую потерю. Нам было стыдно, но мы ничего не могли поделать. Мне хотелось сказать Карлу что-нибудь приятное и доброе, но вместо этого я спросил:

– Сколько раз вы в него стреляли?

– Даже не знаю. Мы не считали. Думаю, пять или шесть.

– Пять, – сказал Дэн.

Бедняга Карл, видя кислые лица поздравлявших его друзей, чувствовал, что радость от победы понемногу покидает его.

– Мы тоже убили носорога, – сказала Мама.

– Замечательно. Он крупнее моего? – спросил Карл.

– Вовсе нет. По сравнению с вашим он жалкий карлик.

– Мне очень жаль, – сказал Карл, и в его голосе звучало искреннее сочувствие.

– О какой жалости может идти речь, когда вы подстрелили такого гиганта? Настоящий красавец. Сейчас схожу за фотоаппаратом и сделаю несколько снимков.

Я пошел за фотоаппаратом. Мама шла рядом, держа меня за руку.

– Папа, постарайся вести себя по-человечески, – сказала она. – Бедный Карл! Из-за вас он не чувствует никакой радости. Это ужасно.

– Знаю. Я стараюсь как могу.

Старик услышал нас и покачал головой.

– Никогда не чувствовал себя такой сволочью. – Но это был словно удар под ложечку. – На самом деле я рад за него.

– И я. Пусть бы он превзошел меня. Ну, вы понимаете. Я говорю правду. Ведь мог бы этот рог быть на дюйм, два или даже на три длиннее? Так нет, он подстрелил такого носорога, рядом с которым мой выглядит просто смешной пародией.

– Зато вы никогда не забудете свой выстрел.

– Плевать я хотел на выстрел. Какая неудача! Ну до чего хорош этот его носорог!

– Пойдемте соберемся с духом и попробуем вести себя как цивилизованные люди.

– Мы вели себя ужасно, – сказала Мама.

– Знаю, – признал я. – Смешно, но я все время старался быть любезным.

– И у вас обоих это отменно получалось, – не без иронии сказала Мама.

– А вы обратили внимание на поведение М’Колы? – спросил Старик.

М’Кола мрачно взглянул на носорога, покачал головой и отошел.

– Замечательный носорог, – сказала Мама. – Надо вести себя прилично, и тогда у Карла поднимется настроение.

Но было уже поздно. Нам не удалось привести Карла в хорошее расположение духа, и потому мы сами ходили как в воду опущенные. Тем временем подошли носильщики, и все гурьбой сразу направились туда, где в тени лежала голова носорога. Туземцы стояли молча. Только свежеватель не мог скрыть своей радости при виде такой головы.

– М’узури сана, – сказал он мне. И, измерив рог растопыренными пальцами, прибавил: – Кубва сана.

– Ндио. М’узури сана, – согласился я.

– Это бвана Кабор его убил?

– Да, бвана Карл.

– М’узури сана.

– Да, – опять согласился я. – Прекрасный рог.

Единственным джентльменом среди нас оказался свежеватель. Обычно соперничество на охоте не поощрялось. Мы с Карлом всегда старались предоставить друг другу лучший шанс. Карл, самоотверженный и лишенный эгоизма, мне очень нравился. Я знал, что стреляю лучше, чем он, да и пройти могу намного больше, и все-таки его охотничьи трофеи всегда были более впечатляющими. Я сам видел, как он сделал несколько скверных выстрелов, в то время как я промазал лишь дважды – по той злосчастной антилопе, о которой рассказывал, и по дрофе на равнине, но добыча у него была всегда больше. Вначале мы шутили по этому поводу, но я нисколько не сомневался, что в конце концов победа будет моя. Однако весы так и не склонились в мою сторону. И вот теперь, охотясь на носорога, я получил реальный шанс. Карла мы отправили добывать мясо, а сами пошли на новое место. Мы никогда ни в чем его не ущемляли, но и не баловали – и вот он опять меня обставил. И не просто обставил – это бы еще полбеды. Мой носорог был рядом с его гигантом таким жалким, что теперь я не мог выставить на всеобщее обозрение его голову в том небольшом городке, где мы оба жили. Карл с легкостью уничтожил мой успех. Оставалось лишь вспоминать о том редкостном выстреле, который никто не мог у меня отнять, но выстрел был настолько хорош, что со временем я мог начать сомневаться, а вдруг это была всего лишь случайная удача и у меня нет никакого повода для гордости. Да, старина Карл всех нас на уши поставил своим носорогом. Сейчас он в своей палатке писал письмо.

Сидя под тентом в ожидании обеда, мы со Стариком обсуждали, как действовать дальше.

– В любом случае носорога он уже убил, – сказал Старик. – Это сэкономит нам время. Но теперь вам нельзя ограничиться сегодняшней добычей.

– Естественно.

– Наше место иссякло. С ним что-то неладно. Друпи уверяет, что знает хорошие места: до них три часа езды на грузовике и еще час ходьбы с носильщиками. Мы можем отправиться туда сегодня днем налегке, потом отослать грузовики назад, а Карл с Дэном могут поохотиться в районе Муту-Умбу на сернобыка.

– Прекрасная мысль.

– Кроме того, у Карла есть возможность приманить леопарда на тушу носорога уже сегодня вечером или завтра утром. Дэн говорит, что слышал его рычание. А мы постараемся добыть носорога в тех местах, о которых рассказывает Друпи, и тогда вы все втроем с легким сердцем будете охотиться на куду. Постараемся, чтобы на это осталось достаточно времени.

– Отлично.

– Даже если сернобык сразу не попадется, со временем вы на него наткнетесь.

– Если и не наткнусь – черт с ним. Как-нибудь в другой раз. А вот куду очень хочется добыть.

– Ну, и добудете. Не сомневайтесь.

– Пусть всего одного, но хорошего. И никого больше не надо. Носороги меня не интересуют, хотя охотиться на них интересно. Но, конечно, хотелось бы убить такого, который не выглядел б карликом рядом с этим колоссом.

– Здесь вы правы.

Мы поведали наш план Карлу.

– Я не возражаю. И желаю вам добыть носорога вдвое больше моего. – Он говорил это вполне искренне. И настроение у него улучшилось, как и у всех нас.

Глава третья

Заветное место Друпи, куда мы приехали вечером после изнурительной поездки среди красноватых, поросших кустарником холмов, выглядело отвратительно. Оно было на краю зоны, где все деревья окольцевали для борьбы с мухой цеце. Мы разбили лагерь напротив пропыленной, грязной деревушки. Почва здесь была красная и такая разъеденная атмосферными явлениями, что казалось, ее может сдуть самый легкий ветерок. Наш лагерь стоял на самом ветру в сомнительной тени от нескольких засохших деревьев над ручьем и глиняными хижинами туземцев. Еще до темноты мы с Друпи и двумя местными проводниками, оставив деревню сбоку, поднялись на высокий каменистый гребень горы, с которого открывался вид на глубокую долину, почти каньон. В нее с противоположной стороны круто сбегали изломанные боковые долины. На дне долин с травянистыми склонами росли густые рощи, а горную вершину покрывал бамбуковый лес. Каньон спускался к Рифт-Велли и, по-видимому, сужался к концу, где он разрывал скалистую стену. Дальше, за зелеными кряжами и склонами высились поросшие непролазным лесом холмы. Не очень-то подходящая для охоты местность.

– Если мы увидим носорога на противоположном склоне, нам придется спуститься на самое дно каньона, а потом лезть вверх через густые заросли и эти чертовы овраги. Зверя мы, скорее всего, потеряем из виду, а то и шею себе свернем. Здесь очень крутой подъем. Эти безобидные на первый взгляд овраги похожи на те, которые доставили нам однажды большие неприятности, когда мы возвращались домой.

– Похоже, место гиблое, – согласился Старик.

– Как-то я охотился на оленей в похожей местности – на южном склоне Тимбер-Крик в Вайоминге. Здесь склоны тоже слишком уж крутые. Кошмарные склоны! Они не только крутые, но и неровные. Завтра мы поплатимся за свое неблагоразумие.

Мама молчала. Сюда нас привел Старик, он нас и выведет отсюда. А ее забота – следить, чтобы ботинки не натирали ноги. Она уже ощущала легкую боль, и только это ее волновало.

Я продолжал говорить о трудностях, которые нас здесь поджидают, и уже в темноте мы вернулись в лагерь мрачные и враждебно настроенные против Друпи. Костер ярко пылал на ветру, мы сидели у огня, смотрели на восход луны и слушали вой гиен. После нескольких стаканчиков спиртного нам стало казаться, что здесь не так уж плохо.

– Друпи клянется, что это хорошее место, – сказал Старик. – Он хотел повести нас дальше, но уверяет, что и здесь не плохо.

– Мне Друпи нравится, – сказала Мама. – И я ему полностью доверяю.

Друпи подошел к костру, а с ним двое туземцев с копьями.

– Так что там слышно? – спросил я.

Туземцы заговорили между собой, а потом Старик сказал:

– Один из этих охотников-любителей клянется, что только сегодня его преследовал огромный носорог. Впрочем, в такой ситуации любой носорог покажется огромным.

– Спросите, какой длины был рог?

Туземец вытянул руку, показывая, что не меньше. Друпи усмехнулся.

– Ладно, идите себе, – сказал Старик.

– А где это произошло?

– Скажут: да вон там, – неодобрительно отозвался Старик. – Сами понимаете. Ответ один: вон там. В том месте, где всегда случаются подобные вещи.

– Вот и славно. Мы как раз туда и собираемся.

– Друпи не впал в уныние, – заметил Старик. – Это хороший знак. Он держится уверенно. Ведь это его предложение.

– Да, но карабкаться по горам придется нам с вами.

– Попробуйте поднять ему настроение, – посоветовал Старик моей жене. – Он даже меня вгоняет в депрессию.

– Может, вспомним, какой он отличный стрелок?

– Нет, еще рано. И я вовсе не унываю. Просто бывал в таких местах раньше. В конце концов все это только на пользу. А вы, дружище, вели бы себя скромнее.

На следующий день я понял, насколько заблуждался, ругая это место.

Мы позавтракали засветло и уже до рассвета гуськом поднимались на холм за деревушкой. Впереди шел проводник из местных с копьем в руке, затем Друпи с моим автоматом и флягой, за ним я со «спрингфилдом», Старик с «манлихером», Мама, довольная, что может ничего не нести, М’Кола с двустволкой Старика и еще одной флягой. Замыкали шествие два местных жителя, которые несли копья, брезентовые мешки с водой и ящик с провизией. Мы собирались переждать полуденную жару где-нибудь в тени и не возвращаться в лагерь до темноты. Прохладным утром идти в гору было намного приятнее, чем карабкаться на нее на закате, как было вчера, когда камни и земля отдают накопившийся за день жар. Мы шли тропой, по которой регулярно гоняли скот, но сейчас сухую пыль под ногами увлажнила утренняя роса. Вокруг было много следов гиен, а когда тропа вывела нас на серый гребень горы, откуда открывался вид на глубокое ущелье, и потом повела нас по его краю, мы заметили в пыли за скалами свежий след носорога.

– Он только что прошел, – сказал Старик. – Должно быть, они ходят здесь ночью.

Внизу, на дне каньона, мы видели вершины высоких деревьев, а в просвете между ними сверкала вода. Противоположный крутой склон был изрезан оврагами, которые мы видели накануне. Друпи о чем-то перешептывался с проводником – тем, за которым гнался носорог. Потом они стали спускаться по крутой тропе, которая вела изгибами на дно ущелья.

Мы остановились. До сих пор я не замечал, что жена хромает, а когда это увидел, между нами завязалась шепотом перепалка, в ней каждый считал себя правым, она шла еще из прошлого – и всегда из-за обуви, которую ей нельзя было носить, а теперь – из-за конкретных ботинок, которые терли ноги. Боль уменьшилась, когда обрезали спереди толстые и короткие шерстяные носки, надетые поверх обычных, а потом и вовсе их сняли. Теперь ботинки вроде можно было носить. Но на крутом спуске эти испанские охотничьи ботинки стали опять жать в пальцах, и тогда разгорелся давний спор относительно размера ботинка и того, прав ли был сапожник, сторону которого я принял сначала беспечно, будучи переводчиком, а потом сознательно, поверив в его теорию, что проблема будет решена, если увеличить задник ботинка. Но сейчас его логика была посрамлена: ботинки натирали ноги, и ситуацию нельзя было исправить доводом, что новые ботинки всегда жмут несколько недель, пока не разносятся. Теперь, когда толстые носки сняли, она пробовала ступать осторожно, примериваясь, не давит ли кожа на пальцы, спор наш прекратился: ей не хотелось выглядеть неженкой, а напротив, хотелось держаться уверенно, чтобы мистер Дж. Ф. был ею доволен, и мне стало стыдно за свою грубость, за свое негодование, в то время как ей было больно, вообще стыдно за всякое негодование – и в прошлом тоже, и я, остановившись, шепнул ей об этом, и мы оба улыбнулись, мир был восстановлен, и ботинки вроде не жали без толстых носков, а я теперь ненавидел всех идиотов, негодующих истины ради, особенно одного отсутствующего американского друга, хотя сам только что перестал быть таким идиотом, и дал себе слово, что никогда уже больше не буду таковым, и следил за идущим впереди Друпи, и вот мы уже достигли дна каньона с толстыми и высокими деревьями, и это дно, казавшееся сверху узкой щелью, расширилось, открыв меж деревьев речку.

Мы остановились в тени деревьев с крепкими гладкими стволами и идущими понизу узловатыми корнями, которые лезли вверх, как артерии; сами же стволы зеленовато-желтым цветом напоминали деревья во Франции зимой после дождя. Но здесь кроны были роскошнее, листва пышнее, а внизу, из ручья, подобно папирусу, тянулся к солнечным лучам тростник высотой футов в двенадцать, густой, как пшеница в поле. Вдоль ручья шел звериный след, и Друпи, склонившись, его изучал. Подошел М’Кола, и они вдвоем прошли немного вперед, всматриваясь в следы, а потом вернулись к нам.

– Ньяти, – прошептал М’Кола. – Буйвол.

А Друпи шепнул что-то Старику, и тот тихо произнес своим хрипловатым от виски голосом:

– Вниз по реке прошли буйволы. Друпи говорит, среди них есть крупные самцы. Обратно они не возвращались.

– Так пойдем за ними, – сказал я. – Лучше еще один буйвол, чем носорог.

– Одно другому не мешает. Буйвол не отменяет носорога, – заметил Старик.

– Боже, куда я попал! Какие-то сказочные места! – воскликнул я.

– Великолепные места, – согласился Старик. – Такое и представить трудно.

– Деревья как на картинах Андре[26], – сказала Мама. – Как красиво! Только взгляни на этот зеленый цвет. Настоящий Массон[27]. Жаль, что хороший художник не может этого видеть.

– Как твои ботинки?

– Не жмут.

По следу буйволов мы шли очень медленно и осторожно. Ветра не было, но мы знали: когда он поднимется, то будет дуть с востока нам в лицо. Следы вели нас вдоль ручья, и с каждым шагом трава становилась все выше. Дважды приходилось ползти, а тростник рос так густо, что в двух футах уже не было ничего видно. Друпи обнаружил в иле свежий след носорога. Что будет, подумал я, если огромный носорог потопает назад по нашему туннелю, и что будет делать каждый из нас? Мысль о таком волнующем сюрпризе меня не радовала. Это похоже на западню, а со мной жена. У изгиба ручья мы выбрались из высокой травы на берег, и там я отчетливо уловил запах зверя. Я не курю и, охотясь в родных краях, несколько раз чувствовал близость лосей во время гона, еще не видя их, и узнавал по запаху, где залег в лесу старый самец, распространявший резкий мускусный запах, довольно, впрочем, приятный. Но этот запах у ручья был мне незнаком.

– Я чую их, – шепнул я Старику.

Он сразу мне поверил.

– Чей это запах?

– Не знаю, но запах сильный. Разве вы его не чувствуете?

– Нет.

– Спросите у Друпи.

Друпи кивнул и заулыбался.

– Местные нюхают табак, – сказал Старик. – Не знаю, различают они звериные запахи или нет.

Здесь опять рос тростник выше человеческого роста, мы шли тихо, бесшумно переступая с ноги на ногу, движения наши были как во сне или при замедленной киносъемке. Запах я ощущал постоянно и все отчетливее – то сильнее, то слабее. Мне это совсем не нравилось. Теперь мы шли рядом с берегом, а звериная тропа уводила нас прямиком в болото, где тростник был еще более высокий.

– Этот запах прямо в нос ударяет. Они совсем рядом, – тихо сказал я Старику. – Я не шучу. Так и есть.

– Я вам верю, – ответил Старик. – Может, стоит подняться на берег и обойти это место. Оно будет как раз под нами.

– Согласен. – А наверху я сказал ему: – Мне как-то не по себе среди этих высоких зарослей. Не хотелось бы тут охотиться.

– А что, если б вам пришлось охотиться в этом тростнике на слона? – тихо спросил Старик.

– Никогда не стал бы этого делать.

– Неужели в таких местах охотятся на слонов? – спросила Мама.

– А как же! Становишься другому на плечи и стреляешь, – ответил Старик.

«С такими удальцами мне не сравниться», – подумал я.

Мы двинулись по травянистому, слегка выступавшему вперед правому берегу через открытое место, огибавшее тростниковое болото. На противоположном берегу росли могучие деревья, а за ними возвышалась крутая стена ущелья. Ручья отсюда не было видно. Справа шел ряд холмов, поросших редким кустарником. Впереди, где кончалось тростниковое болото, русло суживалось, и ветви деревьев почти скрывали ручей. Вдруг Друпи схватил меня за руку, и мы оба припали к земле. Сунув мне двустволку, он сам взял «спрингфилд». За излучиной ручья я увидел голову носорога с длинным, великолепным рогом. Зверь качал головой, и я видел настороженно торчавшие уши и маленькие, свинячьи глазки. Я снял ружье с предохранителя и знаком приказал Друпи лечь. Но тут раздался голос М’Колы: «Тото! Тото!» – и он удержал мою руку. «Манамуки! Манамуки! Манамуки!» – быстро зашептал Друпи, тоже уговаривая меня не стрелять. Это была самка носорога с детенышем. Я опустил ружье, и тут самка фыркнула, и все семейство скрылось в камышах. Детеныша я так и не увидел. По ходу их движения колыхался тростник, потом все стихло.

– Не повезло, – пробормотал Старик. – А рог был на славу!

– А я уж готовился ее уложить, – сказал я. – Не разглядел, что это самка.

– М’Кола видел детеныша.

М’Кола что-то зашептал Старику, энергично кивая при этом головой.

– Он говорит, что поблизости есть еще один носорог, – пересказал мне Старик. – Он слышал фырканье.

– Поднимемся выше, оттуда мы увидим, если кто-то появится. Можно бросить что-то в тростник, – предложил я.

– Хорошая мысль, – согласился Старик. – Может, самец как раз там.

Мы поднялись чуть выше по берегу, откуда открывалось все тростниковое болото. Старик держал наготове двустволку, я тоже взвел курок. М’Кола бросил палку туда, откуда донеслось фырканье. В ответ раздалось еще более шумное фырканье и никакого движения, даже тростник не колыхнулся. Затем вдали раздался шумный треск, и тростник яростно закачался: кто-то мчался сквозь него к противоположному берегу, но кто именно, мы не видели. Затем я разглядел черную спину, широко разведенные, заостренные рога буйвола, взбегавшего вверх по крутому склону. Он бежал, вытянув в одну линию шею и голову с тяжелыми рогами, его холка напряглась, как у разъяренного быка. Я прицелился ему под лопатку, но Старик остановил меня.

– Самец мелкий, – тихо проговорил он. – Я не стал бы его убивать – разве только на мясо.

Мне же буйвол показался большим. Сейчас он стоял боком, повернув к нам голову.

– В моей лицензии еще три буйвола, а нам скоро отсюда уезжать, – сказал я.

– Мясо у него, конечно, очень вкусное, – пробурчал Старик. – Тогда действуйте. Кончайте с ним. Но после выстрела ждите появления носорога.

Я присел, ощущая непривычно большой вес двустволки, прицелился буйволу под лопатку, нажал на курок, но выстрела не последовало. Вместо легкой, послушной работы «спрингфилда» спусковой механизм двустволки словно заклинило. Все это напоминало ночной кошмар, когда хочешь выстрелить, но не можешь. Я постарался справиться с собой, задержал дыхание и снова нажал на курок. На этот раз я добился успеха, ружье выстрелило со страшным грохотом, а когда я очухался, буйвол все еще был на ногах и уходил от нас влево по склону. Тогда я выстрелил из второго ствола, подняв у его задних ног фонтан из каменных осколков и комьев земли. Не успел я перезарядить ружье, как буйвола уже и след простыл, но тут мы все услышали фырканье и тяжелый топот еще одного носорога, мчавшегося из дальних тростниковых зарослей к раскидистым деревьям на нашем берегу, он лишь на секунду мелькнул у нас перед глазами.

– Это самец, – сказал Старик. – Он ушел вниз по ручью.

– Ндио. Думи! Думи! – Друпи тоже подтверждал, что это был самец.

– Я ведь попал в этого чертова буйвола, – заявил я. – Куда – не знаю. Как же неудобны эти тяжелые двустволки. Спуск слишком тугой.

– Из «спрингфилда» вы бы его убили, – сказал Старик.

– Или хотя бы знал, куда ранил. Я думал, что из «четыреста семидесятого» можно или убить, или промахнуться, – сказал я. – Вместо этого я его всего лишь ранил.

– Он старается держаться, – сказал Старик. – Дадим ему время.

– Боюсь, я попал в брюхо.

– Трудно сказать. Хоть он и мчался во весь дух, но мог рухнуть через сто метров.

– К черту этот «четыреста семидесятый», – решительно заявил я. – Не могу из него стрелять. Спусковой крючок – как консервный нож, открывающий банку сардин.

– Не унывайте, – сказал Старик. – Здесь бродит несметное число носорогов.

– А как же мой буйвол?

– И до него доберемся. Дадим ему время. Потеряет силы – и свалится.

– Хорошо, что мы выбрались из тростника, пока все эти звери оттуда не повыскакивали.

– Что правда, то правда, – согласился Старик.

Мы говорили между собой шепотом. Я взглянул на жену. Вид у нее был как у человека, получавшего удовольствие от хорошего мюзикла.

– Ты не заметила, куда он ранен?

– Не заметила, – прошептала она. – Ты думаешь, там еще кто-то есть?

– Видимо-невидимо, – ответил я. – Так что будем делать, Старик?

– Ваш буйвол может быть где-то за излучиной, – сказал Старик. – Пойдем посмотрим.

До крайности возбужденные, мы зашагали по берегу, а дойдя почти до конца тростниковых зарослей, услышали, что какой-то зверь грузно пробирается сквозь высокие стебли. Я вскинул ружье и ожидал, кто появится. Никого не было, а тростник по-прежнему раскачивался. М’Кола сделал знак рукой, чтобы не стреляли.

– Детеныш, – сказал Старик. – Должно быть, их двое. Но где же чертов буйвол?

– Как вы узнали, что это детеныши?

– По площади колышущегося тростника.

Мы стояли, глядя на бегущий внизу ручей, всматривались в тени под ветвями больших деревьев и уходящее вдаль русло ручья, как вдруг М’Кола указал на холм справа от нас.

– Фаро, – прошептал он и вручил мне бинокль.

На холме грудью вперед, глядя в нашу сторону, стоял, насторожив уши и поводя мордой, словно принюхивался к ветру, черный крупный носорог. В бинокль он показался мне просто огромным. Старик тоже разглядывал его в свой бинокль.

– Он не лучше вашего предыдущего, – сказал он тихо.

– Сейчас я могу попасть точно в шею, – прошептал я.

– По лицензии вы имеете право убить еще только одного, – шепнул мне в ответ Старик. – Вам нужен очень хороший носорог.

Я протянул бинокль Маме.

– Мне и без бинокля видно, какой он огромный, – сказала она.

– Носорог может напасть, – предупредил Старик. – Вот тогда вам поневоле придется стрелять.

Тем временем из-за высокого дерева с пышной кроной вышел еще один носорог – поменьше.

– Бог мой, да это детеныш, – вырвалось у Старика. – Выходит, перед нами самка. Счастье, что вы не выстрелили. Схватки б нам не избежать.

– Это все та же самка?

– Нет, у той был огромный рог.

От такого ненормального переизбытка дичи нас всех охватило нервное возбуждение, как у впавшего в эйфорию пьяницы. Такое состояние обычно возникает, когда редкие звери или рыбы вдруг начинают попадаться в немыслимом количестве.

– Взгляните на нее. Она чувствует близость опасности, хотя не видит и не чует нас.

– Но она слышала выстрелы.

– То, что люди близко, она понимает, но не знает точно – где.

Самка стояла на самом виду – такая огромная и смешная, что на нее было приятно смотреть. Я прицелился ей в грудь.

– Отличная мишень.

– Лучше не бывает, – сказал Старик.

– Так что же мы будем делать? – спросила практичная Мама.

– Обойдем ее, – ответил Старик.

– Если будем держаться ниже, не думаю, что она учует наш запах.

– Как знать! – сказал с сомнением Старик. – Встреча с ней не сулит ничего хорошего.

Но самка, не проявив агрессии, просто опустила голову и пошла вверх по холму со своим уже почти взрослым детенышем.

– Теперь, – сказал Старик, – пошлем Друпи вперед – пусть поищет следы самца. А мы пока посидим в тени.

Мы устроились под деревом, а Друпи и проводник пошли вдоль ручья, каждый по своей стороне. Вскоре они вернулись с сообщением, что носорог ушел вниз по ручью.

– Кто-нибудь видел его рог? – спросил я.

– Друпи говорит – большой.

М’Кола сделал несколько шагов по холму, потом вдруг пригнулся к земле и жестом подозвал нас.

– Ниати, – сказал он, глядя из-под руки.

– Где? – спросил Старик.

М’Кола указал, пригнулся еще больше, а когда мы подползли к нему, передал мне бинокль. Звери были далеко от нас, ниже по течению, на одном из выступов крутого склона. Сначала мы разглядели шесть, а потом и восемь буйволов – черных, с массивными загривками и блестящими рогами. Некоторые щипали траву, а другие были настороже.

– Вон тот – самец, – сказал Старик, не отрывая глаз от бинокля.

– Который?

– Второй справа.

– Мне все они кажутся самцами.

– Слишком большое расстояние. Но этот самец хорош. Теперь нам надо перейти ручей, обойти их и подкрасться сверху.

– А они не уйдут?

– Не должны. Если станет жарко, могут спуститься к ручью.

– Тогда пойдем.

Мы перешли ручей, ступая с одного бревна на другое, а на берегу почти сразу попали на хорошо утрамбованную звериную тропу, которая тянулась вдоль берега в тени раскидистых деревьев. Шли мы довольно быстро, но ступали осторожно, а ручей позади нас почти сразу терялся за завесой ветвей. Было все еще раннее утро, однако поднявшийся ветерок шевелил листья над нашими головами. Мы преодолели спускавшийся с горы овраг и укрылись в густом кустарнике, прячась от зверей, а потом, пригнувшись, пробрались меж деревьев и оказались на небольшой опушке, откуда, используя край оврага как прикрытие, взобрались выше по склону и, оказавшись над буйволами, могли подойти к ним сверху. Мы остановились за скалой; я уже обливался потом и, засунув платок под широкополую шляпу, послал Друпи на разведку. Он вернулся с сообщением, что буйволы скрылись. Сверху их не было видно, и потому мы миновали овраг и склон холма в надежде, что перехватим буйволов на пути к воде. Следующий холм был выжжен, его подножие утопало в горелом кустарнике. В пепле явственно проступали следы буйволов, идущих к густым зарослям у ручья. Мы не могли следовать за ними сквозь увитую лианами непролазную чащу. Вниз по ручью следов не было, из чего мы заключили, что буйволы находятся в том месте, которое мы видели со звериной тропы. Старик сказал, что здесь к ним подхода нет. Деревья растут слишком густо, и, даже если мы вспугнем буйволов, стрелять все равно не сможем. Мы просто не отличим одного от другого, сказал он. Перед нами промчится черная туча. Старого буйвола еще можно распознать по седой шкуре, но те, что помоложе, такие же черные, как самки. Нет смысла поднимать зверей здесь.

Было уже десять часов утра, на открытых местах солнце палило нещадно, а ветер поднимал и носил пепел с выжженных мест. Теперь все живое попрячется в чаще. Мы сами тоже решили найти тенистое место, устроиться поудобнее, почитать в прохладе, потом позавтракать и так провести жаркое время дня.

Обойдя погорелое место, мы вышли к ручью и устроили привал в тени могучих гигантов. Вынули из тюков наши кожаные куртки и плащи и расстелили их на траве под деревьями, чтобы можно было сидеть и читать, прислонившись к стволам. Мама достала книги, а М’Кола развел небольшой костер и вскипятил воду для чая.

Ветер усилился и шумел в высоких кронах. В тени было прохладно, но стоило выглянуть на солнце или подставить открытый участок тела горячим лучам, пробивающимся кое-где меж ветвей, как жара сразу давала о себе знать. Друпи ушел вниз по ручью на разведку, а мы лежали и читали. Я ощущал, как прибывает зной, высыхает роса, нагреваются листья и сверкает под раскаленными лучами вода в ручье.

Мама читала «Испанское золото» Джорджа Бирмингема[28] – по ее словам, роман никуда не годился. Я продолжал читать «Севастопольские рассказы» Толстого, в том же томике была его повесть «Казаки» – очень хорошая. В ней был летний зной, комары, лес в разные времена года, река, через которую татары переправлялись при набеге, и снова погружался в Россию того времени.

Я думал, насколько же реальна для меня Россия времен нашей Гражданской войны, реальна, как любое другое место – Мичиган, например, или прерии к северу от нашего города и леса вокруг зверофермы Эванса, и что благодаря Тургеневу я жил в описываемых им местах, как жил и у Будденброков, и лазил к возлюбленной в окно, как в «Красном и черном», и видел, как мы вошли в Париж через городские ворота, когда на Гревской площади, привязав к лошадям, разрывали на части Сальседа[29]. Все это я видел будто собственными глазами. И это меня не вздернули на дыбу, потому что я был исключительно вежлив с палачом, когда казнили нас с Коконасом, и я помню Варфоломеевскую ночь, когда мы ловили гугенотов, и как меня заманили в ловушку в ее доме, и то неподдельное чувство при виде закрытых ворот Лувра или при виде его тела под водой после падения с мачты. И всегда Италия – страна лучше любой книги, помню, как я лежал в каштановой роще, а туманной осенью ходил мимо Собора через весь город к Оспедале Маджоре[30], сапоги, подбитые гвоздями, постукивали по мостовой, а весной случались внезапные ливни в горах, и армейский запах стоял во рту медной монетой. В жару поезд остановился в Дезензано, где рядом было озеро Гарда, а те войска оказались Чешским легионом, когда я был там в следующий раз – шел дождь, а в следующий – мы проезжали там в темноте, а еще в следующий – тряслись на грузовике, а потом ехали еще раз, не помню точно, откуда возвращаясь, однажды я шел мимо него в сумерках из Сермионе. Во всех этих местах мы были в книгах и не в книгах – а где побывали мы, то, если мы на что-то годимся, там сможете побывать и вы. Земля в конце концов разрушается, ветер разносит пыль, все люди умирают, не оставляя следа, если только они не художники, но сейчас и они хотят прекратить работать, потому что они слишком одиноки, их труд тяжел и вышел из моды. Люди не хотят больше заниматься искусством, ведь тогда они будут не в моде, а от вшей, ползающих по книгам, похвалы не дождешься. А хлеб этот тяжелый. И что тогда? А ничего. Я стану продолжать читать о переправе татар через реку, о пьяном старике охотнике, о девушке и о том, какая там природа в разные времена года.

Старик читал «Ричарда Карвелла»[31]. Мы скупили в Найроби все книги, и вот теперь они подходили к концу.

– Я читал это раньше, – сказал Старик. – Но книжка хорошая.

– Я ее плохо помню. Но мне нравилась.

– Очень хорошая. Жаль, что я уже ее читал.

– А у меня хуже не бывает, – сказала Мама. – Ты бы не смог ее читать.

– Возьми мою.

– Какой красивый жест, – улыбнулась она. – Ладно уж, сама дочитаю.

– Бери, тебе говорят.

– Я скоро верну.

– М’Кола, как насчет пива? – спросил я.

– Ндио, – выразительно произнес он и вытащил из ящика, что нес на голове один из туземцев, бутылку немецкого пива, оплетенную соломой, – одну из тех шестидесяти четырех бутылок, что Дэн привез из немецкого магазина. Горлышко бутылки было обернуто серебряной фольгой, а на желто-черной этикетке гарцевал всадник в латах. После ночи пиво еще не успело стать теплым, и, открытое консервным ножом, оно запенилось в трех кружках – тяжелое и густое.

– Мне не надо, – сказал Старик. – Плохо для печени.

– Да ладно вам!

– Ну, так и быть.

Все выпили, но, когда М’Кола открыл вторую бутылку, Старик решительно отказался.

– Пейте сами. Вы его больше любите. А я, пожалуй, вздремну.

– А ты как, Мама?

– Выпью немного.

– Что ж, мне больше достанется, – сказал я.

М’Кола с улыбкой покачал головой.

Прислонившись к дереву, я смотрел, как ветер гонит облака, и медленно потягивал пиво прямо из бутылки. Так это превосходное пиво дольше остается прохладным. Вскоре Старик и Мама заснули, а я вернулся к Толстому и стал перечитывать «Казаков». Замечательная повесть.

Когда они проснулись, мы позавтракали холодным мясом с горчицей и хлебом, открыли банку консервированных слив и выпили третью, последнюю бутылку пива. Потом еще немного почитали и на этот раз все трое завалились спать. Я проснулся от нестерпимой жажды и, когда откручивал крышку у фляжки, услышал фырканье носорога у ручья и треск кустарника. Старик уже не спал и тоже это услышал. Мы молча взяли ружья и пошли на шум. М’Кола нашел след: носорог шел вверх по ручью. Очевидно, метрах в тридцати он почуял нас и сменил маршрут. Из-за направления ветра мы не могли идти по его следам, а сделав крюк, вернулись к выжженному месту, чтобы обойти носорога и, продираясь к ручью сквозь густой кустарник, приблизиться к нему с подветренной стороны. Но носорога не было уже и там. После долгих поисков Друпи отыскал место, где тот перешел на противоположную сторону ручья и скрылся в холмах. Судя по следам, носорог не был особенно крупным.

От лагеря мы удалились далеко: чтобы вернуться, нам потребовалось бы по меньшей мере четыре часа, причем идти пришлось бы почти все время в гору; кроме того, надо еще отыскать раненого буйвола. Так что, вернувшись к обгоревшему месту, мы решили захватить с собой Маму и идти дальше. Солнце еще было жарким, хотя понемногу клонилось к закату, однако большая часть нашего пути проходила по тенистой звериной тропе на высоком берегу ручья. Мама притворилась рассерженной тем, что мы оставили ее одну, хотя на самом деле она просто дразнила нас.

Итак, мы пустились в путь. Друпи и туземец с копьем вели нас по тропе, на которую лишь изредка падали те солнечные лучи, которым удавалось пробиться сквозь густую листву. Однако вместо свежего лесного запаха нам в нос бил мерзкий запах, как от кошачьего туалета.

– Откуда эта вонь? – спросил я Старика.

– От бабуинов, – ответил он.

Перед нами здесь прошло целое стадо бабуинов, их помет был повсюду. Мы подошли к тому месту, где из тростника выбежали буйвол и носорог, и я прикинул, где находился буйвол в момент моего выстрела. М’Кола и Друпи рыскали вокруг, как ищейки, и мне показалось, что они метров на пятьдесят поднялись выше, чем надо, но в это время Друпи поднял какой-то лист.

– Он увидел кровь, – сказал Старик.

Мы поднялись к ним. Трава рядом с ними была повсюду забрызгана уже почерневшей кровью, и кровавый след вел дальше. Друпи и М’Кола пошли по нему, каждый по своей стороне, и методично указывали длинным стеблем на новые кровавые пятна. Я всегда думал, что по следу лучше медленно идти одному, а другому – вести поиски впереди, но у этих был другой метод: они двигались, опустив головы, по обе стороны следа, отмечая стеблем каждую каплю крови, а иногда, сбившись со следа, возвращались назад, снова его находили и срывали каждую травинку, на которой было темное пятнышко. Следом за ними шел я, держа наготове «спрингфилд», за мной – Старик, и замыкала шествие Мама. Друпи нес мою двустволку, свою – Старик не доверял никому и нес сам. За спиной у М’Колы висел «манлихер» Мамы. Все шли молча, понимая, что дело может принять серьезный оборот. В высокой траве кровь была на самых кончиках травинок: значит, пуля прошла навылет. Трудно было определить первоначальный цвет крови, в какой-то момент у меня промелькнула надежда, что я прострелил зверю легкие. Но дальше на камнях стал попадаться помет с кровью, и такой же помет буйвол оставлял там, где карабкался в гору. Возможно, пуля пробила ему желудок или кишки. Все это время я испытывал чувство стыда.

– Если он неожиданно выскочит, не беспокойтесь о Друпи и остальных, – тихо сказал Старик. – Они успеют спрятаться. Стреляйте сразу.

– Постараюсь попасть прямо в нос.

– Только прошу без всяких фокусов, – предупредил Старик. След неуклонно вел вверх, потом дважды описал круг и какое-то время петлял между скалами. Потом вдруг повел нас к ручью, пересек его, вновь вернулся на прежний берег и тянулся среди деревьев.

– Похоже, мы найдем его уже мертвым, – шепнул я Старику. Это бесцельное шатание показывало, как медленно зверь плетется, тяжело раненный, готовый в любой момент свалиться.

– Надеюсь, – отозвался Старик.

Но след вел дальше, трава мельчала, редела, поиски становились все труднее. Сам я не видел следов копыт, мог только угадать направление, куда шел раненый зверь, и через некоторое время мои догадки подтверждались высохшими темными пятнами крови на камнях. Несколько раз мы, казалось, совсем сбивались со следа, и тогда все трое кружили вокруг, потом тот, кто вновь находил след, тихо говорил «Даму», указывал направление, и мы шли дальше. Наконец след привел нас по скалистому откосу, освещенному закатным солнцем, прямо к ручью с густыми зарослями необычайно высокого сухого тростника. Он был выше и суше того, что рос на болоте, откуда утром выбежал буйвол, и мы заметили, что сюда подходило несколько звериных троп.

– Не стоит Мемсаиб заходить туда, – сказал Старик.

– Пусть остается здесь с М’Колой, – поддержал я.

– Не стоит Мемсаиб заходить туда, – повторил Старик. – И зачем только мы взяли ее с собой!

– Она подождет нас здесь. Друпи хочет продолжить поиски.

– Правильно. Надо посмотреть, что к чему.

– А ты жди нас здесь с М’Колой, – шепнул я жене через плечо.

Вслед за Друпи мы вошли в заросли тростника – футов на пять выше нас – и медленно, пригнувшись, двинулись по тропе, затаив дыхание. Мне вспомнился буйвол, один из трех, которых мы недавно убили: старый самец выскочил тогда, пошатываясь, из кустарника, и я увидел его рога, вытянутую морду, маленькие глазки, складки жира и мускулов на покрытой короткой и редкой седой шерстью шее – в нем ощущались такая мощь и ярость, что он вызвал у меня восхищение и уважение, но бежал он уже медленно, и я видел, как выпущенные в него пули достигают цели, и скоро ему пришел конец. На этот раз все иначе. Этого буйвола не осыпали пулями на открытом месте, и, если сейчас он выскочит из зарослей, мне придется хладнокровно выстрелить. Он, конечно, сразу пригнет голову и выставит вперед рога, как делают все быки, и тем самым откроется, а я всажу в него пулю и отскочу, и, если ружье дрогнет в моих руках, мне на помощь придет Старик. Но я не сомневался, что все у меня получится, надо только дождаться, когда буйвол опустит голову. Я знал, что сумею все сделать как надо и выстрел будет смертельным. Но сколько еще ждать? В этом все дело. Сколько еще ждать? Надо двигаться вперед – зверь там. Я ощущал внутренний подъем – прекрасное чувство перед схваткой, в которой тебе отведена решающая роль: ты должен убить и остаться живым, убить, не ощущая ни опасности, ни ответственности, – просто сделать то, что ты, вне сомнений, можешь сделать. Я шел за Друпи, стараясь не потерять его из вида, и время от времени протирал от пота очки, но вдруг услышал позади шум и, обернувшись, увидел Маму и М’Колу.

– Какого черта! – воскликнул Старик. Он был вне себя от ярости.

Мы вывели мою жену из тростника и строго внушили ей не двигаться с места. Оказалось, она не поняла, что от нее требуется. Из нашего перешептывания она решила, что ей надо идти за М’Колой.

– Как я перепугался! – сказал я Старику.

– Она бежит за нами, как маленький терьер, – отозвался он. – Но так нельзя.

Мы глянули вперед поверх тростника.

– Друпи хочет продолжить поиски, – сказал я. – Остается идти за ним, пока он не скажет: хватит. В конце концов это я прострелил брюхо зверю.

– Только без глупостей.

– Я убью его с первого выстрела. Пусть только покажется – я сразу выстрелю.

Я так перепугался из-за жены, что чуть не кричал.

– Ладно, идем, – сказал Старик. Мы шли вслед за Друпи, но делать это становилось все труднее. Не знаю, как Старик, а я на полпути сменил ружье на двустволку и держал руку на спуске. К тому времени, когда Друпи остановился, покачал головой и прошептал: «Хапана», нервы у меня совсем разошлись.

Видно было на расстоянии фута – не больше, а тропа все время петляла. Дело было плохо, а солнце освещало теперь только склон холма. Но мы чувствовали удовлетворение, что Друпи прекратил погоню сам, и теперь могли вздохнуть с облегчением. Мой фантастический план оказался бы в этих условиях полной глупостью, и оставалось только надеяться, что после того, как я промазал бы из своей не очень хорошей винтовки, правда с оглушительным боем, его пристрелил Старик из своей отличной двустволки.

Мы уже возвращались, когда услышали с холма крики носильщиков, и бросились бежать вверх прямо через тростник в надежде, что оттуда будет удобно стрелять. Носильщики махали руками и кричали, что буйвол вышел из тростника и пробежал мимо; М’Кола и Друпи тоже куда-то указывали, а Старик, схватив меня за рукав, потащил за собой, откуда я и увидел освещенных последними лучами солнца двух буйволов на фоне скалистого утеса. При солнечном свете их черная шерсть казалась особенно блестящей, один буйвол был значительно крупней другого, и, помнится, я подумал, что это мой буйвол, встретивший подружку, за которой пошел из последних сил. Друпи передал мне «спрингфилд», я продел руку в ремень и, вскинув ружье, увидел в глазок всего буйвола. Я весь похолодел, прицелился ему под лопатку, но стоило мне нажать на спуск, как буйвол бросился бежать, однако пуля его догнала. Я видел, как он нагнул голову, взвился на дыбы, потом метнулся вниз по холму, и, когда он уж скрывался, я послал вслед еще одну пулю. Какое-то чувство мне говорило, что я его прикончил. Мы с Друпи побежали за ним, и тут я услышал низкий рев. Остановившись, я крикнул Старику:

– Слышите? Я уложил его. Говорю вам – уложил.

– Вы его ранили, – сказал Старик. – Тут не поспоришь.

– Черт побери, да я его убил. Разве вы не слышали предсмертный рев?

– Нет.

– Так слушайте! – Мы стояли, внимательно прислушиваясь, и тут протяжный, жалобный, ни с чем не сравнимый рев раздался снова.

– А вы правы, – сказал Старик, заслышав этот тоскливый звук.

М’Кола схватил меня за руку, Друпи хлопнул по спине, все смеялись и продолжали смяться, когда, обливаясь потом, взбегали на холм, продираясь сквозь кустарник и перелезая через скалы. Я остановился, чтобы перевести дыхание, сердце мое бешено билось, я утирал с лица пот и протирал очки.

– Куфа! – произнес с особой выразительностью М’Кола слово, означающее, что буйвол мертв. – Ндио! Куфа!

– Куфа! – повторил Друри с улыбкой.

– Куфа! – с удовольствием еще раз произнес М’Кола.

Мы снова пожали друг другу руки и продолжили подъем. И вот впереди наконец мы увидели его – буйвол лежал на спине, вытянув шею, он почти повис на рогах, застрявших в коре дерева. М’Кола сунул палец в пулевое отверстие у лопатки и радостно потряс головой.

Подошли Старик и Мама, за ними носильщики.

– А он оказался лучше, чем мы думали, – сказал я.

– Это другой буйвол. Царь-буйвол! Возможно, с ним был как раз наш.

– А я думал, с ним самка. Хотя на таком расстоянии не разберешь.

– Да, до них было метров четыреста. Клянусь Богом, вы в самом деле умеете стрелять этих зверюшек.

– Когда он пригнул голову и встал на дыбы, я понял, что ему не уйти. Освещение было прекрасное.

– Я видел, что вы не промахнулись, и понимал, что это другой буйвол. И решил про себя, что теперь мы имеем дело с двумя ранеными буйволами. Рева я еще не слышал.

– Грандиозный рев, – сказала Мама. – И такой невыразимо печальный. Словно звук одинокого горна в лесу.

– А мне он показался веселым, – сказал Старик. – По этому поводу следует выпить. Выстрел был что надо. Почему вы от нас скрывали, что умеете стрелять?

– Идите к черту!

– Вам известно, что он и следопыт отличный, и безошибочно бьет птиц влет? – обратился Старик к моей жене.

– А какой красавец этот буйвол! – восхитилась Мама.

– Отличный экземпляр. Не в годах, но голова великолепная.

Мы хотели сфотографировать буйвола, но у нас был только ящичный фотоаппарат, и к тому же заклинило затвор, из-за чего возник яростный спор, а тем временем свет угасал, я стал нервничать, ко всем придирался, обвиняя каждого, что аппарат не работает, грубил, и все из-за того, что нельзя сфотографировать зверя. Трудно долго оставаться в таком возбуждении, какое я испытал в тростнике, да и, убив живое существо, пусть даже буйвола, чувствуешь себя опустошенным. Убийство – не тема для разговора и не то, чем можно поделиться, и потому я, выпив воды, сказал жене только, что сожалею о том, как себя вел, и тогда мы вместе, чувствуя нежность друг к другу, стали смотреть, как М’Кола делает надрезы на голове буйвола, чтобы освежевать, и все стало ясно – и мое негодование из-за камеры, и все остальное. Я выпил виски, не почувствовав ни вкуса, ни опьянения.

– Налейте мне еще, – попросил я. Вторая порция подействовала.

В лагерь нас повел тот туземец с копьем, за которым гнался носорог, а Друпи и другие остались, чтобы освежевать голову буйвола, разрубить тушу на части и подвесить куски на деревьях, чтобы те не достались гиенам. Туземцы боялись идти в темноте, и я разрешил Друпи взять мою двустволку. Он заверил меня, что умеет стрелять. Я вынул патроны, поставил затвор на предохранитель и передал ему ружье. Друпи приложил ружье к плечу, зажмурил не тот глаз и с силой нажал на курок. Потом – еще и еще. Я объяснил ему, как пользоваться предохранителем, заставил его поупражняться и несколько раз щелкнуть затвором. Видя мучительную борьбу Друпи с предохранителем, М’Кола поглядел на него высокомерно, и Друпи, казалось, даже стал меньше ростом. Я оставил ему ружье и две обоймы, и туземцы занялись разделкой туши, а мы вслед за проводником двинулись по следу второго буйвола – на этом следу не было ни капли крови, – поднялись на вершину холма, а оттуда уже шла дорога к лагерю. Мы карабкались по склонам, преодолевали овраги и наконец вышли к основному хребту, который в темноте казался особенно холодным и мрачным. Луна еще не взошла, и мы брели в темноте полумертвые от усталости. Один раз М’Кола, который нес двустволку Старика, несколько фляг с водой, бинокли и сумку с книгами, крикнул что-то звучащее как ругательство идущему впереди проводнику.

– Что он сказал? – спросил я Старика.

– Сказал, чтобы тот не ставил рекорды скорости, ведь среди нас есть пожилой человек.

– Интересно, кого он имел в виду – вас или себя?

– Думаю, обоих.

Когда над бурыми холмами встала дымчато-красная луна, мы как раз шли по деревне, мерцавшей тусклыми огоньками. Дома были наглухо заперты, в воздухе стоял запах хлева. Перейдя ручей, мы поднялись по голому склону, где нас ждал костер, горевший перед нашими палатками. Ночь была холодная и ветреная.

Утром мы снова отправились на охоту, вышли на звериную тропу у ручья и, напав на след носорога, преследовали его по высокогорью, утопавшему в цветущих деревьях, потом по долине, круто уходящей в каньон. Становилось очень жарко, и тесные ботинки, как и день назад, жали жене ноги. Она не жаловалась, но я видел, что ей больно. От усталости наши тела сладостно ныли.

– Пропади они пропадом, эти носороги, – сказал я Старику. – Не хочу больше убивать, разве только носорог будет огромным. А такого можно и за неделю не найти. Достаточно и того, которого мы подстрелили, снимемся с лагеря и присоединимся к Карлу. Будем охотиться на сернобыков, добывать шкуры зебр, а там, глядишь, и до куду доберемся.

Мы сидели под деревом на вершине холма, под нами раскинулась вся окрестность с каньоном, идущим к Рифт-Велли и озеру Маньяра.

– Хорошо бы взять с собой только легкое снаряжение и носильщиков и поохотиться в этой долине, двигаясь к озеру, – сказал Старик.

– Прекрасная мысль. А грузовики могли бы ждать нас у этого места – как бишь оно называется?

– Майи-Мото.

– А почему бы нам так не сделать? – спросила Мама.

– Надо расспросить Друпи, что он знает про эту долину?

Друпи ничего не знал, но туземец с копьем заверил нас, что долина каменистая и почти непроходимая в том месте, где ручей низвергается в ущелье. Вряд ли мы сможем переправить там наш груз. Пришлось отказаться от этой затеи.

– Но именно так надо путешествовать, – сказал Старик. – Бензин нынче дороже носильщиков.

– Может, после этой охоты мы так и сделаем? Поохотимся пешком? – Маме явно понравилась эта мысль.

– А почему бы и нет? – поддержал ее Старик. – Но в поисках крупного носорога надо идти на гору Кения. Там можно встретить настоящего красавца. А здесь и куду – редкая находка. Другое дело в Калале, в Кении. Отправимся туда, и у нас еще останется время спуститься в Хандени и поохотиться на черных антилоп.

– Что ж, пора, – сказал я, не двигаясь с места.

Мы уже давно не испытывали никакой зависти к удаче Карла. И радовались, что ему удалось убить такого прекрасного носорога, так что все стало по-прежнему. Возможно, он уже уложил и сернобыка. Я надеялся, что это так. Карл – замечательный парень, и то, что ему везет больше других, только справедливо.

– Как ты себя чувствуешь, моя бедная, усталая Мама?

– Прекрасно. Хотя перед походом с удовольствием дала бы ногам отдохнуть. Но мне нравится такая охота.

– Тогда вернемся, поедим и к вечеру отправимся на равнину.

Вечером мы добрались до нашего старого лагеря в Муту-Умбо под большими деревьями недалеко от дороги. Как раз тут мы разбили наш первый лагерь в Африке. Деревья здесь были все такие же высокие, раскидистые и зеленые, ручей такой же кристально чистый и быстрый, а само место было так же хорошо, как и в прошлый раз. Правда, были и отличия: ночи стали жарче, дороги утопали в пыли, а мы за это время повидали много новых мест.

Глава четвертая

Чтобы добраться до Рифт-Велли, мы сначала проехали по песчаной красноватой дороге через плоскогорье, преодолели несколько поросших кустарником холмов, по лесистому склону подъехали к краю ущелья, откуда открылся вид на равнину, густой лес и длинное, обмелевшее по краям озеро Маньяра, одна сторона которого была розовой из-за полумиллиона крошечных точек – там обитали фламинго. Отсюда дорога круто сбегала вниз, терялась в лесу, потом шла по ровному дну долины мимо возделанных участков зеленого маиса, бананов и каких-то невероятных плодовых деревьев, мимо индийской лавки в окружении многочисленных хижин, переехали два моста над хрустально-чистыми, быстрыми ручьями, снова въехали в лес, теперь уже не такой густой, в нем были и открытые места, потом свернули на пыльную, ухабистую дорогу, которая привела нас через заросли кустарника к тенистому лагерю Муту-Умбо.

Вечером, после ужина, мы услышали, как улетали фламинго. Этот шум напоминал шум утиных крыльев, когда стая летит на рассвете, но был протяжнее, гораздо громче и размеренней. Мы со Стариком немного выпили. Мама выглядела очень усталой, а Карл был мрачнее тучи. Мы испортили ему радость победы над носорогом, и сейчас, когда это событие ушло в прошлое, он боялся не совладать с сернобыком. Кроме того, тогда вместо леопарда к туше носорога пришел великолепный, черногривый лев, отступать он не собирался, а стрелять было запрещено: здесь находился львиный заповедник.

– Вот не повезло, – посочувствовал я не слишком искренне – хорошее настроение не позволяло проникнуться чужой бедой. Мы со Стариком не чувствовали под собой ног от усталости, сидели, пили виски и болтали ни о чем.

На следующий день мы пошли на охоту за сернобыками в сухую и пыльную долину Рифт-Велли и заметили стадо довольно далеко – за лесистыми холмами, выше масайской деревни. Можно было бы принять их за масайских ослов, если б не великолепные, расположенные под косым углом черные рога. Присмотревшись, я увидел, что два или три самца были заметно лучше остальных. Сидя на траве, я выбрал одного, показавшегося мне лучшим, и, когда стадо разбрелось, прицелился и выстрелил. Я слышал удар пули и видел, как сернобык, отделившись от остальных, стал описывать круги все быстрее и быстрее. Понимая, что ему пришел конец, я больше не стрелял.

Оказалось, я убил как раз того сернобыка, которого наметил себе Карл. Этого я знать, конечно, не мог, но сознательно выбрал лучшего, эгоистически стремясь хоть на этот раз преуспеть в добыче. Впрочем, Карлу удалось, прежде чем стадо унеслось, подняв облако серой пыли, убить другого сернобыка, ничем не хуже моего. Если б не великолепные рога, охота на них представляла бы не больше интереса, чем охота на ослов. Как только подъехал грузовик, а М’Кола и Чаро освежевали головы убитых сернобыков и разделали туши, мы отправились домой сквозь застилающую глаза, облепившую наши лица серую пыль, а долина преобразилась в бесконечное знойное марево.

В этом лагере мы провели два дня. Мы обещали друзьям на родине привезти в подарок зебровые шкуры, а чтобы должным образом их обработать, требовалось время. Охота на зебр радости не приносила: после холмов равнина с высохшей травой выглядела скучной, изнурительно жаркой и пыльной. В памяти сохранилось, как я сижу у муравейника, а вдалеке, в серой, знойной дымке проносится, вздымая пыль, стадо зебр, а за ним по выжженной равнине – еще и еще одно. Оглянувшись, вижу, как к нам спешит пропыленный грузовик с туземцами, которые должны разрубить мясо и отвезти в деревню. Из-за жары я сделал несколько неудачных выстрелов по газели Гранта, которую туземцы попросили убить на мясо; промахнувшись три или четыре раза, я ранил ее на бегу, а потом носился за ней по равнине почти до полудня, прежде чем настиг ее и убил.

В тот день мы поехали по дороге, которая вела через деревню, мимо лавки индуса, посылавшего нам с порога льстивые улыбки незадачливого торговца, в которых были и братское сочувствие, и надежда на успех, свернули налево на дорогу, ведущую к густому лесу, потом переехали по сомнительному деревянному мостику через ручей, за которым лес редел, и очутились на травянистой саванне, тянувшейся до поросшего тростником озера, наполовину высохшего – только вдали поблескивающую воду оживляли розовым цветом фламинго. В тени деревьев скрывались рыбачьи шалаши, дальше ветер шевелил траву саванны, а высохшее дно озера было бело-серым от множества небольших животных, которые всполошились от появления нашего автомобиля. Это были болотные антилопы, которые издали в движении казались нелепыми и неуклюжими, а вблизи, когда стояли неподвижно, – стройными и грациозными. Мы съехали с густой, короткой травы на высохшее дно озера и покатили дальше; со всех сторон – и справа и слева – на сухое дно стекали ручьи, образуя тростниковое болото с рядом протоков, над ними летали утки; мы видели также большие стаи гусей, устроившихся на травянистых кочках посреди болота. Сухая тропа, по которой мы ехали, была плотная и твердая, но дальше она стала сырая и мягкая, и тогда мы остановили грузовик и договорились, что Карл с Чаро пойдут по одной стороне дороги, а мы с М’Колой – по другой, стреляя и поднимая птиц, а Старик и Мама доберутся до высокого тростника у левого берега озера, где впадавший ручей тоже создавал болотце, куда, по нашему представлению, и должны были прилететь утки.

Мы видели, как они шли по открытому месту – грузная фигура в выцветшей вельветовой куртке и рядом крошечная – в брюках, куртке цвета хаки, ботинках и широкополой шляпе. Затем, пригнувшись, они скрылись в сухом тростнике, и только тогда мы тронулись с места. Но уже у ручья поняли, что наш план не выдерживает никакой критики. Как бы осторожно мы ни ступали, ноги вязли в иле по самые колени, а когда ила стало меньше и открылись окруженные водой кочки, я несколько раз провалился по пояс. Утки и гуси взлетали раньше, не подпуская нас на нужное для выстрела расстояние, и, когда первая стая полетела туда, где затаились в тростнике наши товарищи, мы услышали резкий, короткий дуплет из ружья Мамы 28-го калибра и увидели, как стая стремительно метнулась к озеру, а стайки поменьше и гуси тоже перебрались к открытой воде. Стая черных ибисов, похожих загнутыми клювами на крупных кроншнепов, перелетела с той стороны ручья, где шел Карл, покружилась высоко над нами и потом снова опустилась в тростник. На нашем пути всюду попадались бекасы, черные и белые кулики, и в конце концов, к неудовольствию М’Колы, поняв, что к уткам не подберешься, я стал палить по бекасам. Мы прошли все болото, после чего мне пришлось перебраться через ручей по шею в воде, держа над головой ружье и охотничью куртку с патронами в кармане. Надеясь выйти к Маме и Старику, я наткнулся на еще один глубокий и быстрый ручей, над которым летали чирки, и подстрелил трех. Уже смеркалось, когда я увидел Старика и Маму на другом берегу этого ручья, у самого озера. Ручей был слишком глубокий, чтобы перейти его вброд, и дно довольно мягкое, но я увидел старый след бегемота, который вел в ручей, и, идя по этому следу, почувствовал под ногами твердую породу и продолжал по нему идти, хотя вода плескалась у груди. Выбравшись на траву, я стоял, ожидая, пока с меня стечет вода, и тут надо мной пролетела стая чирков. Я, не задумываясь, выстрелил. Старик поступил так же, и три птицы тяжело плюхнулись в высокую траву у берега. Мы настойчиво искали птиц в сумерках и нашли всех. Стремительный полет отнес их дальше, чем мы предполагали, и теперь, почти в темноте, мы по высохшему дну озера торопились к машине, с меня капала вода, в ботинках тоже хлюпало. Жена радовалась добытым уткам, которых мы не ели с Серенгетти, но хорошо помнили, какое вкусное у них мясо. Наконец мы увидели машину – издали она казалась очень маленькой, за ней тянулась полоса засохшей грязи, затем травянистая саванна и лес.

На следующий день мы вернулись с охоты на зебр взмокшие от пота и покрытые пылью, которую поднимал грузовик и разносил по равнине ветер. Мама и Старик не ездили с нами – зачем зря глотать пыль? А мы с Карлом провели на солнцепеке целый день, это вызывало наше раздражение, которое иногда выливалось в перепалку:

– Что случилось? Не узнаю вас.

– Они слишком далеко.

– Надо ловить момент.

– Говорю вам – они были слишком далеко.

– Теперь, когда их спугнули, будут проблемы.

– Стреляли бы сами.

– С меня хватит. Нам нужно только двенадцать шкур. Теперь ваш черед.

Потом кто-нибудь, разозлившись, нарочно стреляет раньше времени, всем своим видом показывая, что его об этом просили, встает из-за муравейника и, демонстративно отвернувшись, подходит к товарищу, который самодовольно спрашивает: «Так в чем же дело?»

– Слишком далеко – я же говорил. – В его голосе звучит отчаяние.

Второй снисходительно замечает:

– А ну-ка взгляните сюда.

Отбежавшие зебры, увидев приближающийся грузовик с туземцами, описали круг и теперь стоят боком совсем близко.

Невезучий охотник молчит, он слишком зол, чтобы стрелять.

– Что ж, стреляйте вы, – предлагает он.

Но второму соглашаться мешает принципиальность:

– Нет уж, стреляйте сами.

– С меня довольно, – говорит неудачник, понимая, что в таком состоянии стрелять бессмысленно, и одновременно чувствует во всем этом какой-то подвох. Что-то постоянно мешает ему: то приходится действовать в необычных условиях, то даются указания без учета обстоятельств, то нужно стрелять на глазах у людей, то в крайней спешке.

– У нас уже есть одиннадцать шкур, – говорит удачливый охотник, начиная чувствовать раскаяние. Он понимает, что не должен был торопить товарища, надо было оставить того в покое, а не подзадоривать. Словом, он опять вел себя как самодовольный, упрямый осел.

– Мы в любое время можем убить еще одну зебру. Эй, Бо, мы едем в лагерь.

– Нет уж, стреляйте сейчас. Убейте ее.

– Нет, едем.

Грузовик подъезжает, вы едете по пыльной равнине, раздражение уходит, и остается только ощущение быстротечности времени.

– О чем вы сейчас думаете? – спрашиваешь ты. – О том, какой я сукин сын.

– О сегодняшнем вечере, – отвечает он, улыбаясь, и от этого на его пропыленном лице обозначаются морщинки.

– И я о нем думаю, – говоришь ты.

И вот этот вечер приходит, и снова – в путь.

На этот раз ты надеваешь высокие брезентовые сапоги, которые легко вытащить из грязи, перескакиваешь с кочки на кочку, прокладывая путь через болото, утопаешь в протоках, а утки, как и в прошлый раз, улетают на озеро, но теперь ты берешь далеко вправо и выходишь точно к озеру; здесь убеждаешься, что дно твердое, и, шагая по колено в воде, подбираешься к большим стаям, раздается выстрел, ты и М’Кола пригибаетесь, все вверху заполняется утками, ты бьешь двух, потом еще двух, потом одну высоко над тобой, потом упускаешь утку, пролетевшую направо над самой водой, и тут стая возвращается, она проносится так быстро, что ты не успеваешь заряжать и стрелять; затем, используя раненых уток как подсадных, бьешь как бог на душу положит: ты ведь знаешь, что здесь их можно настрелять сколько хочешь, сколько сможешь унести. Ты целишься в утку, пролетающую высоко, прямо над головой, стреляешь, сильно откинувшись назад, это просто coup de roi[32], и большая черная птица падает в воду рядом с М’Колой, тот смеется, а тут уплывают четыре подранка, и ты решаешь лучше добить их и взять с собой. Приходится бежать по колено в воде, чтобы добраться до последней раненой утки, ты скользишь и падаешь лицом вниз, наслаждаясь тем, что наконец полностью вымок; ты сидишь в грязи, вода холодит спину, протираешь очки, выливаешь воду из ружейного ствола, соображая, удастся ли расстрелять все патроны, пока еще возможно. М’Колу все это только смешит: его охотничья куртка полна утками. Вдруг он наклоняется: стая гусей пролетает совсем низко, и ты пытаешься затолкнуть в ружье мокрый патрон. Наконец это удается, ты стреляешь, но гуси уже далеко впереди, или ты далеко позади, но при звуке выстрела с воды вспархивает облачко фламинго, окрашивая горизонт нежно-розовым цветом. Потом они снова садятся. Но после каждого выстрела, обернувшись, мы видим, как в воздух быстро взлетает, а потом медленно оседает это сказочное облако.

– М’Кола, – зову я, показывая на птиц.

– Ндио, – говорит он и следит за ними взглядом. – Музури. – И передает мне патроны.

Мы хорошо поохотились, но самая удачная охота была на озере, и мы еще три дня в пути ели холодных чирков, которые вкуснее остальных диких уток, мясо у них нежное, сочное. Ели мы их с острой приправой, запивая красным вином из Бабати, ели, сидя у дороги в ожидании грузовиков, потом ели на тенистой веранде небольшой гостиницы в Бабати, и, наконец, когда грузовики приехали, мы ужинали в доме отсутствующего друга наших друзей, на холмах, в эту холодную ночь мы сидели за столом в куртках и так много выпили в ожидании грузовика, сломавшегося по дороге, что опять жутко захотели есть. Мама танцевала под граммофон с управляющим кофейной плантацией и с Карлом, а я, измученный тошнотой и страшной головной болью, сидя на веранде со Стариком, пытался вылечиться с помощью виски с содовой. Было темно, дул сильный ветер, и тогда на столе снова появились дымящиеся чирки со свежими овощами. Цесарки тоже великолепны, я положил одну в контейнер для ланча и припрятал на вечер в машине, но чирки – царское блюдо!

Из Бабати мы поехали через холмы и равнину к подножию горы, где среди деревьев скрывались деревушка и миссионерская станция. Здесь мы разбили лагерь для охоты на куду, которые, по слухам, водятся на лесистых холмах и в низинах.

Глава пятая

Для лагеря это место было жарковато, деревья здесь окольцевали, чтобы избавиться от мухи цеце, и они постепенно засохли. В поросших кустарником, изломанных, с крутыми склонами холмах охотиться трудно. Другое дело – лесистые низины, где можно расхаживать, как по оленьему заповеднику. Но повсюду нас преследовали мухи цеце, они роились вокруг, больно жаля в шею, затылок и плечи, и рубашка их не останавливала. Я носил с собой ветку, отмахиваясь от этих мух все пять дней, что мы охотились, выходя до зари и возвращаясь в сумерки, смертельно усталые, но радуясь прохладе и темноте, когда цеце прекращали свое гнусное дело. Мы охотились поочередно – то на холмах, то на равнине, и Карл становился все угрюмее, хотя ему удалось убить великолепную чалую антилопу. У него сложилось чрезвычайно сложное личное отношение к охоте на куду, и, как всегда, когда он был растерян, он винил во всех своих неудачах других – проводников, тех, кто выбрал место. В холмах ему не повезло, и в успех здесь он не верил. Каждый день я надеялся, что сегодня ему повезет и атмосфера разрядится, но его особое отношение к куду осложняло охоту. Карл с трудом взбирался в гору, и охотиться в холмах для него было сущим наказанием. Я старался брать осмотр холмов на себя, но он, устав от пустых поисков, видимо, решил, что куду водятся именно на холмах, а внизу он просто теряет время.

За эти пять дней я встретил дюжину, а то и больше куду, все самки, кроме одного молодого самца во главе стада. Самки, крупные, серые, с полосатыми боками, до смешного маленькими головами и большими ушами, легко и стремительно скрывались в лесу, прячась от опасности. У самца на рогах появились первые завитки, но пока еще короткие и невыразительные, и, когда он промчался в темноте мимо нас по краю опушки – третий в стаде из шести самок, ему было так же далеко до настоящего самца, как лосенку до крупного, взрослого лося с мощной шеей, темной гривой, изумительными рогами и темно-рыжей шерстью.

В другой раз, когда мы на заходе солнца возвращались в лагерь долиной между холмами, проводники обратили наше внимание на двух серых в белую полоску антилоп, которые так быстро промчались против солнца по вершине холма, что только расписные бока мелькнули среди деревьев, и сказали, что то были самцы куду. Мы не успели рассмотреть их рога, а когда поднялись на вершину холма, солнце уже село, и нам не удалось увидеть следов на каменистой почве. Но даже по беглому взгляду было заметно, что ноги у них длиннее, чем у самок, так что не исключено, что то действительно были самцы. Мы дотемна лазили по каменной гряде, но так ничего и не обнаружили, как и Карл, которого мы направили сюда на следующий день.

Мы часто нарушали покой водяных антилоп и как-то раз, охотясь на каменистой гряде над глубоким ущельем, набрели на антилопу-самца, который услышал, но не увидел нас. М’Кола схватил меня за руку, мы замерли на месте, наблюдая за ним. Самец находился всего в метрах десяти от нас – красивый, с темным воротником вокруг шеи, он весь дрожал и раздувал ноздри, пытаясь определить, что это за запах такой и откуда идет. М’Кола усмехался, крепко сжимая мое запястье, и мы следили, как крупный самец трепещет от предчувствия опасности, которая неизвестно откуда грозит. Затем вдалеке грохнуло старое ружье местного охотника, и антилопа подпрыгнула и пробежала почти рядом с нами, устремившись вверх по гряде.

На другой день мы с женой вдвоем охотились на лесистой равнине, и где-то на ее краю, где росли невысокий кустарник и сансевиерия, мы услышали низкие, гортанные звуки. Я взглянул на М’Колу.

– Симба, – сказал он с недовольным видом.

– Вапи? – прошептал я. – Где?

Он показал.

– Это лев, – тихо сказал я жене. – Возможно, это его мы слышали рано утром. Отойди к тем деревьям.

Львиный рев мы слышали до рассвета, когда проснулись.

– Можно я останусь с тобой?

– Старику это не понравилось бы, – сказал я. – Подожди там.

– Хорошо. Только будь осторожен.

– Я буду стрелять стоя, и только наверняка.

– Хорошо.

– Идем, – приказал я М’Коле. По его хмурому виду я понял, что ему все это не нравится.

– Вапи симба? – спросил я.

– Там, – произнес он угрюмо и показал на островки густой колючей зелени. Я отправил одного из проводников назад с Мамой, и мы не двигались с места, пока они не отошли метров на двести к лесу.

– Теперь пошли, – сказал я.

М’Кола покачал головой без тени улыбки, но повиновался. Мы медленно двинулись вперед, вглядываясь в заросли, однако ничего не видели. Но вот послышалось рычание – впереди и правее.

– Нет, – прошептал М’Кола. – Хапана, бвана!

– Пойдем, не бойся, – сказал я и, приставив указательный палец к шее и согнув большой, добавил «Куфа», давая этим понять, что прострелю льву шею. М’Кола снова затряс головой, на его несчастном лице проступил пот. «Хапана», – повторил он шепотом.

Впереди был высокий муравейник, мы вскарабкались на это сложное сооружение из глины и осмотрелись. Но разглядеть что-либо в зеленых колючках, сродни кактусу, не представлялось возможным. Зря я надеялся, что мы увидим льва с муравейника, и, спустившись, нам пришлось пройти еще шагов двести сквозь колючий кустарник. Впереди снова послышалось рычание, а через несколько шагов – могучий и низкий рык. Я уже стал терять запал. До этого времени я верил, что смогу с близкого расстояния сделать точный выстрел и, если мне удастся справиться с львом без Старика, у меня долгое время будет ощущение победителя. Я решил, что буду стрелять только наверняка, у меня уже имелся некоторый опыт – на моем счету были три льва, но на этот раз я волновался, как никогда раньше. Мне позволялось убить льва в отсутствие Старика при благоприятных обстоятельствах, но сейчас пахло бедой. По мере нашего приближения он отступал, но медленно. Ему явно не хотелось двигаться; должно быть, утром, когда мы слышали его рычание, он пожирал добычу, и теперь у него было одно желание – отлежаться.

М’Коле все это не нравилось. Трудно сказать, испытывал ли он ответственность перед Стариком за мою жизнь или предчувствовал неудачу в этой опасной охоте. Не знаю. Но выглядел он очень удрученным. Наконец он положил руку мне на плечо, приблизил почти вплотную лицо и три раза яростно потряс головой.

– Хапана! Хапана! Хапана, бвана! – В его голосе звучали протест, печаль и мольба.

В конце концов нет никакого смысла тащить его дальше, если стрелять все равно нельзя, да мне и самому хотелось вернуться.

– Ладно, – сказал я.

Мы повернули назад и вернулись тем же путем. Пересекли открытое место и добрались до деревьев, где нас ждала Мама.

– Ну как? Видели его?

– Нет, – ответил я. – Только слышали три или четыре раза его рев.

– Страшно было?

– Немного, под конец, – ответил я. – Но с каким бы удовольствием я его пристрелил, передать не могу.

– А я рада, что вы вернулись, – сказала она. – Я вытащила из кармана словарь и составила предложение на ломаном суахили. Нужно было отыскать слово «нравится».

– М’Коле нравится симба?

Теперь М’Кола снова мог улыбаться, и китайские усики в уголках его рта задвигались.

– Хапана, – сказал он и отрицательно помахал рукой перед лицом. – Хапана.

– «Хапана» означает «нет».

– Поохотимся лучше на куду? – предложил я.

– Хорошо, – ответил на суахили М’Кола с чувством. – Это лучше. Намного лучше. Тендалла, да. Тендалла.

Но, живя в этом лагере, мы ни разу не встретили самца куду, а спустя два дня перебрались в Бабати, оттуда в Кондоа, а затем через всю страну в Хандени, на побережье.

Мне никогда не нравился этот лагерь, не нравились проводники, да и сама местность. Она казалась опустошенной, где вся дичь перебита. Мы знали, что куду здесь водятся и принц Уэльский именно здесь застрелил куду, но в нынешнем сезоне здесь уже побывали три охотничьи партии, охотятся здесь и местные жители, якобы защищая свои поля от бабуинов, но, когда встречаешь вооруженного мушкетом туземца в десяти милях от его деревни, кажется странным, что он охотится на бабуинов в холмах, где водятся куду. Поэтому я настаивал, чтобы ехать на новое место и попытать счастья около Хандени, где не бывал никто из нас.

– Что ж, едем, – согласился Старик.

Новые места показались нам подарком судьбы. Куду паслись на открытых местах, а мы выжидали, когда появятся самые крупные, выбирали лучшие головы и тогда стреляли. По соседству водились еще и черные антилопы, и мы сошлись на том, что первый, кто убьет самца куду, начнет охоту за ними. От всего этого я пришел в восторг, да и Карл повеселел в этой дивной местности, где звери были такими доверчивыми, что даже стрелять в них было совестно.

Мы тронулись в путь с рассветом, оставив позади носильщиков, которые должны были собрать лагерь и следовать за нами на двух грузовиках. Добравшись до Бабати, мы остановились в небольшой гостинице над озером, закупили еще острых приправ, выпили холодного пива и двинулись на юг по кейптаунской дороге. Здесь она, ухоженная и ровная, аккуратно пролегала между лесистыми холмами над бескрайними масайскими степями и дальше – через сельскохозяйственные угодья, где высохшие старухи и изможденные старики с впалой грудью трудились на маисовых полях; одна за другой пролетали пыльные мили, и наконец, миновав выжженную солнцем долину, где ветер вздымал над истерзанной почвой тучи песка, мы въехали в скрытый деревьями, симпатичный, свежевыкрашенный, образцовый немецкий гарнизонный городок Кандоа-Иранджи.

Мы оставили М’Колу на пересечении дорог ждать грузовики, поставили свою машину в тень и отправились на военное кладбище. Мы намеревались нанести визит местным властям, но они обедали, и мы, не желая никого беспокоить, после посещения живописного кладбища, содержащегося в образцовом порядке, где мертвецам не хуже, чем в другом месте, выпили в тени под деревом пива, казавшегося еще холоднее после жарких лучей солнца, обжигавших шею и плечи, а потом сели в машину и доехали до перекрестка, чтобы оттуда вместе с грузовиками направиться на восток, к новым местам.

Глава шестая

Для нас места эти были новые, но они несли отпечатки древних стран. Мы двигались по скалистой дороге, исхоженной караванами и скотом, она шла узкой тропой по бездорожью между двумя рядами деревьев и терялась в горах. Эта местность была так похожа на Арагон, что мне казалось, мы вновь в Испании, пока вместо вьючных мулов мы не встретили дюжину босоногих, с непокрытыми головами туземцев, вся одежда которых состояла из куска белой материи, собранной у плеча вроде тоги. Однако, как только они скрылись, высокие деревья рядом с тропой, идущей по скалам, вновь стали Испанией, и казалось, я снова еду верхом вместе с остальными в ряд и снова с отвращением вижу, как круп лошади впереди облепили слепни. Точно таких же мух мы видим здесь на львах. В Испании, если такая муха заберется тебе за шиворот, приходится стаскивать рубашку, чтобы ее убить. Иначе она пролезет за воротник, поползет по спине, заберется под мышку, оттуда на живот и к пупку – ее не поймать: она движется стремительно и ловко, да еще эта тварь такая плоская, что убить ее можно только раздевшись.

В тот день, глядя на эту гнусную мошкару, забравшуюся лошади под хвост, и зная по опыту, что это такое, я пережил ужас, равный тому, что испытал в госпитале, лежавший там с открытым переломом правой руки между плечом и локтем, разорванными костью бицепсами. Плоть загнивала, опухала, лопалась, и оттуда вытекал гной. Наедине с болью, пятую неделю без сна, я вдруг подумал, каково бывает лосю, когда попадаешь ему в лопатку и он уходит подранком. В ту ночь я лежал и все это чувствовал, начиная от удара пули и до самого конца, и, будучи немного не в себе, подумал, что мои муки – это наказание, которое выпадает всем охотникам. А выздоровев, решил, что если это было наказание, то я его выдержал и отныне мои поступки будут сознательными. Я поступал так, как поступали со мной. Меня подстрелили, меня изувечили, и я ушел подранком. Я всегда ожидал, что меня что-то убьет, и даю честное слово, что теперь принял бы это безропотно. А так как по-прежнему любил охоту, я принял решение, что буду убивать наповал, а как только утрачу эту способность, с охотой завяжу навсегда.

Если ты в молодые годы отдавал себя обществу, демократии и подобным вещам, а затем решил отвечать только за себя, тогда на смену приятному, поддерживающему духу товарищества приходит нечто другое, что можно испытать только в одиночестве. Я не смогу дать точное определение этому чувству, но оно возникает, когда ты о чем-то пишешь хорошо и правдиво и беспристрастно оцениваешь написанное, и, если тем, кому платят за то, чтобы они это прочитали и высказали свое мнение, не нравится твоя тема и они говорят, что все это фальшь, тебя не сбить: ты точно знаешь, чего это стоит; или когда ты занят чем-нибудь, что принято считать несерьезным, ты точно знаешь, что это важно и всегда было важным наряду с общепринятым; в море ты тоже один на один с ним и знаешь, что Гольфстрим, который для тебя как жизнь, которую ты знаешь, продолжаешь узнавать и любить, течет, как тек еще до появления человека, и омывает этот длинный, прекрасный и несчастный остров с давних времен, еще до прихода сюда Колумба, и все, что ты узнаешь о нем, и то, что живет в его глубинах, имеет непреходящую ценность, потому что этот поток будет течь и дальше, когда индейцы, испанцы, англичане, американцы, все кубинцы, все системы правления, богатства, бедность, муки, жертвы, продажность, жестокость сгинут, как отбросы, которые сбрасывают в море с баржи, которая кренится на бок и вываливает мусор всех цветов радуги вместе с белым в голубую воду, и, после того как груз распределится по поверхности, вода на глубину в двадцать-двадцать пять футов становится бледно-зеленой: все тяжелое идет ко дну, а на поверхности остаются пальмовые ветки, пробки, бутылки, перегоревшие электрические лампочки, изредка презерватив, набухший корсет, обрывки листов из ученической тетради, собака с раздувшимся брюхом, дохлая крыса, разложившаяся кошка, а вокруг на лодках снуют мусорщики, они вылавливают длинными шестами свою добычу и делают это не с меньшей заинтересованностью, деловитостью и точностью, чем историки, – у них своя точка зрения. Когда в Гаване дела идут хорошо, Гольфстрим, течение которого неуловимо для глаз, принимает такой груз пять раз в день, и все же миль на десять дальше вдоль побережья вода в нем такая же чистая, голубая и спокойная, какой была до встречи с баржей, и пальмовые ветви наших побед, перегоревшие лампочки наших научных открытий и использованные презервативы наших великих влюбленностей – такие ничтожные на фоне единственной непреходящей вещи – Гольфстрима.

Так, сидя на переднем сиденье и думая о море и о стране, я незаметно выехал из «Арагона», и наша машина спустилась к песчаному берегу реки шириной в полмили, обрамленной зелеными деревьями. По золотистому песку были разбросаны лесистые островки, вода в этой реке текла ниже песка, поэтому дичь приходила на водопой по ночам, выкапывала острыми копытами в песке ямки, которые заполнялись водой, и животные из них пили. Когда мы переправились через реку, день уже начал клониться к вечеру, а на пути нам то и дело встречались люди, бежавшие из голодных мест, лежавших впереди. Теперь вдоль дороги тянулись невысокие деревья и густой кустарник, потом дорога пошла вверх, и мы въехали в страну голубых холмов – старых выветренных холмов, где росли деревья, похожие на буки, и были кучками разбросаны хижины, из которых тянулся дымок, пастухи гнали домой коров, овец и коз, кое-где встречались участки, засеянные маисом.

– Похоже на Галисию, – сказал я жене.

– Очень, – согласилась она. – Сегодня мы побывали в трех испанских провинциях.

– Вы серьезно? – удивился Старик.

– Никакой разницы, – ответил я. – Только дома отличаются. А та местность, куда нас привел Друни, напоминает Наварру. Те же известняки, тот же рельеф, те же деревья у ручьев и рек.

– Удивительно, как человек может полюбить страну, – сказал Старик.

– Вы оба – настоящие философы, – сказала Мама. – Но где же мы разобьем лагерь?

– Можно здесь, – отозвался Старик. – Или еще где-нибудь. Это неважно. Главное – около воды.

Мы расположились в тени деревьев, вблизи трех больших родников, куда ходили за водой местные женщины, и мы с Карлом, бросив жребий, кому где охотиться, отправились в сумерках бродить около двух холмов через дорогу от лагеря над деревушкой.

– Это земля куду, – сказал Старик. – Вы можете встретить их повсюду.

Но мы никого не встретили, кроме масайского стада в лесу, и вернулись в лагерь в темноте, радуясь прогулке после дня езды в машине. Старик и Мама в пижамах сидели у костра, а Карла все еще не было.

Вернулся он раздраженный – видимо, не встретил куду – бледный, усталый и молчаливый.

Позже, сидя у костра, он спросил, куда мы ходили, и я ответил, что мы охотились вокруг нашего холма, а когда наш проводник услышал их голоса, перевалили через холм и вернулись в лагерь.

– Что вы имеете в виду, говоря, что слышали нас?

– Так сказал проводник. И М’Кола тоже.

– Мне казалось, мы тянули жребий, где кому охотиться.

– Так и есть, – ответил я. – Только мы не подозревали, что вышли на ваш участок, пока не узнали, что вы поблизости.

– А лично вы нас слышали?

– Что-то слышал, – объяснил я. – Когда проводник стал говорить с М’Колой, я приложил ладонь к уху и услышал, как М’Кола сказал: «Бвана». «Который Бвана?» – спросил я, и он ответил: «Бвана Кабор», то есть вы. Тогда мы сочли, что нельзя забираться на чужую территорию, и отправились назад.

Карл молчал, но вид у него был по-прежнему сердитый.

– Не держите на нас зла.

– Я не держу. Просто устал, – ответил он.

Ему нельзя было не поверить, потому что я не знал человека более отзывчивого, самоотверженного, чем Карл, но куду стали для него наваждением, и он утратил покой.

– Скорее бы он добыл себе куду, – сказала Мама, когда Карл ушел принимать ванну.

– Вы действительно забрались на его участок? – спросил меня Старик.

– Да нет же.

– Там, куда мы едем, он убьет своего куду, – сказал Старик. – И может, у того рога будут в пятьдесят дюймов.

– Буду рад за него, – отозвался я. – Но, не скрою, я тоже не прочь добыть такого же.

– И добудете, дружище, – пообещал Старик. – Даже не сомневайтесь.

– Черт возьми! Осталось всего десять дней.

– Обещаю, мы еще и черных антилоп настреляем. Удача еще придет к нам.

– Бывало так, что вы и в хороших местах подолгу на них охотились?

– Бывало, до трех недель мотались по холмам и уходили ни с чем. А бывало, что уже в первый день они лезли под пулю. В охоте никогда ничего не знаешь наверняка, особенно если охотишься на крупного зверя.

– Мне такая охота по душе, – сказал я. – Только не хочется, чтобы этот парень меня обскакал. Ведь подумайте, Старик, он убил лучшего буйвола, лучшего носорога, лучшую водяную антилопу…

– А ты убьешь лучшего сернобыка.

– Это несопоставимо.

– Его голова здорово украсит ваш дом.

– Да я шучу.

– У вас лучше импала и антилопа канна тоже. Еще великолепная водяная антилопа. Ваш леопард не хуже, чем его. Но когда речь идет об удаче, он впереди. Ему чертовски везет, и он замечательный. А сейчас он даже аппетит потерял.

– Я сам к нему прекрасно отношусь, и вы это знаете. Не хуже, чем к другим. Но хотелось бы, чтоб он был повеселее. Какое удовольствие от охоты, если так расстраиваться по всякому поводу!

– Все меняется. На следующей стоянке он прикончит куду и будет вне себя от счастья.

– Я просто несносный придира.

– Не без этого, – сказал Старик. – А не выпить ли нам?

– Прекрасная мысль, – согласился я.

Вышел Карл, теперь он был спокойный, дружелюбный и, как всегда, деликатный.

– Скорей бы добраться до нового места, – сказал он.

– Скорей бы, – поддержал я.

– Мистер Филип, расскажите мне о тех местах, – попросил он Старика.

– Я там не охотился, – сказал Старик. – Но, по слухам, охота там славная. Говорят, что антилопы пасутся на открытых местах. Один старый голландец уверял меня, что там встречаются замечательные экземпляры.

– Надеюсь, у вашего куду будут рога в шестьдесят дюймов, – сказал мне Карл.

– Этот вам достанется.

– Нет, – протестовал Карл. – Не смейтесь надо мной. Я буду рад любому.

– Думаю, вы добудете нечто выдающееся, – сказал Старик.

– Все бы вам смеяться, – повторил Карл. – Мне и так все время везло. Меня устроит любой куду, неважно какой.

Добрый по натуре, Карл видел тебя насквозь, но понимал и прощал.

– Славный вы, Карл, – сказал я, разомлев от виски и впав в сентиментальное настроение.

– А здорово мы проводим здесь время, правда? – воодушевился Карл. – А где наша славная Мама?

– Я здесь, – раздался голос моей жены из темноты. – Сижу как мышка. Я человек тихий.

– С этим не поспоришь, – согласился Старик. – Однако умеете, когда нужно, быстро поставить на место супруга.

– За это женщин и ценят, – сказала ему Мама. – Я жду от вас еще комплиментов, мистер Джексон.

– А еще вы смелая, как маленький терьер. – К этому времени мы со Стариком крепко накачались.

– Как мило! – Мама сидела, откинувшись в кресле и обхватив руками колени. Она сидела в своей стеганой голубой пижаме, и я видел, как блики от костра играют на ее черных волосах. – Мне нравится, когда вы начинаете сравнивать меня с маленьким терьером. Значит, скоро начнутся разговоры о войне. Кстати, джентльмены, кто-нибудь из вас участвовал в войне?

– Я не участвовал, – откликнулся Старик. – А вот ваш муж участвовал, этот отчаянный смельчак, который прекрасно бьет птиц влет и следопыт что надо.

– Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, – сказал я.

– Давайте ужинать, – предложила Мама. – Я умираю с голоду.

Чуть забрезжил свет, мы уже ехали в машине, миновали деревню и густой кустарник и очутились на краю равнины, затянутой предрассветной дымкой; далеко впереди паслась антилопа канна, при раннем утреннем свете она казалась огромной и серой. Мы остановили машину у кустарника, вышли, устроились на земле и увидели в бинокль целое стадо конгони, рассеянных между нами и антилопой канна. С ними был и единственный сернобык, похожий на раскормленного, с темно-сливовой шерстью масайского ослика – только с великолепными, длинными и черными, откинутыми назад рогами, которые поражали воображение всякий раз, как он поднимал голову над травой.

– Хотите заняться им? – спросил я Карла.

– Нет. Лучше вы.

Мне было известно, что он не любит подкрадываться к жертве и стрелять у всех на глазах, и потому я сказал: «Ладно. Так и быть». Стрелять меня гнал эгоизм, которого лишен Карл. Кроме того, мы остро нуждались в мясе.

Я двинулся по дороге, не глядя в сторону зверей и стараясь выглядеть незаинтересованным, повесил винтовку на левое плечо, чтобы антилопы ее не видели. Казалось, они не обращают на меня внимания, но постепенно отходили пастись подальше. Однако я знал, что, стоит мне сделать шаг в их сторону, они тут же сорвутся с места и бросятся бежать, поэтому когда уголком глаза я заметил, что сернобык опустил голову и щиплет траву, то решил, что момент наступил. Я сел на землю, пропустил руку через ремень, и, когда самец, что-то почувствовав, рванул в сторону, я прицелился ему в загривок и выстрелил. Обычно охотник не слышит удара пули, но в этот раз я его услышал, и тут сернобык бросился бежать по равнине вправо, а сама равнина, озаренная солнцем, заходила ходуном от мечущихся животных: длинноногие, смешные конгони, похожие на игрушечных лошадок, подпрыгивали на бегу, антилопа канна мчалась раскачиваясь, а рядом бежал второй сернобык, которого я раньше не заметил. Но вся эта всколыхнувшаяся жизнь и паника были для меня лишь фоном для моего сернобыка, бежавшего боком, высоко задрав рога. Я встал, чтобы выстрелить по нему на бегу, навел ружье, в прорези прицела сернобык казался совсем маленьким, прицелился в шею, подался вперед и выстрелил, и тогда он упал, дрыгая ногами, раньше, чем я услышал треск пули, раздробившей кость. Еще один, более точный выстрел попал в заднюю ногу.

Я побежал, но потом осторожно перешел на шаг, чтобы не быть сбитым, если сернобык вдруг вскочит, но тот был недвижим. Он рухнул так внезапно, а пуля издала такой треск, что меня охватил страх, как бы я не раздробил ему рога, но при ближайшем осмотре выяснилось, что первый выстрел, угодивший в спину, был смертельным, а когда я перебил ему ногу, он упал. Подошли остальные, и Чаро воткнул в сернобыка нож, чтобы мясо можно было есть по закону.

– Куда вы целились во второй раз? – спросил Карл.

– Никуда. Взял чуть выше и вперед.

– Красивый выстрел, – сказал Дэн.

– Вечером он будет рассказывать, что прострелил ногу нарочно и что это один из его любимых приемов, – вмешался Старик. – Вы никогда не слышали, как он об этом говорит?

Пока М’Кола свежевал голову сернобыка, а Чаро разделывал мясо, подошел длинный, худой масай с копьем, поздоровался и постоял на одной ноге, глядя на работу. Потом он произнес довольно пространную фразу, и я позвал Старика. Масай повторил ее Старику.

– Он хочет знать, будете ли вы еще охотиться? – ответил Старик. – Ему нужны шкуры, но не шкура сернобыка. По его словам, она почти ничего не стоит. Он спрашивает, не хотите ли вы убить парочку конгони или антилопу канни. Их шкуры ему больше нравятся.

– Скажите, что только на обратном пути.

Старик торжественно перевел мои слова. Масай пожал мне руку.

– Передайте ему, что он может всегда найти меня в нью-йоркском баре «У Гарри», – сказал я.

Масай сказал что-то еще и почесал одной ногой другую.

– Он спрашивает, почему вы стреляли два раза? – сказал Старик.

– Скажите ему, что по утрам в нашем племени принято стрелять дважды. Днем мы убиваем за один выстрел. А вечером сами полумертвые. И скажите, что он всегда может найти меня в Нью-Стэнли или у Торра.

– Он спрашивает, что вы делаете с рогами?

– Скажите, что по обычаям нашего племени мы дарим рога самым богатым друзьям. Это очень волнующее событие, и иногда за членами нашего клана гоняются люди с незаряженными пистолетами. Скажите, что он может найти меня в моей книге.

Старик что-то сказал масаю, мы снова пожали руки и расстались довольные друг другом. В дымке над равниной мы разглядели других масаев, с коричневыми шкурами на плечах они шли на полусогнутых ногах, и их копья сверкали на солнце.

Но вот мы едем в машине. Голова сернобыка завернута в мешковину, мясо, очищенное от крови и пыли, подвешено на рейке, равнину мы проехали и теперь снова катим по дороге с красноватым песком, к которой подступает кустарник, после нескольких холмов въезжаем в деревушку Кибайя, где есть беленькая гостиница, магазин и много обработанных участков. Здесь Дэн как-то, сидя на копне сена, ждал, не забредет ли куду полакомиться побегами маиса, но вместо куду явился лев и чуть его не загрыз. С тех пор эта деревушка нам особенно запомнилась, и, так как было еще прохладно и солнце еще не высушило росу, я предложил распить по бутылке немецкого пива с горлышком в серебряной фольге и желто-черной этикеткой с изображением всадника в доспехах. Так и место лучше запомнится, и ценить его будем больше. Возражений, естественно, не последовало. Узнав, что впереди приличная дорога, мы оставили для шоферов грузовиков сообщение – следовать за нами на восток, и, покинув примечательную деревушку, направились к побережью, в страну куду.

Долгое время, за которое солнце успело подняться высоко и началась жара, мы ехали по местности, которую Старик, на мой вопрос, как она называется, ответил: «Миллион проклятых миль Африки». Дорогу по сторонам ограничивал густой, по виду непроходимый и колючий кустарник.

– Здесь попадаются очень крупные слоны, – сказал Старик. – На них особо не поохотишься. Вот почему они такие огромные. Ясно, не так ли?

После долгой поездки по «стране миллиона миль» местность изменилась, теперь нас окружали сухие, песчаные, окаймленные кустарником равнины, превратившиеся от солнца в настоящие пустыни с редкими островками растительности там, где была вода. По словам Старика, так выглядели северные провинции Кении. Мы высматривали геренуков или жирафовых газелей, длинношеих антилоп, которые своими повадками напоминали жуков-богомолов и мелких куду, которые, по нашим сведениям, водились в этих унылых местах, но солнце стояло высоко, и все звери попрятались. Наконец дорога постепенно пошла вверх, опять к холмам, низким, голубым, лесистым холмам, отделенным друг от друга целыми милями редкого кустарника, а впереди высились два огромных, крутых, лесистых холма, которые хотелось назвать горами. Они стояли по обеим сторонам дороги, и, когда мы подъехали к месту, где красная дорога сужалась, нам повстречалось стадо в несколько сот голов, которое гнали на побережье скупщики скота из Сомали; главный среди них шагал впереди – высокий, красивый туземец в белом тюрбане и национальном костюме, он нес зонтик как символ власти. С трудом пробившись сквозь стадо, мы стали петлять вокруг живописных зарослей, потом проехали меж двух гористых холмов и в полумиле от них въехали в деревушку из глиняных, крытых соломой хижин, стоявшую на низком плато. Отсюда две горы со склонами, поросшими лесом, осыпавшимися известняковыми породами, опушками и лугами казались очень красивыми.

– Это здесь?

– Да, – ответил Дэн. – Надо найти место старого лагеря.

Из глиняной хижины вышел очень старый, сморщенный чернокожий дед с седой щетиной на лице, на нем был один, когда-то белый, а теперь просто грязный, кусок ткани, собранный на плече на манер римской тоги; он повел нас назад по дороге, а потом свернул влево и вывел к месту, хорошо подходящему для лагерной стоянки. Вид у старика был очень унылый, а после того, как Старик и Дэн с ним поговорили, он с еще более унылым видом пошел за проводниками, чьи имена Дэн записал по рекомендации своего друга, голландского охотника, бывшего здесь год назад.

Мы вынули из машины сиденья, чтобы использовать их как стол и скамейки, расстелили куртки для завтрака в тени большого дерева, выпили пива, а затем в ожидании грузовиков занялись кто чем – кто спал, кто читал. До приезда грузовиков вернулся наш дед с самым тощим, самым голодным и жалким представителем племени вандеробо, он стоял на одной ноге и чесал в затылке, с собой он принес лук, колчан со стрелами и копье. На вопрос, тот ли это проводник, чье имя мы назвали, старик признался, что не тот, и с еще более несчастным видом отправился за настоящими проводниками.

Когда мы проснулись, дед уже стоял с двумя профессиональными проводниками, одетыми в хаки, и еще с двумя деревенскими жителями – можно сказать, почти голыми. Начались долгие переговоры, и старший из проводников предъявил бумагу, адресованную «всем заинтересованным лицам», где говорилось, что предъявитель сего хорошо знает страну, надежный человек и опытный следопыт. Удостоверение было подписано каким-то охотником. Проводник в хаки назвал автора удостоверения Бвана Симба – «Убийца львов», чем нас страшно разозлил.

– Какой-нибудь задавака, который раз в жизни случайно убил льва, – сказал Старик.

– Скажите ему, что я – Бвана Физи, «Убийца гиен», – попросил я Дэна. – Бвана Физи душит их голыми руками.

Дэн сказал ему что-то другое.

– Спросите, не хотят ли они познакомиться с Бваной Жабой, родоначальником всех жаб, и Мамой Тзигги, повелительницей саранчи.

Дэн меня не слушал. Похоже, они обсуждали денежный вопрос. После того как о поденной плате договорились, Старик обещал им за каждого убитого с их помощью куду пятнадцать шиллингов.

– Я так понимаю, что речь идет о фунте, – уточнил старший проводник.

– Похоже, они разбираются в ценах, – сказал Старик. – Должен признаться, что я не в восторге от этого парня, несмотря на похвалы Бваны Симбы.

Кстати, потом мы узнали, что Бвана Симба прекрасный охотник и репутация на побережье у него самая высокая.

– Будем тянуть жребий, – предложил Старик. – Каждому достанется один голый и один в штанах. Лично я предпочитаю голых проводников.

Но когда мы предложили двум одетым проводникам с рекомендацией выбрать себе по голому партнеру, стало ясно, что из этого ничего не выйдет. Главный спорщик, как оказалось, не только разбирался в финансах, но обладал и актерскими способностями. Он представил нам в лицах, как Бвана Симба убил в последний раз куду, но тут прервал спектакль, чтобы заявить: он будет охотиться только с Абдуллой, плюгавым, большеносым грамотеем, который отличный следопыт. Они всегда охотятся вместе. Сам он по следу не ходит. Высказавшись, он возобновил представление, где теперь, кроме Бваны Симбы, действовали Бвана Доктор и рогатые звери.

– Тогда придется тянуть другой жребий: двое оксфордцев против двух дикарей, – предложил Старик.

– Меня воротит от этого шута, – сказал я.

– Может, он хорош в деле, – с сомнением произнес Старик. – Во всяком случае, вы и сами отличный следопыт. По словам деда, два других – хорошие проводники.

– Что ж, благодарю. Ладно. Доставайте свои чертовы соломины.

Старик зажал в кулаке две соломины.

– Длинная – Дэвид Гаррик[33] и его дружок, – пояснил он. – Короткая – двое голых молодцов.

– Хотите тянуть первым?

– Давайте вы, – сказал Карл.

Я вытянул Дэвида Гаррика и Абдуллу.

– Черт, попался этот комедиант.

– Может, еще будете им довольны, – утешил меня Карл.

– Хотите, махнемся?

– Нет, но он может оказаться лучшим из лучших.

– Теперь разыграем место охоты. Кто вытащит длинную соломину, выбирает место первым, – объяснил Старик.

– Тяните вы.

Карл вытянул короткую.

– А какие разыгрываются места? – спросил я Старика.

Последовал длинный разговор, во время которого Дэвид прикидывался, что убил с полдюжины куду из разных засад, или подкрадываясь на открытом месте, или выгоняя зверей из кустов.

Наконец Старик сказал:

– Говорит, здесь есть соляной источник, куда звери приходят лизать соль, и их убивают тысячами. Кроме того, бродя вокруг холма, этих бедолаг можно стрелять на открытом месте. А физически хорошо подготовленные могут взбираться на скалы и бить их оттуда, когда те пасутся.

– Я выбираю солонец.

– Не забывайте – стрелять в самых крупных, – сказал Старик.

– Когда выходим? – спросил Карл.

– На солонце надо быть рано утром, – ответил Старик. – Но вы, старина Хем, можете осмотреть место уже сегодня вечером. Надо проехать миль пять по дороге, а дальше пешком. Берите машину и отправляйтесь первым. А вы, Карл, можете опять навестить холмы, как только спадет дневная жара.

– А что с Мемсаиб? – спросил я. – Могу я ее взять с собой?

– Не думаю, что это разумно, – произнес серьезно Старик. – Чем меньше людей принимают участие в охоте на куду, тем лучше.

В тот вечер М’Кола, Комедиант, Абдулла и я вернулись в сумерки к костру очень взволнованные. Почва на соляном источнике оказалась взрытой, на ней были свежие следы куду, и среди них несколько следов крупных самцов. Там было замечательное укрытие, и я не сомневался, что на следующее утро убью куду, словно мне предстояло стрелять из надежного убежища уток с изрядным количеством подсадных и в прохладную погоду, не сомневаясь, что они прилетят.

– Это просто верняк. Плевое дело. Даже совестно. Этот Комедиант… как его? Бут, Баррет, Мак-Каллоф… вы понимаете, о ком я говорю…

– Чарльз Лоутон, – предложил Старик, потягивая трубку.

– Вот-вот. Фред Астор. Танцор, мировая знаменитость. Он – ас в своем деле. Нашел укрытие и прочее. Знал точно, где солонец. Определил направление ветра, подбросив в воздух пригоршню пыли. Он просто чудо. Бвана Симба здорово их натренировал. Считайте, что куду уже у нас в контейнере. Главное – не испортить мясо и выбрать наиболее крупных самцов. Завтра на этом солонце я убью двух самцов. Друзья мои, я в восторге.

– Откройте нам, что вы пили?

– В том-то и дело, что ничего. Позовите Гаррика. Скажите, что он будет работать в кино. Найдем ему роль. Я кое-что придумал по дороге домой. Конечно, это может не сработать, но сюжет мне нравится. Отелло, или Венецианский мавр. Как вам? Идея хороша. Этот негр – назовем его Отелло – влюбляется в девушку, никому не известную, поэтому назовем ее Дездемона. Подходит? Меня уже сто лет просят написать сценарий, но мне мешает сегрегация. Пусть сыграет он и прославится. Гарри Виллс – не подходит. Паулино побил его. Шарки побил его. Демпси побил Шарки. Карнера его нокаутировал. Что, никто не видел этот удар? Где, черт подери, были мы, Старик? Гарри Греб[34], кстати, умер.

– Мы как раз въезжали в Кейптаун, – сказал Старик. – Тебя еще чем-то забрасывали, и мы не могли понять почему.

– Я помню, – сказала Мама. – Как это вы не заставили его провести сегрегационную линию?

– Я тогда чертовски устал.

– А вид у вас был бодрый, – сказала Мама. – Так что будем делать с этим болтуном?

– Вольем в него стаканчик и посмотрим, что будет.

– Все, молчу, – пообещал я. – Но, клянусь, у меня отличные предчувствия относительно завтрашнего дня.

И кто, вы думаете, в тот момент появился в лагере в обществе двух голых дикарей и благоверного мусульманина коротышки-ружьеносца Чаро? Конечно же, Карл. Он снял широкополую шляпу, и при свете костра лицо его имело желтовато-землистый оттенок.

– Кого-нибудь подстрелили? – спросил он.

– Нет. Но живность там есть. А как ваши дела?

– Ходил по этой проклятой дороге. Разве может пастись куду у дороги, где полно скота, хижин и людей?

На нем лица не было, и я решил, что он заболел. Но от вида убитого горем человека, вошедшего, когда мы вовсю забавлялись, мне стало не по себе.

– Мы ведь тянули жребий, – сказал я.

– Знаю, – горько подтвердил он. – Мы охотились у дороги. Чего тут можно ожидать? Разве там можно увидеть куду?

– Но утром на солончаке вы обязательно убьете куду, – весело произнесла Мама.

Я выпил стакан виски с содовой и услышал, как бы со стороны, свой бодрый голос:

– Нет сомнений – утром на солончаке вас ждет куду.

– Но ведь там охотитесь вы, – удивился Карл.

– Нет. Теперь ваша очередь. Я был сегодня вечером. Будем чередоваться. Такой был уговор. Правда, Старик?

– Чистая правда, – ответил Старик. Мы избегали смотреть друг на друга.

– Выпейте виски с содовой, Карл, – предложила Мама.

– Спасибо.

Мы молча поужинали. Уже в постели я спросил:

– Кто тебя дернул за язык сказать, что завтра он будет охотиться на солонце?

– Даже не знаю. Я совсем не то хотела сказать. Просто перепутала. Давай не будем об этом.

– Я вытянул эту чертову соломину. Мне повезло. Против жребия не идут. Это единственный способ уравнять шансы.

– Не надо больше об этом.

– Мне кажется, Карл нездоров, он сам на себя не похож. Мысль о куду его доконала, и, боюсь, на солонце он может такое натворить, что туда больше ни один зверь не заявится.

– Пожалуйста, не будем об этом говорить.

– Хорошо.

– Спасибо.

– Во всяком случае, мы его успокоили.

– Не уверена. Но, пожалуйста, давай прекратим об этом говорить.

– Уже прекратил.

– Вот и хорошо. Спокойной ночи.

– Ерунда все это, – сказал я. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Глава седьмая

Утром Карл со своей командой отправился на солонец, а Гаррик, Абдулла, М’Кола и я, перейдя дорогу, обогнули деревню и двинулись в тумане вверх по сухому руслу. Мы лезли в гору по гальке, обходя валуны, а сухое дно так заросло вьющимися растениями и кустарником, что часто приходилось идти, согнувшись, словно по туннелю. Я так вспотел, что и рубашка, и белье были хоть выжимай, но, когда мы остановились на горном уступе, глядя вниз на плывущие над долиной облака, мне стало зябко от утреннего ветра, и я набросил плащ. Взмокший от пота, я не мог сидеть на месте и дал знак Гаррику продолжать путь. Мы преодолели один склон горы, повернули назад, поднявшись чуть выше, и перевалили на другой, находящийся в тени склон. К этому времени солнце высушило мою рубашку, и мы шли вдоль зеленых долин, останавливаясь над каждой и внимательно осматривая ее в бинокль. Наконец нам попалась чашевидная долина, по форме напоминающая амфитеатр, по дну ее, заросшему ярко-зеленой травой, бежал ручей, а дальний склон и всю нижнюю часть занимал лес. Сидя в тени скал, защищавших нас от ветра, мы разглядывали в бинокли противоположные, освещенные солнцем склоны и разглядели там двух самок куду с детенышем, они паслись на опушке, торопливо пощипывая молодую поросль, потом внезапно подняли головы, напряженно вглядываясь в даль и прислушиваясь, как делают все животные, когда пасутся в лесу. На равнине у них широкий обзор, и потому они чувствуют себя уверенно и пасутся спокойно – не так, как в лесу. Мы видели вертикальные белые полосы на серых боках и чувствовали удовлетворение: так приятно было созерцать антилоп с высоты гор ранним утром. Но вдруг раздался грохот, как от обвала. Сначала я подумал, что рухнул и покатился большой камень, но тут М’Кола тихо сказал:

– Бвана Кибор! Пига!

Мы прислушались, не раздастся ли второй выстрел, но его не было, и я решил, что Карл убил-таки куду. Самки, за которыми мы наблюдали, замерли, услышав выстрел, но через некоторое время снова принялись щипать траву. Однако они держались все время рядом с лесом. Мне припомнилась одна старая пословица индейских охотников: «Один выстрел – мясо твое. Два выстрела – еще неизвестно. Три выстрела – ищи ветра в поле». С помощью словаря я перевел ее М’Коле. Похоже, пословица его развеселила, он засмеялся и затряс головой. Мы осматривали долину в бинокли, пока солнце не накрыло нас, и тогда перешли на другой склон, и там в такой же восхитительной долине нам показали место, где один бвана, его называли Бвана Доктор, убил замечательного самца куду. В это время в долине показался какой-то масай, и я притворился, что собираюсь в него выстрелить. Гаррик чрезвычайно разволновался, повторяя: это человек, человек!

– А что, в человека стрелять нельзя?

– Нельзя, нельзя! – воскликнул он, прикладывая руку ко лбу.

Я с подчеркнутой неохотой опустил ружье, желая рассмешить М’Колу, который широко улыбался.

Стало жарко, и мы пошли по лугу, трава там была выше колен и буквально кишела крупной, розоватой, с прозрачными крыльями саранчой, она тучами вилась вокруг нас и жужжала, как косилка. Потом, преодолев несколько невысоких холмов, мы спустились по длинному крутому склону и направились долиной, где вилась такая же крупная саранча, в лагерь, куда уже вернулся Карл со своей добычей.

Проходя мимо палатки свежевальщика, мы увидели отрезанную голову самца куду, с которой капюшоном свисала шкура, тяжелая и мокрая от крови, еще капающей с того места, где череп отсекли от позвоночника. Вид у этого куду был странный и жалкий. Только морда от глаз до ноздрей, гладко-серая с нежными белыми пятнышками, да длинные, изящные уши были красивы. Уже затянувшиеся пленкой глаза облепили мухи, а рога были тяжелые, грубые и, вместо того чтобы извиваться спиралью, расходились в стороны. Это была необычная голова – массивная и уродливая.

Старик сидел под обеденным тентом, курил и читал.

– Где Карл? – спросил я.

– Думаю, у себя в палатке. А вы где были?

– Лазил по холмам. Видел двух куду.

Я просунул голову в палатку Карла:

– Ужасно рад за вас. Как все было?

– Мы сидели в укрытии, потом проводники сказали мне пригнуть голову, а когда я поднял голову, куду стоял совсем близко. Мне он показался огромным.

– Мы слышали ваш выстрел. Куда попала пуля?

– Первая, кажется, в ногу. Потом мы преследовали его, и я стрелял еще, пока не прикончил.

– Я слышал только один выстрел.

– Нет, их было три или четыре.

– Думаю, горы заглушили шум, если вы погнали его в другую сторону. Ствол у него мощный, и рога раскидистые.

– Спасибо, – сказал Карл. – Надеюсь, вам достанется куду еще лучше. Говорят, там был еще один самец, но я его не видел.

Я вернулся к обеденному тенту, где сидели Старик и Мама. Они явно не были в восторге от куду.

– Что у вас такой расстроенный вид? – спросил я.

– Ты видел эту голову?

– Конечно.

– Жуткое зрелище!

– Все-таки это куду. Там видели еще одного – надо съездить.

– Чаро и проводники говорят, что там действительно был еще один самец – крупный, с великолепной головой.

– Вот и отлично. Этот будет мой.

– Если только он там теперь появится.

– Хорошо, что Карлу наконец повезло, – заметила Мама.

– Могу поспорить, что он еще убьет самого крупного куду на свете, – сказал я.

– Я отправлю его с Дэном за черными антилопами, – сказал Старик. – Такой был уговор. Первый, кто убьет куду, едет добывать антилоп.

– Что ж, справедливо.

– Мы все туда двинемся, как только и вы добудете себе куду.

– Идет.

Часть третья

Неудачная охота

Глава первая

Казалось, с тех пор прошел год. И вот теперь мы едем в машине на солонец за двадцать восемь миль от лагеря после того, как я подстрелил цесарку. Солнце бьет нам в глаза, последние пять дней нам страшно не везло – и на солонце, где Карл добыл куду, и в холмах – высоких и низких, и на равнине, а в довершение всего нам сорвал охоту грузовик этого австрийца. А ведь до отъезда оставалось всего два дня! М’Кола тоже об этом помнил, теперь мы охотились вместе, позабыв о всякой субординации. Досаду вызывали только недостаток времени и незнание местности, из-за чего мы целиком зависели от наших чудаковатых проводников.

Наш шофер Камау был из племени кикуйю, этот спокойный человек в поношенном коричневом твидовом пиджаке, оставленном каким-то охотником, с огромными, уже протертыми заплатами на коленях брюк, в застиранной рубашке каким-то образом ухитрялся выглядеть чуть ли не элегантным. Скромный, тихий Камау был отличным шофером; и сейчас, когда мы выехали из зарослей на открытую, пустынную равнину, я взглянул на него, как всегда восхитившись элегантностью облика, достигаемого с помощью старой куртки, застегнутой английской булавкой, его скромностью, приветливостью и мастерством, и вспомнил, что во время нашей первой поездки он едва не умер от лихорадки, и если б он умер тогда, я не испытал бы особых чувств – только разве страх остаться без шофера. А случись такое сейчас, я бы очень переживал. Отогнав мысли о далекой и маловероятной смерти Камау, я подумал, какое б было удовольствие всадить заряд дроби в зад Дэвида Гаррика, чтобы увидеть истинное выражение его лица, а не маску великого следопыта. И вот тут мы подняли еще одну стаю цесарок. М’Кола протянул мне ружье, но я покачал головой. Он энергично закивал, повторяя: «Хорошо. Очень хорошо», но я приказал Камау ехать дальше. Это вызвало взволнованную речь Гаррика. Разве нам не нужны цесарки? Вот же они. И какие замечательные! Но я видел по спидометру, что до солонца оставалось около трех миль, и мне не улыбалось спугнуть выстрелом антилоп, как случилось, когда мы сидели в укрытии на солонце и шум грузовика испугал куду.

Грузовик мы оставили среди чахлых деревьев в двух милях от солонца и пошли по песчаной дороге к первому солонцу, расположенному на поляне слева от тропы. Мы шагали гуськом, абсолютно молча, и так прошли около мили – впереди ученый Абдулла, затем я, потом М’Кола и Гаррик, пока не увидели впереди размытую дорогу. Там, где песок лежал тонким слоем поверх глины, были лужи – прошел сильный дождь, и такая же слякоть ждала нас впереди. Я не понимал, чем это грозит, но Гаррик театрально развел руками, посмотрел на небо и яростно оскалил зубы.

– Плохо дело, – прошептал М’Кола.

Гаррик заговорил во весь голос.

– Заткнись, дуралей! – осадил его я и приложил палец к губам. Он продолжал громко говорить, и я стал искать в словаре слово «заткнись», а он все указывал то на небо, то на размытую дождем дорогу. Подходящее слово я так и не нашел и тогда плотно зажал Гаррику рот ладонью, и тот от удивления замолчал. – М’Кола, – позвал я.

– Да?

– Что он там говорит?

– Говорит, на солонце плохо.

Вот оно что. А я-то думал, что дождь как раз помощник следопыта.

– Когда шел дождь?

– Этой ночью.

Гаррик опять хотел было заговорить, но я снова зажал ему рот.

– М’Кола!

– Да?

– А другой солонец, – я показал в сторону лесного холма, где был расположен значительно выше другой солонец, – как он, хорош?

– Может быть.

М’Кола что-то тихо сказал Гаррику, который, видимо, был глубоко обижен, но рот, однако, не открывал, и мы пошли по дороге, обходя лужи, к глубокой впадине, наполовину заполненной водой. Гаррик порывался и здесь произнести речь, но М’Кола оборвал его.

– Вперед, – скомандовал я, и мы пошли вслед за М’Колой в сторону верхнего солонца по сырому, песчаному дну старого речного русла.

Вдруг М’Кола замер на месте, наклонился, вглядываясь в сырой песок, а потом шепнул мне: «Человек». След был четкий.

– Шенци, – сказал он, что означало «местный».

Мы пошли по следу, медленно пробираясь между деревьями, и, дойдя до солонца, засели в укрытии. М’Кола покачал головой.

– Нехорошо, – сказал он. – Пойдем.

Мы вышли на солонец. Все здесь было предельно ясно. На мокром пригорке мы увидели следы трех больших самцов куду, спускавшихся к солонцу. Потом следы стали другими – глубоко впечатанные в землю, словно вырезанные ножом – это куду бросились бежать, когда зазвенела выпущенная стрела, на подъеме следы стали расплывчатые и растворились в чаще. Мы проследили следы всех трех, но следов человека не обнаружили. Лучник упустил добычу.

– Шенци, – повторил М’Кола со злобой.

Мы немного прошли по следу человека и увидели, что он вернулся на дорогу. Потом засели в укрытии и ждали до темноты, пока не стал накрапывать мелкий дождь. Никто из зверей не пришел. До грузовика мы добирались под дождем. Какой-то дикарь охотился на наших куду, спугнул их, и теперь они вряд ли придут к солонцу.

Камау из большой брезентовой подстилки соорудил палатку, укрепил мою москитную сетку и поставил раскладушку. М’Кола внес под навес продукты.

Гаррик и Абдулла развели костер и вместе с Камау и М’Колой занялись стряпней. Они решили спать в грузовике. Моросил дождь. Укрывшись в палатке, я разделся, надел теплую пижаму и сел на раскладушку с жареной грудкой цесарки, запивая еду двумя кружками виски с водой.

Вошел М’Кола, серьезный и внимательный, оказавшийся внутри палатки довольно неуклюжим, он взял мою одежду, которую я сложил, соорудив из нее подушку, развернул ее, сложил очень небрежно заново и сунул под одеяло. Он принес три банки с консервами и спросил, не открыть ли их.

– Не надо.

– Чаю?

– К черту чай!

– И чай не надо?

– Виски лучше.

– Да, – согласился он с чувством. – Лучше.

– Чай будем пить утром. На рассвете.

– Хорошо, бвана М’Кумба.

– Спи здесь. На улице дождь. – И я указал на брезент, за которым дождь шумел ласково, и люди, часто ночующие под открытым небом, редко такое слышат. Звук был приятный, хотя не сулил ничего хорошего.

– Хорошо.

– Ну, иди. И поешь.

– Хорошо. Чаю не надо?

– Я же сказал – к черту чай!

– А виски? – спросил он с надеждой.

– Виски кончился.

– Виски, – произнес он уверенно.

– Ладно, – сдался я. – Ступай поешь. – Налив в кружку виски пополам с водой, я забрался под москитную сетку, нащупал под одеялом свои вещи, снова положил их себе в изголовье и, лежа на боку, медленно, опираясь на локоть, выпил виски, потом поставил кружку на землю, нащупал под койкой «спрингфилд», положил рядом с собой фонарик и заснул под шум дождя. Я ненадолго проснулся, когда вошел М’Кола, разобрал себе постель и лег. Второй раз я проснулся уже ночью и услышал рядом его сонное дыхание. Но утром он встал раньше меня и приготовил чай.

– Чай, – сказал он, стягивая с меня одеяло.

– Проклятый чай, – проворчал я и сел в постели, еще до конца не проснувшись.

Утро было серое и сырое. Дождь прекратился, но над землей повис туман, солонец был весь затоплен, и вокруг никаких следов. Обойдя мокрый кустарник, мы вышли на равнину в надежде увидеть след на влажной земле и идти по нему, пока не найдем куду. Но следов не было. Мы перешли через дорогу и двинулись вдоль кустарника, обходя болотистый участок. Я надеялся встретить носорога, но, хотя нам попадался свежий носорожий помет, следов после дождя не осталось. Раз мы услышали крики клещеедов и, подняв головы, увидели, как они в своем рваном полете толчками пролетели над нами к северу вдоль кустарников. Мы описали большой круг, но ничего не нашли, кроме свежих следов гиены и самки куду. М’Кола указал мне на череп куду с великолепным, большим, витым рогом, вонзившимся в ствол дерева. В траве мы нашли второй рог, и я воткнул его в череп животного.

– Шенци, – сказал М’Кола и изобразил человека, натягивающего лук. Череп был совершенно чистый, но в полых рогах скопилось какое-то вещество, которое отвратительно пахло; я с самым невинным видом, словно не чувствую вони, протянул рог Гаррику, который быстро, ничем не проявив себя, сунул его Абдулле. Абдулла сморщил плоский нос и потряс головой. От рогов действительно омерзительно пахло. Мы с М’Колой рассмеялись, а Гаррик продолжал хранить невозмутимое выражение.

Мне пришла в голову мысль проехать вдоль дороги на машине, выглядывая куду, а особенно подозрительные места обследовать. Мы так и сделали, вернулись в машину и по дороге осмотрели без всякого результата несколько полян. Тем временем взошло солнце, и дорогу наводнили путники – одни в белой одежде, другие почти голые, и мы решили вернуться в лагерь. На пути мы сделали остановку и проверили еще один солонец. Там мы увидели антилопу импалу, бока которой горели красным там, где солнечные лучи падали на нее, пробиваясь сквозь деревья. Вокруг было много следов куду. Мы их заровняли и двинулись дальше, но тут над нами нависла туча саранчи, летевшей на запад, отчего небо мерцало розоватым светом – все это напоминало старые фильмы, только там цвет серый. Навстречу нам вышли моя жена и Старик, их лица выражали разочарование. У них дождя не было, и они были уверены, что мы вернемся не с пустыми руками.

– Как мой литературный друг – отбыл?

– Да, отправился в Хандени, – сказал Старик.

– Он много поведал мне об американских женщинах, – сказала Мама. – Бедный Папа, я была уверена, что сегодня все получится. Проклятый дождь!

– И что же он рассказал про американских женщин?

– Что они ужасны.

– А он не глуп, – сказал Старик. – Теперь расскажите, как все было.

Мы уселись под обеденным тентом, и я им все рассказал.

– Это проделки вандеробо, – не сомневался Старик. – Они отвратительные стрелки. Что ж, не повезло.

– А я подумал, что это один из тех бродячих туземцев, которых встречаешь с луком у дороги. Увидел поблизости солончак, а потом добрался и до второго.

– Маловероятно. Они носят с собой лук и стрелы для самозащиты. Они не охотятся.

– Кто бы он ни был, но навредил здорово.

– Да, не повезло. И еще дождь. Я поставил часовых на обоих холмах, но они ничего не видели.

– Не будем ныть до завтрашнего вечера. Когда нам уезжать?

– Послезавтра.

– Вот чертов дикарь!

– Карл, наверно, уже перестрелял всех черных антилоп.

– Мы не успеем заехать в прежний лагерь за рогами. Ты ничего не слышал?

– Нет.

– Я дала обет полгода не курить, если ты убьешь куду, – сказала Мама. – И уже бросила.

Мы поели, а потом я залез в палатку, прилег и стал читать. Я знал, что утром нам может повезти на солонце, и старался не волноваться. Но на самом деле я волновался и делал все, чтобы не заснуть, потому что после сна человек становится вялым и туповатым, поэтому я вышел из палатки, сел под тент в брезентовое кресло и стал читать биографию Карла Второго, поминутно отрываясь, чтобы посмотреть на саранчу. Наблюдать за ней было интересно, и я никак не мог привыкнуть к этому зрелищу.

В результате я все же заснул в кресле, поставив ноги на ящик из-под консервов, а когда проснулся, то первым делом увидел Гаррика в большой мягкой шляпе из черных и белых страусовых перьев.

– Пошел прочь, – сказал я по-английски.

Он продолжал стоять, глупо улыбаясь, потом повернулся, чтобы я мог посмотреть на него в профиль.

В это время из палатки вышел Старик с трубкой в зубах.

– Взгляните-ка на это чудо, – крикнул я ему.

Он взглянул, сказал: «О боже! – и снова скрылся в палатке.

– Идите сюда! – позвал я. – Не будем обращать на него внимания.

Старик снова вышел с книгой, и мы сидели и разговаривали, не глядя в сторону Гаррика, а он вертелся перед нами, желая привлечь внимание к шляпе.

– По-моему, этот мерзавец еще и пьян, – сказал я.

– Возможно.

– От него несет спиртным.

Старик тихим голосом сказал Гаррику несколько слов, не глядя в его сторону.

– Что вы ему сказали?

– Велел нормально одеться и быть готовым к работе.

Гаррик отошел, покачивая перьями.

– Не время для этих перьев, – сказал Старик.

– Некоторым такой головной убор нравится.

– В том-то и дело. Фотографируют их в таком виде.

– Безобразие!

– Не то слово, – подтвердил Старик.

– В последний день, если опять ничего не добудем, всажу-ка я Гаррику пулю в зад. Что мне за это будет?

– Могут быть большие неприятности. Тогда придется и во второго стрелять.

– Нет, только в Гаррика.

– Тогда лучше оставить эту затею. Отдуваться все равно придется мне.

– Это всего лишь шутка, Старик.

Появился Гаррик, уже без шляпы, и Абдулла, и Старик переговорил с ними.

– Они предлагают охотиться у холма на новом месте.

– Прекрасно. Когда?

– Когда угодно. Похоже, будет дождь. Надо поторапливаться.

Я послал Моло за ботинками и плащом, М’Кола принес «спрингфилд», и мы зашагали к машине. Небо было почти все время затянуто облаками, солнце ненадолго выглянуло только утром и в полдень. Надвигались дожди. Вот и сейчас заморосило, и саранча притихла.

– Я от сна осовел, – сказал я Старику. – Надо выпить.

Мы стояли под большим деревом возле кухонного костра, и мелкий дождик стучал по листьям. М’Кола принес флягу с виски и торжественно вручил ее мне.

– Хотите? – предложил я Старику.

– Думаю, вреда от этого не будет.

Мы выпили, и Старик сказал: «Черт с ними!»

– Черт с ними, – повторил я.

– Вы еще можете наткнуться на следы.

– Приложим все силы.

Сев в машину, мы свернули вправо на дорогу, миновали глиняные хижины туземцев, а потом свернули налево, выехав на твердую, красноватую, глинистую тропу, огибавшую холмы и с обеих сторон зажатую деревьями. Дождь усилился, и мы ехали медленно. Видимо, глина была изрядно смешана с песком, и наша машина не буксовала. Неожиданно сидевший на заднем сиденье Абдулла взволнованным голосом попросил Камау остановиться. Нас немного занесло при резком торможении, мы вылезли из машины и прошли немного назад. На сырой глине отчетливо проступали свежие следы куду. Антилопа прошла здесь не больше пяти минут назад: края отпечатков были не размыты, а взрыхленная копытами земля еще не расплылась под дождем.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Дж. Ф. – известный профессиональный британский охотник Филип Персиваль (его в романе называют Старик, Джексон Филип и Дж. Ф.).

2

Ничего хорошего (суахили).

3

Господин (суахили).

4

Писатель (нем.).

5

Иоахим Рингельнац (1883–1934) – немецкий писатель, поэт-сатирик, артист и художник.

6

«Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» (1906) – прозаическое произведение Райнера Марии Рильке (1875–1926) – одного из самых влиятельных поэтов-модернистов ХХ в. Родился в Праге, писал по-немецки.

7

Роберт Бенчли (1889–1945) – американский журналист и карикатурист, был известен своим едким юмором.

8

Из листьев мексиканской агавы вырабатывают сизаль – натуральное грубое волокно.

9

Унитарианство – движение в протестантизме, отвергающее догмат о Пресвятой Троице.

10

Персонаж английских детских стишков, суетливая, нелепая старушка; авторство стихов приписывается Саре Кэтрин Мартин (1768–1826).

11

Коктейль из джина и сока лайма.

12

Ага-хан (1877–1957) – основатель и первый президент индийской Мусульманской лиги. Всю жизнь боролся за независимость Индии, отстаивал также национальные интересы Пакистана.

13

Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек (1870–1964) – германский генерал-майор, командовал германскими войсками во время Африканской кампании в Первой мировой войне.

14

Неглубокое ущелье в Южной Африке.

15

Раньше натуралисты считали гиен гермафродитами, но это оказалось заблуждением, вызванным особенностями строения животного.

16

Черно-коричневые – так ирландские повстанцы называли членов военизированных английских отрядов, действовавшие в Ирландии в 1920-х гг.

17

Мама убила. Убила льва (суахили).

18

Бейб Рут (1895–1948) – профессиональный американский бейсболист, выступавший 22 сезона (1914–1935) в Главной лиге.

19

Том Шарки (1873–1953) – американский боксер ирландского происхождения, провел два боя с чемпионом в супертяжелом весе Дж. Джеффрисом (1875–1953), уступил ему только по очкам.

20

Вид антилопы.

21

Хуан Бельмонте (1892–1962) – испанский матадор, один из самых известных матадоров своего времени.

22

Небольшая группа островов в Мексиканском заливе.

23

Примо Карнера (1906–1967) – боксер-профессионал из Италии, чемпион мира в супертяжелом весе.

24

Эдгар Кине (1803–1875) – французский историк.

25

Свеж и румян, как в день битвы (франц.).

26

Жюль Андре (1807–1869) – французский художник, пейзажист.

27

Андре Массон (1896–1987) – французский живописец и график.

28

Джордж Бирмингем (наст. имя и фамилия Джеймс Оуэн Хэнни) род. в 1865-м. Английский писатель, известен по авантюрному роману «Испанское золото» (1908).

29

Сальсед – герой романа А. Дюма «Сорок пять» – последнего из трилогии, куда входят еще «Королева Марго» и «Графиня Монсоро». Далее – ряд отсылок к этой трилогии, когда автор видит себя то гугенотом, то католиком.

30

Оспедале Маджоре – здание в центре Милана, где располагалась одна из первых (XVI в.) общественных больниц; в начале ХХ в. передана Миланскому университету. В Первую мировую войну Хемингуэй еще лечился в этом госпитале.

31

«Ричард Карвелл» – роман У. Черчилля (1899).

32

Королевский выстрел (франц.).

33

Гаррик Дэвид (1717–1779) – знаменитый английский актер и драматург.

34

Хемингуэй перечисляет боксеров-тяжеловесов из разных стран, каждый из которых в разное время был чемпионом мира. Из них только Гарри Виллс – темнокожий американец.