Едва разлепив спросонья глаза, почувствовал Славка: что-то в его жизни произошло необычное, но не тревожное, не пугающее, а доброе, светлое, может быть, даже радостное. День, оранжевый от солнца, погожий, заглядывал в окошко, хотя ещё вчера лупил проливень.
Поднял Славка крышку над сковородкой – обалдеть! Маманя накрутила блинчиков с мясом и творогом – самое вкусное из всего, что ему случалось есть. Ай да маманя!
А на тумбочке пакет, перевязанный алой ленточкой с бантиком. Подарок, и маминым неуверенным почерком на открытке с ягодками: «Поздравляю, сынок Славко. Тебе уже 16».
И тут только дошло до Славки, что именно сегодня стукнуло, а может, только ещё стукнет ему шестнадцать долгожданных годочков. Взрослый с этого утра! «Совсем другой коленкор», – так говорит мама.
Раньше все дни рождения были неприметными. Заворотит маманя толстую гречневую кашу на молоке, даст рублёвку.
– Ни в чём себе, Славко, не отказывай, мороженку купи, шоколадку, в кино сбегай.
А сегодня и денег десятка, и блинчики, а в пакете костюм спортивный, синий с белыми лампасами, почти такой, о каком он мечтал. В таком же костюме щеголяет самая спортивная женщина в их посёлке Дергачи – агроном Пестеревского совхоза Люция Феликсовна Верхоянская.
Попрыгал Славка, поотжимался от пола. Чтоб окончательно стряхнуть сон, сунулся к рукомойнику. Тю-тю – нет воды – сухо. Тут он сам виноват: вчера по дождю поленился сбегать на колонку, а мама, чтоб не будить его громом пустой посуды, не пошла спозаранку по воду и на работу ей рано надо подниматься, чтоб успеть прибраться в кабинетах, пока не явилось начальство.
Схватив ведро, пролетел Славка по скрипучим барачным сеням и с утлого кособокого крылечка увидел ещё одно чудо: кокетливо отставив ножку в золотистой туфельке, набирает воду в оранжевое ведро какое-то невиданное до сих пор существо – девчонка с насмешливым взглядом, с летучими, как стрижиные крылья, бровями. Упругая, белая струя бьёт в ведро, выхлёстываясь через край. От внезапности встречи опешила водоноска. Высокий, гибкий, голый по пояс парень возник из ничего. Стрельнула недоумённо взглядом, сняла с крюка ведро и, картинно изогнувшись, процокала каблучками по тесовым тротуарам.
Славка удивился: откуда эдакая фря? Гостья что ли чья-то? Наверное, к бабке или к тётке на каникулы прикатила из Кирова. Поймал он в своё жестяное ведро струю воды и пустил вдогонку девчонке сирену – пакостный, зловредный звук. Воду первую он выплеснул, обмыв посудину, и вновь пустил сирену. А девчонка, будто красавица из красавиц, задрав голову, независимо продефилировала к новому двухквартирному брусковику. Оказывается, рыжая она, с толстенной короткой косой. И кофточка на ней оранжевая. «Рыжая, а красивая», – с удивлением отметил
Славка. Никогда не думал, что рыжая может быть красивой. Видать, любимый её цвет этот оранжевый, раз всё на ней оранжевое да рыжее. Славка с полными вёдрами кинулся опрометью в свою комнатёнку, выгороженную из барачных сеней, наполнил водой рукомойник, кастрюли, стоящие на старой скамейке, даже плеснул в пахучую, вечно желтеющую герань и неприхотливого Ваньку-мокрого, примостившихся в жестяных консервных банках из-под болгарского конфитюра на подоконнике. Остальное, взвившись серебряной дугой, выхлестнулось через окошко на траву.
С порожними вёдрами протопал Славка вновь к колонке, только теперь сообразив, что он до неприличия затрапезно одет: выцветшие тренировочные штаны, белёсые дырявые кеды на босу ногу, и сам голый по пояс.
Девчонка уже с двумя оранжевыми вёдрами на руке вновь гордо вышагивала на своих длинных ногах к колонке, обдирая на ходу редкостный в здешних местах и, конечно же, рыжий апельсин. Корки летели по сторонам. Фря зазнаистая. Захотелось подпустить ей что-нибудь ехидное, с издёвочкой, но в голову ничего путного не лезло – пустёхонько. Какая-то онемелость сковала язык.
– Хочешь апельсинку, – небрежно протянула девчонка ободранный догола фрукт. Карие яркие глаза смотрели озорно и весело.
– Не. Я уже ел, – невпопад буркнул Славка, понимая, что вовсе не то надо было сказать.
– Все тут у вас какие-то неотёсанные, – скривилась девчонка.
– Какие есть, – обиделся Славка за «всех» своих. Только такое и могла сказать эта задира.
– А у нас в Калининграде ребята весёлые, остроумные, прикольные, в мореходку пойдут, – похвасталась рыжуха, раскачивая пустые вёдра. – У меня папа моряк.
«Если там парни какие-то «прикольные», – Славка и слова-то такого не знал, – зачем сюда приехала?» – хотел он обрезать девчонку, но смолчал. Из какого она Калининграда? Наверное, из того, который Кенигсбергом был? В подмосковном Калининграде моря нет, там вряд ли моряками все стать мечтают.
Когда Славка, бухнув в переполненную дождевой водой бочку содержимое своего ведра, вновь появился возле колонки, девчонка, зажав ладошкой кран, пыталась достать трескучей водяной струёй до козлух, семенящих по дороге на выпас, и кричала во всё горло:
– Ах, аш-два-о, ах, аш-два-о, никто не может без него.
Сама, наверное, сочинила такую химическую нескладуху.
Струя, прерывисто взвиваясь, гуляла по пыльной дороге, оставляя следы, похожие на копейки и пятаки. Чопорные козлухи осуждающе замерли, возмущённые этим безобразием. «Ну и ну. Девка – оторви ухо с глазом», – наверное, подумали они.
Славкин приятель-одноклассник Кирка Канин, само собой разумеется, по кличке Канин Нос, которому выпала сегодня очередь пасти поселковое козлушечье стадо, нашёлся, как одёрнуть рыжуху.
– Эй ты, заноза, короче, а то разгонишь мне стадо. Ну-ка остерегись. У меня хо-р-ро-шая вица имеется, – и согнул луком эту гибкую вицу, да так хлестанул по зарослям дурнины, что легли и крапива, и дудки дягиля.
Кирка, хоть не вышел ростом, большерот, курнос, с оттопыренными, розово просвечивающими ушами, зато ершист, вреден и находчив на язык. Вид хипповый – полы рубахи завязаны узлом на животе. Пуговицы ему ни к чему.
– Подумаешь, вицей напугал, – с презрением скривила губы рыжуха. – Тебя, случайно, не Диогеном зовут?
– С чего это? – перестав хлестать репейник, опешил Канин Нос.
– Да голос у тебя как из бочки, в которой Диоген сидел.
«Образованная, Диогена знает», – отметил про себя Славка.
Кирка озадачился ненадолго. Плюнул в сторону далеко-далеко, шагов за десять (так плевать умел только он), и то ли соврал, то ли признался откровенно:
– Короче. Это самое, вчера мы с дедом вмазали.
Девчонка посмотрела на Кирку с любопытством и почтением. Ещё бы, этот коротыш так увесисто, по-взрослому выдал: «Вмазали!»
– На, съешь апельсинку, – примирительно протянула Рыжуха Кирке чуть ли не целый апельсин. – Я угощала вон этого, да он бука какой-то, – и с пренебрежением махнула рукой на Славку.
Кирка засунул в большегубый рот угощение и, причмокивая, начал жевать.
– Скусно! – похвалил он, – А этот, он скусу не понимает.
Вовсе Славку с дерьмом смешал. Друг называется.
Славка обиделся из-за того, что девчонка назвала его «букой», а Кирка эдакое позорное выдал: «скусу не понимает», молча набрал воды и пошёл к своей казарме, как называли в торфяном посёлке Дергачи барак, в котором жили в войну мобилизованные на болотину колхозники и какие-то неблагонадёжные репрессированные ссыльные.
Кирка – Канин Нос уже освоился и начал подъедать рыжуху:
– Тебя, случайно не Фёклой зовут? У нас есть Фефела – тоже заводная – тебе под пару.
– Фи, Фёкла?! Я – Катерина Первозванова, – гордо ответила та, как будто была Екатерина Вторая или на худой конец какая-нибудь Катрин Новаррская, и отставила красивую точёную ножку.
«Имя как у артистки, – подумал Славка, выводя из дровяника свой обшарпанный старый велосипед «Диаманд». Надо было съездить на опушку бора и накосить притороченной к багажнику косой-горбушей два мешка травы, желательно молодого клевера или лопушков. Кролики такую траву любят. Нельзя ему время терять на пустую болтовню с рыжей Катериной. Кролики вовсе оголодают, да и маманя расстроится. Она, конечно, ничего не скажет, особенно в такой день. Возьмёт косу, мешки и пешком пойдёт сама на пустырь. А там что за трава. Дурнина. Пыльное иссохшее будылье.
«Тротуары – четыре доски, встретимся ещё с этой Катериной Первозвановой», – умудрено рассудил Славка. Славка знал, где мягкий лопушок и молодой клеверок выросли для кроликов. По берегам торфяных карьеров, в которых скляно стоит вода, – шёлковеют травы.
Весело мчит Славкин велосипед. Взлетел на угор. Отсюда, как на подносе, весь их торфяной посёлок Дергачи, который охотнее зовут просто Торфяной. В центре, вроде кремля, контора торфопредприятия, школа, Дом культуры и больница, новые дома для начальства и рабочей элиты, а дальше – индустрия: ангары, гаражи, техника. В сторонке – новострой – четыре трёхэтажных дома, Черёмушками, как в Москве, зовут. Говорят, пустят их к зиме. Но они не про Славку. На отшибе торфяные поля с караванами-барханами готового топлива. Тоненькими, слепящими на солнце струнками тянется от них узкоколейка, как гитарный гриф иссечена планками шпал. На узкоколейке мотовозик и вагончики. Отсюда кажется всё игрушечным, незаправдашним, детским.
Лепится к посёлку деревня Пестерево, где одноимённый совхоз – «Пестеревский». Там брусковики вперемешку с избами-калеками. У этих двугорбые крыши «верблюдой», как говорят старухи, и только на въезде два новых дома – контора и столовая. Коровники – те с иголочки.
А за настоящей железнодорожной насыпью с блестящими нитями рельсов большое скопище домов со своим небоскрёбом-элеватором хлебоприёмного пункта, вокзалом. Это райцентр Медуница. Она только так называется, а к мёду отношения не имеет. Здесь жители считают себя городскими, и городская у них спесь. На торфяных смотрят свысока, а деревенских вообще в упор не видят, считают своей обузой. Всё время сельским помогают: на севе, на сенокосе, на уборке и, особенно на картошке. Тут безвылазно надо быть, пока не приберёт деревня клубешки.
Делает всех и городских, и сельских, и торфяных схожими, одним миром мазанными та же незаменимая картошка. И там, и там, и там засажены ею огороды, пустыри, обочины дорог. Непонятно, во что одетые старухи и молодухи, невольники семейной картофельной принудиловки, школьная ребятня взмахивают окучниками или с банками в руках кропотливо, но с отвращением обирают нарядно (костюм в полоску) одетых колорадских жуков и пузатое их племя, которое жирует на плантациях. Хорошо, что Славка на своём участке окучил картошку.
Три дня врукопашную с тяпкой наперевес ходил он на дурнину. Репей, молочай, осот, липучая череда, проволочник несчастный – это же враги. Режь их, коли, секи, дери с корнем. Тут – кто кого. Битва насмерть. Славка победил.
Против жуков мама опрыскала ботву снадобьем. А Славка ещё бездетному дяде Якову Семёновичу помог. Как не помочь благодетелю. Маманя за него горой. Славке выбелило волосы на картофельном солнцепёке. Загорел он, как араб.
Разглядел Славка с угора мелких белых букашек – козлушечье стадо, которым командует сегодня Кирка – Канин Нос. Рядом что-то красное или оранжевое. Неужели Катерина? Делать ей нечего. Мог бы и Славка там быть. Зря, пожалуй, поторопился сюда.
Забавная девчонка Катерина.
Нет, не зря он уехал. Там, в посёлке – настоящее пекло. Измучены зноем травы. Парит. А здесь он скинул одежду и с разбега расколол головой водяное стекло. Загоготал от блаженства. Такая благодать! Не спеша поплыл саженками к середине карьерного водоёма, где торчит до блеска отполированный животами и коленками купальщиков выворотень. С него хорошо нырнуть и долго-долго идти с открытыми глазами под водой. Наплававшись, лёг Славка на бережку, подгребая под себя горячий песок. Залюбовался мокрой полоской отмели, на которой вышили крестиком нехитрый узор лапки трясогузок и куличков. Ёлочки спешат к воде. Махонькие, пушистые, как детсадники. Они и так ребятки. От силы им года по два.
Если затаиться, много всякой всячины можно увидеть здесь. Не то, что с оравой купальщиков, когда над водой ошалелый визг, вой, ор, шлёпанье рук и ног по воде.
Славка, побыв один, всегда возвращался отсюда с удивительными тайнами, которые открываются только на безлюдье, в тишине. Вот и сейчас, крутя жёлтой головкой, плывёт к берегу ужик. Храбрец! Какая нужда толкает его в это плавание? Доплыл, скользнул в траву. Его и видели.
А на прошлой неделе заметил Славка утку. Та крутилась в уютном омуточке и покрякивала. Из-под осоки, космами нависшей над водой, выкатились будто шарики, шесть или семь серо-рыжих утяток-хлопунцов. За всем этим, склонив башку, наблюдала с сухой серой осины грузная старая ворона. Утка заметила ворону. Тревожно крякнула. Комочки-утята поняли опасность, юркнули в осоку. Малыши, а всё разумеют. Ворона сделала вид, что это ей вовсе не интересно. Отвернулась. Утята снова выкатились на простор. Ворона азартно затопталась на суку. Вот-вот спикирует. Жалко – нет поблизости палки или камня, чтобы отогнать эту коварную нахалку. Не успел Славка решить, что делать – ворона снялась с осины и свалиласьтаки к омуту. Тут-то и произошло неожиданное. Утка взмыла вверх и, перехватив ворону, защемила в своём клюве её голову и ну трепать. Ворона вырвалась, отлетела к сушине, очумело затрясла башкой. Ай да уточка, молодец! Славка встал, захлопал в ладоши. Вороне это не понравилось, она нехотя снялась с осины и улетела, ругаясь:
– Кар, кар.
Из поездок на карьеры Славка почти всегда возвращался с гостинцем для матери. То еловую ветку сиверихи, густо усыпанную красными ягодами-шишечками привезёт, то бидон пестов, которые мать с детства любит, то пучок лугового лука или пригоршню кисленки.
А вот в такую знойную погоду, должна, обязательно должна созреть земляника. Крупная, душистая, эта ягода всегда вызывает у Ольги Семёновны удивление и радость.
А Славка как-то загоревал: до чего несправедливо коротка жизнь у этой ягоды. По весне её почти незаметно, а потом вдруг весь угор покрывается белыми крапинами цветов, словно объявляет ягода: примечайте, где меня искать. Когда зеленец набирает соки, её опять не видно. Зато когда земляника вызреет, приходит звёздный час в её жизни. Душистая, красная налитая – всем она бросается в глаза, всех манит к себе ароматом. Самая вкусная ягода!
А потом она скромно отходит, неприметно уступает место молодой поросли малины, костяники, брусники. Какая короткая у земляники пора торжества. Неужели и люди так же? И я, и мама, и дядя Яков, и все-все?
– Эдак, эдак, Славко. Всё бывает – и краса, и молодость, да ненадолго. Это только кажется, что длинён век, а пролетит он – не заметишь. Но рано ещё тебе горевать. У тебя длинная и хорошая будет жизнь. Слава богу, войны нет, хлебушка хватает, здоровьем бог не обидел. А чего ещё надо?!
Вот у меня была еда – крапива да лебеда. Возьмёшь травяной хлеб-оляпыш, будто грязи хохряк. Молочком запьёшь – вроде и ничего. Я ведь девка военная, ко всему привычная.
Прежде чем приторочить мешки с травой к велосипеду, и сегодня заглянул Славка в заветное место – на лесную прогалину-чисть, оставшуюся после вырубки. Вот тут и таилась душистая спелая земляника. И вправду – красно там.
Упав на колени, Славка оползал прогалину, пока не набрал целый бидон земляники. Дух от неё потрясный. Тает на языке сласть.
По пути домой решил Славка, что обязательно отнесёт банку ягод той новенькой девчонке – Катерине Первозвановой. Пусть знает, какие они, деревенские. А ещё, конечно, для того, чтобы она поняла, что никакой он не бука, а нормальный парень.
Он надел новый спортивный костюм и с литровой банкой отборной земляники подошёл к дому Первозвановых. Катерина не в оранжевой кофте, а халатике-разлетае снимала с верёвок бельё. Видать, была у них большая стирка с дороги. Бельё трепыхалось и парусило. И Катерина собирала эти паруса на руку.
Подобравшись к калитке, Славка обернулся: нет ли кого? Главное, чтобы Кирка не заметил: обсмеёт, задразнит.
– Это тебе, – сиплым от смущения голосом сказал Славка Катерине и поставил банку на столбик калитки.
– Ой, надо же, какая красотища, – пропела Катерина. – Сколько стоит?
– Просто так.
– Просто так? Скажешь, – и уткнулась лицом в банку. – Волшебство. Аромат! Голова кружится.
– Ну, не просто так, – пошёл на попятную Славка. – У меня сегодня день рождения.
– Чудак! Ой, какой чудак. Так ведь тебе должны дарить, а ты сам принёс. Ма, смотри, какое чудо этот Славка притащил.
Выглянула женщина, черноволосая, вовсе не похожая на Катерину. «Видно, дочь в отца – рыжая», – подумал Славка. И мать сказала про Славкины ягоды: «Чудо!»
Катерина отнесла домой банку, вернулась обратно с пустой. Нет, не с пустой. В банке был рыжий апельсин.
– Это тебе, – пропела Катерина.
– Зачем, не надо.
– Обижусь, если не возьмёшь, – предупредила она.
– Всё равно не надо, – сопротивлялся Славка.
– А я дарю и точка, – стукнула ладонью по калитке Катерина, – Сколько тебе лет-то стукнуло?
– Сколько, сколько. Шестнадцать.
– Фи, подросток, – скривилась Катерина, – А мне ещё в мае шестнадцать исполнилось.
– Подумаешь, два месяца. Ну я пошёл. Спасибо за апельсин, – поблагодарил он и отправился домой, довольный товарообменом.
– Чудак какой-то. Даже деньги не взял, – сказала Людмила Ивановна.
– У него сегодня день рождения.
– Хоть бы поздравила.
– Поздравила и апельсин подарила.
– Эко чудо – апельсин, – покачала головой Людмила Ивановна, – Тебе-то на шестнадцать золотую цепочку и серёжки преподнесли.
– Был грех. А что я этому Славке Мосунову «Жигуль» должна подкатить, – огрызнулась Катерина.
– Тебя не переговоришь, – отмахнулась Людмила Ивановна.
В этот день бросилось в глаза Славке кое-что подозрительное у себя дома: во-первых, мама надела подаренную им белую блузку. Во-вторых, не пошла к бабке Дунде Березихе смотреть по телевизору фильм «Вечный зов», хотя регулярно ходила, с виноватинкой в голосе объясняя, что там какой-то кулак всех замордовал: «Беда с ним!» В-третьих, Ольга Семёновна нагнула несметное количество блинчиков с мясом, капустой и творогом, сделала спиртную заначку: бутылку водки и какую-то красулю. Такого за ней не водилось. Обычно она припасала для брата Яши четушечку – и всё, а тут две пол-литрухи. А потом заставила одну кровать разложить и поставить к стенке, а стол раздвинуть. Сказала: надо.
Всё прояснилось, когда раздался стук в дверь, и на пороге возникли его одноклассники – соседи по казарме – Верочка Сенникова и Витя Логинов – эдакие примерные, прилизанные, чистенькие. Верочка – кругленькая фарфоровая куколка с нежным личиком и такой же нежный фарфоровый Витя. Учителя всегда ставили их в пример за то, что одеваются со вкусом, обувь всегда чистая и в карманах у них душистые носовые платочки.
Они вечно были упрёком для Славки. Ольга Семёновна говорила сыну: «Верочка – девка-то какая рукодельная, шьёт и вяжет, а Витя на скрипочке играет». Славка морщился. Он чувствовал себя никудышным неумехой и даже лодырем по сравнению с ними. И сейчас Верочка и Витя были аккуратно и продуманно одеты. В руках у Верочки был букетище георгинов и пластмассовая, под хрусталь, ваза, а у Вити блокнот и набор ручек.
– С днём рождения тебя, Слава, – пропели они почти разом.
Славка сунул Верочкины цветы в вазу и поставил на тумбочку. Они ему ни к чему. А вот блокнот и шариковые ручки сгодятся.
– Ну проходите, раз пришли, – негостеприимно разрешил он.
– Ой, Верочка, Витенька, гостеньки дорогие, – обрадовалась Ольга Семёновна и засуетилась, ставя на стол чашки, варенье, какой-то самодельный торт и пирог. Сунула на газовую плиту фаршированные блины.
«Это, конечно, маманя позвала Витю и Верочку», – догадался Славка. Радость безмерная – нет ей предела. Три годочка сидел он с этой Верочкой за одной партой. Доконала она его своим вниманием, бутербродиками да всякой стряпнёй. Не отбояришься. Обижалась, если не возьмёт. В глаза слёзы. До того дошло, что стали их дразнить: «Жених да невеста – из одного теста».
В девятом классе Славка не вынес муки и сел к пополнившему класс второгоднику Кирке Канину. У Верки от обиды лицо пошло красными пятнами. Недели две не разговаривала, а потом закатилась в его каморку: примеры по алгебре не решаются. Помоги. Помог. Заговорила.
А теперь вот с днём рожденья!
– Можно я в вазу воды налью, – сказала Верочка и, не дожидаясь согласия, воды налила, водрузила букет в центре стола.
Окончательно стало ясно, что затеяла маманя сотворить для сынули торжество в честь 16-летия, когда появился со свёртком в руках дядя Яша – седеющий краснолицый богатырь с пузцом. Он тиснул племянника, похлопал тяжкой рукой по спине:
– С совершеннолетием тебя! – и развернул фланелевую, в синюю клетку, рубаху, о какой Славка мечтал. – Ну как, угодил дядя?
– Угодил, угодил, – обрадовано откликнулся Славка. – То, что надо!
Дядя Яша – самый близкий после мамы человек, благодетель. Это благодаря ему выбралась из деревни сестра Ольга. Это он сгоношил им комнатёнку-выгородку. А сколько по мелочи добра сотворил: мебелью списанной общежитской снабдил, трофейный велосипед, вывезенный в 1945 году из Германии, отдал Славке, а то как бы тот для кроликов траву возил?
Дядя Яша хвалился, что на раме этого велика катал свою будущую невесту и не только её. Тогда это было в моде, да и невеста была непривередлива, к тому же стройна, как веточка. Это теперь в пору заказывать для неё самосвал.
Славка изрядно повозился над велосипедом марки «Диаманд» и восстановил его. Теперь тот поскрипывает, да возит.
В откровенную минуту признавался дядя Яша, что кроме велосипеда привёз с войны редкостную электробритву «Золинген» и двустволку «Зауэр – три кольца». Большие деньги давали за ружьё знатоки. Да вечного-то ничего не бывает. Всё теперь ушло в небытие, изломалось.
– Эх, Славка, почти в твои годы я уже на фронте был. Парнечек – тоненькая шейка, а смерть по пятам ходила. Не приведи, господь, – сказал со вздохом дядя Яша и ударом мощной ладони по донышку поллитровки, выбил картонную пробку.– Ну как, выпьешь? Взрослый ведь ты человек!
Славка упёрся – не буду, у Верочки глаза наполнились ужасом. Витя панически замахал руками:
– Не, не, я не пью.
– А кто пьёт? Никто не пьёт? Мы дату отмечаем. Лью, – настаивал нахраписто дядя Яша.
И мать не возражала, чтоб Славка выпил. Помаленьку-то – не грех, но он упёрся. Спасло от напора дядиного хлебосольства появление неожиданных и нежданных гостей. Видно, и Кирку Канина позвала мать, потому что явился он. В белой рубахе, при галстуке. И не один, а на пару с Катериной Первозвановой. Вот чего совсем не ожидал Славка, так это появления Катерины в жалкой выгородке. Теснота несусветная, где ещё нищее кажутся старая захватанная мебель, деревенский сундук, мутные стёкла в окнах и вовсе не придают форсу обвёрнутые бумажным узорцем консервные банки с цветами.
– Тётя Оля, не сердитесь. Это я во всём виновата, – заговорила Катерина, как будто была знакома со Славкиной матерью давным-давно. – Я по своему психотипу – лидер, вот и организовала Кирилла Канина. Говорю: надо поздравить.
– Это от нас, – со стуком поставил Кирка на стол бутылку шампанского, поднёс Ольге Семеновне коробочку конфет «Клюква в сахарной пудре», которые варганили в каком-то районе. Наверное, надоумила Кирку взять подарок матери Катерина. Сама же вывалила на стол груду своих любимых апельсинов. Что они с матерью целый контейнер что ли привезли?! Даже не удивился, а возмутился Славка.
– Садитесь, садитесь, гостеньки, – запела Ольга Семёновна, – Славко, сбегай к соседям, стульев займи.
– Я сейчас, – вскочила Верочка.
– И я, – изъявил готовность Витя.
– Не суетиться. А скамейка на что? – пробасил дядя Яша, довольный оживившейся компанией, – Скамейка заслуженная. Я ещё перед войной на этой скамейке спал в деревне Кривобор. – Ставим. А деревня у нас была большая, весёлая. Певучая. Наши петухи будили деревни трёх районов – Просницкого – своего, Зуевского да ещё заречного Слободского, – похвастался дядя Яша.
Составили со скамейки на пол ведро с водой и кастрюли, придвинули старинный сундук. Расселись. В тесноте да не в обиде.
У дяди Яши нашёлся единоверец – Кирка, который тоже считал, что водка самая полезная из всех напитков и лекарств и подставил с готовностью стопку.
– Итак, мы пьём шампунь за Славкины шестнадцать, – перехватила инициативу Катерина. – Кто открывает? Никто? Тогда я! С громом или безмолвно? Конечно, с шумом!
Видимо, у Катерины была счастливая способность мгновенно сходиться с людьми. Она уже командовала всеми, замечая, что Верочка не допила, что «тётя Оля» только пригубила.
– В честь Славиных шестнадцати: ура, ура, ура!
И всем пришлось кричать «ура», вставать, вгоняя в краску от смущения самого виновника застолья.
Пока растаскивали по блюдечкам и тарелкам салат и блинчики, Катерина зорко следила: у всех ли налито, успокаивала Ольгу Семёновну, которая вдруг начала переживать из-за того, что блинчики, наверное, оказались закальные.
– Смолотят, – коротко пробасил дядя Яша.
А Катерина вдруг призналась, что страстно любит море.
– М.О.Р.Е. Вы замечали, что в этом слове всего четыре буквы? А сколько всего в них: плеск волны, буйство шторма, и в них же гладь, покой. Никто не был на море? У нас в Калининграде я летом каждый вечер купалась.
– А я в сапогах по Балтийскому морю плавал, – откликнулся дядя Яша. – Под пулями-то раздеваться некогда.
– А я свою жизнь не представляю без моря, – откровенничала Катерина.
– У меня уже всё ясно. Закончу школу, получу аттестат зрелости и буду стюардессой. Нет, не на самолёте. На теплоходе! Там тоже проводников называют стюардессами. Морская стюардесса! Красиво звучит?
На Катерину смотрели с удивлением: ну и девка, на боку дыру вертит. Всё ей ясно. А до чего уверена в себе. Такая и вправду далеко пойдёт.
– Обязательно обогну Африку и съезжу на Огненную Землю, – хвалилась Катерина. – А потом окончу Московский университет и буду писать книги о море и путешествиях. К примеру, «По пути Магеллана». Как?
Верочка смотрела на Катерину широко распахнутыми от удивления глазами. Витя замер от её неожиданных признаний. Славка сидел как завороженный, и даже Кирка – Канин Нос, цыкнув зубом, бросил: «Во даёт!»
– Бес – не девка, – похвалил Катерину дядя Яша. – Я вот на многих морях и реках бывал. Забавного, удивительного везде там много, а ближе и милее родного Кривобора, Чепцы да Вятки ничего не нашёл. Море – оно приглядится, Катенька.
– Нет, мне море никогда не надоест, – не согласилась Катерина. – Вот второй тост: давайте выпьем за исполнение желаний.
Выпили.
Эта неукротимая Катерина могла, наверное, весь вечер говорить одна.
– В честь этого моего желания поём песню по моей заявке «Бананы ел, пил кофе на Мартинике». Начали! – И Катерина затянула, успевая взмахивать дирижёрски вилкой:
Бананы ел, пил кофе на Мартинике,
Курил в Стамбуле злые табаки,
В Каире я жевал, братишки, финики с тоски.
Они по мне, они по мненью моему горьки,
Они вдали от родины горьки.
Песню знали не все, зато Катерина уверенно вела её и допела до конца. Могла ещё врезать не одну песню о море.
«Ну и пусть поёт, – думал Славка, опасаясь однако, что неистовая Катерина может крикнуть: «А какая у Славы любимая песня? У нашего шестнадцатилетнего?» А он ничего не придумает. Не запоёшь ведь: «В лесу родилась ёлочка». Есть новенькая песня «Опять от меня сбежала последняя электричка». Пусть её поют. Там про какую-то девчонку, из-за которой вечно опаздывает на поезд влюблённый чудак.
– Мне слово, – пробасил дядя Яша, тоже, видать, поднаторевший в застольных речах. – Третий тост пьётся за любовь. Мужчины пьют стоя, женщины – до дна. За любовь!
– Ну скоро до криков «горько» дойдём, – цыкнул зубом Кирка.
– И до этого дойдёт. Девчонки на вас уже во все глаза глядят, – ухватился дядя Яша за рискованную тему. – Это вы, охламоны, ушами хлопаете.
– Ой, угощайтесь, – замяла опасную тему Ольга Семёновна.
Когда попили чаю, поняли, что больше в комнате сидеть невозможно и вывалились всей компанией на крыльцо. Комендант Яков Хохрин ходил с недопитой бутылкой красули, подступал с ножом к горлу:
– За Славку, за племяша моего. Эх, где гармонь? Весельства не вижу. Катерина, где веселье?
– «Каравай», «Каравай», – закричала Катерина, хватая за руки гостей, – а ты, Слав, в центр встань. Не понимаешь что ли? В центр, говорю!
Славка подчинился.
Под удивлёнными взглядами жильцов казармы ходили Славкины гости по двору, бросая длинные косые вечерние тени, и орали «Каравай». Соседям было в диковинку, что у тихих Мосуновых застолье и что, видать, сильно вырос у Ольги Семёновны сын, раз так шумно отмечают день его рождения. И конечно, поразила своей бойкостью дочь новой бухгалтерши Первозвановой. Видать, девка не промах. Только её и слышно.
– Пойдёмте купаться, – сказал неожиданно Славка, – Жарко.
Сначала возмутились: «Как так купаться?» А потом вдруг поняли, что только этим и надо закончить торжество. Конечно, отправилась на карьеры только молодёжь.
– Отбегал я своё, – признался дядя Яша сестре. – А бывало, ой, бывало.
Ох, разнесчастный мальчик я,
Не любят девушки меня,
А любят только вдовушки -
Отчаянны головушки, – пропел он, крутя головой.
– Тише ты, озор, – одёрнула брата Ольга Семёновна. – Все ведь тут тебя знают. А этот-то, поди, около дверей ходит, подслушивает.
Этим, который подслушивает, был давний заклятый враг Якова Серафим Данилович Чуркин, живший тоже в казарме.
– Хрен с ним, пусть ходит и завидует, – беспечно бросил Яков и вылил в стакан остатки красули. – Башка завтра заболит. Да ладно, как-нибудь прокумаркаемся. За Славку-то можно пострадать. Славка у нас хороший, – и опять выдал озорь, – Эх, погуляем, друг Алёша, пока девки дёшевы.
– Тс-с, услышит, – потрясла опять настороженно пальцем Ольга Семёновна. – Озор ты озор. И годы тебя не берут.
Да случались озорные происшествия у Якова Семёновича. Об одном из них напоминала эта казарма. Считай, на мази была свадьба у учётчика торфопредприятия Серафима Чуркина. По хвори не попал он на войну. Как говорят, завалявшийся был женишок, а поскольку других не имелось, то видная красивая повариха Поля Кузнецова дала согласие на замужество.
Уговорил Серафим Чуркин языкастую соседку Березиху стать свахой. Та уже и присказульки наготовила: «У нас есть жеребец, да нет узды, а мы прослышали, что у вас она имеется». Это, чтобы к Полиным родителям пойти и завязать разговор.
С сельсоветом уж была договорённость – зарегистрируют. Серафим пиджак новый шить заказал, ботинки стал чистить, галоши завёл, но не тут-то было: развесёлый, озорной фронтовой старшина Яшка Хохрин, после демобилизации устроившийся комендантом, всё опрокинул вверх дном. Сначала, конечно, на велосипеде катал Полюшку в полюшко, а потом и в сельсовет увёл её регистрироваться.
Серафим Данилыч с той поры исходил ядовитой злобой. Голову отворачивал, когда попадались навстречу Хохрины. А теперь уж что. Так и оставшийся бобылём жил он одиноко в казарме, нелюдимый, злой, рано состарившийся. Говорят, анонимные жалобы строчил во все инстанции. Опасались его соседи.
Только Яков Семёнович ничего не боялся. И, смущая тихую свою сестру, сегодня выпевал давнюю частушку из молодых лет:
Ах, ты, Шура, ах ты, Шура,
Шура из-под Вологды.
Давай, Шура, пошуруем,
Пока оба молоды.
– Ой, озор, ой, озор ты, Яшка! – утихомиривала брата Ольга Семёновна. – Смотри. Уж седина в голову, а всё равно бьёт бес в ребро.
– Не береди ты мою душу, Олюшка, какой бес, – притворно вздохнул Яков Семёнович. Он ещё не чувствовал годы и способен был петь, пить и куролесить.
Эрудит из 8 «б»
На другое утро после затянувшегося дня рожденья Славка залежался в постели, с блаженным смущением вспоминая о том необыкновенном, что приключилось с ним на карьере, куда они отправились искупнуться. Он, конечно, первым бросился в воду. Захотелось показать Катерине, что умеет плавать и «саженками», и «поморскому» – брассом, и даже немного «баттерфляем» – «бабочкой». Однако Катерина на это не обратила никакого внимания. Она не спеша освободила ноги от туфель, скинула платье и, оставшись в оранжевых плавках и в таком же лифчике, стройная, длинноногая, подпрыгнула и легко скользнула в воду. Вынырнув, она пошла ровным сильным кролем. Выходит, ей было чем удивить всех. Классно плавает.
Славка замахал руками, рванув «баттерфляем», но только нахлебался воды. Сгрёб волосы ладошкой со лба. Взглянул, а Катерина оказалась далеким далёко. Настоящей пловчихой была она.
Верочка Сенникова, Кирка и Витя Логинов, как малыши, бултыхались около берега, боясь отплывать на глубину. Стиль «по-собачьи» с надутыми щеками был единственным, каким умели они держаться на воде.
Вернувшись и обогнав без труда Славку, Катерина перевернулась на спину и с наслаждением выдохнула:
– Ой, как хорошо! А ты умеешь на спинке?
– Умею немного, – откликнулся Славка и тоже лег на спину.
Нагревшаяся за день вода была ласковой и нежной, как шёлк. По этой теплыни они плыли бесшумно рядом до самого выворотня. Катерина легко выбралась на отполированную животами и коленками корягу. И Славка залез туда же, боясь смотреть на Катеринино ослепительно белое тело. Теперь она казалась совсем иной, чем в одежде. Ещё красивее и притягательнее. Поэтому он и боялся смотреть на неё.
Воздух оказался прохладнее воды. Полумгла скрывала их, и всё казалось таинственным, необыкновенным, заставлявшим говорить шёпотом. Голоса гулко звучали над водой.
– Какой вечер хороший, – болтая ногами, проговорила Катерина.
– Ага, – согласился Славка и вдруг выпалил, удивляясь своей дерзости, – А ты, оказывается, очень красивая.
Славка обомлел от неожиданности, замялся. Ничего себе: сразу и «поцелуй меня».
– Они не видят, – поддразнила Катерина. – Ты что ни разу с девчонками не целовался?
Слова звучали упрёком. Не скажешь ведь, что да, ни разу. А она, наверное, вовсю целовалась, раз так говорит.
Он, чтобы казаться бывалым, чмокнул её куда-то в щеку, а, может, в ухо.
– Разве так целуются? – со смехом сказала Катерина и, обхватив Славку рукой за шею, поцеловала прямо в губы. Он опешил и не мог ничего проговорить. И что надо было делать ещё, он не знал. Наверное, надо было ещё поцеловаться, но он онемел. Катерина сидела маняще красивая, доступная, смотрела на свои ноги в воде, а он боялся смотреть на неё не то, чтобы поднять руку, обнять её и поцеловать. А может, надо было?
Кирка, Витя и Верочка на скрытом кустами, туманом и наступающей мглой берегу, звали их. Катерина почему-то засмеялась.
– А ты здорово придумал, что позвал купаться, – похвалила она его и плавно, бесшумно соскользнула с коряги в воду. Он плыл рядом и ругал себя за то, что упустил момент: надо было поцеловать её ещё раз, так, как целуются влюблённые в кино, взяв за шею, и обнять.
Большой сумбур был у Славки в башке после Катерининого поцелуя.
Кирка, Витя и Верочка, уже одетые, прыгая на берегу, отбивались ветками от комаров и слепней, ругали Славку с Катериной за то, что те уплыли так далеко и не торопятся возвращаться.
– Ну, лягушата, побултыхались и то хорошо, – с пренебрежением проговорила Катерина. – Я не люблю загорать и купаться днём, а вот ночью при луне в море плавать – сущее наслаждение. Человек весь в пузырьках, в воде, словно серебряный. Не купались вы в лунную ночь?
– Нет, – с сомнением сказала Верочка, – Ночью спать надо.
– Конечно, примерным школьницам давно пора спать, – подпел Славка, но они ещё долго бродили по посёлку.
Теперь, вспоминая это купание, поцелуй Катерины, Славка думал, как здорово всё было, как здорово, что исполнилось ему 16, и он теперь, наверное, почти взрослый. И он ждал новой встречи с Катериной.
Надо же, поцеловала. Значит, влюбилась в него.
От красивых воспоминаний и мечтаний оторвал его сердито наставительный голос директорской дочки, Светки Ямшановой, которая сунулась в окошко их комнаты своим длинным комариным носом.
– Мосунов, ты помнишь, – кричала она во всё горло, – что сегодня Олимпиада? Мама сказала, чтоб как штык.
– Буду, – пробурчал Славка.
Директор школы Фаина Федоровна, по кличке Фефела, опасалась, что школьная команда для Олимпиады не соберётся. Каникулы. Мало ли.
– Слышал или нет? – крикнула Светка вновь.
– Буду, – повторил он.
Светка была вся в мать. Зануда.
– Вот и нечего разлёживаться, – упрекнула она ещё раз Славку. – Шефы автобус дают, чтоб точно к десяти.
И Славка стал подниматься.
Участие в Олимпиаде было связано с выгородкой, в которой жил он с матерью. До этого-то они ютились в общежитской комнате, где жили ещё две женщин с детьми. Мешали друг другу неуклюжими колясками, санками, корытами для стирки, ваннами для мытья. Очутилась Ольга Семёновна здесь в Дергачах, совсем нежданно-негаданно. Из-за гангрены умер её муж Николаша Мосунов. Зауросил у него комбайновый соломокопнитель. Прыгнул в него Николаша, чтоб вытеребить завалившуюся солому, а мотор впопыхах не выключил. Заработали шнеки, ноги ему переломало. Началась гангрена. Врачам спасти его не удалось.
От нервов что-то случилось с матерью Ольгой Семёновной – начало руки сводить. Дояркой работать – невмоготу. Мучалась, не зная куда себя деть. На тяжёлую работу неспособна, а лёгкой в деревне нет.
– Пойдём думать, – сказал Ольге брат Яша и из Кривобора переманил её в Дергачи.
Он работал здесь комендантом. Собрала Ольга свой скарб – сундучишко, лавку, ведро да кастрюлю и перебралась. Работа по лету не такая угарная, как на ферме. Считай, три года жила-мучилась в общежитии, где всё на виду у всех.
А потом Яша расстарался, огуревел для них эту выгородку, лишив жильцов коридорного окна и пожарного выхода. Басил, что имеет на это указание от начальства. Здесь Славка и рос.
Одно время Славку даже называли дитём барака. Мать затемно уходила на работу, поэтому будила и кормила его старуха Дуня Березина, которую с лёгкой руки того же Славки стали называть Дундя Березиха. Зимой и весной он терпел её наставления, ожидая маму.
Старуха Дундя Березиха была немного колдуньей, промышляла знахарством: заговаривала пупки, грыжу, снимала головную боль, бралась лечить даже тайные мужские пороки. Она и признала у Славки болезнь – урос. Урос – это когда ребёнок капризничает без останову, в общем – уросит. Славка ревел из-за того, что летом в самую жару, волокла его Березиха с собой на карьер полоскать бельё. Идти приходилось по нестерпимо горячему песку. Подошвы горели. И он хныкал:
– Возьми на ручки, Дундя Березиха. Дундя, ножки жгёт.
– Какая я тебе Дундя? Да как я тебя возьму-то, коли корзина с лопотью в руках.
На траве около карьера ноги не жгло, зато кусало комарьё и оводы. Славка опять ревел и уросил.
– Урос у него, лечить надо, – сказала с озабоченностью в лице Березиха матери. – Знаю я средство.
Славка запомнил, как его на полном серьёзе «лечили», протаскивая между поперечин пожарной лестницы. И Березиха, и Ольга Семёновна остались довольны «лечением», считая, что после этого ребёнок перестал уросить. Да ведь лето кончилось, а осенью песок не «жгёт» и оводьё не жалит.
Ольга Семёновна лелеяла своего единственного сынулю, припасала кусок послаще, гладила по головке, называла по-деревенски «мака». Мака – это значит, баской, то есть хороший и красивый, да ещё смирный, послушливый. В детстве Славке нравилось, что называют его Макой, а когда в школу пошёл, стал сердиться на мать. И так весь барак его Макой зовёт, не хватало ещё, чтобы он для школы стал Макой.
Вреднючие двойняшки – Тамарка и Нелька Топоровы, прозванные Сестренницами, узнали про Маку – и ну дразнить. Орали с противоположной стороны улицы:
– Мака, Мака, – тьфу, собака.
Славка срывался с места и бежал за двойняшками. Те с визгом разбегались в разные стороны, и откуда-нибудь из-за поленницы опять раздавалось:
– Мака, Мака, – тьфу, собака.
Долго изводили его эти вредины.
А потом объявили, что обе любят его.
Заболела учительница Анна Алексеевна, и на уроке у заменившей её училки все третьеклассники пересели, как им хотелось. Сестренницы сели к Славке по обе стороны, хотя втроём никто не сидел.
Одна толкала его и говорила: «Я тебя люблю», другая тоже говорила: «Нет, я его пуще люблю». Когда шли из школы, Сестренницы держали его за руки. Одна за левую, другая за правую. Никак разделить его не могли.
Парни кричали вслед ему:
– Девушник, девушник!
Славка стеснялся, но отвязаться от двойняшек никак не мог.
Хорошо, что Анна Алексеевна проболелась и навела в классе порядок. У Сестренниц любовь остыла. Нельзя же всё время одного Славку любить. Петька Малых по кличке Малыш вон какой могучий стал.
Когда Славка подрос, вытянулся, превратился в добродушного долгана, слова «Мака» и «девушник» забылись.
Да и больно-то бегать не удавалось. В листопад, зимой во время снегопадов, Ольга Семёновна не успевала справлять дворницкую работу, и он до запарки орудовал осенью метлой, а зимой деревянной лопатой.
А если буран неистовствовал не один день, то выскакивал дядя Яша и его жена тётя Поля. Дородная, круглая тётя Поля разворачивалась ловко да ещё мужа подгоняла:
– А ну, Хохрин, хватит дымить. За дело!
Почему-то она всё время звала его по фамилии.
После угарной работы пили они чай в выгородке.
– Ой, Хохрин, на работу ты ленивый, а вот выпить молодец, – подначивала она мужа.
Ольга Семёновна приберегала для братца «четушечку».
– Ну вот цетусецкю уцуцькает Хохрин и в баньку пойдёт, – говорила тётя Поля. – Славка попарит.
Эти разговоры по-родственному Славке нравились.
– Как, Славка, будешь меня парить, если стариком стану? – спрашивал дядя Яша.
– Дитятко, как тесто, каким замесил, таким станет, – говорила мать. Она знала уйму редких старушечьих прибасенок.
– Нет старухи, так купил бы, есть старуха, дак убил бы, – напоминала мать пословицы, вывезенные из деревни. Были там и такие: чем семейнее, тем говеннее, – и в каждой какой-то глубокий житейский смысл, потому что дядя Яша соглашался с ними:
– Всё истинная правда. Ещё есть одна: надо надуматься, а наделаться успеем.
В мужской день Славка ходил с дядей Яшей в поселковую баню. Тому нравилось, как племяш трудится над его спиной и трёт мочалкой, и хлещет веником. Дядька был непробиваемым, и поначалу не хватало сил за один раз выпарить его, а потом ничего стало получаться.
– Кремень, а не парень, – хвалился им дядя Яков, чтоб слышали соседи. – Один недостаток – пиво не пьёт.
А дядька мог одолеть кружек пять за один присест.
– Правильно, что не пьёшь в будни. Пить надо только по революционным праздникам да в Пасху и Троицу, – поучал он племянника.
Мосуновых жители казармы считали самыми бедными, тихими и безобидными людьми. Некоторые даже жалели. Ольга Семёновна обмерла от неожиданной щедрости, когда жестянщик Гурьян Иванович Сенников – Верочкин отец принёс к их дверям круглый раздвижной стол.
– Вот барыня велела передать, – сказал он, подмигнув Славке.
Почему Гурьян Иванович свою жену Елену Степановну, кастеляншу районной больницы, называл барыней, никто не знал. Может, из-за её дородности. Гурьян Иванович с восхищением косил глаза на супругины сытые бёдра и, когда не было дома Верочки, шлёпал смачно рукой ниже спины:
– Комар с комарихой сели, – объяснял он. – Лё, лико-лико, сколь велико, – восхищался он и добавлял, – Ой, сладка, будто ягодка, – ягодичка. Раскараванило тебя, барыня. Знать, от котлет.
Елена Степановна багровела от возмущения:
– Ты, как был грубым неотёсанным мужиком, так им и остался, – упречно произносила она. – Полнеют не от котлет, а от лет.
– Лё, лико-лико, – опять придуривался Гурьян Иванович, кося под дремучего деревенского мужика.
Себя Елена Степановна считала женщиной культурной и даже утончённой. Сама Ангелина Витальевна, жена директора торфопредприятия ей заказывала платья шить, а тут такая грубость.
– Как был Гурей, так Гурей и остался, – со вздохом говорила она.
Оказалось, что у стола ноги источены жучком, но всё равно, он украсил выгородку, в которой кроме стула, сундука да двух общежитских, синего цвета, тумбочек, да такого же казённого цвета двух панцирных кроватей ничего не было, если не считать деревенскую скамейку.
Славка и уроки делал на тумбочке. А тут наступила благодать – стол широченный, а если вдруг гости нагрянут, так можно было его раздвинуть, и он стал бы в два раза больше. Но это чисто теоретически, потому что раскладывать стол было ни к чему. Редко кто к ним, кроме дяди Яши да Березихи заходил. Тогда и к кровати не протиснешься. Впервые раздвинули его на Славкино шестнадцатилетие.
Ольга Семёновна столько благодарностей рассыпала перед Гурьяном Ивановичем и Еленой Степановной – не счесть да ещё недели три вела за Сенниковых очередь – мыла коридор и крыльцо в казарме, освободив дородную кастеляншу от необходимости нагибаться.
Славке это не нравилось.
– Ты зачем унижаешься? – возмущался он.
– Да что ты, что ты, Славко, какое унижение? Люди помогли нам, дак вот… Чего гордиться-то. Ты уж повежливее с ними будь. Вон они какие хорошие. Они добро сделали нам, так и я отплатила добром.
– А зачем угождаешь, как Молчалин? – возмущался Славка.
– Не говори эдак, – испугалась мать. – И здоровайся бастенько – не переломишься. А то скажут: ишь какой гордой. Подумают: «Мы им стол, а он нос воротит».
«Во-первых, угождать всем людям без изъятия -
Хозяину, где доведётся жить.
Начальнику, с кем буду я служить.
Слуге его, который чистит платья,
Швейцару, дворнику для избежанья зла,
Собаке дворника, чтоб ласковой была», – со злостью в голосе процитировал Славка Молчалинские заповеди из Грибоедовского «Горя от ума».
– Я вот дворник, дак что со мной зазорно здороваться? – до слёз обиделась Ольга Семёновна. – Ну, Славко, не думала, что ты эдак обо мне скажешь. Зазорной-то работы не бывает. Всё делать приходится. Научишься жать – научишься жить.
Славка стушевался, поняв, что не туда его завела классическая
цитата.
Видимо, мамино воспитание всё-таки сказалось. В ту же весну к 8 Марта он сделал подарок всему дому – огрёб крышу от снега. Он стоял с лопатой на сугробе. Проходя мимо казармы, каждый ему что-нибудь говорил. Один: «С успехом трудиться!», другой – просто: «С успехом», Березиха сказала: «Бог на помощь». Только Гурьян Иванович, хитро подмигнув, подбросил:
– Не ломайся-ка, парень, лё, тепло уже, весна придёт – солнце всё сгонит.
– А вдруг проломится, – высказывал опасение Славка.
Однако жильцам понравилось, что их казарма раньше других освободилась от снега: не будет опасения, что своротит трубу или продавит их крышу сугробищем, наметённым с северной стороны.
– Смотри-ко, мосуновский-то парень как вырос. Вроде давно ли маленький был. Всё гонял по обочине обруч от бочки, поддерживал его проволочной правилкой да ещё губами тарахтел под вид мотора: р-ры. Будто мотоциклом управлял. А тут вовсе взрослый, с лопатой, – радовалась Березиха.
– Вот, Славко, все заметили твоё доброе дело, – сказала мать. – Яша говорит, если на конторе крышу огребёшь, деньги заплатит.
И Славка превратился в заправского огребальщика крыш. На конторскую крышу тоже слазил. Наверх уже кричали другое.
– Ничего не боишься. Правильно, смелость города берёт, – бодрил его Гурьян Иванович.
– Живи смелее, повесят скорее, – вставил своё Киркин дед Герасим.
Шли они после «закуски», и языки требовали свободы выражения.
Так разохотился Славка, что когда Кирка – Канин Нос сообщил по секрету, что знает, где можно заработать, с радостью согласился.
Звали охотников на рытьё канав вокруг складов медуницкого «Заготзерно». Побежали туда вдвоём. Рыли отводные канавы в глубоченном, в человеческий рост снегу. Мечтали закалымить за день по десятке. Славке такие деньги казались большими, а Кирка скривился:
– Фигня. Короче – я и по сотняге за день заколачивал…
Врал, наверное.
Выбрасывая снег фанерной лопатой, Славка с радостью думал о том, что купит матери кофточку к дню рождения. Видел он в сельмаге такую расшитую белым шёлком. Тридцать пять рублей стоит. А тут сказали за неделю по семьдесят рублей заплатят. Получится на кофточку и на торт.
Однако им заплатили куда меньше, потому что вычли налог подоходный да ещё за бездетность. Славка за бездетный налог обиделся на бухгалтерских работников из «Заготзерна», а Кирка зло напомнил, что им детей заводить ещё не полагается – возраст не детородный.
– По ведомостям вы у нас как взрослые мужики проходите, – обрезала кассирша.
Ничего не поделаешь. Подростков всегда все надувают, как заблагорассудится.
На блузку для мамани денег хватило. Когда Славка развернул перед ней эту красоту, Ольга Семёновна вместо того, чтобы обрадоваться, вдруг заплакала:
– Дак, выходит, вовсе ты у меня большой вырос, Славко? В эдакой-то басоте меня не признают. Всё в ситце да фланельке ходила, а тут шелкатьё. Гли-ко, до чего хороша кофточка!
В пахнущей гниением, затхлостью и клозетом казарме размещалось немало разных людей. Кроме Дунди Березихи и Сенниковых, жил Витька Логинов с матерью. Чистенький, с бантом на шее, он учился в музыкальной школе играть на скрипке. Мать его – медсестра Клара Викторовна – женщина утончённая, души не чаяла в сынуле. Провожая его в музыкальную школу, целовала в щеку или в лоб. И он любил свою мамочку. Обещал учиться на отлично.
Ещё занимал свой «пенал» одинокий злой старик Серафим Данилович Чуркин, который выскакивал, озираясь только тогда, когда требовалось по нужде в клозет или на кухню. А когда пуст был коридор, бесшумно ходил, прислушиваясь, о чём говорят люди за дверями. Он не любил общаться. Иногда из жалости или от широты души, мужики и бабы, засевшие во дворе играть в лото, звали его раздавить бутылочку. Заводилой был Гурьян Иванович.
– Весь день в башке звон от железа. Хоть человечью речь послушать, – объяснял он свою тягу к лото.
От стола неслось стуканье и бряканье лотошных бочонков, и бубнивый голос Березихи выкрикивал:
Оказавшийся в выигрыше Гурьян Иванович пускал свою присказульку:
– Лё, лико-лико. А не собраться ли с умом да не послать ли за вином? – и шёл звать Данилыча. Тот, согласившись, долго считал мелочь. – Чо долго? – спрашивал Гурьян Иванович.
– Рука у меня не слушается, – отвечал Чуркин. – Токо гривенника не достаёт до рубля, – объявлял он, наконец.
Гурьян Иванович великодушно махал рукой: сойдёт, с паршивой овцы хоть шерсти клок.
Данилыч был скупердяем. Это знали все. У него в комнате горела только одна лампочка над столом, задвинутым в угол. И та на 25, а может, даже на 15 свеч.
– Не деньги считать, – объяснял он, хотя учитывал, наверное, каждую копейку.
Ходил Данилыч в одном и том же сером пиджаке с засаленным воротом и рукавами, серой выцветшей кепке и лицо у него было какое-то серое, морщинистое, не запоминающееся.
Выпив, он, тыча пальцем в грудь Гурьяна Ивановича, дотошноспрашивал иудистым, притворно ласковым голосом:
– Почему у нас все поголовно картошку садят? Не знаешь?
– Ну, второй хлеб. С войны привыкли, – отвечал Гурьян Иванович.
– Ерунда! Просто не верят люди своему государству, потому что оно запросто обманет. Сколько нас надували? И будем мы иметь в сухом остатке хрен целых хрен десятых. Что Россию губит? Бескультурье! Выпивка без закуски, власть – без совести.
– Лико-лико, а я не знал.
Гурьян Иванович озирался и на откровенность не шёл. Слишком смело резал сосед. Согласишься с ним, а потом греха не оберёшься. Ещё донесёт. Поговаривали, что Данилыч – старик сквалыжный. Пишет анонимки. Приезжал журналист из газеты, чтобы написать фельетон о Березихе, промышлявшей знахарством. Было при журналисте письмо. Наверное, от Данилыча. Но жильцы о старухе плохого не сказали. Так и ушёл газетчик несолоно хлебавши.
Бабка Березиха обо всех всё знала. И о Серафиме Данилыче – тоже.
– Тяжёлым утюгом бог прошёлся по их семье, – поджав таинственно губы, говорила она. – Мать-отец у него с голоду померли, а он гли какой! Никого не любит. Как так жить можно?
Встречались зимой жильцы в основном около плиты. В общей коммунальной кухне стояли на столах керосинки, а позднее керогазы, около которых хозяйки колдовали с обедами и ужинами. По субботам и воскресеньям зимой и осенью топили огромную плиту.
Достаток и бедность жильцов обнаруживались на общей кухне вот на этой широченной, как двуспальная кровать, дровяной плите, уставленной кастрюлями и кастрюльками, чайниками, сковородами, бельевыми баками и даже бидонами. Самые разные ароматы и дымы доносились отсюда в сени. Ольга Семёновна жарила картошку на постном масле, варила картофельницу или кашу. По праздникам – кролика, которого называла «заяц». Мясо было редкостью. Одинокий пенсионер Серафим Данилыч таясь, приносил кастрюльку – ковш с какой-то позавчерашней хлебатенькой, которую обычно варил в своей комнатёнке. Из ковша и ел. Тарелок у него, наверное, не было или он экономил воду, не желая лишний раз мыть посуду.
Клара Викторовна пекла блинчики, делала кексики для Витьки. Зато Елена Степановна жарила чебуреки с мясом, огромные котлеты, пекла пироги. Гурьян Иванович да и сама Елена Степановна любили поесть и имели достаток, чтобы покупать мясо.
Около плиты шли откровенные разговоры, случались самые злые перепалки. Ольга Семёновна от скандалов всегда уходила к неудовольствию Березихи. Березиха, любившая всех судить и рядить, была этим недовольна:
– Хоть бы ты раз поругалась, отбрила кого-нибудь. Дак на тебя бы нападать не стали.
– А зачем? – недоумевала Славкина мать. – На меня и так не нападают.
Березиха была находчива и лиха на язык и вовсе ничего не стеснялась. Как-то выскочил у неё нежданчик. Другая бы умерла от стыда. А эта нашла оправдание:
– Нервы стали ни к чёрту. Износились.
Сенниковы считались зажиточными людьми. Во-первых, у них были две комнаты, по стенам ковры развешаны и даже имелось пианино. Верочка играла на нём, правда, не очень охотно и не очень подолгу. Гурьян Иванович был человек мастеровитый и работал не только в гараже торфопредприятия, а ещё прихватывал на стороне – шабашил кровельщиком, уезжая на заработки в соседние районы и даже в областной центр.
Елена Степановна умела шить модные платья и костюмы, и к ней шли, чтоб принарядиться к свадьбе, юбилею или выпускному вечеру. Конечно, те, у кого было на что наряжаться.
Не станет же заказывать маманя Славке штаны, если ни шерстянки на них нет, ни денег.
Гурьян Иванович был человек с юмором и любил поддеть свою жену. Он не только называл её барыней, но и устраивал розыгрыши. Раз задержалась Елена Степановна 8 Марта на больничном женском вечере. Муж встретил её, держа над головой оленьи рога, посланные братом из Анадыря.
– Что это с тобой? – не поняла Елена Степановна.
– Лё, лико, выросли за сегодняшний вечер, – сказал Гурьян Иванович.
– Как так выросли? – опешила жена.
– Тебя спросить надо. С кем гуляла?
– Ну дурак какой, – обиделась Елена Степановна и замкнулась.
– Лё, сколь велико. Как, пилить будем или топором рубить рогато? – веселился Гурьян Иванович.
Елена Степановна шутки мужа считала глупыми, свирепела, когда тот называл её «барыней». Надолго замолчала. Ему же пришлось извиняться.
– Вот, Верочка, какой дурак твой отец, – восклицала мать.
– Лё, лико. Шуток не понимаете, – вздыхал Гурьян Иванович. – С тоски помрёшь с вами, – и шёл в «Закуску», чтоб там отвести душу в разговоре. Там над его деревенскими приговорками хохотали от души.
Славка, конечно, знал, что Сенниковы обычные нормальные люди. Наверное, хорошие, раз в детстве приглашали его на семейную ёлку в Новый год, гостинец дарили. И вот стол круглый отдали. Но всё равно, пробегая мимо, при встрече бормотал усечённое: «сте», вместо полновесного «здравствуйте», потому что чувствовал их тайное унижающее его превосходство над собой.
Когда в дверь мосуновской выгородки протискивалась Верочка, страдальчески морща лоб, говорила, что у неё не решаются примеры по алгебре, какие-то непонятные задали, Славка сердился:
– Чего тут непонятного-то, – и, быстро объяснив решение примера, отворачивался, делая вид, что ему некогда.
Верочка была старательная ученица, зубрила уроки по истории и литературе и получала пятёрки, а Славка отвечал, как придётся. Зато по мнению директора школы Фаины Фёдоровны – Фефёлы Мосунов знал уйму ненужных вещей, которые, возможно никогда ему не пригодятся.
– И зачем он только ими башку свою забил, – недоумевала она. Но Славка и не хотел забивать свою голову всякой всячиной.
Причина его эрудированности была очень проста.
Наспех сделанная выгородка оказалась страшно холодной. Зимой в углах белели снежные «зайцы» и даже волосы на Славкиной голове к утру покрывались инеем. Мать заставляла его спать в шерстяных носках и рубахе, требовала повязывать на голову бумажный платок. В детстве он это терпел, а повзрослев от платка отказывался наотрез, а вот пальто на ноги поверх одеяла набрасывал. Печку приходилось в зимние холода топить по два раза в день. Пол был ледяной – босой ногой не ступишь, поэтому и в комнате ходили они с матерью в валенках. Наверное, из-за этой холодрыги Ольга Семёновна часто простывала, покашливала и с нетерпением ждала тепла.
Славка в это время мечтал построить большой, тёплый и светлый дом, такой, какой был у них в деревне Кривобор, но как это сделать, он не знал.
Днём, чтобы не колеть от стужи в выгородке, Славка находил укромное тёплое место – поселковую библиотеку.
Брал с полок всё, что ни попадалось на глаза. Особенно пристрастился к энциклопедическим словарям, сборникам «Хочу всё знать» из серии «Эврика». Там история новейшей науки о биоэнергетике, о профиле равновесия и других мудрёностях. Ну и, конечно, тяжеленные книги по архитектуре, живописи, музыке не прошли мимо его рук. Ну и не пропускал романы, которые в школьной программе не значились.
У восьмиклассника Мосунова был самый заполненный формуляр. Для него заказывали книги из районной библиотеки и даже областной. Библиотекари в стенгазете упоминали его фамилию с похвалой: «Мосунов у нас самый активный читатель!»
– Правильно, Слава, ты делаешь. Любить чтение – это обменивать часы скуки на часы наслаждения, – красиво говорила литераторша Ксения Петровна.
Но Славке нравилось, как сказал инженер Самосадов:
– Я без библиотеки как Рахманинов без рояля.
Славка страшно удивился и даже испугался, когда (было это уже в восьмом классе) к нему домой прибежала директрисина дочка Светка и заорала, что ему надо явиться в школу. К Фефёле он пошёл с неохотой. От директора хорошего ждать нечего, хоть вроде ничего зловредного и пакостного он не сотворил. Да мало ли…
В Дергачевской школе, как и в других была своя команда эрудитов, которые ездили на Олимпиады, КВНы, «Голубые огоньки» и всякие встречи. Подобрались в ней в основном одни десятиклассники. И вот уехали на Урал перед самой Олимпиадой родители капитана команды. И он с ними. Нового капитана нашли быстро. Бойкий хвастливый кудряш Вовка Свистунов предложил сам себя.
Он всеми распоряжался, обрывал, поучал, но ведь этого было мало. Прежний капитан Севка Шишов был сообразительный и начитанный, а этот нет. Где взять эрудита?
– Слава Мосунов из восьмого «б» знает много ненужностей, – пощипнув бородавку на подбородке, сказала директриса Фаина Фёдоровна, – Может, рискнём? Из-за неполного состава команды с нас могут снять очки. А так хоть команда будет в комплекте.
Олимпиада проходила в первой Медуницкой школе, которая славилась победами на районных и областных конкурсах. Эти зубры и зазнайки, одержавшие много побед, смотрели свысока на ребят из Дергачевской школы. И вдруг в зачуханной команде незаметный стеснительный восьмиклассник в подшитых валенках, вытянутом свитере с чужого плеча по фамилии Мосунов удивил всех своими точными ответами. Сообразил, что Мексиканский залив больше Персидского, назвал знаменитую картину Рафаэля «Сикстинская мадонна» и пьесу Генрика Ибсена «Пер Гюнт», о которых медуницкие знатоки имели смутное представление. Даже годы правления французского короля Людовика XIV сохранились в памяти восьмиклассника Мосунова.
Капитан Дергачевской торфяной школы Вовка Свистунов был доволен. Он так уверовал во всезнание Славки Мосунова, что обращался только к нему:
– А ну, поднапрягись, Муссончик, – умолял он.
И Славка напрягался и выручал. Он знал фамилии почти всех космонавтов, особенно советских. А когда обнаружилось, что команда Дергачевской торфяной школы благодаря Славке Мосунову знает, что звали древнегреческого целителя Аскрепий, а его дочь Панацеей, все поняли – торфяные парни и девчонки будут победителями зимней районной Олимпиады.
По словам Фефёлы, которая переживала за свою команду в зале, она была готова расцеловать Мосунова, до того он оказался подготовленным и эрудированным.
– Откуда что взялось? Вроде парнишка незаметный, мать уборщица, – недоумевала директриса.
Наверное, не поверила бы Фефёла, если признался ей Славка, что причиной его эрудированности стал холоднючий стылый пол, положенный прямо на слеги и не имевший чернового засыпанного глиной настила, который обычно сохраняет тепло и не пропускает стужу.
После победы в Медунице Славку всегда брали в команду. И в восьмом, и в девятом ездил он в её составе. И вот сейчас, летом, выпускник десятого класса 1978 года Вовка Свистунов был согласен в последний раз съездить в качестве капитана команды. А потом в институт.
Районный Дом культуры был набит до отказа. Со сцены Славка видел парней и девчонок из своей школы.
С волнением заметил среди них Катерину. «Ну бойка, – подумал он, – успела со всеми перезнакомиться». Ему было приятно, что Катерина здесь и, наверное, видит его. Она ведь первая из девчонок в его жизни, которую он поцеловал. Пусть в щеку или просто в ухо, но всё равно поцеловал, а главное – она сама его поцеловала по-настоящему, в губы.
Катерина уже всем успела сообщить, что приехала из Калининграда. Там море, и она будет морской стюардессой.
На этот раз торфяные эрудиты выступили не так удачно, потому что их капитан Вовка Свистунов, понадеявшись на свою дырявую память, вместо: «Нельзя ли для прогулок подальше выбрать закоулок» ляпнул: «свой проулок». Жюри захмыкало, закачало головами.
В зале загудели знатоки Грибоедова. Такая промашка.
Зато Славка шансы поднял, когда безошибочно назвал семь смертных грехов: Высокомерие, Скупость, Распутство, Чревоугодие, Гнев, Зависть и Леность.
Команда из-за свистуновского ляпа заняла второе место. Жюри оказалось дико злым и придирчивым. Да и копившаяся у других команд неприязнь к дергачевским везунчикам вырвалась наружу. Правда, Славка дал ответ безошибочно и даже на такой вопрос, отчего картофель стал называться картофелем?
– Это всё пошло от немцев, которые поначалу прозвали клубни «крафт тойфель» – дьявольская сила. К нам же пришла картошка без признака дьявольщины, правда, тоже было немало чудес, когда вдруг решили, что надо есть не клубни, а зелёные балаболки, которые вырастают на кусту.
Вот за это получил Славка Мосунов приз зрительских симпатий – толстенный том с профилем Маяковского – избранное поэта.
Когда закончилась Олимпиада, Славка подошёл к Катерине с внутренним трепетом. Как она? А Катерина в стайке девчонок заливалась смехом. На него даже не посмотрела, как будто ничего вчера у них не было. Славка обиделся. Как же так?
А потом разыгрывали лотерею. Худрук Медуницкого Дома культуры, он же диск-жокей, в картузе-бейсболке с длинным козырьком, в тёмных очках – вылитый американец, по фамилии Пупышев, а по имени Спартак, выкрикивал номера, которые были проставлены на пригласительных билетах. Весело бежали на сцену парни и девчонки, которым выпало счастье получить ни за что, ни про что игрушку, плетёную из ивы вазочку или книгу. Когда выкликнули сороковой номер, долго никто не выходил. Видно, застрял владелец билета в буфете или в коридоре. И вдруг выскочила длинноногая оранжевая Катерина Первозванова.
– У меня сороковой, – крикнула она и пошла к сцене, привлекая внимание своей необычной одеждой, причёской и решительной беспечной походкой.
– Ой, потеряла. Только что был в руке и нет, – удивилась Катерина и начала рыться в сумочке. Славке стало страшно за неё. – Но был, был, – проговорила она и изобразила на лице такое отчаяние, что люди согласились: был у девчонки билет № 40.
– Ну как, поверим? – крикнул великодушно диск-жокей Пупышев.
– Поверим, – закричали девчонки из Дергачевской школы, – Был сороковой!
Диск-жокей вручил Катерине огромного плюшевого оранжевого крокодила. Такого дорогого подарка никому ещё не доставалось, а Катерине он достался.
– Вам как раз по цвету подходит, – сказал Пупышев, аплодируя Катерине.
А она, закинув крокодила на плечо, прошагала на своё место.
«Не было у неё сорокового билета, – понял Славка. – Но как она решилась пойти и сказать, что был. Авантюристка».
Потом говорили, что у какого-то парня из дальнего села Троицкое оказался сороковой номер, но он замешкался и не поспел вовремя. Искаться же не стал. Мало ли, может, у девчонки рыжей ещё какой-то особый сороковой номер был.
Диск-жокей Спартак Пупышев, он же худрук ДэКа, устроил для провинциалов из сельских школ и, конечно, для своих медуницких дискотеку и заорал в микрофон:
На танцплощадке – розовые личики.
Танцуем на зашарпанном полу.
Отличниц приглашают лишь отличники,
А двоечницы маются в аду.
Но первыми ринулись как раз троечницы да двоечницы – продувной народ. Славка смотрел, где там Катерина, а она уже давно, извиваясь, отплясывала с чёрненьким кудряшом Вовкой Свистуновым. Как Славка Катерину проглядел? А Вовка ухватил. Славка тоже пошёл неуверенно топтаться, приближаясь к Катерине.
– Ты отличник что ли? – озорно взглянув на него, крикнула она.
– Так и ты, наверное, не отличница? – нашёлся он.
– Как сказать. Пятёрки водились, – уклончиво ответила она.
А диск-жокей, разогревая школьный народ, запустил простенькую песенку, которая почему-то всем понравилась: «А на нашу дискотеку ходит девушка одна, я скажу вам по секрету: очень нравится она».
Тут и придумывать самому ничего не надо: подпевай, и любая девчонка поймёт. «А поймёт ли? Ну как не поймёт, ведь она сама меня поцеловала», – крутилось под танец в Славкиной голове.
А Верочка Сенникова, оказывается, тоже любила танцевать. Она прыгала около Славки и Катерины, ну а Сестренницы Топоровы, как два белобрысых бесёнка резвились, во всё горло подпевая песню и строя всякие рожицы. Без этого они не могли.
И никто не знал, что Славку и Катерину связывает тайна, которую знают только они. Хорошо, когда одна тайна на двоих. Её легче сохранить.
Когда толпились, ожидая автобус, Славка заметил, что почти все девчонки из Дергачей были в оранжевых, как у Катерины, кофточках, мини-юбочках и держали в руках одинаковые бутылочки с напитком «Буратино». Они то и дело прикладывались к лимонаду. И Фефёлина Светка была в оранжевой кофте и пила лимонад из горлышка, и Верочка Сенникова, и Сестренницы Нелька и Тамарка Топоровы.
У Катерины на плече лежал оранжевый крокодил, которого она целовала в плюшевую морду и оповещала всех, что она по психотипу не исполнительница, а лидер, поэтому и крокодил достался ей вполне законно.
– Правда ведь, крокодильчик? – спрашивала она.
– Слушай, Первозванова, ты скажи честно и откровенно, был у тебя сороковой номер или нет? – с напором допытывался нахальный Вовка Свистунов. Он запросто и танцевал с ней, и теперь вот клеился.
– Ты что «следом» хочешь быть? Первый допрос, – парировала Катерина. – Крокодильчик вот не против, что достался мне. Разве лучше, если бы он уехал в какую-нибудь глухомань? Он по масти мой, оранжевый.
Узнав, что шефский автобус пойдёт до Дергачей, к молодёжи пристали старушки: немного места займём, а быстрее рейсового приедем.
Шефский автобус атаковали с гамом, хотя народу было не так и много. Расселись сами, усадили старушек.
– Да постою я, постою. У вас своя компания,– отказывалась от места учительница-пенсионерка Нина Ивановна, но села с удовольствием.
Дундя Березиха, тучная, поседевшая, пробравшись в автобус последней, почему-то напустилась на Катерину.
– Ну-ко, егоза, уступи мне место. Ноги больные у меня, ужо не доржат.
Наверное, любая из девчонок, живущих в Дергачах, тут же вскочила бы, но не Катерина.
– А ты, бабуля, всем в молодости место уступала? – придирчиво спросила она.
– А как жо, в молодости завсегда, – клятвенно произнесла Березиха.
– Вот почему у тебя ноги-то и болят, – наставительно сказала Катерина и, освободив своё место, сразу плюхнулась в девичий густерик. – Расселись, а ну уступите место. Я вас на три дня старше.
Девчонки залились смехом.
– На меня одежда действует магически, – признавалась Катерина. Оденусь и вхожу в роль. Вот я стюардесса, вот модельер, а вот Эдита Пьеха.
– Ну хвастуша: я – не я – кобыла не моя, – передразнила Катерину Березиха.
– А ты бабка, почему подслушиваешь наши секреты девичьи? – откликнулась Катерина.
– Тут и слушать нечего. Ясно, что хвастуша, – проворчала Березиха.
– Вы знаете, девчонки, – опять завладела разговором Катерина, – я свои сочинения заканчиваю словами: «Примите мои ошибки – за улыбки». Нормальный учитель улыбнётся и поставит «четвертак», а зануда, конечно «троячок».
– Чья это егоза эдакая, – удивилась Березиха,– Славка, знаешь ты её, фрю эдакую? Рыжую-бесстыжую?
Славка ответить не успел.
– Я – Катерина Первозванова, – откликнулась сама Катерина. – Да, я рыжая, да, бесстыжая, ну и что из того?
– Ой, девка, – подобрела вдруг Березиха, – Видать у тебя в голове ветер, в заднице дым.
– Нехорошо, бабуля, так выражаться. Ведь век двадцатый – очень цивилизованный век, – упрекнула Катерина Березиху под гогот автобуса.
– Между прочим, я не рыжая по природе, а нежная блондинка, могу стать жгучей брюнеткой. А рыжей я стала из-за хны.
Березиха закрутила головой:
– Да тебе, видать, всё хоть бы хны, – зацепилась она, – Ой, парни-парни, бойтесь. Эта вам головы закрутит так, что не открутить.
А Катерине и вправду было хоть бы хны. Разглядела на обочине среди дурнотравья голубые цветочки.
– Цикорий, ах, это цикорий, – закричала она.
– Какой цикорий? – оборвала её несогласливая Березиха. – Это Петровы бадоги называются.
– Ну, ладно, бабка, мир. Петровы, так Петровы. Бадоги, так бадоги. Девчонки, поём:
Бананы ел, пил кофе на Мартинике,
Курил в Стамбуле злые табаки, – заорала Катерина. Песня от тряски рвалась, но Катерина упрямо тянула её.
– Где? – все кинулись к окнам, даже автобус качнулся. На обочине паслась обычная коза, на обычной верёвке.
– Козлуха, – разочарованно протянула Верочка.
– Ха-ха-ха. Обманули дурака за четыре пятака, – закричала Катерина. Ну, сумасбродная.
– Ой, бес – не девка. Эдакая загниголовая. Всем башки закрутит, – не то осуждала, не то дивилась Березиха.
Наверное, права была колдунья Березиха. Катерина уже начала головы крутить. И, конечно, самому первому Славке.
Почему-то в школе Славка никому из девчонок не оказывал предпочтения, хотя кое-кто строил глазки. Наверное, происходило это потому, что все они были на виду со своими маленькими изъянами и капризами. При одноклассниках они не старались казаться лучше, чем были на самом деле. Так же, как в семье перед братьями и родителями.
А если Верочка – Фарфоровая Куколка стремилась казаться примерной, так это только отвращало Славку от неё, а не привлекало, потому что он чувствовал какую-то фальшь и неестественность. А это было ему не по нраву.
Катерине нравилось удивлять девчонок, пугать старух и восхищать своим нахальством парней.
«Загниголовая» Катерина не заботилась о том, какое произведёт впечатление. Кроме того, она была безалаберно щедра. Мандарины свои дарила налево и направо, деньги давала взаймы, не заботясь, вернут или нет. И конечно, знала такое, о чём они, дергачевские, не имели представления.
После вечернего купания, поцелуя, который вначале оглушил Славку, а потом вдруг стал драгоценным воспоминанием, он дня не мог прожить, чтобы не увидеть Катерину.
То и дело выглядывал в окно своей комнатёнки-выгородки, из которого было видно калитку Первозвановского дома. Не объявилась ли там Катерина? Отправляясь в магазин, делал крюк, чтобы пройти мимо её окон. Увидеть её было для него радостью. Что с ним случилось?
В эти же дни Славка сделал ещё одно, не очень приятное для себя открытие: на досках глухого забора появилось написанное явно Киркиным кривым почерком слово: «Катерина». Значит, Канин Нос тоже втрескался в неё. «Хоть бы покрасивей написал и не углём, а мелом что ли?!» – с досадой подумал Славка.
Умчавшись на велосипеде в бор, Славка вырезал на соснах ножом: «Катенька», «Катюша», «Катерина». Хотелось даже написать «Катёночек». Неужели он влюбился в эту рыжую егозу?
Но в этом он бы никому и ни за что не признался.
Дом с привидениями
Боком к улице, не сообразуясь с нынешней планировкой, стояла самая старая в деревне Дергачи, по-теперешнему в посёлке Торфяной, хоромина, наверное, возведённая ещё тогда, когда не было здесь никаких торфоразработок. Именовали её Домом с привидениями.
В сенях и на чердаке здесь что-то постоянно потрескивало, щёлкало, скрипело, зудело, в ветряную осеннюю пору и зимой – посвистывало, зудело и даже стонало. В Доме с приведениями жил Кирка – Канин Нос со своим дедом Герасимом Савельевичем.
И деду, и внуку нравился их скрипучий ковчег. Киркина мать Анна Герасимовна была одно время самым приметным в Дергачах человеком. Она работала буфетчицей в «Закуске», как называли забегаловку, куда заскакивали мужики, чтоб пропустить «сто с прицепом». Носила она тогда кличку из фильма «Чапаев» Анка-пулемётчица.
Весёлая, налитая молодым соком, с миловидным личиком, расторопная Анка-пулемётчица встречала посетителей прибауткой: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро: то тут сто грамм, то там сто грамм – на то оно и утро. С добрым утречком вас!»
Иногда заглядывал в «Закуску» инженер с торфопредприятия Антон Кузьмич Самосадов, крупный видный мужчина в роговых очках, с широкими, как у Брежнева, бровями. Он разглядывал стоящие шеренгой вина и, играя бровями, балагурил с Анной Герасимовной. Она чувствовала, что нравится инженеру. Пунцовела, горячо сверкала глазами и, как ей казалось, особенно метко, в точку, отвечала на заигрывания.
Жил инженер один. Молодой специалист. Наверное, мечтал встретить подругу жизни или завести близкую знакомую. Старался выражаться позавлекательнее:
– Цветы, вино и женщины – радость жизни, дарованная богом и нет ничего священнее и светлее на свете, – выдавал он.
– Ах, как вы красиво говорите, – взволнованным грудным голосом одобряла слова Самосадова Анна Герасимовна.
– А вот, говорят, есть такое вино «Либфраумильх». Мой друг из Германии привозил. Оно переводится с немецкого как «Молоко любимой женщины». Нет у вас такого?
– Я только коровье да козье молоко пила, – отвечала Анна Герасимовна. – А молоко любимой женщины – это для вас, для мужчин. Только вы чаще не молоко, а кровушку из нас пьёте.
– Клянусь, я не кровопивец, – парировал Самосадов.
Антон Кузьмич окидывал разочарованным взглядом полки с винами. Морщился: «Агдам», наливки, водка. Ему хотелось чего-нибудь поизысканнее.
– «Улыбка», «Чёрные глаза», – почти шёпотом произнесла Анна Герасимовна, – не желаете? Я могу для вас…
Чувствуя расположение Анны Герасимовны Антон Кузьмич почти пропел:
– Для Нового года мне бы бутылочку «Шампанского», пару бутылочек «Улыбки» и, конечно, ваши «Чёрные глаза».
– Для вас будет, – кивнула Анна Герасимовна.
Кирка в это время отирался в «Закуске» со своим корешем Мишкой Ворожейкиным. Он иногда помогал матери убирать посуду, протирать столы, ел на скорую руку. А теперь они просто толкались, слушая пьяные откровения завсегдатаев «Закуски».
Разговор матери с инженером Самосадовым заинтересовал и его, и Мишку. В первую очередь Мишку. Он был старше Кирки года на два. Отец дома уже наливал ему рюмку-другую водки на праздники, полагая, что сын вырос. Мишка этого не отрицал. Он давно считал себя самостоятельным человеком.
Мишку признавали сильно сообразительным парнем. Это он умно ответил писателю, выступавшему у них в школе на вопрос: кто ест грибы?
Писатель думал, что ребята ответят:
– Грибы едят лоси, белочки, коровы.
Мишка же перехлестнул всех. Он сказал:
– Грибы едят горожане.
Правильно. Горожанам делать летом нечего, а в Дергачах работы по горло: сенокос, окучка картошки, пилка дров.
– Умный мальчик, – похвалил его писатель. – Проницательный.
И вот теперь в «Закуске» Мишка, услышав названия вин, проницательно сказал об инженере:
– Во живёт! Нам бы так.
Самосадов бережно унёс редкостные вина в портфеле домой.
Анна Герасимовна осталась очень довольна инженером, поскольку этот молодой холостяк не только набрал дорогого редкого вина, но и сказал ей:
– У Кирки с Ворожейкиным уже был опыт дегустации. Летом послали их в пионерлагерь. И Мишке, и Кирке не понравились линейки, построения. Утром толком не поспишь: подъём! Повезло – надыбали в тумбочке у начальника лагеря початую бутылку водки. Водку они с другими огольцами выпили, а в бутылку поочерёдно сходили по-маленькому и поставили обратно в тумбочку, предвкушая весёлый скандал. Скандал был, но не весёлый. Их раньше срока вытурили из лагеря за нарушение распорядка. О выпитой водке речи не шло. Хитрован был начальник лагеря. Знал, как себя оберечь. За нарушение распорядка дня.
– Не больно и хотелось, – сказал Мишка Кирке по дороге в Дергачи.
– Подумаешь, лагерь. Не поспишь даже, – подпел ему Кирка.
Поскольку инженер Самосадов убыл в командировку, они решили, что есть возможность угоститься в честь Нового года редким вином Самосадова.
Мишка придумал умный план: чтоб никто не заметил, надо залезть в квартиру инженера с тыльной стороны дома, когда стемнеет. Причём не ломая дверь, через туалетное окошко. Из клозета всегда можно пройти в квартиру. Чтобы никто не засёк ничего подозрительного, ни в коем случае свет не зажигать, а обойтись спичками. В компанию взять мелких третьеклассников Данила и Додика, которые бывали в квартире, и они ловчее пролезут в узкое окошко.
Так и сделали. Ворожейкин шагал по снегу впереди в здоровенных отцовских валенках. Пусть думают, что взрослый был вор. Мелкота ползла след в след. Это была ещё одна хитрость Ворожейкина.
Ворожейкин, прижав рукавицей сортирное стекло, почти беззвучно сколол уголок, чтоб проходила рука, отломил штапики и стекло вынул. Путь был открыт. Первым полезли мелкие Данил и Додик, но дверь открыть не смогли. Слабаки. Тогда полез Кирка. Азарт опасности заставлял всё делать быстро и предусмотрительно.
– Я тут, – прошептал он, забравшись в сортир.
– В очко не провались, – предупредил Мишка.– Не хватало
ещё, чтоб из говна тебя вытаскивать.
Мишка был хладнокровен. Насмешничал. Но и Кирка дверь открыть не смог. Тогда протиснулся Мишка. Стало в уборной тесно, будто килькам в консервной банке.
– Навалились, но чтоб без стука, – командовал Мишка, напирая на дверь, однако та не поддавалась. Хорошо была заперта изнутри. А так умно всё было продумано.
Приуныли.
– Через веранду,– осенило Мишку и, выбравшись обратно в окошко из туалета, они выломили уголок стекла в раме на веранде. Там окошко было даже побольше, так что снова один за другим легко протиснулись все четверо.
Успех улыбнулся им. Дверь с веранды не была заперта, и они, освещая себе дорогу спичками, прокрались в кухню, однако там вина не оказалось. Прошли в большую комнату, где урчал огромный холодильник «ЗиЛ». Вот в нём-то и оказались бутылки с вином. Хорошо, что предусмотрительный Ворожейкин захватил с собой авоську. Сложили в неё бутылки, инженерские заготовки к Новому году: кусок сыра, колбасу-сервелат, коробку конфет и пачку печенья. Печенье стали нарасхват есть тут же, рассыпая крошки по полу. Вкусное оно было. Почему-то подсоленное.
– Заграничное, – сказал со знанием дела Ворожейкин.
Тогда стали печенье ломать ещё азартнее.
Удался вечерок. Стояла оттепель, и они устроились со своей авоськой под мостом, где было насиженное с осени гнёздышко. Сюда притаскивали огурцы, морковь, яблоки, репу после набегов на огороды. Пировали всласть.
Ворожейкин предусмотрительно захватил у инженера майонезную банку и теперь, протолкнул пробку в бутылку с вином, налил себе первому «Улыбку».
– Надо было не одну банку взять, – пожалел Кирка.
– А кто тебе запрещал? Учись, пока я жив,– ответил Ворожейкин и налил Кирке.
В общем, славно погудели. На прощанье поклялись, что никогда никому не проговорятся и никого не выдадут. Сходясь, вспоминали царскую трапезу, уверенные, что никто не разгадает их хитроумное злодейство.
Однако сосед Самосадова – мастер с торфопредприятия Архипов на другой день увидел следы, ведущие к половине Антона Кузьмича, вынутое из туалетного окошка стекло, которое воры в спешке не поставили на место. Значит, кто-то возился, варзался тут.
Уполномоченный Медуницкой милиции Дудин, вызванный к месту преступления, заметил, что следы ведут не только к туалету, но и к веранде. Чётко отпечатались на мокром снегу подшитые подошвы валенок, следы сапог и даже то, что каблуки были стоптаны влево, тоже заметно. Оказалось много следов маленьких.
Наверное, лейтенант Дудин был хороший детектив, потому как знал, что надо делать: он пошёл в школу и во время уроков пересмотрел всю детскую обувь, оставленную в раздевалке. Чёрные подшитые валенки, у которых была подошва, как нарисованный лейтенантом след, оставленный в снегу, принадлежали пятикласснику Кирке Канину. Третьеклассникам Данилу Вяткину и Додику Сулейманову – следы от ботинок. Значит, ворами были они.
Первым вызвали Кирку. Он долго запирался, говорил, что в этот день его не было в Торфяном. Сулейманов и Вяткин заплакали и сознались, что были в доме инженера Самосадова, потому что их заставили идти туда Канин и Ворожейкин. А сами они совсем не хотели воровать. Кирку тоже припёр к стене лейтенант Дудин, доказав, что был тот в Дергачах да и следы на снегу от его скособоченных валенок доказывали это.
– Вот ещё отпечатки пальцев на стекле сниму, – пообещал Дудин.
Анна Герасимовна не стала разбираться в тонкостях, с кем ходил воровать инженерово вино Кирка. Она так оттаскала сына за волосы, таких навешала подзатыльников, так испинала ногами, что Кирка выл, стонал и катался по полу, божился, что никогда не воровал и воровать не станет. Запоминающийся был у него Новый год.
Сорвалось у Анны Герасимовны, может быть, самое приятное и романтическое знакомство и новогодняя встреча, так что расправлялась она от всего сердца. Досталось и деду Герасиму.
– Шатаешься чёрт знает где, и не знаешь, что из внука ворина растёт, – орала Анна на отца, – Чтоб с этого дня ни на шаг не оставлять. Куда ты, туда и он. Ясно?
– Говорят ведь: плохо не клади – в грех не вводи, – пытался оправдать внука дед Герасим, но от дочери получил такую нотацию, что раскаялся в заступничестве.
– Виноват. Не доглядел. Исправлюсь, – заверил он.
Он знал: дочери перечить – себе дороже. Характер у неё горячий, нрав крутой. Не в него.
Отцовские валенки Ворожейкина тоже были найдены. Но главного вора лейтенант Дудин допрашивал только после Нового года. Ворожейкин всё отрицал, а мать всячески оправдывала его, говоря, что Мишка послушный парень и никогда не был замечен в кражах. Видимо, из-за этого заступничества у Мишки не пропала охота красть и он, в конце концов, угодил в колонию за грабёж сельского магазина. Потом ещё раз. И куда-то исчез из Дергачей большой умник Ворожейкин.
Кирка же долго помнил этот Новый год. Говорили, что кража произошла в ночь под Рождество. Кирка даже прочитал рассказ Гоголя «Ночь перед Рождеством», но там было про другое, как Солоха мужиков по мешкам расталкивала. Там всё было весело.
Конечно, в Дергачах стало известно, что сын Анны Герасимовны обворовал инженера Самосадова. Испортилось настроение и у инженера, и у Анны. Не удалось им вместе встретить Новый год. В общем, Кирка разрушил мамино счастье.
И над Анной Герасимовной прогремел гром. Работала она чётко и быстро. Сразу сообразила, что водку разливать можно по-разному: если мерный стакан с делениями по названию «аршин» наклонить от себя, то посетителю покажется, что налито из тютельки в тютельку, хотя Анка-то знала, у неё на десяток делений меньше – 90, а может, даже 80 граммов. Но разве на такие мелочи смотрит великодушный развесёлый слегка влюблённый в миловидную буфетчицу посетитель?! А по десятку граммулек набиралось немало. Сумочка у Анны Герасимовны вспухала от внеплановых мятых рублевок, пятёрок, трёшек. И можно было жить припеваючи и припиваючи.
Однако нашёлся занудливый ревизор, которого не очаровали Анкины щёчки с ямочками и прибаутки. Незатейливые хитрости он сходу разгадал. Посидев часа полтора в «Закуске», он сочинил такой акт, что в пору садить за решётку лихую буфетчицу.
Анна Герасимовна устроила гам со слезами, акт подписывать отказалась наотрез, сказав, что это клевета и тут же подала заявление об уходе из «Закуски», раз такие недоверие и придирки.
Завсегдатаи «Закуски» жалели весёлую разбитную буфетчицу и даже написали оправдательное письмо. В общепите махнули рукой на зловредный акт, поскольку хорошо знали мудрую житейскую поговорку: стоять у воды да не напиться…
Анна Герасимовна решительно порвала с общепитом, ушла работать проводником и в конце концов удостоилась фирменного поезда «Вятка», и ничуть не жалела о «доходном месте» в «Закуске».
Теперь она одевалась ещё моднее, потрясный – под блондинку носила не то начёс, не то парик, и вообще ощущала себя в ином привилегированном мире, где жилось ей весело и широко. Была она в курсе всех областных и столичных слухов и новостей, поскольку возила в поезде людей значительных, высокого ранга.
Возвращалась из очередного рейса с сумками в руках, где чего только ни было. Кормила до отвала, обстирывала своих мужиков – Кирку и отца Герасима Савельевича – и опять исчезала на полнедели, а иногда на неделю-другую. Могла сгонять на юга в другом фирменном поезде, чтоб поваляться день-другой на морском пляже. Когда везде друзья и поклонники, ничего невозможного не бывает. Жаль только, что мечту об инженере Самосадове развеяла жизнь.
Иногда Анна Герасимовна появлялась дома в сопровождении поездного кавалера, и тогда Кирка ходил злой, угрюмый, отвечал резко и плевал особенно зло и метко.
Красивая, с навитой белой куфтой, стройная, упругой гордой походкой прогуливалась бывшая «Анка-пулемётчица» по главной улице Дергачей. Соседки косились на неё и её нового хахаля, шептались вслед. Вслух говорить боялись. Анна Канина обладала характером решительным, нравом хамовитым, а языком острым, как бритва.
Кавалер, нежно поддерживая её под локоток, заходил в промтоварный магазин, покупал духи, туфли, которые облюбовала Анечка, выпрашивал с переплатой коробки конфет и шампанское. Конечно, из-под прилавка.
– Красивые люди вызывают симпатию, но не всегда оправдывают её.
Сама Анна Герасимовна наоборот, считала, что оправдывает, поскольку себя почитала человеком добрым, щедрым и, конечно, бесстрашным. Отчасти так оно и было. Конечно, она была самокритичной по отношению к себе, когда речь заходила о сыне, которого, по её словам, воспитывает заочно, издаля. Так ведь она и сама получила такое же заочное воспитание, так как батя пребывал в местах не столь отдалённых и наставления посылал в нечастых письмах.
Поезд для Киркиной матери был вторым домом, а может, даже первым, более желанным и привычным, чем жалкий «Дом с привидениями».
Кирка не знал, кто его отец. Мать не распространялась на эту тему, а дед говорил, что появился Кирка случайно между пьянками. Кирка жил не задумываясь. Ему нравились маманины анекдоты и истории с душком.
Дед Герасим – кудрявый седой, как отцветший Иван-чай, любил гостей и вовсе не огорчался из-за появления очередного дочкиного поклонника. С новым человеком можно было отвести душу в разговоре, послушать всякие бывальщины. Кроме того, заезжий кавалер, показывая свою щедрость, несчётно ставил на стол разных вин и водок вплоть до редкостной «Столичной». Как правило, о себе заезжие кавалеры говорили загадочно и неконкретно, больше распространялись о любви к Анне Герасимовне, само собой разумеется, с первого взгляда. Один – весь в наколках, с изборождёнными морщинами щеками и лбом, не желая ворошить, наверное, не очень доблестную биографию, повторял:
– Окончил я заборостроительный вуз. После заборостроительного института я поступил на арбузопрокатный завод. Разумеется, был передовиком во всех отношениях. А в общем-то всё это ни к чему. Много будешь знать – плохо будешь спать.
«Поначалу сидел в тюряге, – расшифровывал Кирка загадочный вуз, – забор-то, небось с колючкой был, потом по стройкам катался, как тот арбуз». Где живёт, куда едет? На этот вопрос гость пожимал плечами:
– Без понятия. Мой адрес не дом и не улица… мой адрес Советский Союз.
Киркиной учёбой мать поинтересоваться не успевала, дед Герасим не спрашивал, какие у внука оценки, хотя наказ Аннушки не сводить глаз с внука, выполнял, таскал его на шабашки. О Кирке же говорил без похвалы:
– Я живу в доме номер два, квартира у меня вторая и внук у меня двоечник.
Кирке нравились дедовы шабашки-шарашки больше, чем теоремы Пифагора и законы Ньютона, поэтому он деду не возражал.
Дед Герасим считался мастером на все руки, но без подсобника работать не мог, потому что у него была одна нога. А надо было класть печи, перестилать полы, ремонтировать всякую гниль в частном секторе. Поскольку его подсобник – юркий человек по кличке Тушканчик попал в ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий) избавляться от алкоголизма, то теперь Кирка подносил кирпичи, замешивал раствор, клал верхние ряды, что деду было несподручно, не говоря уже о трубе и борове. Деду на чердак не забраться. Кирка не только чётко усвоил, сколько надо для раствора глины, песка и воды, но и наловчился одним ударом обушка скалывать четверть или треть кирпича, когда сколько требовалось, чтоб закрепить дверцы в топке, поддувале, установить вьюшку.
Дед Герасим любил жить компанейски. Знал уйму заковыристых рецептов, как делать настойки, наливки и специи и охотно ими делился. Понёс Гурьян Иванович Сенников шубу в химчистку. Приёмный пункт открылся. Дед Герасим жестянщика остановил:
– Да что ты, испортят они тебе вещь. Ты сам в два счёта очистишь. Есть способ.…
– Ну? – заинтересовался Гурьян Иванович, тоже не доверявший всяким заведениям.
– Очень просто. Берёшь полную непочатую чекушку водки, заворачиваешь её в листок тонкой наждачной бумаги и чистишь засаленные- то места. Потом разворачиваешь бумагу, отпечатываешь бутылочку, наливаешь, пьёшь, и шуба, как новенькая.
Гурьян Иванович, поняв розыгрыш, хохотал.
– Лико-лико. Лё. Так поди сразу, без всякой чистки и выпить? – спрашивал он.
– Э-э, – тряс пальцем Герасим Савельевич, – Смаку ты не чувствуешь. Интерес не тот.
Понимая друг друга, шли в «Закуску», чтоб посидеть лоб в лоб, повспоминать былое.
Жизнь у деда Герасима, по его словам, была заковыристая, но весёлая.
– Я ведь с издетства был компанейский. В десять лет на гармони научился играть. Девки торфяные отпросят меня у матери и на салазках везут в барак на вечёрку. Молодость, плясать хочется. И я выручал.
Жизнь заставляла искать ходы-выходы в самых заковыристых ситуациях. К примеру, до войны, в бесхлебицу, нашёл он способ как кормить отца, мать и братьев, поскольку был старшим сыном. Отправлялся он в дальнее хлебное село, покупал по дешёвке муку и, загрузив в салазки, пудов шесть, волок в город. Здесь на базаре продавал муку стаканами. Барыш получался хороший. Опять добирался до хлебного села, опять продавал стаканами муку в городе. Домашние были сыты, и он при деньгах.
В пору воинственного безбожья и развитого атеизма всякая деятельность по обслуживанию церквей была под запретом. Дядька – староста Серафимовской церкви предложил ему заняться свечным производством. Тайно по ночам приловчились они катать восковые свечи. Технология была нехитрая, но одному старосте крутить-вертеть несподручно, и вот помогал Герасим. Натягивали нить, сучили её – это для фитиля, а потом растопленным воском поливали крутящийся фитиль. Получалась двухметровая макаронина-свеча. Разрезали её на десять кусков – и вот тебе свечечка, чтоб могли люди поставить её перед ликами Христа и Богородицы.
– Дядька был сильно умный, – признавался Герасим Савельевич. – Он мне всегда говорил: счастью не верь, беды – не пугайся. Правду говорил. Так и надо.
Свечки уходили в лёт. За ночь таких макаронин успевали накатать не одну сотню. Месячное жалованье хорошего инженера можно было заколотить за одни сутки. И получал Герасим такие деньги. Конечно, особо заботились, чтоб никто не пронюхал о тайном производстве, а то припишут такую политику, что упекут на Магадан.
А вот на войне не повезло Герасиму – потерял ногу. Домой явился костыльником. Пока не изладили протез, прыгал о трёх «ногах», на костылях.
В Дергачах считался дед Герасим вовсе незаменимым мастером и в доску своим человеком. Местные ханыги запросто заходили к нему, чтобы перехватить деньжат или распить бутылочку, а старухи шли с поклонной просьбой, чтоб сложил печь, вставил стекло, разбитое внуком, сменил железный лист на полу возле печки, а то пожарник вовсе застращал, соорудил крылечко. Да мало ли нужд.
Конечно, появлялся Герасим Савельевич у заказчицы с Киркой. Иначе – никак. Во-первых, одного нельзя оставлять, во-вторых, помощник нужен. Всё «излажали» толком.
Теперь у Кирки появились деньги, свои, карманные. Он курил и не скрывал этого. Даже пиво пил с мужиками в «Закуске», которую старшеклассники и учителя обходили с опаской. Только один учитель физики Андрей Тимофеевич по кличке «Квапан» позволял себе походы туда. Но он был фронтовик, человек заслуженный, привыкший к такому образу жизни. Однако Кирка и Квапан в «Закуске» друг друга не узнавали.
Директриса Фефёла и педсовет махнули на Канина рукой. Лучше не замечать, чем переживать. Как-нибудь он доучится, а школа отмучится.
Но в том году в ответственном десятом классе Кирка пропустил три месяца. По всем предметам – ни в зуб ногой. Отчислять нельзя. Предписывалось бороться за каждого ученика. Послать бумаги в область – там обвинят педколлектив в беспомощности. Плохих учеников не бывает, бывают плохие учителя – считало облоно.
Фефёла набралась смелости и заявила, что аттестовать Канина нет никакой возможности. Придётся оставить на второй год. Кирка не возражал, да и что тут скажешь против. Убрать же из школы препятствовала мать. Она мечтала, чтобы Кирка стал инженером.
Появившись повторно в десятом классе, Кирка прежде всего подтвердил своё прозвище Толстолобик, данное за то, что во время драки мог сшибать противника с ног ударом головы в подбородок. Он был яр, горяч, нетерпим. А броневая лобная кость определённо имела примесь чугуна.
Конечно, Кирка не стерпел, когда Свистунов обозвал их со Славкой Мосуновым – Слоном и Моськой. Потом прозвище Толстолобик было вытеснено географическим – Канин Нос. Его Кирка признал. Всё-таки полуостров.
Славка Кирке понравился тем, что пересел к нему за парту, тем что не кичился и старался вовремя подсказать, напомнить, что задано было на дом. А то Кирка считал совершенно лишним записывать задания.
А Славке было чему поучиться у Кирки.
Славка завидовал парням, которые ко всему относились скептически, с недоверием и даже какой-то брезгливостью. Кирка был таким. У него всегда была наготове пренебрежительная оценка: чихня, ништяк, короче – лажа.
В школу Канин Нос вечно опаздывал, появляясь минут через пятнадцать после начала первого урока. У него всегда имелась в запасе очень уважительная, необыкновенно редкая причина для оправдания: то его дед Герасим по рассеянности запер, и пришлось вылезать через форточку, а форточки в их доме такие узкие, что он разделся догола – иначе не пролезть, то он якобы оставил портфель с учебниками у друга и пришлось бежать в Медуницу, а однажды, сделав страшные глаза, сообщил, что у них в доме появилось новое приведение, которое плачет.
– Короче, из-за этого плача я уснул только утром, – живописал Кирка.
Фефёла покончила с «Канинским фольклором», как она называла Киркины оправдания, и приказала, чтобы Славка Мосунов по утрам заходил за новоявленным приятелем Киркой домой. Славка был человек исполнительный. Он свистел три раза около Дома с привидениями, и Канин Нос нехотя появлялся на крыльце, зевая во весь рот.
– Мамка была. Короче, айда ко мне, – сказал как-то после уроков Кирка, – винограду наволокла. Мы с дедом никак съесть не можем. Короче – «Изабелла» называется. Сладкущий!
На «Изабеллу» Славка клюнул и действительно наелся винограда до отвала да ещё мамане принёс огромную кисть.
Дед Герасим показался поначалу Славке угрюмым и сердитым, потому что сказал при его появлении:
– Нет ничего страшнее пожара и гостей.
– Это не гость, – успокоил Кирка деда. – Это Славка Мосунов. Короче – мы с ним за одной партой сидим.
– Тогда понятно, – смягчился дед, – А меня зовут Герасим, но собачку Муму я не топил, хоть инженер Самосадов обвиняет меня.
Самосадов и правда, встречая Герасима Савельевича, говорил:
– А, погубитель Му-му.
Герасиму Савельевичу кланялись все ханыги и старушки из «деревяшек », потому что тем и другим он был нужен позарез или мог пригодиться. Кланялась ему и Славкина мать Ольга Семёновна, поскольку пришла к заключению, что надо позарез в их выгородке что-то делать с холодным полом. Дядя Яша боялся приглашать своего строителя, потому что тот мог заявить: выгородки вообще не должно тут существовать. Единственным спасителем в глазах матери был Герасим Савельевич.
Как-то нёс старик Герасим огромное оконное стекло, пуская солнечных зайцев по всем сторонам, слепя прохожих, отражая дождевые лывы, хватая отблеск витрин. Мешал ему нести стекло мусорный вздорный ветер. Он вертел, как хотел одноногим печником. Тот только успевал палкой тормозить, чтоб не упасть.
Ольга Семёновна ужаснулась, увидев мучения Герасима Савельевича, и выскочила с простыней, завернула в неё стекло и помогла донести до Дома с привидениями, тайно надеясь, что рукодельный старик согласится изладить пол в их выгородке.
И вот никто иной как дед Герасим явился в сопровождении Кирки к Мосуновым. Славка, чтобы показать, что он кое-что петрит, притащил железный лом.
– Конечно, против лома нет приёма, – раздумчиво произнёс Герасим Савельевич, разминая «беломорину», – Но нам этот лом, как зайцу барабан. Только половицы истычем. Волоки-ко, Кирилл, клинья, выбьем ими половицу.
Кирка со Славкой побежали за клиньями.
Фигурировал заяц, которому по фигу барабан, и в других ситуациях. К примеру, когда увидел мастер прямленые гвозди, какие приготовили Мосуновы пришивать половицы.
Пока Славка с Киркой убирали лишнюю землю и укладывали припасённые Ольгой Семёновной шпалы от узкоколейки вместо слег, Герасим дымил «беломориной», сидя на скамейке и рассказывал сочувственно кивающей Ольге Семёновне о том, что больше соли, чем сахару, отсыпала ему жизнь, да ещё перцу не поскупилась ухнуть.
– Мне ведь 69. Как ни поверни – всё равно 6 и 9. Хоть прожил я уже прорву годов, не хочется сидеть в валенке на завалинке, потому как человек артельный. Всё время на людях привык обретаться.
Спокойно, без жалоб и обид рассказывал Герасим, как на фронте был связистом.
– Когда бегал с катушкой проводов на горбу – ни одна пуля не брала, а потом поставили командиром взвода связи. Беготни не убавилось. Не зря говорили: вот бежит начальник связи, жопа в мыле – лицо в грязи.
Удалось раз в окопе посидеть и то зря: накрыл снаряд. Говорят, легко отделался: только ногу перебило. Загремел в госпиталь, а там сказали, что один выход: надо ногу ампутировать.
И без ноги я бойкости не потерял. Попросил сделать козлы для поднятия настроения раненых. Нарисовал на стене с открытки репродукцию картины Сурикова «Переход Суворова через Альпы». И больные, и даже врачи хвалили:
– Надо тебе, Канин, в академию художеств идти.
А я вместо этого в сапожники пошёл, потому что кормить стариков надо было. А потом женился ещё. Тоже забота.
– Изо всех сил ждали Победу. Придёт она, и случится избавление от бед и нужды, наступит неимоверное счастье. Пришла в дождливый день. Ревели и радовались. Вроде полная радость, а от сапожной лапы никуда я не ускакал. Мужик на деревяшке – не пахарь, не танцор, аккурат обутки шить, раз просто безногий, а не куцелапый.
Люди в войну пообносились, ходили в башмаках на деревянном ходу, в туфлях тоже на деревяшках – танкетками звали.
Народ валом валил ко мне. Хотелось новенькое, кожаное поносить. Я своё дело знаю, на колодки кожу натягиваю, подошвы деревянными гвоздями пришпандориваю, анекдоты травлю. Ко мне очередь и с кирзачами, и хромачами, а иные завёртывают просто посмолить самосад да меня послушать. Всё затоптано, окурками завалено, как на вокзале, а мне весело. Дымно, правда, как в газовой камере, а мне хорошо. Ребята-фронтовики заглядывают. Пришлось гармонь в руки взять. В общем, как в стихе всё было: «Наша Родина прекрасна и цветёт, как маков цвет. Окромя явления счастья, никаких явлений нет».
Стены тогда газетами оклеивали. И надо же, как подфартило. Рядом портрет товарища Сталина из газеты «Правда» оказался. А я шилья для удобства в стену втыкал. Иной раз и товарищу Сталину доставалось. Думаю – ничего страшного, он сам сын сапожника, понимать должен. Извиняюсь, конечно, прости, мол, товарищ Сталин, вождь народов, но шило само так угодило. Мне бы заклеить портрет-то, и вся недолга, да не дотункал: колю и колю вождя – то в руку, то в плечо.
Узрел это один чмырь в белых бурках, в кожане на меху, накатал про мои проделки телегу, куда следует: «Враждебное отношение к товарищу Сталину, выразившееся…» Пришли люди с кобурами, убедились в моём непочтении и отправили к другому вождю – товарищу Лаврентию Павловичу Берии, то есть в лагерь. А там безногим делать нечего. Иные Бога молили: пошли увечье, чтоб не робить. Безногие лес рубить не могут. В расход пустить – не тот пункт в статье. А баланду хлебать даром не положено.
О Берии дед Герасим говорил тоже с почтением:
– По-моему, на него даже мухи боялись садиться. А зеки все работали с жаром и в лесу, и в шарашках. У Лаврентия Павловича и безрукий начинал шить. А у меня две руки, так что опять досталось сапоги мастачить. Там начальство тоже ходило в белых бурках да хромочах, страсть как любило модельную обувь со скрипом. А скрип такой – отдирай – присохло. Под скрип, видать, и настроение у начальства поднималось. Сразу заметно: не какой-нибудь простой идёт, а фигура в бурках.
Всенародная трагедия случилась 5 марта в 1953-м, преставился вождь народов, которого по лагерям звали просто «ус», вот я и дома оказался. Старики отец-мать меня не дождались и жена – тоже. Тяжко им из-за меня пришлось. Родственники врага народа. Клеймили позором многие. А Нюрке пять годов. Наставлял на ум, кормил, вырастил, а потом этот балбес по имени Кирилл появился, двоечник несчастный. С ним вот вожусь. А он мне помогает. Сноровистый, сообразительный растёт, но хитрован ушлый. Хитрее меня раз в пять.
– Короче, дед. Верни про двойки слова обратно, – прикрикнул Кирка.
– Умной, умной, спасу нет.
Под свои бывальщины за два дня подвёл мастер черновой пол, настелил чистовой, пообещал, что теперь будет тепло и сухо. Денег нисколько не взял, хотя Ольга Семёновна совала сложенные вчетверо четыре десятки.
– Славка друг Кирки. С друзей деньги не берём, – отрезал Герасим, но пообедал с удовольствием. Сухомятка дома надоела.
– Так давайте я хоть у вас приберусь, выстираю,– заикнулась Ольга Семёновна. – Или пол вымою.
– А Нюрка на что? У тебя, Семёновна, и так уборки невпроворот. Зови, коли чего надо, – и, забрав свои клинья, дед с внуком ушли.
С тех пор Герасим Савельевич стал для Ольги Семёновны главным авторитетом. Белая, как кипень, голова его вызывала умиление и почтение. Умник да рукодельник. Она кланялась ему издали, даже через дорогу, о здоровье справлялась и благодарила за ремонт пола. Теперь, казалось ей, никакая зима им не страшна.
И Кирка – Канин Нос постоянно отирался около казармы, будто бы к Славке завёртывал футбол попинать. А когда появилась в Дергачах Катерина Первозванова, все они стали друзьями – не разлей водой. Да и Верочка Сенникова не отставала. Тоже с ними была.
Кирка теперь сюда притаскивал всякие маманины гостинцы, привезённые из Москвы или с юга. Иногда звали они Витю Логинова, но его мама Клара бдительно следила за сыном и, открыв форточку, звала домой:
– Витенька, заниматься.
И неслась на улицу заунывная мелодия.
– Не игра. Короче – зубная боль, – цыкая зубом, оценивал скрипичную музыку Кирка – Канин Нос.
К тому времени люди вроде забыли о Киркиных воровских проделках. Да и Мишки Ворожейкина нет.
Когда дед Герасим начинал пояснять, что живёт он в доме номер два и внук у него двоечник, теперь Кирка вставлял:
– Короче, дед: дом-то у тебя номер три. Забыл что ли?
Люция без Рево
Славка не задумывался, кем он станет, когда вырастет. Ведь до взрослых лет ещё так далеко. А вот его одноклассник и сосед из «казармы» Витя Логинов уже давно точно определил себе будущее. Скрипач. Закинув за спину, словно ружьё, свою скрипку в футляре, он пилил на велосипеде два раза в неделю в Медуницкую музыкальную школу. И конечно, всё у него было ясно. Правда, изводил он своей игрой соседей по «казарме». Видно, самому Вите нравились занудливые звуки, а остальные воспринимали это как наказание. Терпели в надежде, что когда-то это кончится, завершится учёба в музыкалке, и уедет Витя куда-нибудь совершенствовать свой смычок.
Витя был мальчик воспитанный. Всем говорил: «здравствуйте», «извините» и даже «пожалуйста». Это мамочка Клара Викторовна с пелёнок учила вежливости. Клара Викторовна тряслась над сыночком. На работе сослуживцам говорила только о нём. Сочинения домашние писала для него, рылась в книгах, когда давали Вите задание подготовить сообщение по истории или географии. Кажется, готова была за Витю прыгать и бегать на физкультуре. Лишь бы Вите было хорошо. Конечно, только артистом, музыкантом должен был стать Витя Логинов.
Кирка определённой цели не имел, но практично заявил:
– До армии покантуюсь, а там видно будет. Может, в военное училище пойду, маршалом стану, а может запевалой, у меня глотка во, – и орал: «Мама, я доктора люблю».
– Вот это здорово,– восхищался Славка.
Верочка – Фарфоровая куколка тоже была учтивая и вежливая. Она рассыпала на пианино гаммы, которые нравились не всем, но это длилось не так долго, потому что она поняла, что из неё Рихтера не получится и стала наигрывать лёгкие песенки, которые вполне можно было воспринимать, как музыку.
– Скрипка – такой инструмент, которому, как любви, все возрасты покорны, – трогательно признавался учитель музыки
Константин Егорович. – Людей развеселит, а музыканта всегда прокормит.
Вот таким заядлым скрипачом мечтал стать Витя Логинов. Он знал своё будущее, а Славка – нет, потому что у него не было таланта. Причём никакого. Он даже петь не умел и стеснялся своего голоса.
Нравилось ему летом и даже зимой ходить в лес. Летом за грибами-ягодами, а зимой на лыжах просто для своего удовольствия. Он воображал себя путешественником Амундсеном, на худой конец, Нансеном, а пожалуй, лучше Владимиром Клавдиевичем Арсеньевым, который написал книгу про Дерсу Узала. Для того, чтобы стать путешественником – открывателем новых земель, надо быть выносливым, упорным и неутомимым. Вот Славка и торил лыжню, утопая в рыхлом снегу. Жаль, конечно, что все острова, моря и заливы на всех морях уже найдены и названы. Наверное, надо самому придумать, что открыть. Ездили же чехи Ганзелка и Зигмунд по всему свету на автомобиле, а Тур Хейердал в поисках древних цивилизаций плавал на папирусных судах. Но Славке пока в голову ничего не приходило, куда поехать и что открыть.
В детстве Славка просто без всякой цели гонял с гор на коротеньких лыжах. В овраге, который назывался пренебрежительно Засора, он по примеру ребят постарше прыгал на нырке, сделанном из снега. Это такой маленький бугорок-трамплинчик. На нырке редко кто мог устоять. Вот и Славку так бросало, что, упав, не знал, где руки, где ноги, где голова. Но он вновь и вновь лез в гору, чтоб опять оказаться в сугробе. Из Засоры возвращался Славка весь в ледяной коросте, которая покрывала и шапку, и затрапезное пальтишко с короткими рукавами, и штаны, и валенки. Сил не было сбить этот панцирь, пока не выходила Ольга Семёновна с веником-голиком. Но и веник толком не помогал. Мать сдирала со Славки пальтишко и долго хлопала его.
– Чучело-чемучело, ты нарочно что ли в снегу валялся? – ужасалась она, развешивая одежду возле печки. Славка, хлюпая носом, уписывал жареную на сале картошку и хвалился, что сегодня он два раза устоял, когда прыгал с трамплина.
Настал такой день, когда пришёл домой Славка сухой, даже не завозившись в снегу. Нырок был покорён. И теперь на него с почтением смотрели не только самая мелкая малышня, но и ребята постарше, у которых не хватало решимости прыгнуть с трамплина.
В это время появился у Славки кумир – девятиклассник Олег Трушков, который пробегал пятикилометровую дистанцию за девятнадцать минут и поставил юношеский рекорд Медуницкого района. Олег был красивый, ловкий, смелый, ходил в спортивном костюме на «молниях». Мог с шиком проехаться по перилам лестницы со второго этажа. Когда в коридоре прыгали парни, оставляя ботинком след на стене, то Трушков свою отметину от подошвы оставил выше всех.
В это время и появилась у Славки мечта стать спортсменом, как Олег Трушков, завести настоящие беговые лыжи с жёсткими крепленьями «Ротофелло». Долго копил Славка деньги, экономил мелочь, что давала мать на буфет.
И вот когда Олег Трушков, закончив школу, уехал в спортивный институт имени Лесгафта, Славке удалось купить лыжи. Он почувствовал себя счастливейшим человеком. Даже в коротенькие декабрьские дни находил время выскочить на лыжню и пробежать трёхкилометровку, в воскресенье же с утра отправлялся сначала на «пятёрку », а потом на «десятку». Нравилось, как лыжи режут снежный коленкор, какая оглушительная тишина наступает, когда он останавливается, какое чистое небо и как золотит солнце еловые шишки, висящие кистями на ветках. Не добрались пока до них белки.
Ему было приятно идти энергичным попеременным накатом, упруго отталкиваясь палками, легко опережая двигающихся прогулочным шагом, молодящихся дам и их мужей, девиц с кавалерами, выбравших лыжню для закрепления знакомства. Славка ими пренебрегал. Ему не терпелось вырваться на снежный простор. Сначала скучное мелколесье – ивняк, ольшаник, другая дребедень, потом березняк. Но вот лыжня вбегает в сосновый реликтовый бор. И Славка – мчится вперёд. Он испытывал в эти минуты ощущение полёта. Мелькали литые стволы сосен, расфранченные, увитые снегом ёлки. Он чувствовал уверенность, упругую силу, стремление лететь по лыжне ещё быстрее.
Однажды он засунул под куртку будильник, поскольку ручных часов у него не было, и не поверил, когда оказалось, что пятёрку пробежал за девятнадцать минут, а десятку за сорок четыре. Это время было лучше, чем у щеголеватого кумира Олега Трушкова. «Наверное, часы сбились от сотрясенья», – не поверил Славка.
Замечал: также азартно, как и он, каждое воскресенье скользит на лыжах главный агроном совхоза «Пестерёвский» Люция Феликсовна Верхоянская, женщина таинственная и какая-то необыкновенная, непохожая на остальных.
Однажды воскресным утром встретил Славка её на лыжне. Главный агроном Люция Феликсовна Верхоянская была с главным инженером совхоза «Пестеревский» Николаем Ильичом Лисочкиным, который пристроил свою маленькую дочку в специальном заплечном устройстве. Они не спеша катились по лыжне, любуясь инеем, унизавшим кусты с неоклёванными ещё кроваво-красными кистями калины и рябины, ягодами шиповника, которые рдели в пушистой куржавине.
– Дядя – крикнула девочка, увидев Славку.
– Это не дядя, это юноша, – поправила Люция Феликсовна и, уступая Славке лыжню, крикнула вдогонку: – Я давно любуюсь вами. Вы очень красиво ходите. Вас как зовут?
– Да ну, так просто хожу, – останавливаясь, стушевался Славка. – Мосунов я.
– За сколько минут вы проходите пятёрку?
– Не знаю, не засекал, – почему-то не признался Славка.
– У меня есть секундомер. Хотите, засеку время?
– Не знаю, – смутился Славка.
– Надо знать, чтобы поставить цель и выполнить её. А ну марш,– и Люция Феликсовна энергично сделала отмашку узорной рукавичкой.
Куда было деваться? Славка пошёл. Он старался, да и февральское утро выдалось на редкость тихим, светлым. Лыжня накатистая, не льдистая, как бывает после потаек, когда солнце лудит её, а мягкая, слегка припудренная лёгкой вчерашней порошей. Прекрасный, ворсистый, искристый снежок.
И ещё хорошо – не было пока гуляющих пеших пенсионеров, которые тоже норовили идти по лыжне, медуницких начальников с их неуклюжими жёнами, не реагирующими на крик: «Дорожку!» Те, наверное, наслаждались завтраками перед моционом. И влюблённые не успели выйти на лыжню.
Когда Славка вспаренный, красный, с покрытыми инеем бровями и ресницами финишировал около Верхоянской, стоявшей с секундомером, Николай Ильич зааплодировал, а их дочка из-за отцовской спины крикнула:
– Молодец!
– Восемнадцать минут тридцать секунд. Чемпионское время! Вас надо в сборную района, – обрадовано сказала Люция Феликсовна.
Славка не привык к похвалам да и люди, вдруг заметившие его, были незнакомые, хоть и известные в здешних местах. Застеснялся.
– Сейчас будем пить кофе, непререкаемо объявила Люция Феликсовна, снимая рюкзак с термосами. В одном термосе был горячий кофе, в другом чебуреки. Тоже горячие. Второй термос был как бидон – с широкой горловиной.
– Вам, как будущему чемпиону, – протягивая Славке стакан кофе и горячий чебурек, сказала она.
– Не, я завтракал, – застеснялся Славка.
– Возражения не принимаются, – отрубила рукой Верхоянская, отметая Славкин отказ. – Вы вспотели, вам надо согреться. Столько энергии потеряли. Прекрасное время!
И Славка принял угощение.
У Люции Феликсовны было худощавое энергичное лицо. Прямые ресницы придавали взгляду жёсткую остроту, даже пронзительность. Если бы ресницы были длинные и загнутые, наверное, она была бы очень привлекательной. Но ресницы эти подчёркивали решительность и порывистость её характера.
Славке нравилось, что с ним разговаривали как со взрослым. Да ещё Верхоянская нахваливала его без всякого удержу.
– Жалко, зима кончается, поздно мы познакомились, – А то бы я подсказала, чтоб вас в юношескую сборную района включили. Да и в областную можно. Могли бы на республиканские соревнования попасть.
– Ну скажете, – растерялся Славка от неожиданных похвал.
Люция Феликсовна, как со взрослым, заговорила с ним о том, что давно подбивает здешних начальников-ретроградов оборудовать освещённую лыжню, чтобы вечером можно было молодёжи всласть покататься, отдохнуть и размяться после сидячего дня.
– Как думаете, школьникам нужна такая лыжня? – спросила она.
– Конечно, – откликнулся Славка, – Я вечером уже в темноте с дистанции возвращаюсь, а тут бы катался себе.
– Тогда бы таких лыжников, как вы, было ещё больше, – подхватила она.
Славке было лестно, что Верхоянская разговаривает с ним на равных, словно от его мнения что-то зависит.
– Не хотят они признавать селян, – вздохнула Люция Феликсовна, – Как будто мы люди второго сорта. Смешки да улыбочки: «Силос-навоз. Хвосты коровам крутите».
Совхозу «Пестерёвский», который занимался луговодством на выработанных торфяниках, имел скотные дворы, силосные траншеи, конечно, трудно было похвастаться другими запахами. Но большинство механизаторов торфопредприятия – машинисты комбайнов, шофёры, экскаваторщики, ведь тоже вышли из деревни. Почему-то они-то замечают только силос-навоз.
Это Верхоянскую возмущало.
Директор совхоза Иван Иванович Сунцов седой, немало поживший и давно руководивший хозяйством к выпадам торфозаготовителей относился спокойно. Вёл дело без особого шума. Цели он ставил понятные и простые.
– Будет совхоз работать нормально, если решить проблему пяти крыш: чтоб коровники не текли, зерно, техника, фураж, удобрения были под кровом. На крышах экономить нельзя – много потеряешь без них. Скупость боком выйдет.
И в совхозе к зиме всё было прибрано, укрыто.
Ивана Ивановича кроме крыш интересовали вроде бы отвлечённые от прямых хозяйственных проблем явления. Он был согласен с великим Монтескье, который утверждал, что власть климата есть первая из властей. Все умнейшие замыслы размокают в дождях, засыхают от обильного солнца. Идеальных условий не бывает. Надо предвидеть погоду, знать закономерность в чередовании засушливых и мокрых лет, если она существует.
Иван Иванович за многие годы директорства вычертил синусоиду вятских дождей, которая красовалась в его кабинете. Когда заходила речь об этой синусоиде, он загорался и готов был толковать об этой закономерности часами.
– Какие перспективы открываются! – поднимал он вверх указательный палец, – Если знать заранее, какое будет лето, можно хозяйствовать уверенно, без промашки. В сухой год сеять засухоустойчивые культуры, а в мокрый – наоборот. И жить стало бы легче. Думы и планы крестьянские меняются в зависимости от погоды: дождя, ветра, засухи, снегопада.
Начальство считало Ивана Ивановича странным человеком, не очень удобным при внедрении всяких злободневных починов и новаций, когда – кровь из носу – надо было чётко и быстро раскочегарить новоявленное движение типа: «Девушки, за руль!», «Лучший способ уборки – раздельный», «Долой травополье!». Некоторые, вроде «Долой травополье!» – вообще Пестревского совхоза не должны были касаться, потому что травами они и призваны были заниматься с учётом своей специфики. Но и их пытались прижать.
Первый секретарь Медуницкого райкома партии Илья Филиппович Кладов исповедовал распространённый лозунг: «Нет таких преград, которые бы не одолели большевики» и, обычно, ссылки на трудности не принимал. Пробойностью и настырностью добивался своего: заасфальтировал улицы Медуницы, заставил райпотребсоюз сносно наладить торговлю и общепит, считал, что везде упорством можно достичь успеха. Требовал, «строгал» нерадивых. Податливые подчинялись, неподатливые уходили.
По внешнему виду Кладов соответствовал своему взгляду: носил усы под Чапаева, галифе и сапоги. Конечно, надо бы для цельности портрета ещё шашку на бок и коня. Но и уазик первого секретаря не хуже коня гонял по району.
В ту дождливую осень вызрел расписанный газетами почин о применении для уборки полеглых хлебов всяких приспособлений: чтоб не вязли комбайны на раскисшей почве, некоторые ухитрились оснастить их гусеницами и даже железными листами – пенами. Конечно, этот опыт надо было пробивать.
Заглянул Кладов в Пестерево.
– Эх, дожди, дожди, – вздохнул он, зайдя к Сунцову.
– Да, дожди, дожди, – повторил Иван Иванович. – У меня был всего один дождь. Начался 20 мая, а кончился 20 сентября.
– Значит, сам бог тебе велел, Иван Иванович, применить новенькое. Хлеб-то гибнет. А хлеб губить это преступление.
Иван Иванович выровнял стопку бумаг на столе, пригладил седые волосы. Он всё продумал, просчитал и пришёл к выводу, что от нынешних усовершенствований урон будет больше, чем выгода.
– Думал я об этом, Илья Филиппович, со счетами в руках, – сказал он глухо, зная, что одобрения его суждения не получат. – Зачем выгибать коромысло в обратную сторону? Навеска всех этих приспособлений приведёт к перегрузке двигателей. На будущий год технику эту придётся списать. И выйдет это дороже, чем с такими муками убранный хлеб. У нас овса двести га осталось. Мы его по застылку смахнём на корм скоту – и вся недолга.
Илья Филиппович Кладов обиделся. Он рассчитывал, что в Пестеревском совхозе почин подхватят. Тогда можно будет отрапортовать в обком партии, что убирают в Медунице хлеб, несмотря на непогодь благодаря тому, что обули комбайны гусеницами.
– Эх, всё на нервах. С таким трудом, а ты… – вздохнул Кладов.
Дёрнуло Ивана Ивановича вставить своё суждение:
– У кого нервы слабые – нельзя сельским хозяйством заниматься, – сказал он.
Кладов побагровел:
– Ретроград, – обозвал он Сунцова. – Прогрессивное не понимаешь.
Слова Сунцова о нервах были последней каплей, переполнившей чашу кладовского терпения.
Он и до этого знал, что давить на Сунцова бесполезно. Крепкий орешек. Не поддаётся. Выговоров он не боится, наград не ждёт.
Совхоз «Пестеревский» работал ровно, стабильно, однако в верхах и у Кладова мнение о нём было неважное: «Директор несовременный, по старинке всё делает». Стали подумывать о том, чтобы спровадить Ивана Ивановича на пенсию. Есть у него хобби – синусоида вятских дождей. Пусть уходит на покой и на досуге вычерчивает её да прогнозирует погоду хоть на сто лет вперёд.
На юбилее директору вручили благодарственное письмо, подарили телевизор. Говорили: наслаждайся отдыхом, смотри телик, но не уговаривали ещё остаться на посту.
Кандидатура преемника была давно оговорена. Это, конечно, главный агроном Люция Феликсовна Верхоянская. Выпускница «Тимирязевки». Человек энергичный, современный, фонтанирующий новыми идеями и затеями.
Сунцов принял свою отставку спокойно:
– Уйти лучше на день раньше, чем на минуту позже, – повторил чью-то мудрую фразу.
Наверное, немалая правота была в этом суждении.
Сказал на прощание ещё одну фразу:
– Помните одно – упасть нетрудно – подняться тяжело.
Верхоянская улыбалась оптимистично. Она падать не собиралась.
«Я думал, у меня есть заслуги перед этими местами, а, оказывается, нет их, одни прегрешения», – подумал Сунцов.
Но кому нужны были его обиды. Ушёл, так уходи.
Все в Медунице – и райком партии, и райисполком восприняли смену власти в совхозе «Пестерёвский», как добрый знак: новый, молодой, энергичный преемник на ходу всё подхватит.
Конечно, у Люции Феликсовны было немало заслуг. И агроном современный, живущий заботами совхоза, а ещё – душа художественной самодеятельности, организатор маскарадов, вечеров, пропагандист. И всему этому отдавалась с душой. Чтоб веселей прошёл вечер, сама садилась за швейную машину (когда-то, до института, работала швеёй) и строчила маскарадные костюмы. Под новый год объезжала с Дедом Морозом и Снегурочкой все молочные фермы, чтоб поздравить телятниц и доярок, механизаторов. А в день 8 Марта в паре с инженером Лисочкиным – ничуть не хуже Кириллова и Шиловой – вели традиционные «голубые огоньки».
Может, и были ворчуны, которым такая активность не нравилась, но Люции Феликсовне хотелось, чтоб людям было весело, чтоб жили они дружно. И кое-что, да, пожалуй, не кое-что, а многое она в силах была для этого сделать.
Сдавая ей дела, Иван Иванович сказал, что за тридцать лет хозяйствования он всю грязную работу сумел провернуть, и Люции Феликсовне остаётся теперь только водить экскурсии и принимать гостей, делиться опытом да рассказывать об акции «пять крыш».
Однако Люция Феликсовна – выпускница Тимирязевской академии, москвичка, считала, что как раз нужны преобразования у них в Пестереве. Потому что их совхоз – застойное болото в худшем смысле этого слова, и надо встряхнуть всех, сделать Пестерево не только сельскохозяйственным, а поистине передовым сельхозпредприятием с научной организацией труда.
Основания для этого у неё имелись, потому что она готовила кандидатскую диссертацию по луговодству на выработанных торфяниках и многое знала не только о погоде и синусоиде дождей, но и о растениеводстве, и перспективности молочного животноводства, была наслышана об иностранном опыте.
Имя Люция, по слухам, было дано Верхоянской отцом – сильно идейным человеком, считавшим главными в развитии общества – революционные преобразования. Поэтому он решил, что имена своим детям подберёт соответственно своим воззрениям: дочь назовёт Люция, а сына Рево. Получится полная РевоЛюция. Сам он отказался от исконного мужицкого имени Фёдор и стал Феликсом в честь Дзержинского. Видимо что-то передалось от отца Люции. Решимость его что ли?
Новый директор Люция Феликсовна подняла в совхозе большой тарарам. Тонкая, решительная, стремительная, она и в районном Доме Советов, и на торфопредприятии, и в школе никому не давала покоя, настаивая на осуществлении своих новаций и требуя уважения и сочувствия, а главное – понимания.
Впервые в служебных кабинетах, как доказательство необходимости помощи совхозу зазвучали стихи:
Мы, как дерево ныне,
Что незаметно выросло
В город шумной вершиной,
Комлем упёрлось в село.
Низко ли, высоко ли
Вытянулось в зенит,
Если холодно комлю
И вершину знобит, – декламировала Люция Феликсовна.
– Неужели не понятно, что мы кровно связаны, что мы не можем существовать друг без друга, – доказывала она директору торфопредприятия, прося торфяную крошку для ТМУ – торфо-минеральных удобрений, людей на ремонт техники.
Начальство перед поэзией терялось. Настырная, наполненная всякими новаторскими идеями Люция Феликсовна стучалась во все двери. В райкоме партии она требовала, чтобы к Пестерям было особое отношение. Ведь это не просто совхоз, а с научным уклоном. В РОНО настаивала, чтобы в торфяной школе был введён курс по болотознанию, чтобы в детском саду, переименованном в «Клеверок», играли ребята в доярок и были у них кроме кукол, коровы из папье-маше, доильные аппараты, похожие на настоящие. Сама она была убеждена, что без болот планета Земля давно бы засохла и превратилась в пустыню Сахару. О болотах она говорила так поэтично и любовно, что вгоняла в смущение культпросветработников. Те обещали поставить концерт, посвящённый луговым травам. РОНО и школа сдались – факультатив по болотознанию был утверждён. Устоять против напористой агитации было невозможно, да и вся наглядность была в совхозе «Пестеревский» и в Дергачевской торфяной школе обновлена с болотным и травяным уклоном. Даже на школьных и районных вечерах лучшие певцы и чтецы доказывали песенно и стихотворно, что нет ничего красивее и полезнее сфагновых болот, луговых трав и клюквенных плантаций на верховых болотах.
Курс по болотознанию в школе, само собой разумеется, вела сама Люция Феликсовна.
Верхоянская постоянно носила альбом репродукций с картин художников, на которых было запечатлено болото. А ещё карточки с высказываниями великих учёных и мыслителей о пользе и красоте болот у неё всегда были под рукой.
Совхоз объявил конкурс на лучший рисунок и лучшее сочинение в стихах и прозе, посвящённые болотам и травам.
В директорском кабинете Люции Феликсовны вместо сунцовской синусоиды дождей, висели теперь болотные картины, карты сфагновых болот и заливных лугов, снопы с травами.
– Вы нас всех готовы в болото загнать, – иронизировала директор школы Фаина Фёдоровна Ямшанова с подпольной кличкой «Фефёла». Но Верхоянская иронии не воспринимала.
– А как иначе? Вы как историк должны понимать, что болота – это мощный накопитель влаги. Именно из них берут начало Волга, Кама, Вятка, Дон, да и другие русские реки,– наседала Верхоянская. – А реки, которые впадают в бассейн Северного Ледовитого океана, тоже вытекают из болот. Надо учить людей, что при разумном отношении к болотам, вода река поит и кормит, а при неразумном – топит. Так что не стремитесь стать утопленниками.
Ну что тут скажешь против? Фефёла умолкала.
Славка Мосунов с восторгом слушал лекции Верхоянской о болотах. Даже такая неприметная травка «кукушкин лён», оказывается, является великим аккумулятором влаги.
Когда же речь заходила о торфе, Люция Феликсовна с гневом обрушивалась на заготовителей, которые бездумно пускают его в костёр. Сжигают такое богатство, из которого можно было бы изготовлять уйму полезнейших препаратов, товаров, творить поистине чудеса.
Ну а о верховых сфагновых болотах, где растёт несравненная клюква, Люция Феликсовна могла говорить только стихами, которых в областной библиотеке ей насобирали целый том. Она даже с обкомовской трибуны заявила как-то, что нужен ликбез для всех руководителей, связанных с сельским хозяйством и торфяной промышленностью, потому что руководители мало что знают о великом предназначении болот и торфа.
Люцию Феликсовну горячо поддерживал её муж, главный инженер совхоза Николай Ильич Лисочкин – высокий красивый брюнет, примерно одного с ней, почти комсомольского, возраста то есть немного за тридцать. Николай Ильич тоже приехал в Пестерево из Москвы с очень нежной болезненной женой Лией, которая умерла при родах. Николай Ильич остался с грудной дочкой на руках и впал в отчаяние. Хорошо, что помогла кормить дочку бабушка – мать Николая Ильича Наталья Изотовна, которую он вывез из деревни.
Николай Ильич, или просто – Коля, очень переживал утрату жены. Как водится у нас, проявилось это в неумеренном заливании горя вином.
Тогдашний директор Иван Иванович подумывал о том, чтобы понизить главного инженера Лисочкина до механика или даже совсем уволить за прогулы и приход на работу в изрядном подпитии. Наверное, всё так бы и случилось, если бы не Люция Феликсовна. Конечно, она, будучи секретарём совхозной комсомольской организации, членом райкома комсомола очень ответственно взялась за перевоспитание Николая Ильича.
– Зачем ты опускаешься, Коля? – вопрошала она. – Ты ещё молодой, хоть и отец. Ты ещё женишься, найдёшь себе хорошую женщину, если перестанешь пить. Всё у тебя наладится. Прояви волю.
– Кто за меня пойдёт? – уныло отвечал Коля, сминая в руках интеллигентную шляпу.
– Да любая, – горячо, убеждённо сказала Люция Феликсовна.
– А ты?
Люция поперхнулась и ответила не столь уверенно:
– Подумать надо.
– Ну, вот видишь. А говоришь – любая.
Люция Феликсовна склонна была к философствованию. Жизнь состоит из случайностей. Случайно она попала из Москвы в Пестерево, случайно сюда приехал Коля. Случайность становится закономерностью, поскольку они оба оказались свободными и симпатизирующими друг другу.
– Я подумала, – сказала она, – Пойдём сегодня в кино в Медуницкий кинотеатр.
– Пойдём, – согласился он.
После кино Коля вынул из футляра студенческую гитару и подобрал итальянскую песню «Санта Лючия». Только пел он не «Лючия», а «Люция», то есть главный агроном Верхоянская. Потом выпевал он свою любимую песню «С ненаглядной певуньей я в стогу ночевал». Конечно, ненаглядной Люцию можно было назвать с некоторой натяжкой. Лицо энергичное, наверное, ранние морщинки у рта, но какие горящие, янтарного цвета глаза. Ему хотелось, чтобы она была ненаглядной, а она не возражала.
Высоченный худой Коля Лисочкин был, пожалуй, под стать Верхоянской. В его голову тоже забредали разные идеи. Он помимо инженерной работы занимался проблемой перевода тракторов на газовое топливо, и Люция Феликсовна подтолкнула его к мысли защитить на эту редкую тему учёную диссертацию.
Готовясь к сдаче кандидатского минимума по философии, он проникся обожанием к работам Ленина, к месту и не к месту сыпал ленинскими цитатами и крылатыми выражениями. Люция Феликсовна попросила, чтобы нашёл Коля высказывание Ленина с похвалой болотам, но, к сожалению, ничего кроме слов о Шатурской ТЭЦ тот не отыскал. Даже известные слова: «Коммунизм – это Советская власть плюс электрификация всей страны» к болотам прямого отношения не имели.
Зато Люции Феликсовне пришла в голову мысль о том, что Коля Лисочкин принесёт великую пользу в идейном и эстетическом воспитании подрастающего поколения, да и людей постарше, если, приняв облик Ленина, прочтёт со сцены Дома культуры, в школе на уроках кое-какие работы вождя. К примеру, «Очередные задачи Советской власти» или выступление Владимира Ильича на III съезде комсомола.
Коля не ожидал такого поворота и какое-то время сопротивлялся, говоря, что на Ленина совсем не похож, что очень ответственно выступать в его обличии. Люция Феликсовна была убеждена в великой пользе таких выступлений, а облик и произношение, картавость – дело наживное.
Память у Коли была свежая и крепкая. Работы он выучил наизусть, а вот для постановки произношения, как у Ленина, и обретения облика вождя Люция Феликсовна повезла его в облдрамтеатр, где играл роль Ленина в спектакле «Кремлёвские куранты» и даже снимался в каком-то кино артист Перевощиков. Тот согласился помочь.
Коля был вовсе не ленинского вида, высок, тощ, но кепка, толстинка, накладная бородка и усы прибавили сходства и уверенности в себе.
Первое выступление Лисочкина-Ленина было в Славкином девятом классе Дергачевской школы. Таинственно вошла Люция Феликсовна и сообщила, что сегодня вместо факультатива по болотоведению будет встреча с человеком в гриме Ленина.
И вот зашёл Лисочкин-Ленин, и долго пронзительно смотрел на школьников и учителей, заставляя их потупить взоры. Насладившись их смущением, он вскинул руку и вдруг выкрикнул с картавинкой:
– Уверяю вас, что среди нас есть какая-то идиотская, филистерская, обломовская боязнь молодёжи. Умоляю: боритесь с этой болезнью всеми силами!
Учителя смутились, видимо, приняв этот упрёк на свой счёт.
Потом Лисочкин-Ленин читал речь «Задачи Союзов молодёжи».
Славку больше всего удивляло, что Лисочкин выучил столько страниц текста. Ленинскую голову надо иметь.
Кроме Люции Феликсовны и учителей оказался на этом уроке корреспондент областной газеты. С подсказки Люции Феликсовны, конечно. Он вцепился в Славку с вопросом, какое значение, на его взгляд, имеют речи Ленина сейчас. Славка от волнения и страха не помнил толком, что лепетал корреспонденту. Но в газете появилось: «Девятиклассник Вячеслав Мосунов считает, что благодаря этому уроку, понял, что значили речи Ленина для молодёжи, когда он услышал слова: «Учиться, учиться и учиться».
Возили Лисочкина в областной центр, соседние районы, где он в ленинском обличии выступал с неизменным успехом. Об этом писали газеты, хвалил Лисочкина артист Перевощиков.
У Славки Люция Феликсовна стала примером для подражания. Она прекрасно – умно и зажигательно говорила, не боялась резать напрямую, отстаивая свою точку зрения. Его восхитило то, что она считает главным в своей жизни дело, работу. Спит будто бы всего пять часов в сутки, встаёт в четыре утра, когда начинает гудеть электродойка. До планёрки успевает объехать все фермы, мастерские, гараж. Оперативки в отличие от сунцовских длились у неё всего двадцать минут.
В отличие от других любителей подписных изданий районного масштаба Верхоянская успевала читать, гордилась, что ей удалось подписаться на «Библиотеку всемирной литературы». А это, говорят, три тысячи томов.
Она сама водила уазик защитного цвета и это ей прибавляло уважения. Могла иронично взглянуть на директора торфопредприятия, ждущего машину с шофёром, предрика и других руководителей, которые без водителей были беспомощны. Особенно её возмущало, когда приезжал с шофёром молоденький секретарь райкома комсомола Федя Толстиков, слишком рано набравший солидность и полноту.
Могли позавидовать Верхоянской женщины-руководители районного звена. Из них тоже никто машину не водил. Люция Феликсовна была ловкая, подтянутая, белозубая, потому что увлечённо занималась бегом, лыжами, резалась в волейбол. Ценившие жировые накопления, высокие бюсты и пышные бёдра руководительницы смущённо отходили от неё в сторону. Верхоянская могла проехаться насчёт трёх измерений в женской фигуре.
И работяги из совхоза «Пестеревский», ценившие до Верхоянской неторопливый образ жизни, преобразились. Директор хвалил людей не только за такие показатели, как удои, экономию горючего, привесы, километраж, а ещё и за участие в кроссе, первенстве по волейболу. Даже в условиях соцсоревнования между фермами, мастерской и гаражом теперь значилось участие в спорте и художественной самодеятельности.
Славка считал теперь, что вот только таким должен быть директор совхоза. И если ему придётся в жизни когда-нибудь чем-нибудь руководить, то он будет действовать как Люция Феликсовна.
– Я поставлена для того, чтобы заинтересовать людей хорошо работать, – любила повторять она.
Она пыталась улучшить семейные отношения и цитировала мудрые мысли неизвестного великого: «Семья, где женщину хвалят четыре раза в день, никогда не распадётся, два раза – разводы бывают редко. Если хвалят один раз или ни разу – разводы случаются сплошь и рядом». Запомните это, мужчины!
Кое-кто, конечно, ворчал, что напрасно Верхоянская ввела зарядку на фермах, и что все цеха: полеводы, механизаторы, доярки должны были носить с собой спортивные костюмы. Она подбадривала деревенских женщин, которые до этого видели только ферму да домашние нескончаемые хлопоты возле печки, в хлеву, на одворице.
Встречая на финише доярок-лыжниц, она цитировала Пушкина:
Полезен русскому здоровью
Наш укрепительный мороз.
Ланиты ярче вешних роз
Играют холодом и кровью.
Бывший директор совхоза Иван Иванович был при своём мнении:
– Зачем столько звону, когда куют Победу? – спрашивал он жену. Она не знала.
И слово своё Верхоянская сдержала – открыла освещённую лыжню. Забирались на неё и ребята из Дергачей. Все эти новинки были по вкусу газетчикам и телевизионщикам. В совхоз «Пестеревский» ехали они с охотой. Есть что снять, о чём написать. А главное – директор Верхоянская интервью давала с блеском. Было ей что сказать и что показать.
Николай Ильич Лисочкин, защитив диссертацию, получил приглашение работать на инженерном факультете сельхозинститута. Теперь он только по выходным дням да в отпуске жил в совхозе. Не наездишься каждый день за тридцать километров. Так и жили на два дома, пока не купил он машину. Но это было уже гораздо позднее. Тогда тридцать километров перестали казаться большим расстоянием.
Летние забавы
Вообще-то Славка в свои 16 лет помнил за целых 18, а может даже и за 19 лет. Он чётко знал то, что было до его собственного рождения. Прекрасно свою маманю Ольгу Семёновну представлял молодухой, когда жила она в деревне Кривобор на Чепце-реке. В это время она работала дояркой в колхозе, но страсть как любила бегать в лес по грибы-ягоды. Поначалу с подружками да одна, а потом с Николашей Мосуновым – комбайнёром, который стал её мужем, а Славкиным отцом. Он, как и мать, был тоже подростком военной поры, поднявшемся на крапиве, лебеде да разной ранней зелени вроде пестов, дудок-пиканов, кисленки, на травяном хлебе, а вспоён на березовице. Лес для них был спасителем.
Даже перед самым Славкиным появлением на свет не утерпела Олюнька – сбегала за ранними рыжиками-колосовиками. На обратном пути почувствовала – припёрло. Зашла к бабке-повитухе, потому что поняла: до фельдшера не успеть добраться. Залезла дома на кровать, сказала Николаше:
– Грей воду, готов наш боец на выход. Да рыжики-то посоли.
Отчего-то была уверена, что выскочит парень. Он и выскочил.
От матери, которая с малых ранних лет таскала Славку в лес по грибы-ягоды, передалась ему любовь к весёлым вересовым угорам, строгому, хранящему тишину сосновому бору, подступившему к самому посёлку. Мама утешалась любой малой доброй новостью. Разродилась белая кролиха, принесла полдюжины крольчат, она всплескивала руками:
– Гляди-ко, Славко, все шестеро живые. Никого не води, чтоб сглазу не было.
А в парничке возле казармы у них цветут огурцы. Пряча под фартуком, приносила она первый долгожданный огурец и вся светилась радостью:
– Гли-ко, экой красавец-молодец!
Они смотрели на этот обычный беломорденький огурчик, как на чудо, оттягивая момент, когда придётся пустить его на салат или окрошку. Ну как его съешь?! Он первенец!
– Ешь, Славко, ешь, там подрастают пятеро эдаких же парнечков, – уговаривала его мать, но он один есть не хотел. Только вместе.
Вызывали умиление у матери шилья первого лука и чеснока, которые крепли, становясь клинками и кинжалами, накалившиеся докрасна на солнце помидоры. Это в их-то холодном краю вечнозелёных томатов.
Мать любила одушевлять грибы и ягоды, огурцы, морковь, тыкву – всё, что вырастало и попадало на её глаза.
С грибами она разговаривала, как с живыми существами.
– Это где же вы упрятались, ребятушки? – выспрашивала она, поднимая нижние тяжёлые еловые лапы. – Покажитесь-ко, милые. Да какие вы красавцы. Почто стыдитесь-таитесь?
И подберёзовики в замшевых коричневых шапочках, и яркие красноголовики, и синявки вызывали у неё удивление.
– Будто солдатики выстроились – бравые, крепкие – одно загляденье, – хвалила она их.
У Славки летом не смывался с ладоней грибной дух. На заезженном «Диаманде» с утра срывался он из дома и уже часам к одиннадцати привозил корзину грибов: подберёзовиков, красноголовиков, белых, лисичек. Показала ему Ольга Семёновна заповедные места, которые ни под каким видом никому нельзя открывать, иначе место это пропадёт. Его затопчут. Но сама же нарушила это правило.
Отнесла как-то в знак благодарности, наверное, всё за этот же раздвижной стол, целое блюдо белых грибов благодетелям Сенниковым, и Верочка – Фарфоровая Куколка клещом вцепилась в Славку. Смотрела умоляюще: своди в лес. А он боялся идти с Верочкой. Опять начнут их дразнить: жених да невеста – из одного теста. Но это полбеды. Идти пришлось бы неминуемо мимо сосен, на которых Славка вырезал слова: «Катенька», «Катюша», «Катерина». Да ещё сердце, пропоротое стрелой. Догадается Верочка, чьё сердце там.
Катерину он сам уговаривал съездить на велосипедах за черникой. Места он знает. Черника полезная. Катерина делала большие глаза:
– Ходила я один раз с родственниками. Там столько комаров. Меня буквально заглодали. Боюсь, Слав. Не поеду.
Доканала Верочка Ольгу Семёновну.
– Славка, своди Верочку и Евдоху. Шибко им охота, – уламывала его мать.
– А мне шибко неохота. Им шибко далеко, – отговаривался Славка, но пришлось в конце концов согласиться, однако при условии, если сама маманя пойдёт.
Не знал Славка, о чём говорить с Дундей Березихой и Верочкой, а мать его от этой докуки избавит. Его дело к грибам их привести. Сгонял он накануне на велосипеде в сторону Кривобора. Вроде пошли лисички полками. Конечно, не белый гриб, но Верочке и Березихе сойдут и такие.
Чтобы миновать место с надписями, вырезанными на сосне, выбрал Славка вовсе другую, не лесную дорогу, а лугами. Шли не спеша, останавливаясь, чтоб нарвать зверобоя, топтуна, ромашки. Березиха и Ольга Семёновна толковали о том о сём. Березиха, любившая устрашать всякими невероятными случаями про заколдованные места, леших да кикимор, завладела разговором. Верочка слушала, открыв рот. Невероятно, забавно и пугающе.
Славка шёл спешным шагом вперёд, оставив грибников позади. Слыхал он эти березихины сказки. Ему хотелось побыстрее привести соседок к лисичкам. Пусть «насакают» их полны корзины и отвяжутся от него. Он-то для себя всегда грибов найдёт.
Вот и лес.
В пахучем пихтарнике Верочка взмолилась:
– Слава, да не беги ты так. Будто на дистанции летишь.
Из колючего вереса, из самой можжевеловой густерни с заполошным шумом вырвалась тетеря, до смерти напугав Верочку.
– Ой, – вскрикнула она и приникла к Славке. Он сердито отстранился.
– Ты что?
– Кто это, Слав?
– Страус.
– Разве они у нас водятся?
Славка не ответил. Придуряется Верочка.
– Вот садись и режь, – раздвинув в густерике дорогу солнечным лучам, сказал он: целый полк лисичек выстроился прямо у Вериных ног.
У неё засияли глаза:
– Ой, Славик, чудо какое! Ты просто волшебник, – она подскочила к Славке и поцеловала его в щеку, прижалась. – Милый, хороший.
– Ты что спятила? – возмутился Славка и с остервенением вытер щеку. – Этого ещё не хватало?! Целоваться.
На него смотрели честные, вопрошающие голубичные глаза Верочки.
– А я думала, ты меня любишь и тебе приятно, – с виноватой растерянностью пролепетала она, и у неё на глазах выступили слёзы, затуманив голубичины.
«Придумала ещё целоваться», – сердито буркнул Славка, отходя от Верочки.
Верочка убито склонилась к грибам. «Ревёт. Ну и пусть», – жёстко подумал он.
Березиха заахала, мать запричитала: надо же сколько рыжух высыпало! Ай да, Славко, на какое место привёл.
Грибов и правда они нарезали по корзине. Мать и Березиха возвращались возбуждённые, довольные, а Верочка шла унылая, хотя корзину лисичек набрала огромную. Еле тащила.
– Ну давай я понесу твой кузов, – пожалел Славка и поднял сенниковскую семейную бельевую корзину на плечо. Какая-то жалкая и удручённая была Верочка. Ну и пусть. Пусть не лезет целоваться.
Верочкин поцелуй почему-то был Славке неприятен, а вот то, как Катерина поцеловала его, он забыть не мог. Странно, непонятно. Почему так бывает?
Славка не сумел Катерину вытащить в лес ни за грибами, ни за черникой, а вот Кирка запросто всех поднял и Катерину – тоже.
– Беги за корзиной, – скомандовал он Славке, – На канавах ельца, сороги, окуней навалом.
Славка вынес из дровяника видавшую виды корзину, принялся затягивать проводом прореху.
Откуда ни возьмись, возникла Верочка. Видно, в окошко за Славкой следила:
– Ой, ребята, а меня? – в синих глазах мольба. – Я луку нарву и редиски, хлеба возьму. А соли надо?
– Давай. Одна нога здесь, другая тоже здесь, – приказал Кирка.
– Ну вот… зачем она нам? – поморщился Славка.
– Зачем она нам? – передразнил Кирка. – Она в тебя втрескалась. Не видишь? Понятно же.
– Чо втрескалась-то?! Соседка. За одной партой сидели, – начал оправдываться Славка.
– Короче, идёшь или не идёшь? А то я с Катериной. Она вон согласна. Пострел везде успел. У Катерины побывал, прежде чем к Славке зайти. А вон и она стоит в своих золотистых туфельках. Рыжина с волос сходит, у корней они русые. Значит, и вправду светленькая? Катерина в каком-то коротком платьице, больше раздетая, чем одетая.
– А купаться будем? – спросила она. – Плавки брать?
– Ты как на бал, – оговорил её Славка, – там болотина. Сапогиболотники надо.
– А босиком можно?
– Можно, – великодушно разрешил Кирка.
Верочка тут как тут. В авоське аккуратный пакет с провизией. Сама в белой панаме.
Славке хотелось, чтоб Катерина обратила на него внимание. По дороге он принялся рассказывать о храброй уточке, которая защищала своих утят-хлопунцов от вороны, а ещё о белках, которых видел в бору.
Кирка цыкнул зубом.
– Сколько ты знаешь, я больше забыл, – пренебрежительно бросил он. Славка увял и сразу замкнулся, хотел даже бросить корзину и уйти, но сдержался. Вредина и нахал этот Кирка. Перед Катериной выстарывается.
– Вот видите, у меня шрам, – сказал Кирка и повернул голову, чтоб все видели его царапину на виске. Катерина потрогала тоненькую ниточку шрама. Верочка сочувственно спросила:
– А не больно?
Славка отвернулся: расхвастался Канин Нос.
– Короче, врачи сказали – полсантиметра – и был бы мне капец, – ответил Кирка. – Короче, целая история у меня была.
То ли врал по-крупному, то ли привирал слегка, но предстала перед ними история, которой хватило до самых рыбных канав.
Они шли, оставляя в мягкой пыли следы босых ног. У Кирки они были чёткие, твёрдые, у Катерины узкие ступни, у Верочки миниатюрные мягкие лапки и только у Славки лапищи чуть ли не сорок пятого размера. Он шёл позади всех. Уж очень бросались в глаза его грубые ступни.
– Короче – отпросили меня у деда Герасима ройщики колодцев, – начал Кирка, – Август месяц – самая горячая пора для рытья, а главный землеройщик у них слёг в больницу. Прободение язвы. Надо было им такого же, как тот, мужика небольшого, вёрткого. Слонам делать там нечего, – видимо, намекая на рослого Славку, уколол Кирка. – А я как раз такой, малогабаритный. Один раз уж рыл с ними колодец. Хвалили.
«Заплатим, как взрослому», – обещали ройщики деду Герасиму. И тот меня отрядил на рытьё колодца.
– Решили мы с дедом, что сотни три отстегнут. Нам на голодные зубы. Кроха, короче, неплохая, – продолжал Кирка, придавая голосу таинственность. – Взяли ройщики верёвки, подъёмник-коловорот, лопаты, черповое ведро и зачем-то флягу. В общем, всю снасть. Короче, для себя у них бензопила, топоры, меня опустили на верёвке в недорытый колодец. Мужики вверху топориками стучат, пила зудит, а я как чёрт в кромешном аду, землю рою. Флягу заполню – дергаю за верёвку. Они тянут эту дурищу на сорок литров. Даже страшно. Небо и так с копеечку, а эта фляга вовсе его заслоняет. Лучше бы черповым ведром таскать, да им лень: ведро то и дело поднимать надо. А тут податливее: я молочную флягу набью землёй, защёлкну затвор, проволокой примотаю – тащите!
Несчётно я этих фляг отправил вверх. Дно колодца посырело, хлюпает водица. Надо ларь – ящик такой из толстых досок ставить, а то вдруг осыпь начнётся, плывун пойдёт и обвалится колодец.
Кирка с таким смаком рассказывал обо всех этих тонкостях колодезного рытья, что чувствовалось: хочет показать – знаток и умелец он отменный.
Катерина смотрела на Кирку чуть ли не с обожанием, Верочка тоже.
– Короче, ройщики-стервецы вместо хорошей верёвки, – с возмущением продолжал Кирка, – старые вожжи взяли, а те перетёрлись. В общем, фляга эта сорвалась и чуть не на меня. Короче, если бы на меня – не шёл бы я тут с вами. Прямо под ноги шмякнулась, а меня по виску чем-то так хлестануло, что я взвыл. Глаза начало тёплым солёным заливать. Мазнул рукавицей – кровь. Это проволокой меня по виску пробороздило. Ну, думаю, сдохну от потери крови. Дотянулся до обрывка верёвки, задёргал.
– Ну чо, так быстро накопал? – ухмыляются вверху рожи. Я их по матушке: вытаскивайте скорей, так-растак.
Короче, выволокли меня. Я как баран резаный. Весь в крови. они струхнули: никакой техники безопасности! А я подросток. Говорят: в медпункт не ходи. Сами вылечим. Промыли рану, а мне водки полстакана: легче, мол, станет. Это я потом понял: в случае чего могли свалить всё на меня, пьяный, мол, сам виноват. Отлежался я, с забинтованной головой снова полез в колодец. Самый ответственный момент настал – до воды дорылись. Если ларь не поставить, вся работа насмарку пойдёт. Только от фляги я отказался. Ведром-то, может, не зашибёт.
Славка, слушая Кирку, забыл об обиде. Да, вправду пришлось Каниному Носу рисковать жизнью по-настоящему, а не понарошку.
– И правильно я сделал, что полез в колодец. Там уже вода по щиколотку. Грязь надо черпать, ларь устанавливать. Короче, у меня три колодца на счету.
«Вовсе взрослый Кирка человек, раз вырыл три колодца, – подумал Славка с уважением. – Шкет-шкет, а проворный».
– Ой, Кир, какой ты смелый, – пропела Катерина и ещё раз потрогала шрамик на его виске, и Верочка потрогала, Славка тоже склонил голову к Киркиному виску. Выходит, Кирка жизнью рисковал? Молодец! И ничего ему не рассказывал, хотя в друзьях ходили. Видно, много у него таких происшествий случалось.
– Ты, Кир, настоящий герой, – похвалила его Катерина.
– Герой кверху дырой, – хохотнул Кирка. – Что было, то было.
Подошли к канавам. Там и вправду плескались тупорылые рыбины. Видно, как сквозь стекло, пока воду не замутишь.
– Ну ладно, – оборвал Кирка сентиментальности, – Короче – хватит сопли на кулак мотать. Я с корзиной иду, а вы ботаете рыбу. Вон от того куста начинайте и мне навстречу, – показывая куст, распорядился Кирка.
Катерина, Верочка и Славка, утопая в иле, поскальзываясь на глине, принялись ботать ногами, стараясь подогнать рыбу к корзине. Кирка, почти по плечи погружая руки в воду, вёл её по дну. Потом поднимал. На дне пружинно бились серебристые рыбины. Складывали их в ведро.
– В августе щурят придём сюда ловить. Они всю бель сожрут и вырастут, как карандаши или веретёна, – говорил Кирка. – Поедим жареных щурят в сухариках.
Много знал Кирка из того, что касалось ловли рыбы. И, конечно, умел ловить эту бель – сорогу, окуней, ельцов – всего, что водилось в канаве.
– А подайте мне скорей развесёлых пескарей, – притопывая ногами в грязи, закричала Катерина и заглянула в ведро. – Уж скоро целое. Хватит, может быть?
– Ой, сколько чистить-то. От рук отстанешь, – со знанием дела вздохнула Верочка.
– Не дрейфь, Веруня, – откликнулся Кирка. – Учитесь, пока я жив, – и передал корзину Славке.
– Хватит лодыря гонять. Я весь упарился.
Славка отдал ведро с рыбой Катерине, взялся за корзину, но Кирке не понравилось, как он это делает. Медленно. Рыба крупная уходит, хотя Славке казалось, что он всё делает так, как делал Кирка. Но разве Кирке угодишь?
– Руки крюки, – ругался тот.
Видно, хотелось доказать всем, особенно Катерине, какой он умелый, ловкий и сообразительный, а Славка – неумёха.
Славка терпел.
– Всё, больше ведро таскать не могу, полное, – закричала Катерина.
Потом рыбу делили. Тут оказалась самой незаменимой Катерина. Кирка показывал пальцем на грудку, а она, встав в загадочную позу, таинственно начинала издалека:
– Эта рыба самой голубоглазой фее, чья фамилия названа в честь парижской реки, – накручивала она хвалу.
– Короче – Верке, – крикнул Кирка, – А эта?
– А это самому храброму мастеру колодезных дел.
– Кирке, – крикнула Верочка, довольная, что её фамилия оказалась в родстве с Парижем. – А эта морской фее, владычице морей с царственным именем.
– Катерине, – пропел Кирка.
Оставался Славка.
– Ну ясно, что Мосунову, – крикнул Кирка, не желая, чтобы Катерина навыдумывала что-нибудь лестное про Славку.
– Самому благородному и щедрому любителю природы, – пропела Катерина, хотя и вправду уже было ясно, кому принадлежит эта кучка.
Общую жарёху устроили в Доме с привидениями. Чистить рыбу Кирка не стал. Он залил её козьим молоком и поставил на керогаз.
Вкусно получилось. Ели – за ушами пищало. А может, они просто проголодались. Даже захворавший дед Герасим сполз с постели и подошёл к сковородке, похвалил их.
Кирке страшно хотелось понравиться Катерине, поэтому он и за столом из шкуры лез, угощал всех сигаретами.
– Курите, а то в голове моль заведётся, – доказывал он.
Верочка испуганно отказалась, Славка тоже курить не стал, зато Катерина задымила. Закинув ногу на ногу, она пускала с наслаждением кольца дыма и говорила:
– Расслабуха. Люблю ловить кайф. Ещё бы кофе по-турецки, как у нас в портовом городе. Есть у тебя, Кир, кофе?
Нашёлся у Кирки и кофе. Его пили все. Хорошо чувствовать себя взрослыми, самостоятельными людьми.
– А вот со мной ещё один случай был – не поверите. Чуть заживо меня не похоронили, – вдруг загорелся Кирка желанием рассказать ещё об одном своём необыкновенном происшествии.
– Публика замерла. Все дамы и джентльмены готовы были слушать Шерлока Холмса, – процитировала Катерина с английским акцентом отрывок из ещё никем ненаписанного романа о сыщике.
– Короче. Был День железнодорожника. Маманя взяла меня на их базу отдыха, – начал Кирка. – Уха там общая, песни, волейбол, купание. Мне это до фени. Короче – я закинул стакан водки и решил поплавать.
Славка знал, какой пловец Кирка – Канин Нос, и тот, будто сознаваясь, что пловец он неважный, сказал, что поплыл у самого берега и попал ненароком на быстрину, в самую стрежь.
– В общем, унесло меня далеко. Плыть по течению невозможно, а возвращаться надо против течения. Пошёл пешком, а это по берегу километров десять. Прихожу на место, где гуляли проводники и уху варили – никого. Пусто! Уехали и про меня забыли. А как я в одних плавках домой попаду? Если марафонцем притвориться, бежать надо. А я и так весь вымотался. Что делать-то? Хоть бы штаны какие или рубаху найти. Комары зудят, пауты жгут. Короче – смотрю: в саду чьём-то чучело огородное стоит. На нём шляпа, плащ, рубаха какаято. Раздел я это чучело и всё надрючил на себя. Конечно, как нищий ханыга, но ведь не голый. Надвинул шляпу на глаза. Голосую. КамАз пожалел, довёз меня до Медуницы.
Подхожу к дому, а тут у меня вой. Маманя ревёт.
– Ой, Кирочка, милый, как я не углядела. Ой-ой-ой.
Решили, что утонул я. Покричали там, поныряли – не нашли. Решили водолазов вызвать.
– Неужели правда? – изумлённо выдохнула Верочка.
– А что не правда-то?! Решили, что утонул я. Поныряли – не нашли. Без водолазов там не обойтись. А это только на другой день, ночью кто полезет?
– А у нас на взморье тоже похожая история была, – сказала Катерина. – Целая семья утонула.
Кирка цыкнул зубом: подумаешь, семья. Летом каждый день тонут.
– Короче – я появился. Живой, здоровый в виде огородного чучела, – проговорил Кирка. – Смеялись и плакали.
«Смотри ты, какая история была, – удивился Славка. – Ну а почему он мне-то не рассказал?»
Послышался кашель, и хриплый голос Герасима Савельевича оборвал Кирку:
– Ну, Кирилл, откуда ты врать-то так научился? Не с тобой ведь это было.
– А ты чего, дед, подслушиваешь, – не смутился Кирка. – Ну и пусть не со мной. Но было ведь с мамкиным знакомым.
Катерина засмеялась:
– Ну и хохма. Так и про колодец наврал? – хлопнула Катерина о стол рукой.
– Про колодец, правда, – сказал Кирка. – Дед, рыл ведь я колодцы?
– Рыл-рыл, – откликнулся дед Герасим из своей комнаты-боковушки. – Тут худого не скажу. Хорошо рыл. И заработал прилично. А вот на реке не он тонул.
И хоть Кирка наврал про то, как стал утопленником, было в этот день им весело. Да и рыбы все домой принесли. Кирка Канин оказался находчивым, почти взрослым, самостоятельным добытчиком. А вот Славка пока ничего такого не умеет. Разве сравнишь грибы с рыбой?
Хотелось ему найти какую-нибудь работу. Мать сказала, что десятикласснику надо ботинки хорошие и портфель. А где деньги на них взять? Славка и сам понимал, что с его вытершимся побелевшим портфелем выпускнику ходить будет стыдно. Да и ботинки скоро каши запросят.
Работу помог найти опять Кирка. К его деду зашёл выпущенный из ЛТП вёрткий мужик по прозвищу Тушканчик, клавший одно время с дедом печи, и сказал, что теперь он вкалывает на промкомбинатовской пилораме подсобником. И ещё такие подсобники требуются. Даже подростков берут. Работа простая – отбрасывать на эстакаде пиленый тёс – в одну сторону, горбыль – в другую.
Славка с Киркой побежали на следующий же день в Медуницу. Тушканчик не врал, требовались на пилораму подсобники.
Работа оказалась несложная, но тяжёлая и грязная. Берегись – не берегись – штаны и рубаха будут в смоле, так что Славка надевал что похуже. В замызганных штанах можно было без опаски прижаться к смоляным брёвнам и горбылинам. Даже качаться на упругих досках, когда мастер-пилорамщик отвернётся.
Кроме Славки и Кирки, работали два подсобника – Слон и Тушканчик. Слоном мужика по имени Нафанаил называли за большой рост и толщину, а маленький Тушканчик носил фамилию Тушканов и вполне соответствовал по фигуре прозвищу: был он щуплым, шустрым и худым. Они нагружали на тележки кругляк и подкатывали к пилораме. Та распускала брёвна на доски, Славка и Кирка сортировали их, отбрасывая в одну сторону отходы – горбыль, в другую товарный материал – доски. Доски по первости изгибались, будто живые, вывёртывались из рук, рукавицы-голицы улетали с горбылём в отвал. Приходилось лезть за ними. Без рукавиц-верхонок работать нельзя, а запасных нет. Лезь в отвал. Потом приловчились – перестали верхонки летать.
В зависимости от толщины доски раскладывали по разным штабелям. Потом их кромили и получались готовые пиломатериалы – любо-дорого посмотреть. Но этим уже занимались другие рабочие. Там тоже подсобники нужны были – рейку убирать, но Славка с Киркой попали к самой пилораме.
Слон и Тушканчик Славку называли пренебрежительно «подсан», а потом по-обидному Огурец, значит, зелёный. Кирку же называли почтительно «парень». Наверное, потому, что Тушкинчик работал с дедом Герасимом или из-за того, что Кирка держался по-взрослому. Мог за пивом сбегать в станционный буфет, сигаретами угощал взрослых этих мужиков. При выпивке Кирке перепадало от щедрот. Славка же отказывался пить даже пиво. Когда устроили ему проверку, как они говорили, «на вшивость», и подали кружку, он сказал:
– Я не пью и никогда не буду.
Все захохотали.
– Не созрел ещё, – пробасил Слон. – Огурец!
– Зелен. Огурец, – подтвердил Тушканчик.
И Кира добавил своё коронное: «Скусу не понимает».
В тот дождливый сонный день Слон со вздохом сказал:
– В эдакую погоду – займи да выпей, иначе тоска съесть. Тем более, что подвоза нет. Лесовоз сломался. Исшоркаем эти лесины – и шабаш – делать нечего.
– Истинная правда, – согласился Тушканчик. – Только я не пойду. Меня запеленгуют в магазине, потому что там Сестренница жены работает на винах. Скажут: только что лечился и опять…
Слон – фигура заметная, уйдёт – сразу видно. Шухер наведут. Ему тоже идти нельзя.
– Смену надо готовить, – сказал Слон. – Огурца не пошлёшь. Эй, парень, сгоняй – одна нога здесь, другая там. Тебе дадут. Знают. Ты как совершеннолетний выглядишь, – польстил Слон Кирке.
– Мне семнадцать, – сказал Кирка и протянул руку за деньгами.
Мужики натрясли рублёвок и мелочи – хватило на бутылку водки, полбуханки хлеба и доступную мелкую рыбку – кильку. Стандартный набор.
Работа шла своим чередом. Славка с Тушканчиком, заменившим Кирку, сортировали распущенный тёс. Дюжий могучий Слон справлялся один, крутясь с ломом, на погрузке лесин на тележку.
Славка догадался по радостному выражению тушканчикова лица, что Кирка оправдал доверие друзей, водку с килькой притаранил.
Работяги эти были большие конспираторы. Распивать водку они устроились с удобствами – в бункере – накопителе для опилок. Мягко, как на перине, ни с какой стороны не видно и не дует.
Пилорама без хлыстов, которые в этот день не привезли из-за ремонта лесовоза, остановилась. Рабочие разбрелись кто куда. Неторопливые курили в теплушке на проходной, соображая насчёт выпивки.
Славка заметил, что Слон, стараясь сохранить ровную походку, ушагал в посёлок. Тушканчик, видимо, смотался раньше. И они с Киркой пошли домой по железной дороге, где до Дергачей было ближе, чем по шоссе.
А на другой день на всю Медуницу поднялся тарарам. Оказывается, Тушканчик, выпив, уснул в бункере. Мастер, когда освобождал бункер от опилок, не подозревая ни о чём, выпустил их в отвал. Спящий подсобник Тушканов задохнулся в опилках. Наутро нашли его мёртвым.
О ЧП узнал весь райцентр. Приехали: милиция, «скорая помощь», начальство из райкома партии и райисполкома. С десяток машин. Закрутилось разбирательство.
Перетрусившие директор промкомбината и мастер стали искать «крайнего», чтоб отгрести вину от себя. Провели дознание, и выяснилось, что задушевные друзья Слон и Тушканчик устроились распивать водку в бункере, а бегал за бутылкой подсобник Канин Кирилл. Издал директор приказ: «Уволить подсобника Канина за нарушение трудовой дисциплины, выразившееся в организации пьянки в рабочее время».
У Тушканчика оказалось двое детей. По закону полагалось в случае смерти кормильца на производстве выплатить компенсацию, назначить пенсию. Кто виноват? Начальство! Оно не уследило за нарушением техники безопасности. А тут ловкий приказ: «Организатор пьянки – подсобник Канин – наказан».
Какую-то компенсацию семье Тушканчика отстегнули. И всё – тишь-гладь.
Кирка из-за увольнения не переживал. Конечно, жаль Тушканчика – безвредный и даже весёлый был мужик. Мог бы жить да жить. Но задохнулся. А он-то Кирка тут при чём?
Не согласись он сбегать за водкой, нашёлся бы другой и сходил бы, и принёс бы пол-литруху. И всё равно бы Слон и Тушканчик залезли бы в бункер. Они всегда там пили. Роковым было то, что Тушканчик заснул, а мастер ни раньше – ни позже придумал выпустить опилки. И если уж винить, то винить надо было мастера. В общем, две роковые случайности стали закономерностью и неотвратимостью гибели человека.
Все эти случайности и неотвратимости начальство замяло, свалив вину на Кирку Канина. Ещё пригрозили: «Скажи спасибо, что родственники в суд не подали». Тут уж директор промкомбината перехватил. Как раз, его бы прищучили, подай в суд родственники. Кирке-то 17 лет. Он ещё несовершеннолетний.
Славке без Кирки на пилораме было скучновато. Всё-таки свой человек, и развеселит, и уест. Однако надо было до конца августа дотянуть, чтоб получить полный расчёт.
Кирке делать было нечего: пас коз, слонялся по посёлку. Получив расчёт, в выходную субботу заявился к Славке с видавшим виды, выбеленным дождями и солнцем рюкзаком.
– Надо усталость снять, – интригующе сказал он. – Короче – возьми соли, хлеба, перца, лаврового листа. Остальное – за мной.
Он был немногословен и деловит. Не объяснял, зачем это всё надо и куда собрался его вести. Такой уж он многозначительный был – Кирка – Канин Нос. Любил создавать этакую таинственность. Но тайны не получилось. Верочка – Фарфоровая Куколка будто сквозь стены видела, что друзья вновь собираются куда-то. Она выскочила на крыльцо и умоляюще посмотрела на них. Рыбалка ей понравилась, и она готова была идти с ними вновь и в лес, и на реку.
– Если хочешь, возьми её с собой, – сказал Кирка устало, – А я Катерину позвал.
Вот оно как? Он уже решил всё за него. Выходило – Катерина – Киркина девчонка, а Верочка – Славкина. Отказаться? Неудобно. Хмуро собрался.
И ничего переменить уже было нельзя. Верочка стояла со своей авоськой, и Катерина поджидала у калитки своего дома. Хитёр Канин Нос. Славка нехотя двинулся следом.
– Куда пойдём? – спросила Верочка.
– На кудыкину гору. Вон видишь, – махнул Кирка рукой по направлению башни «Заготзерно». – Туда полезем.
– Туда полезем? Здорово, – восхитилась Катерина.
Кирка только сплюнул в сторону. Он давно был убеждён, что девчонки – преглупейший народ, но не сказал этого при Катерине.
В рюкзаке у него что-то побулькивало и позванивало, а что – спрашивать было неудобно. Тем более свои намерения Кирка пока раскрывать не собирался.
Августовская страда была в разгаре. «Заготзерно» вовсю вело приём зерна от колхозов. Шли машины с кузовами, засыпанными рожью и ячменём. Целые барханы хлеба грудились во дворе. День и ночь работали транспортёры и нории. Люди с деревянными лопатами гребли зерно на транспортёры. И конечно стаи ворон, галок, голубей, воробьёв и даже чаек копошились и вились тут. Особенно много было голубей. Среди сизарей мелькали и одичавшие белые. Теперь редко кто занимался голубями. И эти стали дикарями.
– Видите, какое богатство! Нагребём мешок и сварим кашу, – подходя к забору, сказал Кирка. – Эх, попировали мы тут в своё время с Мишкой Ворожейкиным!
О хулигане и воре с такой фамилией Славка с Верочкой слышали. И что-то было у Кирки и Ворожейкина связанное с кражей. Однако расспрашивать не стали. Но это их насторожило. У Кирки же вызывало гордость, что он знавал отчаянного Мишку Ворожейкина.
– Не, не. Мне зерна не надо, – запротестовала Верочка. – Мы куриц не держим.
– И мне зерна не надо, – сказал Славка, решив, что Кирка хочет подбить их на воровство. Раз они тут с Ворожейкиным зерно воровали, значит…
Кирка раздвинул доски, болтающиеся на одном гвозде. Видимо, это был лаз для охотников поживиться даровыми кормами.
Над крайним от забора барханом вились голуби. Они деловито клевали зерно. Многие наедались до того, что с раздувшимися зобами не могли подняться и, чертя крыльями по зерну, ковыляли в сторону от людей, заваливались.
– Короче. Это расхитители и обжоры, – обругал их Кирка. – С ними надо бороться.
Видать, и правда не впервой занимался Кирка этим делом. Достал из рюкзака старую замызганную сетку и начал растягивать над зерном.
– Ты что, как истукан стоишь? – крикнул он Славке. – Помогай. Колышки воткнём, чтоб сетка поднялась.
Тут Славка быстро всё понял, тем более, что колышки у Кирки были.
Когда набралось порядочно голубей под сеткой, они со Славкой выдернули колья, и голуби забились в ячеях.
– Помогай, – скомандовал он Славке и принялся скручивать головы голубям. Тушки бросал в мешок. Славке было противно заниматься такой охотой, но он, глядя на Кирку, обречённо принялся сворачивать головы красивым, с радужным оперением птицам. Ему хотелось казаться умелым, деловитым, как Кирка, а не слюнтяем и размазнёй.
– Ребята, это ведь птицы мира, – ужасалась Верочка. – Как вы можете? Нельзя!
– Они уничтожают государственное зерно, – ухватила Катерина нужный смысл. – Давай, помогай, – и тоже свернула голову голубю. В Верочкиных глазах стоял испуг, потом возникли ужас и отвращение.
– Я не могу. Они ведь живые. Нельзя! – повторяла она.
– Не могу – не могу. Неженка. Надо! – требовательно проговорила Катерина, хотя вряд ли по сердцу была ей самой эта жестокая расправа.
– Короче – это охота, – завязывая мешок с тушками голубей, проговорил назидательно Кирка. – Благодаря охоте человек выжил. Если бы доисторические люди были такие слюнтяи, как ты, Сенникова, они бы вымерли. Они не только голубей, но и крыс, мышей и лягушек ели и змей. Хочешь жить – умей вертеться.
Конечно, Славка был по сравнению с Киркой неумёха, но он хотел научиться. И ему показалось, что правильные вещи говорит Канин Нос. Славка послушно выбрался за Киркой через лаз в заборе, поддержал доски, чтоб выбрались девчонки.
– А теперь ощипывать их будем? – полюбопытствовала Катерина, которой нравилась эта необычная охота и лазание по заборным дырам.
– А я не могу, я не буду теребить голубей, – запротестовала Верочка.
– Не можешь – научим, не хочешь – заставим, – сурово резанул Кирка, ведя их к железнодорожной насыпи. Опять удивлял он Славку своей практичностью, умением и знанием. «Кирка нигде не пропадёт», – с завистью решил Славка.
В отвале на железнодорожной насыпи подымливал каменноугольный шлак, вываленный маневровыми паровозами.
– Учитесь, пока я жив, – назидательно повторил Кирка и, засучив рукава рубахи, принялся прямо из лужи набирать руками грязь и обмазывать тушки голубей.
Славка, косясь на ловкие Киркины руки, сделал вид, что ему уже приходилось обмазывать глиной голубей. Куколки-кулёмки складывали рядком.
Что теперь прикажет сделать с ними Кирка?
– Перед следующей операцией мы с Ворожейкиным выпивали по сто граммчиков, – сказал Кирка. – Как?
Но никто его не понял.
– Да с вами каши не сваришь, – разочарованно проговорил Кирка.
В глазах Катерины и Верочки светилось любопытство. Что будут дальше делать ребята?
Каменноугольная зола, высыпанная из топок маневровых паровозов, дымилась целыми неделями в отвале, пока не ударяли дожди. Кирка нашёл железный прут от арматуры и, разгребая каменноугольную розово светящуюся золу, стал класть в жар голубиные тушки. Славка ухватил, что надо делать и, найдя железную полосу, тоже стал засыпать обмазанные глиной тушки раскалённой золой.
– Молодчик, – похвалил его Кирка, – Ты меня заменишь. У Славки давно брезгливость сменилась почтением к Кирке, который знал и умел делать то, о чём он, Славка, до этого дня и представления не имел. Вот это человек! Даже Верочка успокоилась и не говорила, что голубь – это птица мира.
– Готово, – сказал Кирка.
Околотив гарь, запёкшуюся глину с пером, сложили испечённые тушки в сумку и вслед за Киркой двинулись к Медуницкому пруду, на берегу которого райцентровские жители справляли по воскресеньям дни танкистов, кооператоров, ракетчиков, железнодорожников – все, что предписывалось календарём праздничных дат.
В субботу здесь было безлюдно. Разложили скатерть-самобранку – две газеты областного размера. Вот тут-то и понадобились соль-перец. Всё предстало в аппетитном виде.
– Не стол, а престол, – похвалил Славка Кирку.
– А я есть не буду, – упёрлась Верочка. – Это птицы мира.
– Да иди ты. Заладила. Птица мира, птица мира, – передразнила её Катерина.
– Тогда мы тебя больше брать не будем, – пригрозил Кирка.
Верочка с испугом покосилась на него и замолчала. Она выложила свой зелёный лук, малосольные огурцы и помидоры. Угроза, видимо, подействовала на неё.
– Может, ты и пить не будешь? – сердито спросил Кирка, доставая из рюкзака «огнетушитель» – тёмную бутылку вина «Агдам». Он ухитрился зубами сорвать пластмассовую пробку и набулькал в зелёную эмалированную кружку. – Короче – по солнышку. Славка, ты первый, – скомандовал он.
Славке не хотелось в глазах девчонок, особенно Катерининых, выглядеть этаким маменькиным сынком, хотя он никогда не пил по-взрослому из кружки, но решился и глотнул. Вино оказалось противным по запаху, но сладким. Морщась, выпил. После выпитого захотелось есть.
– Славка, как ты можешь, – сказала Верочка.
– А вот так, – храбрея, сказал Славка.
Кирка протянул кружку Верочке. Та панически замахала руками:
– Нет, нет, нет. Ни за что.
– Пригуби, – потребовал Кирка.
– Не могу и не буду, – упёрлась Верочка.
– Всё, больше не берём, – заключил Кирка.
Верочка обеими руками взяла кружку, заглянула в неё и сделала глоток.
– Ой, как противно, – и протянула кружку Катерине.
– За тех, кто в море, – сказала Катерина. – За стюардесс! – и храбро опорожнила кружку.
– Это японцы не пьют, – наливая себе, сказал Кирка, – Потому что они жёлтые и косоглазые, а мы белые и широкоглазые. За нас с вами и хрен с ними, – он по-мужиковски дуплетом засадил кружку «Агдама» и ещё добавил, – Теперь и поесть можно.
Голуби оказались вкусными, да и Верочкины малосольные огурчики тоже. Под вино всё шло хорошо. Только Верочка не ела, не притрагивалась к мясу.
– Съешь для расширения кругозора, – говорила ей Катерина.
– Не. Не буду, – отмахивалась та. – Это же голуби.
– Ну немного, – и протянула Верочке голубиную ножку.
– Повторяю. Больше брать не будем, – снова пригрозил Кирка.
Верочка взяла голубиную ножку, начала есть.
– Ну вот, приобщили дикаря к цивилизации, – сказала Катерина.
Видно, вино всё-таки подействовало. Славке стало весело. И вторую кружку он уже выпил безбоязненно. А у Кирки оказалась ещё одна бутылка «Агдама».
– Это вам. А сам я выпью водки, – и бесстрашно налил себе из четушки.
Ели-пили, вспоминали, как Катерина выиграла плюшевого крокодила.
У Катерины было весёлое настроение. Она даже запела:
Тихо вокруг. Кто-то ворует лук.
Грядка пустеет, Верка толстеет -
Вот как полезен лук, – и захохотала. Видно, она слегка закосела.
Славка и Кирка засмеялись. Вот уела так уела. И только Верочка
вдруг вскочила и со слезой в голосе крикнула:
– Никогда я никакой лук не воровала.
– И этот? – подъел её Кирка.
– И этот, – крикнула Верочка и вдруг заплакала. Её обидела не только песня, но и то, что она толстая. Да какая она толстая?! Вовсе не толстая! Кроме того, она вспомнила, как Славка во время похода за лисичками вырвался из её рук и остервенело вытер то место, в которое чмокнула она его. Всё одно к другому. Почему они её презирают и всё время подтрунивают?
– Дура, – крикнула Катерина, – Шуток не понимаешь.
– От дуры и слышу, – огрызнулась Верочка. Ух, какая вредная, оказывается, эта Первозванова.
– Тихо, дамы, – сказал примиряюще Славка. Ещё вцепятся друг другу в волосы. – Вы обе хорошие.
– Это всё потому, Сенникова, что у тебя недопой, – сказал Кирка, – А мы выпили, и нам хорошо.
Они ловко расправлялись с дичью, бросали кости приблудной, в репьях, кудлатой собачонке. И Верочка вроде успокоилась.
Потом они купались и хвалили Кирку за то, что он придумал такую фартовую штуку – ловить и жарить голубей. Славка мечтал уплыть с Катериной, как тогда, далеко, за изгиб пруда, чтоб их не было видно, но Катерина плыть не хотела.
– Ой, Славка, я пьяная, – сказала она, – А мой папа говорит: пьяные и дети тонут, не всплывая. Я не хочу тонуть. Давай лучше петь. Мою любимую: «Бананы ел, пил кофе на Мартинике», – и завела свою любимую песню, но песня никак не давалась, потому что голоса шли вразброд. Да и почему-то захотелось спать.
Верочка сидела обиженная, надутая. Ну и пусть сидит. Никому она не интересна.
А Катерина вдруг поднялась и стала танцевать, раскинув руки.
– Венский вальс. Славик, иди танцевать вальс, – но когда Славка поднялся, его повело в сторону.
Как же так? Он совсем не мог управлять собой.
– Слабаки! – презрительно бросил Кирка. – С «Агдама» их развезло, –и плюнул. – Подростки. Малышня. Финальная кружка – по кругу. Все должны.
Эта финальная, наверное, и доканала их.
Для Славки и Катерины «Агдам» этот оказался настоящей отравой. Первой, зажимая ладонью рот, ринулась напролом в кусты Катерина. Оттуда раздался противный звук, словно её выворачивало наизнанку.
– Какую ты дрянь, Кирка, приволок, – стонала она.
– Вино, как вино. Все пьют. Никто не жалуется, – безмятежно ответил Кирка. Видимо, он был натренированный питух, раз на него даже водка не подействовала.
– Я вам говорила, что нельзя голубя мира ловить и есть, – злопамятно упрекнула Верочка.
– Какого мира? Это дикие голуби, дичь, – поправил Кирка.
– Ой, как мне нехорошо, – стонала Катерина, – Это, Верка, всё из-за тебя. Ты не стала пить, и мне за тебя пришлось выпить больше, чем надо.
– Как бы не так. Это всё из-за голубей, – злорадствовала Верочка.
– Молчи! – успел сказать Славка и тоже ринулся в кусты. Его тоже стало выворачивать наизнанку. Путаясь в слюнях и соплях, он с ненавистью думал о том, какой он глупый и слабый, согласился пить такое дерьмо. Он же никогда до этого не пил. Зачем теперь согласился? Славка спустился к пруду, пытаясь обмыть лицо, но голова трещала, и хотелось где-то лечь, чтоб никто ничего не спрашивал и не тревожил его. И он впал в какую-то полуявь-полубред.
Когда начало смеркаться, они выползли на дорогу и побрели неверными шагами к Дергачам, потому что перепили. Вернее это они – Славка и Катерина перепили. А Кирка держался бодро и храбро. Он шёл, поплёвывая по сторонам, изображая этакого приблатнённого бывалого ухаря. А может, он им и был? Его любимая песенка: «Мама, я лётчика люблю, мама, я за лётчика пойду», была как нельзя кстати. И Кирка заорал её. Но когда он запел её, Славка весь сжался, потому что были в этой песне такие слова, которые могли вынести только парнячьи уши: «Мама, я доктора люблю, мама, я за доктора пойду». А дальше-то что? «…Доктор делает аборты, посылает на курорты – вот за что я доктора люблю!»
Неужели Кирка и это споёт?
Чтобы заглушить киркино пение, Славка заорал:
– Не знаю, где встретиться нам придётся с тобой, глобус крутится-вертится, словно шар голубой.
Кирка был недоволен, что Славка помешал его ухарской песне.
Идеальная Верочка шла в отдалении, с презрением косясь на них. Ей не хотелось, чтобы люди подумали, что она тоже из этой компании. Хорошо, что никто не попался навстречу.
Славка вёл Катерину за руку. Он боялся, что она упадёт.
– Ой, как мне нехорошо, – стонала она и опять сворачивала в кусты. Славка ждал её. Человеку плохо. Он должен помочь ей.
В Дергачах Славка старался идти ровно. Напился воды из колонки. Подозвал Катерину:
– Попей, лучше будет.
Он довёл её до дому и двинулся к казарме.
«Теперь главное, чтобы не пронюхали учителя, чтобы не проболталась Верочка, – думал он. – А всё равно. Только бы голова не болела».
Верочка ждала его у калитки.
– Не ожидала, Слава, от тебя такого, – начала она. – Вы меня все позорили и презирали. Я вам этого не забуду. А она вон какая. Напилась. Разве можно девчонке так?
Ему и без того было плохо, а тут ещё упрёки. Учить его Верочка начала. Ничего не ответив, он прошагал к своей выгородке. А Катерина всё равно хорошая!
Мать в страхе всплеснула руками:
– Ой, Славко, где это ты эдак-то?
Славка свалился в кровать.
– Голова, мам, – простонал он.
– Мучайся, мучайся, – проговорила Ольга Семёновна, – Не станешь больше пить. Разве можно эдак-то?
– Не стану, ма. Я никогда больше не стану, – стонал он.
Ему было противно, тошнотно и стыдно. Ой, дурак, какой я дурак! Не пил никогда, а тут сорвался с катушек.
И в воскресенье он был еле живой, подавленный и угнетённый. Наверное, и Катерина мучалась. А из квартиры Сенниковой слышалась музыка. Это идеальная Верочка играла польку-бабочку, которую уже давно знал весь дом. Славка сунулся головой под подушку от этой польки.
В понедельник после работы на лесопилке он шёл по посёлку, не глядя по сторонам. Ему казалось, что все знают, какой он был в субботу. Свинья свиньёй. Он обязательно провалится сквозь землю, если узнает, что таким его видела директор Пестеревского совхоза Люция Феликсовна Верхоянская, которая была для него самым идеальным и самым авторитетным человеком. Если она видела – позор на всю жизнь.
Битва за лидерство
После разгульного пира на Медуницком пруду наступили прохладные отношения. Славе было стыдно, возможно, и Катерине было не по себе, что так безобразно всё завершилось. Верочка Сенникова держалась гордо, отчуждённо: не хочу знаться с пьяницами. Только Кирка делал вид, что ничего страшного не произошло, и когда Славка начал оправдываться, сделал кислую рожу и презрительно цыкнул зубом.
– Неудобно штаны через голову надевать, да и то некоторые ухитряются. Подумаешь – выпил. Все забыли. Ты, конечно, слабак оказался.
Славка чувствовал себя должником перед Киркой и, получив расчёт на лесопилке, позвал его и Катерину в медуницкое кафе «Тройка», которую в обиходе звали презрительно «Конюшня». В «Конюшне» он заказал обед и мороженое, увидев которое Кирка схватился за горло, засипел:
– Я голос потеряю. Как буду петь: «Эх, мама, я лётчика люблю…» Надо горячительное, – но Славка горячительное брать не стал. Учёный.
Пока Славка с Катериной ели мороженое, Кирка сбегал в рюмочную и, видать, пропустил стаканчик. Сказал, что теперь голос восстановил и ему очень жалко их. Могут простыть и заболеть.
После «Конюшни» настроение поднялось.
Теперь им казалось, что все трое – они друзья – не разлей водой, которым вместе всегда хорошо.
Когда шли домой, около крайнего крепенького дома заметили перекладину – трубу, укреплённую между двух столбов. Видать, хозяин любил накачивать силу. Кирка зацепился одной рукой за трубу, поболтался с искривлённым ртом, как тряпичная кукла Пьеро, а Славка, схватившись за перекладину, сделал «склепку», «лягушку». «Солнышко» крутить он не умел.
– А ну, подтянись, – крикнула Катерина, – Считаю.
Славка старался.
– Двадцать пять, двадцать шесть, тридцать.
Кирка опять скривился:
– Кто тебе пуп лечить будет?
Дотянул Славка до сорока. Наверное, ещё бы мог, да неудобно стало. «Выхвастеня», – скажут Кирка и Катерина.
Славка и Катерина всё-таки сумели совершить этим летом свой коронный заплыв в карьере. Именно туда, за молодую гривку сосняка, где никто их не мог увидеть. Ах, какая это была благодать! Кирка и Верочка Сенникова с Витей Логиновым выходили из себя, зовя и ругая их. А Славка и Катерина только улыбались. Пусть кричат, выходят из себя. Чего им ещё делать, раз не научились толком плавать?!
Они лежали рядышком на мыске, перегребая друг у друга песочек, тихо улыбались. Славка осмелился поцеловать Катерину. Теперь уже в губы. Даже голова закружилась. Так это было здорово. А как было приятно смотреть в её глаза и опять целоваться. Теперь уже уверенно, зная, что Катерина тоже непрочь. Они с запозданием поняли, что время идет к вечеру, что смолкли крики осипших от оранья ребят.
– Поплыли обратно, – сказала Катерина, взъерошив Славкины волосы, и ловко скользнула в воду. Славка послушно, привязанно плыл следом, любуясь Катериной. Какая всё-таки необыкновенная была она. Красивая, точёная. На берегу одиноко догорал костерок. Обиделись, ушли приятели, не дождавшись их. Но это было полбеды. Беда была в том, что Катерина и Славка не нашли своей одежды и обуви. Славка обежал кусты, осмотрел ямы водороины. Нигде не было их одежды. Катерина принялась звать Кирку и Верочку, но никто не отвечал им, и нигде не было пропажи. Неужели кто-то чужой польстился на его затрапезную майку и тренировочные штаны?
– Это Кирка спрятал, – уверенно заключила Катерина. Она своим женским чутьём поняла, что в Кирке вскипела ревность. Катерина со Славкой, а он торчит тут. Вот и решил навредить. Ревность ревностью, месть местью, но как теперь домой-то идти? В одних плавках что ли?
– Давай пробежимся, как будто тренируемся перед кроссом, – сказал Славка. Конечно, хорошего было мало через весь посёлок бежать почти нагишом.
– Я ему всю морду расцарапаю, – зло крикнула Катерина и стукнула кулаком по стволу сосны. Лицо у неё было решительное, злое, но красивое.
– Давай я тебя поцелую, – некстати сказал он.
Катерина хмыкнула:
– Ну, ты даёшь. Давай лучше сделаем дикарские костюмы. Будто мы на съёмках фильма о Робинзоне Крузо. Я – Пятница, а ты мой друг – дикарь.
Славка наморщился. Ему было вовсе не по вкусу заниматься маскарадом, но он принялся рвать листья чёрнопалочника, осоку, собирать палки для копий. Хорошо, что отыскались куски провода и оборванная верёвка, которую он расплёл на отдельные нити. Теперь можно было связать траву в пучки. Получились юбочки и накидки на плечи. И вправду, будто костюмы полинезийцев, но мазать свою рожу углем Славка отказался. Хватит этого. А Катерина же намалевала какие-то знаки на лбу и щеках и потребовала, чтобы Славка подставил свой лоб.
– Будешь слушаться – поцелую, – сказала она и Славка согласился.
После этого в дикарском обличье Катерина вдруг принялась приплясывать, взмахивать «копьём» и выкрикивать какие-то никому не понятные воинственные заклинанья:
– Будо-рудо, будо-рудо-каракати. Мако-муко-бу-бу-бу. Мы из племени Муко-бу, но не людоеды, – заключила она.
Хорошо, что по пути с карьера им попалась только тётка Дундя Березиха, но она не поняла их африканские крики.
– Эко, эко. Что с вами, ребята? – испугалась она.
– Одежду спёрли, – признался, не умеющий врать Славка.
– Надо жо, народ пошёл, – посочувствовала Березиха, – Да вы в кустах посидите, а я вам какую-никакую одёжу приволоку.
– Не-не, мы дикари из племени Муко-бу, – запротестовала Катерина, вошедшая в дикарскую роль.
По округлившимся глазам Верочки, увидевшей их в таком обличье около казармы, Славка понял, что Сенникова не причастна к прятанью их одежды. Наверняка, Кирка один это сотворил.
– Я с подонком Каниным и разговаривать больше не буду, – решительно пообещала Катерина.
На следующий день Кирка сам притащил их смятую в ком одежду.
– Эх вы, – начал он попрекать Славку и Катерину, – На самом виду на дереве всё висело. Не могли догадаться, вверх поглядеть.
Но судя по тому, что штаны и майка были в песке, вовсе не на дереве прятал их Кирка.
– Подонок, подонок, идиот, – закричала Катерина. С криками смягчался и утихал её гнев. А Славка молча смотрел на Кирку. Бегающий увёртливый взгляд выдавал больше, чем слова. Вот, оказывается, что может вытворить Канин Нос. Вредина же он, однако.
В виноватых Кирка ходил недолго. Чувствовалось, что он доволен розыгрышем. Проучил Славку и Катерину.
Незаметно истаяли последние каникулярные денёчки. Пролетело куцее вятское лето. Пора за парту. Славка купил-таки новые ботинки, модную сумку с лямкой через плечо. Её привезла Анна Герасимовна. У Кирки их было две, и он уступил одну Славке. Теперь будут щеголять оба с одинаковыми сумками.
А Кирка вовсе замодничал. Раньше носил какие-то рабочие штаны, которые состояли из одних карманов. В этих карманах терялись у него ручки, расчёска, перочинный нож, гайки, винты, изолента.
– Всё в карманах Кирка тащит и набит карман, как ящик, – поддразнивала его Катерина.
Перед началом учебного года обзавёлся Канин Нос моднючими джинсами. Мать привезла с югов. Ни у кого таких не было. Катерина со знанием дела изучала Киркины джинсы, чтоб сделать заключение – «фирма» это или «самостроки». Что-то говорила про «лейбл», «коттон». Славка и слов-то таких не слыхивал. А Кирка в джинсах вроде и в росте прибыл. Моднючий парень стал, щёголь да и только. Настоящий выпускник десятого класса!
Начало 1978-1979 учебного года для Дергачевской школы Медуницкого района ознаменовалось многими событиями. Не только появлением джинсов у Канина Носа. Во-первых, их два девятых «а» и «б» слили в один десятый. Обнаружилось, что ушли в техникумы многие девчонки и мальчишки. До ушей родителей докатилось, что в районах области всех выпускников посылают на работу в колхоз: доить коров, крутить быкам хвосты. Для того что ли десять лет в школу бегали?!
Дальновидные, учёные жизнью люди предприняли меры предосторожности. Оба класса почти ополовинились.
В их классе да и в других старших классах парни были сплошь технари. Отцы, матери и братья работали на торфяных полях. Кто профилировщиком – выравнивал поле, кто на фрезбарабане – разрыхлял верхний слой торфа, кто на ворошилке готовил крошку для просушки. Валкователи сгребали её потом в валки. После этого за дело бралась главная машина УПФ – уборочно-перевалочно-фрезерный комбайн. Этот как слон в сравнении с мелким звериным населением. Вот он-то насыпал огромные курганы-караваны, из которых грузили торф в узкоколейные вагоны. Все технари мечтали работать на УПФ. О машинистах УПФ чаще всего писали газеты, они красовались на Доске Почёта.
Конечно, дома шли разговоры о торфах и о технике, а в школе – физик и химичка – ориентировали в торфяные техникумы. Денежно и не так уж хлопотно. Летом три месяца страда, а зимой жизнь влеготу. В общем, видели многие ребята из Дергачей себя уже торфодобытчиками и мечтали пойти, кто в техникум, кто в институт, а те, кто послабее, – в ГПТУ – учиться на тракториста-экскаваторщика или машиниста УПФ. И, конечно, с пренебрежением эти парни относились к чисто словесным наукам: истории, литературе – им это не понадобится и даже о физкультуре говорили через губу: фигня!
К десятому классу половина детей торфозаготовителей ушла в ГПТУ и техникумы. Остались те, что не хотели продолжать отцовскую профессию. Нынче их было трое. Самый приметный Петя Малых – верзила по прозвищу Малыш. Малыш был атлет. Он запросто метал гирю, гонял на мотоцикле. По натуре был добродушный, простой и весёлый человек, готовый всегда прийти на помощь.
Появились в школе два новичка – дети начальников.
Особняком держались эти два технаря – сын главного инженера торфопредприятия Эдик Резников и сын главного технолога Соснина – Олег. Эдик Резников учился в девятом, а Олег Соснин в десятом. Олег вроде и числился в их классе и в то же время не сливался с ним, скептически, свысока относился ко всяким суетным делам, вроде осенних балов, походов по родному краю, стенгазетам. Кроме того, этим ребятам казалось, что они будут продолжателями отцовских постов. Наверное, были уверены, что, окончив политехнические институты, вернутся сюда или куда-то повыше уже признанными руководящими специалистами.
Молоденькие учительницы терялись перед ними, и даже Фефёла слегка заискивала, замечая во всём облике этих парней отражение отцовского величия и влиятельности. Олег учился неплохо, был хороший математик. А на переменах они держались особняком, так сказать, по классовому признаку.
Олег делал одолжение, когда отвечал учителю по математике, снисходительно лениво совершал пробежку, когда принуждал учитель физкультуры, но не напрягался.
И развлечения у приятелей были свои. Они ездили с родителями в городской ресторан, на концерты в филармонию или в театр. Изредка выезжали в Москву. У них и там были свои знакомства и развлечения.
Вторым по важности событием, наверное, было появление в Дергачевской школе новой десятиклассницы – подружки Славки Мосунова и Кирки Канина – Катерины Первозвановой.
Теперь Верочка – Фарфоровая Куколка издали, из-за тюлевой занавески с тоской смотрела на троицу, называя их про себя пьяницами и гуляками. Кроме того, для неё стало ясно, что Славка втюрился в эту выскочку и нахалку Первозванову. И как Славка не может понять, что она просто делает вид, что он ей нравится, а сама за любым побежит. Вон с Вовкой Свистуновым на танцах выкаблучивалась.
И Кирка тоже около неё. Даже на заборе написал углём «Катерина», а у неё, наверное, в её Калининграде кавалеров – пруд пруди.
Но пока все трое были вместе. Друзья – не разлей водой. И Катерина, хоть девчонка, – в доску свой парень.
Ещё до начала учебного года в Дергачах все узнали Катерину. Одни считали её хвастушей и всезнайкой, другие в общем-то девчонкой неплохой, компанейской. А её программное заявление: «Я по психотипу лидер, подчиняться не люблю и не буду» дошло даже до дебелой богатырши Изы Метелевой, ходившей в лидерах и заводилах в школе и на торфах. Иза Метелева хмыкнула, выслушав своих наперсниц, и сказала:
– Это мы ещё посмотрим. Не таких ломали.
Про Изу соседи говорили:
– Полностью копию с матери сняла: могутна, говорит этак же, матюгами, да и рожи – одинаковы.
По своей могучей стати Иза больше походила на учительницу, чем на ученицу, особенно со спины. Чувствовала она себя вполне взрослой и сильно тяготилась школой и учением. В откровенную минуту даже заявила, что сразу после десятого выйдет замуж и сходу нарожает детей. Может, трёх, а может, даже пятерых. Никто не сомневался, что именно так и поступит она, потому что у матери с отцом было шестеро детей. И все девки. В этом женском царстве отец чувствовал себя забитым, растерянным и загнанным существом. Командовала всем мать и, конечно, Иза переняла её ухватки и гоняла сестёр как сидоровых коз, да и отцу доставалось в горячую минуту: тогда летели матерки, которые были в обиходе в этой семье. И вообще, их разговор больше походил на ругань, чем на нормальную речь. Но когда другие люди замечали это, Метелевы удивлялись: нормально говорим.
Остальные предпервосентябрьские события были, наверное, не столь значительны. Официальная власть в слитом десятом классе была предоставлена Нюсе Колодкиной – высокой очкастой примерной девочке, кандидатура которой на пост старосты была единогласно одобрена учителями. Нюся всегда была старостой, отвечала учителям, кто отсутствует в классе, объявляла ребятам об изменениях в расписании уроков, была примерной всегда и во всём. Кроме того, она выпускала стенгазету «Наша жизнь». Номера этой газеты огромные, метров пять в длину – не меньше. Нюся писала их на обратной стороне обоев. Вывесив газету, наблюдала издали за реакцией читателей. Хотелось, чтоб похвалили. И её хвалили.
Нюся тайком писала стихи и печатала их в стенгазете под чужой фамилией Лодкина, но все знали, что это Колодкина и псевдоним переиначили на «Лодкина и К?». Её стихи о дружбе, о светлом будущем, о весне, которая считается порой любви. Но о любви Нюся тоже очень осторожно писала, а то не дай бог кто-то заподозрит аналогии.
Подругой Нюси была Юлька Гракова, бледная, невзрачная девчонка с острым носиком. Но как раз Юлька была, наверное, упорнее и твёрже любого из учеников 10-го, слитого из двух девятых «а» и «б». Жила она в дальней деревне Гулины, где была школа-восьмилетка, и обычно всё учение заканчивалось после восьми классов. Разъезжались гулинские парни и девчонки по ГПТУ, ухитрялись поступать в техникумы, на худой конец задерживались до армии в своём колхозе. А Юлька, глотающая на ходу не только художественную литературу, но и статьи Писарева, Добролюбова и Белинского, решила окончить среднюю школу, чтоб поступить в университет на философский факультет. Хотя шансов ровно никаких у неё не было. Жила в Дергачах она у одинокой тётки-пенсионерки – материной сестры Таисьи Васильевны, помогала ей по дому, топила печь, приносила воду, а та давала ей за это угол. Юлька заполняла полстенгазеты сильно умными статьями, которые никто не читал, потому что они были очень учёные.
Видно, родители не могли давать Юльке денег, поэтому питалась она скудно. Сидела на картошке, капусте, которые привозила из дома. Бледная, худая, но неуступчивая и задиристая она умела настоять на своём. На её вопросы не могли порой сразу ответить даже самые искушённые в науках учителя.
– Мудришь, Гракова, – обрывали её обычно, чтобы не попасть впросак. Даже Фефёла не смогла ответить на её вопрос, почему историк Василий Ключевский сказал, что история ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков. Откуда она это взяла?
С каникул возвращалась Юлька Гракова с очередной подросшей сестрой, чтоб устроить и её в Дергачевскую школу. В конце концов, оказались в Дергачах три бледных недокормленных сестры. Они в перемены облепляли Юльку, а она, серьёзная и строгая, поучала их, как надо себя вести. Они звали её «няня», видимо, потому что Юлька со всеми ними тетёшкалась дома, качала в зыбке, садила в «дупло» и таскала на закрошках.
У Юльки была поразительная, почти феноменальная память. Когда её вызывали к доске, она вдруг превращалась из сутуловатой бледной замарашки в гордую решительную ораторшу, на щеках выступал румянец, глаза загорались, и она звонко и отчётливо начинала доказывать учителю то, что он знал давным-давно, а иногда и то, чего слыхом не слыхивал.
Третьей подружкой Нюси и Юльки была Танька Бугрова – вовсе несуразное, какое-то квадратное сутулое создание, которую называли Обрубок. Танька начиталась всяких приключенческих книг и мечтала стать геологом. Она уже сейчас возилась с какими-то камнями и гальками, пытаясь найти в них полезность. Жила она уже в будущем. Вечно ходила в спортивном замызганном костюме и в сапогах. Школьная форма сидела на ней как-то сикось-накось. Щуря близорукие глаза, она, наверное, видела не свой посёлок Дергачи-Торфяной, а скалистую тайгу, по которой пробирается она с киркой-обушком и роется в породе для того, чтобы найти залежи золота, нефть или даже алмазную трубку. И совсем не учебными книгами был забит её портфель, а сочинениями Ивана Ефремова, Владимира Арсеньева и всякой другой литературой, которая была доступна только её пониманию.
Беспечное легкомыслие олицетворяли двойняшки Сестренницы Нелька и Тамарка Топоровы, которым всегда было весело. Если фразу начинала одна, то заканчивала другая. Видимо, и мозги у них были одни на двоих, потому что думали одинаково.
Неразличимые, неотличимые, улыбчивые, в одинаковых белокурых кудряшках они всегда готовы были на невинный обман и хитрый розыгрыш. Если в школе появлялся новый учитель, то обязательно отвечать вместо Нельки выходила Тамарка и наоборот. Класс покатывался от смеха.
Когда Славка учился в третьем классе, Сестренницы разыгрывали его, называя себя по-разному, то Нелей, то Тамарой, пока Славка не разглядел, что у Нельки на шее есть родинка, которой нет у Тамарки.
А в восьмом уже были предложения серьёзные:
– Хоть бы, Славка, пригласил на свидание. Мы близняшки, но не сиамские, будем приходить по одной. Ты только не спутай.
– Тьфу на вас, – говорил Славка.
Но дома они тихонечко распределили между собой обязанности. Если одна пасла козлуху, то другая доила её. Коза у них была вреднючая, и они назвали её Файкой по имени директорши школы, от которой им перепадало за проделки. Но вряд ли директорша знала об этом, если ей, конечно, не рассказала дочка Светка Ямшанова. Светка ценила свой авторитет. Она была комсоргом класса.
В первый учебный день героиней хотела быть Иза Метелева. Она решила проучить новенькую – Катерину Первозванову. Она не слыла сильно умной девицей, поэтому по успеваемости и по габаритам прописалась на «камчатке». Молоденькая литераторша Ксения Петровна утверждала, что Иза не отличает Сервантеса от серванта, а в слове «почтальон» ухитрилась сделать шесть ошибок. Запомнился всем её ответ о реформаторе Сперанском:
– Всё помню, когда родился и когда умер, а что делал – забыла.
Некоторые издевались над Изой, говоря, что сытое брюхо к учению глухо. Но издеваться было небезопасно. Иза умела расправляться с обидчиками. Побеждала даже самых драчливых мальчишек, не то что девчонок. Около неё всегда толклись почитатели, которые жаждали приключений. Они гордились тем, что приятельствуют с самой Изой Метелевой. Такой храброй, решительной и бесстрашной.
Сегодня свита ожидала особенно дерзких, захватывающих подвигов. Заурядные же, мелкие инциденты, героиней которых была Иза, случались чуть ли не каждую перемену. То она цепляла за шиворот нерасторопного восьмиклассника, не уступившего ей дорогу, то требовала выкуп у семиклассника за то, что отмутузила его обидчика. После уроков, оседлав стул, она заставляла «придурков» из своего класса делать мокрую уборку, которую полагалось по распоряжению классного руководителя делать ей. Даже выпускники остерегались связываться с девятиклассницей Изой Метелевой. Разве это не позор быть побитым девчонкой. А нынче Иза – десятиклассница и авторитетнее её в школе нет.
Неразлучная троица: Канин, Первозванова, Мосунов появились в шумном школьном дворе. Кирка вместо приветствия лягнул под зад скрипача Витю Логинова: «Привет, Ойстрах недоделанный!» Хозяйственно приметил на клумбе чуть ли не самые поздние цветочки по прозвищу «ноготки», сорвал и торжественно внёс в коридор, ещё не зная, что можно сотворить с их помощью.
Славка широко открыл дверь перед Катериной, которая гордо вышагивала в юбке с разрезом до бедра, в какой-то потрясной кофте, державшейся на одной бретельке. В теряющей рыжину косе цвёл огромный оранжевый бант. Девчонки в коричневых форменных платьицах с застенчивыми кружевными воротничками, в белых фартуках онемело смотрели на новенькую. Во даёт! Видать, для неё закон не писан.
У Изы Метелевой с Каниным Носом был негласный договор о ненападении. Он тоже любил подвиги и мог отметелить любого ни за что ни про что.
Иза Метелева пребывала в приподнятом, предбоевом настроении и попыталась в знак расположения сграбастать юркого второгодника. Впрочем Канин Нос уже второгодником не считался, так как с грехом пополам переполз в десятый и тоже был настроен если не бравурно, то вполне оптимистично, потому что чувствовал себя равноправным десятиклассником. Он ловко избежал Изиных рук и, оказавшись за её мощной спиной, моментально воспользовался этим – ущипнул её за бока, отчего Метелева по-поросячьи взвизгнула.
– Научи на гармошке играть, – пропел Кирка, пройдясь пальцами по Изиной талии.
– Нахал, – кинула незлобиво Иза, попытавшись вновь изловить Канина, но тот был далеко.
Конечно, рыжеволосая зазнайка Первозванова, продефилировавшая в своём вызывающем наряде мимо Метелевой, вызвала возмущение. Гордыня так и пёрла из этой заезжей девицы. Всезнающая, всех презирающая, нахальная и независимая.
– Эй ты, рыжая курица, подойди сюда, – поманила её Иза могучим пальцем. Славка и Кирка насторожились. Какую пакость выкинет эта дурища Метелева?!
– Деньги на бочку, – деловито и непререкаемо произнесла Иза, протянув обширную пухлую ладонь. – Я смотрю, ты богатенькая, да и мать у сейфа сидит.
– А вот этого не хо-хо? – резко повернувшись, мгновенно откликнулась Катерина и загнула сразу четыре фиги: две на левой, две на правой руке.
Иза оглянулась, словно желая узнать, кому предназначаются кукиши. Неужели ей? Пока никто не осмеливался гнуть ей фиги. Видать, новенькая не знает, кто главный в их школе. Так пусть узнает, и Метелева схватила Катерину за косу, украшенную оранжевым праздничным бантом.
Катерина не вырывалась и не отбивалась. Она спокойно и раздельно потребовала:
– Отпусти, считаю до трёх.
Может быть, по природной недальновидности, а вернее всего из-за своей самоуверенной силы и нежелания уступать своего владычества Метелева не придала значения словам Первозвановой, что она по своему психотипу лидер, который не то что не желает, даже не умеет подчиняться.
Метелева густо гоготнула. Чтобы она выполняла условия какой-то заезжей задаваки?! Да никогда!
– Раз, два, три, – отчётливо произнесла Катерина и лягнула Метелеву в низ живота. Удар был такой неожиданный и болезненный, что Иза захлебнулась, ловя ртом воздух, и отпустила косу. Катерина мгновенно сбросила с ноги свою золотистую туфельку и начала азартно лупить ею Изу Метелеву по пухлым щекам и лбу.
