книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Юрий Коротков

Девятая рота (сборник)

© Коротков Ю., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Девятая рота

В синих морозных сумерках у ворот сборного пункта толпились призывники и провожающие. Офицер выкрикивал фамилии по списку, и призывники один за другим бежали к воротам, последний раз оглядываясь на своих и натыкаясь друг на друга. В толпе стояли, держась за руки, девчонка с милым, детским еще лицом и невысокий лопоухий мальчишка. Их толкали со всех сторон, а они не видели никого вокруг, не отрывали глаз друг от друга.

– Ну не плачь, пожалуйста, – сказал парень, сам едва сдерживая слезы. – Ну не надо, я тебя очень прошу.

Девчонка отрицательно замотала головой: не буду.

– Только два года, – сказал он. – Всего два года, понимаешь?

Она торопливо кивнула, боясь произнести хоть слово, чтобы не разрыдаться.

– Рябоконь! – выкрикнул офицер. – Рябоконь!.. Рябоконь есть?

– Да вон несут. – В толпе захохотали. К воротам приближалась процессия: пятеро парней тащили на плечах пьяного в хлам Рябоконя. Тот размахивал длинными руками и орал как заведенный:

– Братва! Братва! Спите спокойно! Я на страже! Они не пройдут! Братва! Но пасаран!

Его сгрузили к воротам. Офицер выкрикнул было следующую фамилию, но долговязый шут Рябоконь снова возник в воротах, приветствуя толпу сжатыми над головой руками.

– Братва! Граница на замке и ключ в кармане!

В воротах возникла пробка. Офицер уперся ему ладонью в лоб и втолкнул в ворота.

– Давай, родишь сейчас!

Девчонка мельком испуганно оглянулась на эту сцену.

– Воробьев! – выкрикнул офицер.

– Я! – откликнулся мальчишка.

Девчонка вздрогнула и судорожно вцепилась в него обеими руками, будто пытаясь удержать.

– Я вернусь! Только два года! Я вернусь! – Он побежал к воротам.

– Чугайнов!

– Я! – Толстый рыжий парень потрусил следом. Мальчишка хотел последний раз обернуться от ворот, но рыжий грубо толкнул его в спину.

В вестибюле призывники столпились около вахты.

– Сумки сюда! – командовал дежурный офицер. – Водку, пиво, самогон – на стол! Найду – хуже будет! Загоню за Магадан моржей дрочить! – Он копался в сумках и рюкзаках, встряхивал и смотрел на просвет бутылки с газировкой. Другой быстро обыскивал карманы.

– Твоя? – спросил мальчишку рыжий, кивнув назад.

Тот молча кивнул.

– Успел хоть на шишку посадить напоследок?

Воробьев враждебно вскинул на него глаза.

– Чо, не дала? Ничего, ты за нее не переживай! Не бзди, все путем будет – есть еще нормальные пацаны, оприходуют твою телку, – осклабился тот. – Еще паровоз не тронется, натянут за всю маму, по самую шапочку – вот так! Вот так! – от души с размаху показал он. – За себя и за того парня!

Мальчишка не знал, куда деваться. Беспомощно сжимая дрожащие губы, он пытался протиснуться в толпу подальше от Чугайнова, но тот не отставал, с мстительным удовольствием зудел над ухом:

– Теперь два года вас на пару будут драть – тебя там товарищ сержант раком поставит, а ее тут во все щели отбалуют – вот так! Вот так!..

– Это что? – изумленный офицер вытащил из сумки высокого парня горсть тюбиков.

– Краски, товарищ капитан, – спокойно ответил тот.

Офицер отвернул крышку, понюхал, выдавил краску на палец. Достал из сумки связку разнокалиберных кистей.

– Ты что там рисовать собрался, воин, – колесо от танка? Ты бы с мольбертом еще приперся! Художник!

– Джоконда! – крикнул кто-то, и вся толпа с готовностью захохотала. Художник невозмутимо собирал краски и кисти обратно в сумку, не обращая ни малейшего внимания на смех и приколы.

Воробьев шел, почти бежал по коридору. Рыжий не отставал ни на шаг.

– А ты что думал, Воробей, ждать будет? «Письмецо солдатское в простеньком конвертике»… – заржал Чугайнов. – Ты там писулю ей катаешь, сопли по бумаге возишь, а ее тут в два ствола – в хвост и в гриву!

– Слушай! – чуть не плача, обернулся мальчишка. – Что ты ко мне привязался? Что я тебе сделал?

– О, голосок прорезался! – обрадовался Чугайнов. – А что, может, в морду дашь? Ну давай, – подставил он физиономию. – Махни лапкой, пернатый! Ну?.. Чтоб место свое знал по жизни, понял! – с неожиданной ненавистью сказал Чугайнов. – Вот тут у тебя написано, – звучно хлопнул он мальчишку ладонью в лоб, повернулся и пошел прочь.

В большой комнате стояли парикмахерские кресла в два ряда. Солдаты-парикмахеры в пижонских наутюженных хэбэшках и вполне штатских прическах наспех кое-как орудовали машинками. Весь пол был завален волосами, двое призывников сгоняли их щетками и трамбовали в огромный мешок.

В крайнем кресле сидел мрачноватый парень в новом костюме. Он невольно дернулся, когда парикмахер резким движением вырвал клок волос.

– Спокойно, сынок! – насмешливо процедил тот. – Я из тебя сделаю солдата! Какая первая заповедь устава, знаешь? Боец должен стойко переносить все тяготы и невзгоды армейской службы!

Парень перевел на него тяжелый взгляд холодных глаз исподлобья.

– Ты чего при всем параде-то? – кивнул парикмахер на его костюм. – На службу как на праздник? Все равно ж на выброс.

– Другого нет, – коротко ответил парень.

– Слушай, давай махнемся, – предложил парикмахер. – Я тебе свое отдам и еще сигаретами добью. Тебе уже все равно, а мне в город ходить – дискотека, телки, сам понимаешь.

– А ты хорошо устроился, – одобрительно сказал парень.

– Не то слово! – Солдат переглянулся со своими, и они засмеялись. – Служба – сладкий сон, просыпаться не хочется. День машинкой помашешь, командиры по домам, к жене под бок, а ты в город – пиво пить, девок снимать. – Он скинул с парня простыню. – Ну так что, договоримся?

– Договоримся. – Парень внимательно оглядел в зеркале свою свежую лысину. – Сладкий сон, говоришь? – улыбнулся он.

И вдруг схватил солдата железными пальцами за шею, пригнул вниз, выхватил машинку и запустил ее в густую шевелюру парикмахера.

– Стоять, фраера! – бешено заорал он дернувшимся было к нему солдатам. – Спокойно, сынок! Что там в уставе про тяготы и лишения, помнишь? – Он простриг широкую полосу от лба к затылку. – На! – швырнул он машинку на кресло. – Дальше сам дострижешь! – И спокойно вышел из комнаты.

Уже обритый Воробьев потерянно бродил по призывному пункту. На длинных скамьях плечом к плечу сидели одинаковые, как кегли, сотни призывников, понуро ожидая своей участи.

– Извините, вы не знаете, где шестая команда? – спросил наконец Воробьев у кого-то из призывников.

– Новенький, что ли?

– Да.

– Так ты сразу-то не беги, как фамилию услышал. Сперва узнай, куда команда. Как поближе к дому будет – тогда сдавайся.

– Да нет, я… Простите, пожалуйста, вы не скажете… – обратился Воробьев к офицеру, но тот молча пролетел мимо, даже не взглянув на него.

Воробьев побрел дальше. В унылом ровном шуме он услышал вдруг громовой хохот. В дальнем углу зала поднимались, как из вулкана, клубы табачного дыма, бренчала гитара. Он неуверенно, невольно замедляя шаги, подошел ближе. Здесь, как на острове посреди общей тесноты, вольготно раскинулись на составленных в круг скамьях несколько человек, среди них Чугайнов, Рябоконь, художник и парень в костюме, обривший парикмахера, – дымили и не таясь пили водку.

– Шестая команда?

– Тебя-то куда понесло, пернатый? – захохотал Чугайнов. – Терминатор, блин! Вали отсюда по-шустрому!

– Кончай, Чугун! – резко сказал парень в костюме. – Как зовут-то?

– Воробьев. Володя.

– Лютаев Олег, – протянул руку парень. – Лютый, короче. Это Руслан, – указал он на художника.

– Джоконда! – тотчас хором поправили все. Видимо, кличка уже приклеилась.

– Ряба, Стас, Серый, Чугун. Пока все.

Воробьев торопливо кивал и пожимал руки. Последним нехотя подал руку Чугайнов.

– Подвинься, земляк! – Лютаев плечом столкнул призывника с соседней скамьи на пол и сбросил следом его барахло. – Садись, Воробей!

Джоконда передал ему бутылку водки. Воробьев неумело, вытягивая шею, выпил из горлышка.

– Чо дальше-то, Ряба? – поторопил круглолицый, по-девичьи розовощекий крепыш Стас.

– Ну, короче, просыпаюсь утром, – продолжил Рябоконь. – Башку поднять не могу, глаза пальцами разлепил, так снизу от подушки и смотрю. Что за дом, коврики какие-то с оленями – как попал, хер его знает, ничего не помню. И девка какая-то сидит голая, лыбится. А надо мной папаша ее стоит, как над гробом. «Ну, ты, говорит, пацан, влип. Дочке-то восемнадцати нет. Так что выбирай – или в загс, или в ментовку». И эта зараза одеяло на сиськи натянула, глазки опустила, будто ни при чем. А страшная – как… как бульдог. Фотку на дверь повесь – замка не надо! Я, видно, не первый уже попал. Кто ж за нее без приговора пойдет. Ну, я говорю: «Знаешь, папаша, я лучше под танк лягу, чем на нее». Ну, в брюки на ходу запрыгнул, и мы с папаней наперегонки, кто быстрей – он в ментовку или я сюда!

Все, кроме Чугайнова, засмеялись.

– А я женился вчера, – мрачно сказал он. – Все сразу – и свадьба, и проводы.

– Ты чо, кроме шуток? А чего молчишь-то? Поздравляю!

– Угу… – Чугун хлебнул из горлышка, потянул воздух сквозь сжатые зубы и вдруг тихо, зло засмеялся. – Ну, говорит, теперь твоя. Давай, говорит. Теперь жена, говорит, теперь положено. Думает, я совсем дурной! Я ворота отворю – гуляй два года! – Он смеялся, мотал головой. – Всю ночь ревела – как же, говорит, жена – и нетронутая. А я говорю – вернусь, говорю, проверю. А если, сука, говорю, целку порвешь – убью! Убью, зараза, задушу! – Он сдавил бутылку так, что побелели пальцы. – Так и оставил. – Он допил бутылку, с силой швырнул в угол и отвернулся.

По залу шел, оглядываясь, остриженный наполовину парикмахер. За ним поспешал дежурный офицер.

– Вот этот! – указал парикмахер на Лютаева.

– Ты в кого ручонкой тычешь, сынуля! – Вся команда тотчас сорвалась с места и угрожающе двинулась на него. – Ты кто такой, в натуре?

– Все нормально, ребята! – Офицер, улыбаясь, миролюбиво поднял ладони. – Извините, ошибочка вышла. Отдыхайте! – Он подтолкнул парикмахера в сторону и в сердцах врезал ему по недостриженному затылку. – Я тебя крест-накрест с ушами вместе обстригу! – прошипел он. – Это же афганская команда, придурок!

А афганцы засвистели, заржали вслед, скаля зубы, хлопая друг друга по плечам, – страшные, бритые, злые. И Воробей сперва неуверенно, а потом во весь голос счастливо захохотал со всеми вместе, оглядывая новых друзей – равный среди равных.

* * *

Белое полуденное солнце нещадно жгло лица, от раскаленной бетонки струился горячий воздух. Распахнув теплые куртки и ватники, обмахиваясь шапками, потные пацаны томились около самолета, с любопытством оглядывались. Взлетная полоса тянулась по узкой котловине, зажатой со всех сторон горами. Другие группы призывников во главе со своими сержантами уже шагали к военному городку.

– Наш, что ли, наконец? – лениво сказал Чугун, глядя на приближающегося сержанта.

– Гляди, как хером подавился, – сказал Ряба. Все засмеялись – сержант действительно шагал, как-то неестественно прямо держа спину.

Он подошел, молча оглядел призывников, невыразительно спросил:

– Откуда, клоуны?

Говорил он тоже странно, иногда будто зажевывая слова и выталкивая их изо рта резким движением головы. На щеке был уродливый, бугристый шрам от ожога.

– Из Сибири, товарищ сержант! – весело ответил Ряба.

Тот по-прежнему пристально разглядывал их.

– Меня зовут сержант Дыгало, – наконец произнес он.

– Как? – не понял кто-то с краю.

– У кого со слухом плохо? – спокойно спросил сержант. – Смирно!! – вдруг заорал он. – Застегнуться в строю! Головные уборы надеть!

Все торопливо напялили вязаные шапочки и ушанки и подтянулись.

– Кру-гом! – Пацаны развернулись лицом к горам. – Надеюсь, со зрением у всех в порядке? Вон та гора – наша. Следующая за ней – Афган! И чтобы те, кто из вас, уродов, попадет туда, не сдох в первый же день, я буду вас драть во все дыры не вынимая три месяца по двадцать четыре часа в сутки, начиная с этой минуты! Кто уже передумал – вылет через два часа! Остальные в колонну по одному – бегом марш!

В новеньких хэбэшках пацаны выстроились в казарме. Дыгало шел вдоль строя, брезгливо оглядывая каждого с головы до ног.

– Рядовой Чугайнов! – выкрикнул Чугун, когда сержант поравнялся с ним.

– Ремень не для того, чтобы яйца держать, воин!

Чугун торопливо принялся затягивать ремень.

– Рядовой Бекбулатов! – гаркнул рослый кавказец с вытаращенными от усердия глазами.

– Рядовой Стасенко!

– Рядовой Петровский! – крикнул Джоконда.

– Это ты, что ли, художник? – остановился Дыгало.

– Так точно, товарищ сержант!

– Ну и что ты сюда приперся? Малевал бы голых баб да цветочки в горшочке… Я задал вопрос, воин!

– Видите ли, товарищ сержант, если верить доктору Фрейду, – невозмутимо ответил Джоконда, – любое художественное творчество – это только сублимация подсознательных инстинктов человека, в том числе инстинкта насилия.

Сержант молча смотрел на него в упор.

– Впрочем, – сдерживая улыбку, пожал плечами Джоконда, – вы можете с этим не согласиться, поскольку советская наука не признает буржуазное учение Фрейда.

Дыгало по-прежнему смотрел на него.

– Умный? – наконец спросил он.

– Виноват, товарищ сержант, исправлюсь! – улыбнулся Джоконда. – С вашей помощью!

Дыгало неожиданно с силой ударил его под дых. Джоконда сложился и упал, задыхаясь, суча ногами по полу.

– Правило номер раз – десантник всегда готов к внезапному нападению! – отчеканил сквозь зубы Дыгало. Тотчас с разворота ударил в живот стоявшего рядом Лютого. Тот выдержал, не шелохнувшись. Дыгало ударил еще, сильнее, – тот только смотрел на него своими волчьими глазами исподлобья.

– Фамилия?

– Лютаев!

Сержант одобрительно кивнул, отвернулся и, не оглядываясь, ударил расслабившегося Лютого локтем.

– Правило номер два! – заорал он, не взглянув на рухнувшего во весь рост Лютого. – Умнее сержанта только старший сержант! Кто не понял? Кто еще хочет поговорить? Ты? Или ты? – метнулся он вдоль замерших в напряжении пацанов. – Забудьте все, что вы знали и кем вы были на гражданке! Запомните, уроды, – здесь вы не умные и не глупые, не хорошие, не плохие, не художники и вообще никто! Вы даже не люди – вы говно! А людей из вас буду делать я, вот этими самыми руками!

Крутой склон горы за учебным городком сверху донизу был покрыт мелкой каменной осыпью, острой, как щебенка. Солдаты в полной выкладке, в броне и касках, торопливо набивали камнями десантные рюкзаки.

– Я сказал, под завязку! – сержант мимоходом пнул Стасов рюкзак. – До кого не доходит с первого раза?

– Товарищ сержант, а первое отделение до половины только, – кивнул Стас на ползущие к вершине черные точки.

– Всем рюкзак под завязку! А тебе, урод, – упер Дыгало палец в Стаса, – еще подвеску доверху! У кого еще вопросы? – заорал он, оглядывая остальных. – Есть еще такие наблюдательные? Налегке с блядью в кусты гулять будете! А здесь чем больше боезапаса возьмешь, тем больше шансов живым вернуться! До всех дошло, раздолбаи, или на пальцах объяснить? Готовсь!

Солдаты с трудом подняли на плечи тяжелые, разбухшие от камней рюкзаки.

– Задача – выбить противника, занять высоту и закрепиться! – скороговоркой крикнул Дыгало. – Командир, готовность!

– Товарищ сержант, второе отделение к выполнению поставленной задачи готово! – внахлест, без паузы откликнулся Лютый.

– Вперед!

Солдаты с криком кинулись на склон. Ботинки скользили на осыпающихся камнях, тяжелый рюкзак тянул назад, они цеплялись за щебенку скрюченными пальцами, обламывая ногти, обдирая колени, карабкались вверх на метр и тут же съезжали вниз на три под нестерпимой полуденной жарой. Раскаленный воздух уже не лез в обожженное горло, они вдыхали с хриплым криком, из-под каски хлестал, заливал глаза пот.

– Пошел! Пошел! – Сержант поднимался с ними, подгоняя пинками отстающих. – Не ложиться! Пока бежишь – еще живой, если лег – уже труп!

Воробей споткнулся, потерял равновесие и рухнул на склон.

– Назад! – заорал сержант. – Вернулись двое! Десант своих не бросает!

Стас и Джоконда соскользнули к Воробью, помогли подняться и двинулись вверх, один подтягивая хромающего Воробья за шиворот, другой подталкивая сзади.

Выше, насколько можно было поднять взгляд, была только бесконечная россыпь камней. Перед глазами стояла багровая пелена. Потом осыпь кончилась, пошла земля, бежать стало легче, вдали возникла спасительная кромка вершины и над ней краешек неба.

– Первое отделение, к бою! – раздался наверху крик, и перваки высыпали на кромку.

– Второе отделение, к бою! – крикнул Дыгало. Пацаны на ходу сбросили рюкзаки и подвески и бросились на штурм. Перваки, успевшие уже отдышаться, легко сталкивали их вниз.

– Десант, вперед! – орал Дыгало. – Вперед! Не ложиться! Вперед, уроды!

Это напоминало детскую веселую игру в «царя горы», только игра была страшной, потому что схватились озверевшие от жары и нечеловеческой усталости, разрисованные по лицам потеками грязного пота здоровые парни. Они скатывались по склону и опять, подгоняемые командой, лезли на вершину на подгибающихся от слабости ногах, не в силах уже поднять руки, но готовые, кажется, зубами вцепиться в противника.

– Отбой! – раздалась наконец команда, и пацаны без сил, почти без сознания повалились на склон, лицом в землю.

Дыгало прохаживался над ними, переступая через тела.

– Боевая задача не выполнена. Вы все – трупы. И ты, – пнул он ногой одного. – И ты! – пнул он другого. – Груз двести в «черном тюльпане». Кусок говна в цинковой обертке. Из-за вас колонна, которая пойдет под этой высоткой, напорется на засаду. Ты знаешь, что такое один пулеметчик на высоте над дорогой? – бешено заорал он, схватив за плечо Лютого. – Знаешь? Когда ни вперед, ни назад, и зарыться некуда, и всех пацанов по очереди у тебя на глазах, и ты ждешь своей пули, – знаешь?.. Подъем! Подъем, уроды! Мертвым отдых не нужен! Рюкзаки на плечи, бегом вниз!

Голые пацаны, сплошь в синяках и ссадинах, стояли в ряд, согнувшись над низким длинным умывальником, стирали хэбэшки. Дыгало прохаживался сзади, вдоль строя отставленных задниц, намотав на руку ремень. Размахнулся и звонко врезал по чьему-то тощему заду.

– Кто такой советский десантник?

– Советский десантник – это сила, краса и гордость Вооруженных сил, – не разгибаясь, выкрикнули пацаны.

– Кто такой советский десантник? – ударил Дыгало по следующей заднице.

– Советский десантник – это образец и зависть для всех чмырей и штатских!

Мыло вдруг вылетело из рук у Воробья, он судорожно принялся ловить по всей мойке ускользающий обмылок и тут же получил такой удар по заду, что выгнулся всем телом от боли.

– А вы кто такие? Не слышу! – Сержант ударил подряд одного, другого. – Вы – позор учебного полка и меня лично! До отбоя раком стоять будете, уроды!

Пацаны напряженно замерли в своих кроватях под взглядом сержанта, натянув простыню под подбородок. Воробей застыл на втором ярусе на полудвижении, где застала команда. Искоса испуганно глядя на сержанта, он тихонько втянул отставшую ногу под одеяло.

В гробовой тишине Дыгало прошагал по казарме, выключил свет и закрыл дверь.

Пацаны заворочались в темноте, устраиваясь поудобнее.

– Пидор! – в сердцах негромко сказал Стас.

Помолчали.

– Все ничего, я только не пойму, почему первое отделение всегда впереди идет? – сказал Лютый. – Налегке, да еще час курят, пока мы корячимся. Делать нечего нас скинуть. Хоть через день бы менялись – раз мы, раз они.

– Потому что у них сержант нормальный. А у нас – пидор, – мрачно ответил Стас.

– Пацан с того призыва сразу сказал – хана вам, мужики, Дыгало насмерть задрочит, до кровавых соплей, – сказал Ряба.

– Выслуживается, сука. Широкую лычку на дембель хочет.

– Да нет. Он контуженный на всю голову. У них весь взвод положили, он один остался. Его сюда списали… Он все министру письма строчит, обратно просится. А кому он там, на хер, нужен с больной головой. Вот и бесится, – Ряба тоскливо вздохнул. – Короче, попали мы, пацаны, по самое не балуйся.

Воробей на втором ярусе, по-детски подложив ладонь под щеку, закрыл глаза…

…и тотчас вспыхнул свет, раздались хлесткие, как удары ремнем, команды:

– Рота, подъем!.. Первое отделение, подъем!.. Второе отделение, подъем!..

Не проснувшиеся, с закрытыми глазами, пацаны посыпались с коек – суетясь, мешая друг другу, хватая чужие вещи, одевались. Дыгало считал, отбивая пряжкой по ладони:

– Десять… пятнадцать… двадцать… Время!

Пацаны сомкнулись в строй. Стас замер под взглядом сержанта, как кролик перед удавом, согнувшись на одной ноге, с ботинком в руках. Дыгало огрел его ремнем.

– Второе отделение, отбой!.. Второе отделение, подъем!

Пацаны метались вперед и назад.

– Отбой!.. Подъем!

Воробей сиганул со второго яруса прямо на голову Рябе, они повалились на пол и на карачках, друг через друга, бросились к сложенной одежде.

– Отбой!.. Подъем, уроды!..

…Перегнувшись через скамью в учебном городке, они качали пресс.

– Пять – и! Шесть – и! – отрывисто считал Дыгало.

Воробей замер с искаженным от напряжения лицом, пытаясь согнуться. Дыгало с размаху ударил его пряжкой по животу – и Воробей судорожно сложился…

…Подтягивались в ряд на турнике.

– Семь! Восемь! Девять! – Дыгало метался вперед и назад, помогая ремнем по заду…

…Отжимались на кулаках.

– Двенадцать, тринадцать, четырнадцать! Быстрей, уроды! На бабе своей корячиться будешь! – Дыгало переступал через них, подгонял пинками…

…Бежали по лабиринту из железных, отполированных ладонями турникетов, рывком подтягивая себя из одного изгиба в другой, мельтеша друг за другом, как в калейдоскопе…

…Пробегали, ловя равновесие, по бревну. Чугун поскользнулся и со всего роста сел верхом, повалился на землю, держась двумя руками за яйца.

– Назад, уроды! Все назад! Десант своих не бросает!

Пацаны бросились обратно, со злостью отвесив на бегу несколько пенделей Чугуну…

…С разбегу карабкались на дощатую стену и переваливались на другую сторону, спеша успеть до того, как опустится занесенный ремень.

– Быстрей, уроды! Пуля не ремень – догонит!..

…Ползли по-пластунски по залитой до краев густой грязью луже под низко натянутой колючкой.

– Ниже голову! – Дыгало каблуком в затылок впечатал Джоконду лицом в грязь. – Дурная голова – подарок для снайпера!..

… – Десять влево – упал! Десять вправо – упал! Не давай прицелиться!

Пацаны короткими перебежками продвигались вперед, падали на жесткую землю, перекатывались за камень, тут же вскакивали, бросались в другую сторону и снова падали, отбивая колени и локти.

– Десять влево – упал! Десять вправо – упал! Ты уже труп, урод, ты понял? Твою похоронку мать читает! Десять влево – упал!..

…В полной выкладке, с разбухшими от камней рюкзаками стояли под щебневой горой.

– Командир, готовность!

– Товарищ сержант, второе отделение к выполнению поставленной задачи…

– Отставить!

Дыгало прошел вдоль строя и упер палец в Чугуна.

– Открой рюкзак!

Чугун обреченно снял рюкзак и открыл. Сержант опрокинул его, вытряхнул – под небольшим слоем камней он был набит свернутым брезентом. Дыгало медленно поднял глаза.

– Это залет, воин! – отчетливо произнес он. – После отбоя – ко мне!

И снова под полуденным палящим солнцем пацаны лезли на щебневую гору, задыхаясь, проскальзывая вниз лицом по острой щебенке. А когда подняли залитые потом грязные лица, увидели сквозь багровое марево в глазах первое отделение – те, посмеиваясь, возбужденно потирая руки, ждали их на вершине.

Они молча лежали в темной казарме, прислушиваясь. Из комнаты сержанта доносились звуки тяжелых ударов и приглушенные стоны. Затем дверь открылась, Чугун на подгибающихся ногах, жалко съежившись, проковылял к своей кровати.

Джоконда повернулся, зарылся лицом в подушку… И в то же мгновение вспыхнул свет.

– Рота, в ружье!

Одуревшие от усталости и недосыпа пацаны расхватывали в оружейке автоматы, броню и подвески, надевали на бегу.

Неправдоподобно огромная луна висела над горами, тишина и ночной покой царили вокруг. И только размеренный топот сотен ног по горной дороге, тяжелое дыхание сотен ртов, изредка окрик сержантов:

– Не растягиваться! Держи дыхание!

Небо порозовело, первые лучи солнца прострелили между вершин. Колонна все так же размеренно бежала по забирающей все круче вверх дороге. Далеко внизу открылась долина с украшенными цветами склонами, взлетной бетонкой и игрушечными домиками военного городка. Но вся эта красота была не для них, пацаны пустыми, бессмысленными глазами смотрели в колышущуюся спину бегущего впереди.

Воробей вдруг закатил глаза на бегу и повалился навзничь. Кто-то споткнулся об него, не оглянувшись, другие перепрыгивали или обегали стороной.

– Назад! – заорал Дыгало. – Второе отделение, назад! Взяли двое! Пушку, рюкзак – разобрали быстро!

Пацаны сняли с Воробья автомат, подвеску и рюкзак. Лютый и Джоконда подняли его и, придерживая с двух сторон, почти волоком потащили дальше. Отделение замедлило ход, остальные обогнали их и, не сбавляя темпа, вскоре скрылись за поворотом.

Когда они добрались до места сбора, рота уже отдыхала на зеленом склоне. Пацаны повалились на траву.

– На, держи, урод пернатый! – Чугун швырнул рюкзак в Воробья. Ряба бросил рядом с ним автомат и подвеску. Воробей сидел, поджав колени к груди, жалко ссутулившись, часто, со всхлипом дыша.

Лютый трясущимися пальцами достал спичку, попытался попасть по коробку и выронил. Джоконда щелкнул зажигалкой, остальные прикурили, придерживая его пляшущую на весу руку.

– Это что, каждый раз тебя на горбу таскать, Воробей? – сказал Лютый. – Своего барахла мало.

– Ну убей меня теперь! – взвизгнул вдруг Воробей. – Ну убей! Давай! – Он вдруг кинулся на Лютого, вцепился в него обеими руками.

– Да отвали ты! – Лютый оттолкнул его. Воробей отлетел и скорчился на траве, истерически всхлипывая.

– Я не могу так больше… Я не могу… Я так не могу… Не могу больше… Не могу, не могу…

– Да заткнешься ты? – Ряба пошарил вокруг и швырнул в него коробком. – Не можешь – катись отсюда! Завтра построение – выйди да скажи.

– И выйду! – крикнул Воробей. – Выйду! Что, презираете меня, да? – лихорадочно оглядел он пацанов. – А мне плевать! Плевал я на вас на всех, поняли? – Он действительно плюнул, но тягучая слюна повисла на губах. Он растер ее ладонью и затих, опустив голову.

– А там Оля ждет не дождется, – глумливо подмигнул Чугун и показал: вот так, вот так.

Помолчали, дымя папиросами, не глядя друг на друга.

– А еще вниз столько же, – сказал Стас, глядя в долину. – Может, разбежаться и… – кивнул он. – Чтоб долго не мучиться.

– Слышь, Пиночет, – окликнул Джоконда Бекбулатова. – Ты ведь чеченец?

– Ну так что?

– Как же ты против своих воевать будешь?

– Слушай, какие они мне свои? – с полоборота завелся Пиночет. – Ты думай, что говоришь, да? У меня дед воевал, прадед воевал, прапрадед воевал…

– Да я не о том, – ухмыльнулся Джоконда. – Ты же мусульманин. И там мусульмане. Аллах не простит.

– Слушай, отвали, да?

– Пиночет, а ты обрезанный? – спросил Лютый.

– А тебе чего? – насторожился тот.

– Покажи.

– Слушай, раком становись – покажу! – вышел из себя Пиночет.

Посмеялись и снова замолчали.

– Я тоже завтра выхожу, пацаны, – сказал вдруг молчавший до этого Серый. – Мать письмо прислала, давно уже, – достал он в подтверждение листок. – Болеет она. Если убьют… У нее ж вообще никого, кроме меня… Я один не вышел бы, как последний чмырь. Ну чо, пацаны? – Он оглядел ребят. – Никто больше?

Все отводили глаза.

– Парни говорили, в Афгане неделю на боевых по горам шаришься, две на базе кайфуешь, – сказал Ряба. – А тут с Дыгалой до войны не доживешь, раньше сдохнешь.

– Ну так что, Ряба?

Тот глубоко затянулся, выдохнул – и отрицательно покачал головой.

– Ну что, Воробей, договорились? – неуверенно спросил Серый. – Только вместе выходим, да?

Тот кивнул, не поднимая головы.

На построение Дыгало надел парадку с двумя медалями. Полк выстроился на плацу. Комполка, приземистый мужик без шеи, с короткими мощными руками, говорил зычным голосом, привычно коротко рубя фразы, будто командовал атакой:

– Двенадцатого декабря. Находясь на боевом выходе. В районе перевала Кандагар. Взвод попал под шквальный огонь превосходящих сил противника…

Замерший в строю Воробей покосился на Серого. Тот чуть заметно вопросительно кивнул. Воробей отвел глаза. Дыгало грозно зыркнул на них, и все снова замерли.

– Пулеметчик гвардии рядовой Самылин. Выпускник второй роты нашего полка. Остался прикрывать отход своих товарищей, лично уничтожил восемь единиц живой силы противника. А когда кончились патроны, подорвал себя гранатой. Вместе с окружившими его душманами. За мужество и героизм, проявленные при оказании интернациональной помощи братскому афганскому народу. Рядовой Самылин представлен к ордену Красного Знамени посмертно! Вот так воюют наши ребята! – повысил голос полковник. – В честь нашего погибшего товарища! Полк! На караул!

Офицеры и сержанты отдали честь, пацаны повернули головы на склоненное знамя.

Выдержав паузу, полковник двинулся вдоль строя, оглядывая обращенные к нему лица.

– Каждый из вас. Сам. Добровольно. Принял решение служить в Афганистане. Я должен задать вам вопрос. Есть ли среди вас те, кто передумал? Я не буду спрашивать о причинах. Вы просто продолжите службу в других частях на территории страны. Итак! – Он остановился перед строем. – Кто не хочет ехать в Афганистан – два шага вперед!

Воробей замер, глядя под ноги, напряженно ссутулившись. Серый отчаянно смотрел на него. Воробей покосился в другую сторону, поймал взгляд Лютого, Джоконды, других пацанов, глянул вдоль бесконечного неподвижного строя. Подался плечами вперед, пытаясь сделать эти два спасительных шага, – и остался на месте.

Полковник последний раз оглядел строй и вскинул ладонь к козырьку.

– Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу! – грянул строй.

Воробей обреченно, бессильно опустил плечи.

На доске в учебном классе висела карта Афганистана. Занятия вел капитан, не по-армейски лощеный, с узким породистым лицом и ухоженными руками, не сходящей с губ иронической улыбкой и негромким голосом. Даже форма на нем сидела как-то по-особому.

– Минимум знаний, необходимый для общения с местным населением, вы почерпнете из этой памятки, – указал он на тощие брошюрки, лежащие на столе у каждого. – Но главное, что вы должны помнить, когда окажетесь по ту сторону границы, – что вы находитесь в исламском государстве…

Пацаны скучали. Чугун, подперев щеку ладонью, мучительно боролся со сном. Лютый, прикрываясь учебной тетрадью, писал письмо. Джоконда рисовал портрет капитана: карикатурно длинный английский подбородок, кружевное жабо вместо воротничка над погонами. Стас и Ряба ухмылялись, поглядывая с двух сторон на рисунок.

– Ислам – не просто другая религия. Это другой мир, живущий по своим законам, другое отношение к жизни и смерти. Правоверный мусульманин не боится смерти в бою – тот, кто погиб, сражаясь с неверными, то есть с нами, немедленно попадает в рай, где его ждет то, чего не хватало в этой жизни: вода, плоды садов и пышногрудые девы – гури…

Пацаны оживились, загудели. Капитан чуть заметно улыбнулся.

– Отношение к женщине в исламе – особый разговор. Главная святыня для мусульманина – его дом, «харам». Отсюда, кстати, произошло слово «гарем». Второе значение этого же слова – «нельзя», «запрещено». Нельзя смотреть на мусульманских женщин – «харам». Все, что касается половых отношений – «харам». «Харам» – показывать мусульманину непристойные жесты, которые всем вам так привычны, – за это можно получить пулю даже от мирного жителя. С другой стороны, мусульманин никогда не осквернит свой дом кровью. С того мгновения, как вы попали в кишлак – вы гость. Убить гостя, даже неверного, – «харам». Запомните, пока вы находитесь в кишлаке, – вы в безопасности. Но как только вы ступили за границу кишлака, тот же хозяин, который пять минут назад поил вас чаем, может выстрелить вам в спину, потому что убить неверного – это подвиг, это ступенька в рай…

Капитан остановился у стола Лютого.

– Я рассказываю это для вас, солдат, – так же ровно, не повышая голоса сказал он и требовательно протянул руку.

Лютый хотел было спрятать письмо, но капитан перехватил своими тонкими пальцами его запястье. Лютый пригнулся к столу, едва сдерживая стон. Капитан, глядя на него сверху ледяными глазами, с прежней невозмутимой улыбкой сжимал стальной захват. Письмо выпало, капитан взял его и спокойно положил на свой стол. Лютый, скалясь от боли, растирал онемевшую пятерню.

Пацаны разом подтянулись, с невольным уважением и опаской глядя на капитана. Джоконда спрятал рисунок в тетрадь.

– Итак, – капитан, как ни в чем не бывало, отошел к доске и взял указку. – Афганистан – многонациональная страна, здесь проживает более двадцати народностей. Основные: таджики, – показал он на север страны, – узбеки, туркмены, вдоль границы с Пакистаном – пуштуны, на западе – хазарейцы: монголоиды, осевшие здесь, видимо, со времен монгольского нашествия. Собственно само слово «хазар» в тюркских языках означает «тысяча»… Вам не интересно, солдат? – резко обернувшись, спросил он Рябоконя.

Тот, растерявшись от неожиданности, поднялся, пожал плечами.

– А не все равно, кого мочить?

Капитан терпеливо вздохнул и покачал головой.

– Я много раз видел вот такую щенячью самоуверенность, и до добра она никого не доводила. Если вы хотите вернуться домой живыми, научитесь уважать и понимать противника. За всю историю никому и никогда не удалось завоевать Афганистан. Ни властелину мира Александру Македонскому, ни полчищам арабов, ни монголам, которые, кстати, перед этим разорили всю Русь. Здесь трижды терпели поражение англичане.

– Но мы же победим?

– Разве мы воюем с Афганистаном? – удивленно поднял брови капитан. – Солдат, что мы делаем в Афганистане? – указал он на Стаса.

Тот вскочил за столом.

– Выполняем интернациональный долг по оказанию помощи братскому народу Афганистана в отражении империалистической агрессии! – отрапортовал он.

Капитан иронически улыбнулся и развел руками.

С криком в сто глоток сто мозолистых кулаков ввинтились в воздух. Синхронный поворот – удар ногой. Шаг назад – блок. Вперед – удар. Бой с воображаемым противником – устрашающий, почти первобытный ритуальный боевой танец…

… – Стволом! Прикладом! Рожком! Стволом! Прикладом! Рожком! – орал сержант.

С диким криком сорванных уже голосов, разбрызгивая пот с вывернутых губ, с остекленевшими глазами солдаты работали рукопашный бой с набитыми песком манекенами. Стволом в корпус. С короткого замаха – тяжелым затыльником приклада. Торцом магазина в безглазую брезентовую голову.

– Не слышу! Громче! Под дых! По печени! В морду! – все ускоряя ритм, командовал Дыгало.

Он подскочил к Стасу.

– Ты что, урод, физкультурой занимаешься? Убей его! Убей, я сказал! Убей первым! Один удар у тебя будет, чтоб жопу свою спасти! – Он вырвал автомат и отшвырнул Стаса в сторону. – Вот так! Так! Так! – Он с нечеловеческой ненавистью ударил манекен, чуть не сорвав ему голову. Бросил автомат Стасу. – Ну! Громче! Не страшно! Не боюсь! Убей!

Стас отчаянно, уже почти теряя сознание от жары и усталости, заорал и с безумными страшными глазами бросился на манекен.

– Так! – удовлетворенно крикнул сержант. – Ребра ломай! Зубы ему в глотку вбей! Убивай!!..

… – Захватил! Подсек! Бросил! Добил!

Разбившись попарно, пацаны бросали друг друга на жесткую землю.

– Добей, я сказал! – Дыгало рванул к себе за плечо Рябу, заорал в лицо. – Бросил – добей, ты понял меня, урод? В спину только мертвые не стреляют! – Он швырнул Рябу на противника. Отступил, чтобы видеть всех сразу. – В полную силу работаем! Что вы жметесь, как целки? Лишний раз по морде полезно получить – крепче будет! Давай, вмажь ему! Ну, давай! – натравливал он пацанов друг на друга. – Стоп! – заорал он. Упер палец в Воробья. – Воин, ко мне!

Воробей подошел, стал напротив.

– Слушай, сынок, – сказал сержант. – Ты дрался когда-нибудь в жизни? Во дворе? В детском саду хотя бы, за лопатку в песочнице?

Воробей молчал.

– Ко мне! – кивнул Дыгало Стасу. – Смирно!.. Бей его по лицу! – велел он Воробью.

Тот посмотрел на Стаса, стоящего навытяжку с опущенными руками.

– Ты понял приказ, воин?!

Воробей неловко замахнулся, пересиливая себя, и ударил вскользь.

– Девочку свою по трусам гладить будешь! – заорал Дыгало. – Я сказал – выруби его!

Воробей ударил чуть сильнее, сдержав в последнее мгновение руку.

Дыгало досадливо дернул головой.

– Бой! – коротко велел он.

Оба стали в стойку, закружились друг около друга. Стас несколько раз достал Воробья по лицу.

– Давай, Воробей! Ну, давай! – пытался подбодрить он, но тот только защищался, стараясь захватить его за руку.

– Кончай бальные танцы! – крикнул Дыгало. – В полный контакт, я сказал!

Стас, постепенно входя в азарт, ударил Воробья с правой, разбив ему нос. Тот упал на колени, растирая хлынувшую ручьем кровь.

– Встать! – Дыгало пнул его по ребрам. – Встать, я сказал! Бой!

Они снова закружились среди обступивших их пацанов. Воробей уже только прижимал руки к разбитому лицу, пытаясь закрыться от ударов.

– Давай, Воробей! – не выдержал Лютый.

– Давай, пернатый! Давай!

Стас сильно и точно пробил ему между рук в челюсть, и Воробей повалился на землю. Сержант подошел, наступив тяжелым ботинком у самого лица, глянул на него сверху. Воробей в залитой кровью хэбэшке пытался отжаться от земли дрожащими руками.

Дыгало брезгливо перешагнул через него. За спиной сержанта Стас и другие пацаны бросились поднимать Воробья.

Вечером они, обессиленные, отупевшие от усталости, молча сидели на траве за учебным городком. Воробей время от времени шмыгал разбитым носом, трогал языком распухшие губы. Солнце подсвечивало верхушки гор, в тишине пронзительно звенели цикады.

– Скорей бы в Афган, что ли… – тоскливо сказал Ряба.

– Воробей, – вяло окликнул Чугун. – Слышь, пернатый!

– Чего тебе?

– Отнеси мой хрен поссать – сил нет.

– Да куда ему, надорвется, – сказал Серый.

Все коротко, невесело посмеялись и снова замолчали.

– Гляди, Белоснежка! – вдруг в восторге крикнул Ряба.

– Ты чо? Где? – вскочили следом еще несколько человек.

Вдали, у ограды офицерского городка, шла тонконогая девчонка в цветастом коротком сарафане.

– Эй! Ходи сюда! Давай к нам! На полшишечки! – тотчас ожили, заорали, засвистели, замахали руками, забыв про усталость, мужики.

Девчонка засмеялась, помахала издалека ладонью и, напоказ виляя бедрами, пошла дальше.

– Вот зараза, – в сердцах сказал Чугун, зажимая ширинку. – Теперь до утра стоять будет.

– А кто это? – спросил Воробей.

– Ты чо, с луны свалился, пернатый? – возбужденно засмеялся Ряба. – Белоснежка! Санитаркина дочка! Через нее все призывы прошли, ни одного не пропустила! Пол-Афгана оттрахала! Пацаны с того набора говорили, на склад ее ночью провели, до самой поверки всей ротой драли!

– Да ты что? Сорок человек? – не поверил Стас.

– Ну, я тебе отвечаю! По трое сразу, вертолетом!

– А сколько берет?

– Да ничего не берет, в том-то и дело! За интерес! На жрачку скинулись – ну, печенье там, конфеты, самогона достали. Девка, говорят, – чума! Не ты ее трахаешь, а она тебя! Болезнь такая женская есть – бешенство матки!

– Что-что? – насмешливо спросил Джоконда. Он лежал, подперев голову ладонью, зажав в зубах спичку. – Что-то новое в медицине.

– Отвали, ученый, – отмахнулся Пиночет, воровато оглянулся и с горящими глазами придвинулся ближе. – Ряба, ты договориться с ней можешь?

– Да чо договариваться! Безотказная, как автомат Калашникова, – бери да веди. А куда вести-то? Ее через два караула протащить надо.

– Да нет, мужики, пустой базар, – спокойно сказал Лютый. – Тот призыв – они перед самым отлетом, там уже все равно – дальше Афгана не пошлют. А нам тут три месяца еще трубить. Залетим – кранты.

Пацаны разочарованно затихли.

– Слушай, Лютый, а ты пошел бы? – спросил Джоконда. – После сорока человек, с этим обмылком?

– А ты нет?

– Я нет, – пожал плечами Джоконда. – Из помойки жрать – лучше с голоду сдохнуть.

– А я жрал! – Лютый упер в него бешеный взгляд. – Ты хоть раз подыхал с голодухи-то, так, что заснуть не можешь? Так что ж ты пасть-то разеваешь? Нам на ужин три ложки столярного клея на тарелку кинут, а мы потом по городу бродим, смотрим, как ты в кабаке за стеклом свою телку гуляешь, чтоб тарелку успеть схватить, что осталось! Понял? – заорал он, сгреб Джоконду за грудки и рывком притянул к себе. – И бабы у меня такие только были! – мотнул он головой вслед Белоснежке. – И других не будет!

– Хватит, ребята, не надо, – сказал Воробей.

– А ты заткнись, пернатый! Бабу сперва понюхай, потом голос подашь! – отмахнулся Лютый. – И не нужны мне другие, понял! – Лютый изо всех сил тряхнул Джоконду. – Не нужны мне твои, ты понял, а ты к моим не лезь! Из помойки жрать? Она, может, лучше, чем все твои цыпы на цырлах! Хоть слово еще скажешь – землю есть будешь, ты понял меня?!

Он еще мгновение мерил Джоконду бешеными глазами, оттолкнул, повернулся и пошел к казарме.

– С виду – как будто пластилин. – Добродушный пожилой майор продемонстрировал зеленоватый кубик и отдал его Джоконде. – Ну-ка помяли все, помяли, пощупали! Вот так!

Окружившие его пацаны принялись старательно мять, раскатывать в ладонях свои кубики.

– Легко мнется, принимает любую форму, – неторопливо продолжал рассказывать майор. – Вроде бы безобидная детская игрушка, у каждого дома такая была, каждый лепил зайчиков-белочек. А между тем сейчас у вас в руках мощное и эффективное оружие – пластическое взрывчатое вещество. Проще – пластит. У него, конечно, есть химическая формула, которую вам знать не обязательно. Пластит – вещь незаменимая и поэтому входит в набор вооружения каждого десантника. Возникает вопрос – почему?..

Ряба, едва сдерживая смех, незаметно толкнул Пиночета и кивнул на Джоконду. Вскоре все отделение давилось от смеха. Невозмутимый, как обычно, Джоконда слепил из пластита громадный пенис – со всеми необходимыми подробностями, с головкой и яйцами.

– Во-первых, в незаряженном состоянии он абсолютно безопасен, удобен в хранении, всегда под рукой. Как говорится, карман не тянет…

Джоконда иллюстрировал слова майора: загнул пластитовую головку вниз и показал, как безопасен хрен в незаряженном состоянии и действительно всегда под рукой. Пацаны скисли от смеха.

– Но в боевом применении он исключительно эффективен и обладает большой разрушительной силой… – с выражением продолжал майор.

Джоконда, грозно сведя брови, привел орган в боевое состояние.

– Однако для работы с ним требуются определенные навыки. А именно… Воин! – Майор требовательно протянул руку к Джоконде. Тот, растерявшись от неожиданности, отдал ему свое произведение. Майор, не взглянув, взял и продолжал лекцию, помахивая для убедительности пластитовым хреном. – Есть два простых солдатских правила. Первое: чем крепче сомнешь, тем сильнее рванет. Правило второе: не лепи куда попало. Сначала надо обнаружить наиболее уязвимую точку объекта. Лучше всего найти какую-либо щель и забить его туда как можно глубже. На следующем занятии мы с вами займемся практикой…

Пацаны уже едва держались на ногах. Майор близоруко покосился на них, не понимая причины такого веселья в серьезном вопросе.

– Однако сама по себе эта штука не сработает. Для того чтобы произвести взрыв, нужно что? Правильно, нужно вставить детонатор. – Майор продемонстрировал детонатор, вставил его в пластитовый пенис и только тут обнаружил, что, собственно, держит в руке.

Пацаны, уже не сдерживаясь, покатились со смеху. Майор побагровел.

– Фамилия? – медленно поднял он глаза на Джоконду.

– Рядовой Петровский, товарищ майор.

– Это залет, воин! – сказал сквозь зубы майор. – Буду вынужден доложить вашему командиру! – И, держа в вытянутой руке вещественное доказательство, двинулся через плац, сопровождаемый изумленными взглядами марширующих мимо солдат.

– Попал ты, Джоконда, – сказал Стас. – Дыгало после отбоя кликнет.

Джоконда на карачках, сдерживая тошноту, драил зубной щеткой толчок. В сортир заглянул Серый:

– Сержант зовет. – Он проводил Джоконду сочувственным взглядом.

Джоконда вошел в сержантскую каморку. На столе лежал пластитовый член. Дыгало сидел в кресле, неторопливо курил медный резной кальян.

– Хорошо слепил, – наконец сказал он. – Жизненно.

Джоконда молчал.

– А красками умеешь?

– Я вообще-то на живописи учился, – осторожно ответил Джоконда, не понимая, к чему клонит сержант.

– Портрет можешь? Вот такой, – показал Дыгало размер.

– Могу.

– Я, это… – неловко отводя глаза, начал сержант. Он волновался, поэтому говорил труднее обычного, подергивая головой. Вообще удивительно было видеть его не орущим внадрыв, а смущенно подыскивающим простые человеческие слова. – Девчонка моя пишет. Вот… – показал он аккуратную стопку конвертов. – Перед войной познакомился… Фотку все просит. А что я – такую вот пошлю? – указал он на изуродованную щеку. – Старую послал бы, да сгорели все… Ты без этого можешь нарисовать, чтоб красиво?

– Конечно. Только маслом не так быстро, за один раз не выйдет.

Дыгало кивнул, опять помолчал.

– Я это… дембельнусь – к ней не поеду, – тоскливо сказал он. – Куда таким уродом… Пусть хоть пока пишет…

Пацаны в темной казарме напряженно прислушивались к тишине в сержантской комнате, переглядывались. Стас сполз с кровати, на цыпочках подкрался к двери, заглянул в замочную скважину…

Дыгало в парадке со всеми регалиями торжественно замер в кресле. Джоконда, как был, в трусах и шлепанцах, приспособив картонку на стуле напротив, привычно разложив кисти и краски, набрасывал первые мазки портрета.

Воробей суетливо, короткими судорожными взмахами кромсал каменистую землю саперной лопаткой, смаргивая заливающий глаза пот.

– Пять минут! – глядя на часы, спокойно объявил сержант.

Лютый, Джоконда и остальные через равные промежутки по прямой линии вгрызались в землю.

– Четыре тридцать!

Воробей замахал лопатой еще быстрее. Наткнулся на корень и, поскуливая от нетерпения, принялся рубить его.

– Четыре минуты!

Воробей не выдержал и с ужасом оглянулся через плечо. Метрах в тридцати прогревал двигатели танк. От раскаленной брони струился воздух. Танкисты курили, сидя в люках.

– Давай-давай! – подмигнул ему механик. – Пошире могилку-то! Поровней!

– Эй, десантура! – весело крикнул другой. – Костей там не нарыл еще с того призыва? Мы тут ваших закопали – немерено!

Они захохотали. Механик дал газу на холостом, танк взревел – Воробей вздрогнул и замахал лопатой как заведенный.

– Пошел! – Сержант взмахнул флажком.

– Кто не спрятался – я не виноват! – крикнул механик, выплюнул папиросу и нырнул в люк. Гусеницы с гулким лязгом натянулись, и танк двинулся вперед, зажевывая траками землю.

Воробей, обняв автомат, свернулся на дне неглубокого окопа. Свежий срез земли перед его глазами задрожал все сильнее, посыпались песчинки и мелкие камни. Воробей каждой клеточкой своего беззащитного тела вжался в дно окопа. Тень танка накрыла его, гусеница прогрохотала над головой. Воробей вспомнил наконец про гранату, трясущейся рукой вытащил чеку и бросил вслед учебную болванку…

– Гляди, обоссался! – вдруг захохотал Чугун, указывая на Воробья, когда все собрались вместе.

По штанам у того действительно расплывалось мокрое пятно. Воробей, готовый провалиться сквозь землю, стоял опустив голову.

– Вам-то смех, а у меня койка под Воробьем, – сказал Ряба. – Мне чо, с зонтом теперь спать, а, пернатый?

Все снова захохотали. Подошедший сержант молча коротко ударил Рябу тыльной стороной ладони по губам. Смех тотчас оборвался.

– Ты что-то видел, воин? – спросил он, приближая лицо вплотную.

– Нет, товарищ сержант, – забегал глазами Ряба.

– А ты? – тот резко обернулся и ударил Чугуна.

– Никак нет.

– А ты? Ну?! Расскажи, я тоже посмеяться хочу!

– Показалось, товарищ сержант, – ответил Лютый.

Дыгало оглядел остальных.

– Хоть сопли на кулак мотай, хоть маму зови, хоть в штаны ссы – но сделай! Умри, но сделай! А он сделал!

– Отделение, одиночными – огонь! Огонь! Огонь! – командовал Дыгало.

Пацаны лежали на стрельбище. Вокруг поясных мишеней вдали взлетали фонтанчики песка. Лютый, яростно оскалившись, стрелял будто по реальному врагу. Воробей невольно моргал, жмурился на каждом выстреле. Джоконда спокойно, с холодным пристальным взглядом подводил прицел под срез мишени.

Потом каждый держал свою мишень, Дыгало шел вдоль строя.

– Все вниз ушло! Не дергай за спуск, дрочить в другом месте будешь… Нормально!.. А тебе, урод, только огород сторожить, в жопу солью стрелять!..

Он остановился перед Джокондой, глянул на кучные пробоины в мишени, потом на него.

– Занимался?

– Никак нет. Наверное, профессиональное, товарищ сержант, – пожал плечами тот. – Глазомер развит.

Дыгало снова посмотрел на мишень. Достал из кармана пятак.

– Воин! – Он кинул пятак Воробью и указал на линию мишеней.

Джоконда лежал на рубеже, с тем же холодным пристальным взглядом наводя прицел на поблескивающий на солнце пятак. Пацаны столпились за спиной.

Ударил выстрел. Под восторженные крики пацанов пробитый пятак, кувыркаясь, взлетел высоко в воздух.

Пацаны перекуривали, пока стреляло первое отделение.

– Слушай, Джоконда, – сказал Серый. – Вот если честно, без фуфла, чего ты в Афган пошел? Сидел бы в штабе, рисовал – звали ведь. Да вообще от армии закосить мог.

– Не поймешь. – Джоконда, как обычно, жевал зажатую в зубах спичку.

– А ты попроще.

– Попроще? – Джоконда вздохнул, подумал. – Смотри, – прищурившись, указал он на стоящий поодаль танк. – Красиво, правда? Такая мощь, и ничего лишнего, ни одной черточки. Оружие – это самое красивое, что создало человечество за всю свою историю.

Пацаны озадаченно посмотрели на танк и снова на Джоконду.

– Ну? – пожал плечами Серый.

– Был такой художник в эпоху Возрождения – Микеланджело. Его однажды спросили, как он создает свои скульптуры. Он ответил: очень просто, я беру камень и отсекаю все лишнее. Понимаешь? Красота – это когда нет ничего лишнего, никаких условностей, никакой шелухи. А на войне – только жизнь и смерть, ничего лишнего. Война – это красиво.

Пацаны переглянулись. Лютый зло сплюнул под ноги.

– Я не пойму, Джоконда, – ты правда дурак или опять стебаешься? Красиво ему, когда кишки на гусеницы наматывают! У нас все пацаны, кто еще не сел, в Афган пошли. Может, хоть что по жизни изменится. Говорят, с орденом придешь – квартиру дадут. А ему, блядь, красиво. В войнушку поиграть со скуки…

Джоконда только улыбнулся, щурясь на солнце.

Пацаны с разбегу бросались на каменистую землю, били очередями.

– Огонь! Огонь! Огонь! – орал Дыгало, стоя на колене за цепью. – Перезарядились!

Пацаны откатывались за камень, лежа на боку торопливо отщелкивали пустой магазин, доставали из подвески новый.

– Быстрей, уроды! Или ты стреляешь, или в тебя стреляют! Три секунды жизни у тебя! Огонь! Огонь!..

Чугун бил из тяжелого крупнокалиберного «Утеса». Дыгало лежал рядом, глядя в бинокль.

– Ниже возьми! Ниже, я сказал! В горах сто раз срикошетит, пуля расколется, от камней осколки – чем-нибудь да достанешь!

Джоконда целился из снайперской винтовки. Дыгало, изогнувшись, на карачках навис над ним, следя за линией прицела.

– Не торопись! Один твой выстрел десяти рожков стоит! Хороший снайпер – половина взвода!

Воробей с колена наводил гранатомет. Дыгало, обняв сзади, кажется, слился с ним.

– Корпусом целься, корпусом, урод, не руками! Огонь!

За спиной у стоящих цепью с гранатометами на плечах пацанов один за другим взлетали клубы дыма и пыли, далеко впереди среди мишеней рвались гранаты…

БТР с разворота остановился на полном ходу, из распахнувшихся люков посыпались пацаны. Дыгало подгонял, с силой толкая в спину.

– Пошел! Пошел! Пошел!

Стреляя на ходу, пацаны упали за камни и двинулись один за другим короткими перебежками.

– Прикрыли огнем! Не давай голову поднять! Один пошел – остальные прикрывают!

Самолет набрал высоту над долиной. Пацаны сидели вдоль бортов в полной боевой выкладке – броня, парашюты, набитые боезапасом подвески, автоматы, гранатометы. У Джоконды – СВД с зачехленной оптикой, у Чугуна ручной пулемет.

Над кабиной пилотов вспыхнула красная лампа.

– Готовсь! – Дыгало распахнул люк. Пацаны встали вдоль борта, пристегнули вытяжные карабины к натянутому под потолком тросу. Сержант быстро прошел вдоль строя, проверяя амуницию и крепления.

Загорелась зеленая лампа, пронзительно загудел зуммер.

– ВДВ, вперед!

Пацаны с криком «ура», плотной толпой, упершись головой в спину впереди стоящего, посыпались из люка. Дыгало подталкивал их и выпрыгнул последним.

Парашюты с резким хлопком открывались один за другим, пацаны, восторженно захлебываясь ветром, смотрели вверх, на расцветшее белыми куполами небо, перекрикивались, указывая вниз, на крошечную, будто игрушечную панораму.

Чугун от избытка чувств затянул какую-то дикую ликующую песню без слов.

Земля приближалась, десантники отстегнули автоматы и открыли огонь, раскачиваясь от отдачи. Приземлялись один за другим, сбрасывали парашюты и короткими перебежками, прикрывая друг друга огнем, двинулись вперед.

Чугун по-прежнему заливался соловьем в поднебесье. Потом глянул вниз, по сторонам – и умолк. Его отнесло далеко в сторону, внизу был какой-то поселок, а за ним – площадка для пионерских линеек с высоким металлическим флагштоком, трибуной и фанерными щитами, на которых красовались отдающие салют узбекские пионеры и Ленин, тоже смахивающий на узбека. Загорелые до черноты пацанята играли, носились друг за другом, потом глянули вверх – и бросились врассыпную.

Но Чугуну было уже не до них – его несло задницей прямо на острый штырь. Чугун в ужасе принялся дергать за все стропы разом, в последнее мгновение с диким воплем, выпучив глаза, судорожно выгнулся, спасая зад, – штырь с треском пропорол штанину, прошел вдоль спины под одеждой, вышел над плечом, уперся в каску – на секунду Чугун повис подбородком на ремешке каски, затем ремешок лопнул – каска осталась на верхушке, а Чугун съехал по штырю на землю. Парашют опустился рядом.

Он оказался накрепко привязан к флагштоку проколотой в двух местах хэбэшкой, бронежилетом, ремнями парашютов, автомата и пулемета. Чугун мог шевелить руками, но не мог ни наклониться, ни повернуться. Стоя навытяжку, он беспомощно корчился, переступая вокруг столба, пытаясь вслепую расстегнуть карабины парашютной подвески.

Пацанята между тем осмелели, обступили его и, весело щебеча по-узбекски, тянули к себе пулемет.

– Уйди! Уйди, черт нерусский! – отмахивался Чугун. – Не трожь, говорю! Взрослых позови кого-нибудь! Отца позови! Ты по-русски понимаешь?..

Уже стемнело, Чугун одиноко стоял у своего позорного столба, когда послышался топот, и на площадку выбежали Дыгало и пацаны, взмыленные, усталые и злые. Тяжело переводя дыхание, они остановились напротив, недобро разглядывая прикованного Чугуна.

– Я отойду на две минуты, – деловито глянув на часы, сказал наконец Дыгало. – Время пошло.

Он отвернулся, доставая сигареты, и в ту же секунду за его спиной послышались звучные удары ременных пряжек и вопли несчастного Чугуна.

Пацаны в майках-тельниках драили пол в казарме.

– Почта! Почта, пацаны! – влетел в казарму Ряба, размахивая пачкой писем. Все тотчас с радостным воплем бросились к нему. Из своей комнаты вышел Дыгало – и пацаны замерли под его взглядом, одергивая форму.

– Вам, товарищ сержант, – доложил Ряба, протягивая конверт. Сержант молча взял письмо и ушел к себе. Все снова навалились на Рябу, пытаясь выхватить письма.

– Куда? Куда ручонками! – растолкал тот пацанов. Наконец важно достал первый конверт, прочитал: – Стасенко! Какой сегодня день-то?

– Среда! Третий! – Стас с готовностью подставил физиономию, Ряба от души три раза звонко щелкнул его конвертом по носу и отдал письмо.

– Воробьев!

Воробей со счастливой улыбкой подставил нос.

Пацаны разбрелись по казарме, каждый в свой угол, торопливо, жадно читали письма. Чугун слонялся без дела. Он подкрался к Воробью, заглянул через плечо.

– «Милый мой Воробушек!..» – с выражением прочитал он.

Воробей попытался спрятать письмо, но Чугун выхватил его и отскочил.

– «Девчонки звали меня на дискотеку, но я не пошла. Не хочу без тебя», – нежно пропел он.

– Кончай, Чугун! – сказал Лютый.

– Отдай! – тихо сказал Воробей.

– Что? – удивился Чугун, оглядываясь по сторонам. – А, это? – показал он письмо. – На, – протянул он листок. Тотчас выхватил обратно из самых пальцев Воробья и продолжал уже другим, похабным голосом, отступая: – «Зато вчера сняла двух классных пацанов и теперь оттягиваюсь с ними по полной программе!» – Чугун подмигнул и показал: вот так!

Воробей вдруг резко, сильно ударил его в лицо.

– Да ты чо, сука, оборзел? Я же тебя… – процедил Чугун.

Воробей вырвал у него письмо и той же рукой с зажатым скомканным листом врезал ему в челюсть.

– Во дает! – в восторге крикнул Ряба.

– Давай, Воробей! Давай! Мочи его! – Пацаны повскакивали с мест.

Воробей и Чугун дрались молча, страшно, насмерть, руками и ногами, кружили по казарме, оскальзываясь на бурой жиже, с грохотом опрокидывая ведра и табуреты. Пацаны расступались перед ними. Чугун был сильнее, Воробей легче и подвижнее. Оба уже были в крови – у Чугуна перебит нос, у Воробья рассечены брови. Наконец Воробей достал Чугуна тяжелым ботинком по ребрам, сбил с ног и навалился сверху, разбивая с двух рук ненавистное лицо в кровавое месиво.

– Стоять! – раздался крик сержанта. – Смирно!

Они поднялись, тяжело дыша, оба с головы до ног залитые кровью и грязью.

– Залет, воины! – указал Дыгало на одного и другого. – Оба ко мне после отбоя!

Когда дверь за ним закрылась, Лютый, Джоконда, Пиночет, Ряба кинулись к Воробью, обнимали, хлопали по плечу. Тот, не остывший после драки, бессмысленно водил глазами, оглядывался на побежденного врага. Потом вырвался из рук пацанов и отошел, бережно расправляя скомканный, заляпанный кровью листок.

Пацаны вернулись к тряпкам и ведрам, только Стас, все это время неподвижно сидевший с опущенной головой, будто окаменел над своим письмом.

– Ты чо, прилип? – мимоходом толкнул его Лютый. Остановился, присмотрелся, заглянул снизу ему в лицо. – Ты чо, Стас?

Тот отвернулся, глотая слезы. Пацаны подтянулись ближе. Стас беззвучно плакал, судорожно втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Потом вдруг разорвал письмо, оттолкнул Лютого, бросился к своей тумбочке и стал рвать старые письма, бросая на пол. Пацаны молча смотрели на него.

Стас вытащил фотографию, рванул было тоже.

– Стой! – Джоконда выхватил надорванный снимок из рук. – Дай сюда!

Он вынул один альбом из своей папки, открыл и аккуратно приклеил фотографию Стасовой девчонки на первую страницу. Удивленные пацаны наблюдали за ним.

– Зачем это? – спросил Воробей.

– Пригодится, – спокойно ответил Джоконда. – В случае чего – открыл, посмотрел: не тебе одному не повезло. Все легче будет. – Он спрятал альбом обратно в тумбочку.

И снова они стояли у подножья щебневой горы с набитыми камнями рюкзаками у ног. Дыгало неторопливо шел вдоль строя, пиная рюкзаки ногой.

– Воин! Сам добавишь или помочь?

Чугун торопливо доложил щебня в рюкзак.

– Готовсь!

Солдаты вскинули тяжелые рюкзаки на плечи, пристегнули карабинами и снова замерли.

– Задача – выбить противника, занять высоту и закрепиться! Командир, готовность!

– Товарищ сержант, второе отделение к выполнению поставленной задачи готово! – откликнулся Лютый.

Сержант отошел в сторону, дожидаясь, когда первое отделение доберется до вершины.

– Слушай сюда, пацаны! – негромко сказал Лютый, не отрывая волчий взгляд исподлобья от ползущих по склону точек. – Все идем ровно, не отставать, не рассыпаться. Под верхушкой, у того камня, Воробей, Стас и Ряба вперед. Хватайте за ноги и валите на себя, двоих хотя бы. Хоть зубами держите. Главное – дыру пробить. Чугун, Джоконда, Пиночет – со мной, остальные следом.

– Вперед! – заорал сержант.

Пацаны с криком бросились на склон. Цепляясь за камни задубевшими пальцами, соскальзывая по осыпи и вновь догоняя своих, они цепью карабкались вверх. Когда вершина была уже рядом, навстречу высыпало первое отделение – выстроились вдоль кромки, посмеиваясь, возбужденно потирая руки, подманивая к себе.

– Воробей, пошел! – задыхаясь, крикнул Лютый. – Чугун, Джоконда, ко мне!

Воробей, Ряба и Стас метнулись вперед, мертвой хваткой уцепились за ноги двум противникам и покатились с ними вниз. Лютый, Чугун, Джоконда, наступая коваными ботинками на переплетенные тела, на спины, на головы, рванулись в образовавшуюся брешь и выскочили на вершину, следом ринулись остальные. Схватка разбилась на сцепившиеся насмерть пары. Лютый, как куклу, бросил своего противника вниз, отодрал другого от Джоконды, швырнул следом.

– Отбой! Отбой, я сказал! – Оба сержанта в четыре руки растаскивали сцепившихся солдат.

Оставшиеся в меньшинстве перваки уже сами соскакивали на склон. Лютый еще метался вперед и назад, но драться уже было не с кем, тогда он наконец остановился и заорал в выжженное небо. И остальные подхватили этот звериный ликующий вой, обнявшись на вершине.

– Рядовой Воробьев! – выкрикнул полковник.

Воробей, чеканя шаг, подошел, встал на колено, взял протянутый голубой берет, поцеловал его и край знамени, поднялся и надел берет.

– Служу Советскому Союзу! – сияющий, едва сдерживая улыбку, отдал он честь.

Следом подошли Лютый, Джоконда, Чугун…

Вскоре весь полк стоял на плацу в беретах, в полном десантном параде.

– Теперь вы с полным правом. И гордостью, – рубил фразы полковник. – Можете носить этот голубой берет. Я не хочу и не буду выделять лучших или худших. Потому что самый главный экзамен. Еще впереди. И сдавать вы его будете там, – кивнул он за горы. – На днях вы все. Отправитесь в зону боевых действий. Чтобы выполнить свой интернациональный долг перед братским афганским народом. И сегодня. Я в последний раз. Могу задать вам вопрос. Кто из вас по каким-либо причинам. Не хочет или не может лететь в Афганистан?

На плацу воцарилось молчание. Полковник оглядел строй.

– Я не сомневался в вашем ответе… Рядовой Сергеев, выйти из строя!

Серый шагнул вперед.

– По просьбе матери и по приказу командования вы продолжите службу поблизости от места жительства.

Серый растерянно оглянулся на сочувственные взгляды пацанов.

– Товарищ полковник, разрешите…

– Не разрешаю. – Полковник чуть смягчил голос. – Не имею права. Ни как офицер, ни как отец.

– Товарищ полковник!.. – отчаянно сказал Серый.

– Рядовой Сергеев, стать в строй! – отрезал полковник.

Торжественным маршем, чеканя шаг под оркестр, с развернутым знаменем впереди пацаны прошли мимо трибуны. Серый, не попадая в ногу, шел в середине шеренги, опустив голову, глотая слезы.

– Подъем, второе отделение! – Дыгало влетел в спящую казарму. – Подъем! Подъем, уроды!! – Пьяный, с налитыми кровью глазами он метался по казарме, скидывал зазевавшихся со второго яруса на пол. Растерянные пацаны кое-как выстроились в трусах около кроватей, не понимая, что происходит. – Ложись! Ползком марш!

Пацаны поползли по кругу между кроватей.

– Быстрей! Быстрей, я сказал! Быстрей, уроды! – Дыгало подгонял пинками по ребрам. – Голову не поднимать! – Он с силой ткнул каблуком в затылок Чугуну, припечатав того лицом в пол. – Еще быстрей!

Пацаны, задыхаясь, ползли на пределе сил, извиваясь всем телом, дробно стуча голыми локтями и коленями.

– Что? – вдруг остановился сержант. – Что, не понял?.. Встать!

Пацаны вскочили, тяжело переводя дыхание. Дыгало пошел по кругу, оглядываясь.

– Ты что-то сказал, рядовой? – Он с левой ударил Стаса в зубы.

– Никак нет.

– Может, ты? – с разворота ударил Дыгало Джоконду.

– Никак нет, товарищ сержант.

– А-а! – вдруг радостно оскалился Дыгало. Он, хищно пригнувшись, двинулся к Лютому. – Это ты, воин! – Он подошел вплотную, лицом к лицу, глядя в упор мутными глазами. – Ты хочешь что-то сказать, правда! Я же вижу! Ты давно хотел мне что-то сказать! Ну скажи, ну пожалуйста! Ну? Чирикни на ушко! – Он повернул голову, прислушиваясь.

Лютый молчал, глядя на него исподлобья.

– Ну, давай! – Сержант вытащил его в середину круга. – Один на один! Как нормальные мужики! Никто не видит! Никто не узнает! Ну! – Он ударил Лютого. – Ты – берет, и я – берет! Давай! Давай! – Он ударил еще несколько раз.

Лютый только защищался, сдерживаясь из последних сил.

– А может, ты? – Дыгало выхватил Чугуна. – Давай! Ну, все на одного! – лихорадочно обернулся он. – Вот он я! Вперед, десантура! – Он стал в стойку посреди круга, сделал выпад назад, пытаясь достать ногой, метнулся в одну сторону, в другую. Пацаны только расступались, молча глядя на него. – Ну! – отчаянно заорал Дыгало. – Есть тут хоть один мужик или чмыри одни позорные?..

Он вдруг остановился и замер, опустив плечи, будто выпустили воздух. Медленно прошел к выходу, не глядя отшвырнув с пути Воробья, и грохнул дверью.

В казарме стало тихо, пацаны молча переглядывались.

– Приснилось, что ли? – сказал Ряба.

– Ага, приснилось… – Стас сплюнул тягучую кровь, вытер разбитые губы.

– Весеннее обострение. – Воробей покрутил пальцем у виска. – Это у них бывает.

– Погоди, – вспомнил Джоконда. – Сегодня в штабе говорили: он заявление опять писал, хотел с нами улететь. Сегодня отказ пришел.

Сквозь окно видно было, как Дыгало, запинаясь, не разбирая дороги, брел по городку. Потом сел на землю и обхватил голову руками.

Ряба торжественно вскрыл трехлитровую жестяную банку яблочного компота. Повел носом и, зажмурившись, сладострастно замотал головой. Остальные тоже, сталкиваясь лбами, понюхали – и оценили. Они сидели вокруг разложенной на газетке снеди в скупо освещенной сушилке, под развешенными на металлических штангах бушлатами.

Ряба зажег спичку и жестом волшебника поднес к банке – над горлышком заплясал голубой огонек.

– Чистяк! Батяня гнал! – гордо сказал он, прихлопывая огонь ладонью. Выудил грязными пальцами лезущее через край яблоко и разлил розовую жидкость по кружкам. Они чокнулись и переглянулись.

– Ну что, пацаны? За отлет! – сказал Лютый.

– Прорвались, пацаны!

– Не верится даже, правда?

Они выпили и задохнулись.

– Погоди… сколько градусов-то?.. – просипел Чугун.

– Семьдесят. А чо, за сто верст бражку слать? Мне б на одного не хватило!

Воробей с выпученными глазами искал чем заесть, схватил яблоко, надкусил – и совсем скис, отплевываясь. Все захохотали.

– Классное яблочко, Воробей? Из райского сада!

– Слышь, пернатый, да ты не пей, не мучайся, – сказал Чугун. – Ты яблочка поклюй, тебе хватит!

– Ну чо, по второй сразу? – спросил Ряба.

– Погоди, не гони. Пиночет, доставай, – кивнул Лютый.

Пиночет разломил домашний пирог, вытащил начинку – завернутый в целлофан пакет с травой. Свернул косяк, раскурил, передал дальше по кругу.

Воробей затянулся, медленно выдохнул, пробуя вкус, пожал плечами, передал Джоконде и сплюнул.

– Трава травой. А в чем кайф-то?

– Не курил еще, что ли? Вдыхай во всю грудь и держи сколько сможешь. Вот так. – Джоконда показал и отдал обратно.

Чугун покосился на сосредоточенно напыжившегося, с раздутыми щеками Воробья, его душил смех, он из последних сил пытался сдержать дыхание, коротко хрюкнул раз, другой, выпуская тонкие струйки дыма, и наконец захохотал, невольно заражая смехом остальных. Один за другим все кололись, окутываясь клубами дыма.

– Кончай, Чугун! Кайф уходит! Чо, повело уже?

– Да не… Я, это… – Чугун все не мог остановиться. – Как Воробей под танком обоссался!.. Да еще фигурно как-то… Ну ладно… это… но как ты на спину-то себе нассать изловчился?

– Да ладно, а сам-то – чуть очком на кол не сел! Четыре часа бегали, искали, думали – в Афган улетел, а он, как пугало в огороде, стоит!

Теперь уже все хохотали, корчились от смеха.

– А как Джоконда хрен из пластита слепил!.. А этот не заметил, стоит, как мудак, хреном машет… ой, не могу… запал вставляет…

В сушилку влетел Стас, возбужденно заорал придушенным голосом:

– ВДВ, к бою! Слушай мою команду – хрен наголо!

– Чо, привели? Белоснежку привели? Стас, не врешь? – тотчас вскинулись все.

– Перваки протащили. Давай быстрей, пацаны! На склад! По-тихому только!

Пацаны торопливо расхватали жратву, банку с самогоном и кинулись за Стасом, только Джоконда и Воробей остались сидеть.

– А вы чего? – обернулся от двери Лютый.

– Я не пойду, – сказал Воробей.

Джоконда только отрицательно покачал головой.

– Не хотите – никто вас за хер не тянет, – сказал Лютый. – Но если залетать – то всем! Пошли!

Огромная луна висела над горами, заливая мир мертвенным светом. Один за другим короткими перебежками пацаны прокрались через учебный городок.

– Стой, кто идет? – лениво спросил часовой со штыком автомата над плечом.

– Кому надо, тот идет, – откликнулся Стас. – А кому не положено, тот стоит.

– Курева оставьте, мужики, – попросил тот, отпирая дверь склада.

Джоконда и Воробей, свои и перваки вперемешку, обкуренные, пьяные и счастливые сидели на складе между огромными, уходящими в темноту стеллажами, на которых громоздились пирамиды сложенного камуфляжа, бронежилетов, связанных шнурками новых ботинок, стояли колонны вставленных одна в другую касок, – допивали самогон, гоняли косяк по кругу. Из-за стеллажа слышались веселые голоса и смех девчонки. Потом она мучительно застонала, все чаще и громче.

Пацаны засмеялись, прислушиваясь.

– Опять запела!

– Вот дает девка! Кончает, как из пулемета.

Девчонка вдруг закричала в голос. Пацаны захохотали.

– Это кто ж так зарядил-то? – Ряба приподнялся, пытаясь рассмотреть.

– Чего скис? – толкнул ногой Стаса Джоконда.

– А-а… – расстроенно махнул тот. – Яйца свело с отвычки. Веришь, ночь бы с нее не слезал, глазами бы оттрахал, а болят – тронуть страшно. Может, отпустит еще… Дай дернуть.

Джоконда передал ему косяк.

– А Дыгало не хватится? – спросил Воробей.

– Не хватится.

– Почему?

Стас в этот момент затянулся и затаил дыхание, показал пальцем: подожди, сейчас. Наконец, блаженно прикрыв глаза, медленно выпустил дым тонкой струйкой и глубокомысленно ответил:

– Потому что.

Из-за стеллажа вывалился раскаленный, потный Лютаев, присел рядом.

– Это ты, Лютый! – засмеялся Ряба. – А я думал, кто там крупнокалиберным дал?

Кто-то из перваков поднялся и, покачиваясь, наступая на ноги сидящим и получая от них пинки в зад, ушел за стеллаж.

– Осталось еще? – Лютый налил самогона из банки. – Натрахаюсь так, чтоб на полтора года обвис, голоса не подавал! – Он выпил, перевел дыхание. Глянул на сидящего рядом Воробья, обнял его, сильно прижал к себе. – Воробей, птица!.. Знаешь, как у нас в детдоме курили? По-цыгански, один косяк на всех. – Он глубоко затянулся, повернул к себе лицо Воробья и потянулся губами.

– Атас, Воробей! – захохотали вокруг. – Ему уже все равно, кого трахать!

Лютый пальцами сдавил Воробью щеки, открывая рот, прижался губами и выдохнул половину. Они затаили дыхание, прижавшись лбами, глядя в упор пьяными смеющимися глазами. Одновременно выдохнули и засмеялись.

– Лютый!.. – растроганно сказал Воробей, с трудом уже ворочая языком. – Ты такой… такой!.. – Слов ему уже не хватало. – Ребята! Вы все такие… Вы сами не знаете, какие вы! Я за вас – все!.. Я вас всех так люблю!..

– Ну, пернатый нажрался! – засмеялись пацаны. – Не наливайте больше, а то на горбу потащим!

– Слушай, Вовка, – ты мужик? – спросил Лютый. – Нет, вот ты мне скажи – ты мужик или вроде как?

– Нет… Не надо про это, Олег. Я не хочу с ней… – отстранился тот. – Ты же знаешь, у меня Оля есть… Она меня ждет, понимаешь…

– Да люби ты свою Олю, я ж не об этом! – сильнее обнял его Лютый. – И у меня есть, и у него, и у этого урода, да любого спроси! Ну, Джоконда – ладно, – махнул он в его сторону, – у него свой кайф, не понимаю я, ну и хрен с ним. Но ты – ты вспомни, кем ты был, пернатый! Ты же нормальным мужиком стал! Последний зачет остался. Надо, птица, понимаешь, надо! Как Дыгало говорит: умри, но сделай! Не на курорт же едем баб гонять – может, последний шанс у тебя! Ну нельзя же целкой на войну идти – это ж мужицкое дело!

– Иди, Воробей, правда, – сказал Джоконда.

– Давай, пернатый! – поддержали другие.

– Может, она еще не захочет со мной… – неуверенно сказал Воробей.

– Да ты что! – вытаращив глаза, горячо зашептал Лютый. – Ты ей больше всех нравишься! Из всего призыва!

– Врешь.

– Вот те крест! Да мужики соврать не дадут – вот только что про тебя спрашивала! – Лютый отвернулся, подмигнул и скорчил страшную рожу, пытаясь сдержать смех. Остальные тоже едва сдерживались.

– Нет, правда? – подозрительно, но с наде-ждой спросил пьяный Воробей.

– Ну! Она же сто раз тебя в городке видела. А ты – ноль внимания! Обидно же ей!

– Нет, я не могу так… при всех… – опустил голову Воробей.

– Сейчас! На, выпей пока. – Лютый налил ему полный стакан и кинулся за стеллаж. Оттуда послышались возмущенные голоса, потом повалили недовольные пацаны.

– А чо он, особенный, что ли? – проворчал Чугун, застегивая ширинку. – Чо, лучше всех?

– Ладно, кончай базар, потом разберемся! – Лютый вытолкнул последнего.

– Воробей, может, помочь? За ноги подержать? – предложил кто-то.

– Давай, Воробей! – Лютый хлопнул его по плечу, подталкивая. – Десант, к бою!

Воробей обернулся, попытался изобразить бесшабашную улыбку.

– Не вернусь – напишите: пал смертью храбрых! Пусть улицу назовут!

– Ага, Пернатый переулок. Давай по-шустрому, время идет!

Пацаны присели, прикурили друг у друга.

– А бздиловато немного, а, пацаны? – сказал кто-то из перваков. – Если уж честно-то, без понтов…

Повисла долгая пауза, пацаны смотрели в стороны, избегая глазами друг друга.

– Да ладно… не всех же… – откликнулся другой.

– Да нет, если сразу – не страшно. Хуже всего, если покалечит… Я в Ташкенте в госпитале был. Лежат пацаны, палата целая, а каждый – на полкойки, что осталось…

– У нас во дворе парень вернулся. Сам целый, только осколком мочевой пузырь перебило. Так у него трубка прямо из живота, а к ноге банка привязана. Самогонщиком прозвали…

– Да ладно, кончай! Чего ехал тогда, если очко играет? Дома сидел бы или в стройбате кирпичи таскал!.. Чо там Воробей твой – заснул или стихи ей читает?

– Дай гляну. – Ряба приподнялся было, но в этот момент выскочил Воробей и, не разбирая дороги, наступая на ноги и на разложенную еду, кинулся к дверям.

– Эй, погоди… Вовка, ты чего? – Лютый перехватил его.

– Скоты! – всхлипывая, закричал Воробей. – Скоты! Вы все, поняли! – Он вырвался и забарабанил кулаками в дверь. – Открывай!

– Воробей, ты что? Да брось ты. – Лютый попытался его обнять. – Ну, не получилось – с кем не бывает!

– Это вы, как животные! – срывающимся голосом кричал Воробей в истерике. – С кем угодно, где угодно, все равно! А я не могу так, понимаешь, не могу!

Часовой наконец открыл дверь, и Воробей выскочил наружу.

– Я ж как лучше хотел, – обернувшись к своим, растерянно развел руками Лютый.

– Да, обломался пацан, – философски заметил кто-то.

Джоконда лежал на раскинутых в несколько слоев палатках, подперев голову ладонью. Расширенными зрачками с тихой восторженной улыбкой он смотрел на Белоснежку. Голая девчонка сидела среди мужиков, подобрав одну ногу под себя, торопливо, жадно ела печенье, запивая из бутылки. Крошки налипли на распухших красных губах. Кто-то потянул ее за руку – она капризно оттолкнула его коленом.

– Отвали, я сказала! Говорю – устала!

Мокрая с головы до ног от своего и чужого пота, с мокрыми насквозь каштановыми волосами, разметавшимися по лицу, с живыми сверкающими ярко-карими глазами, пьяная от самогона и минутной власти над толпой сильных мужиков, покорно лежащих, как стая псов, вокруг нее и терпеливо ждущих приказа, – она была необыкновенно красива. Сразу несколько рук обвивали ее грудь, живот и плечи – и сквозь грубые, корявые мужицкие руки со вздувшимися венами ее тело, казалось, излучало свет в темном пространстве.

Она почувствовала взгляд, обернулась.

– Чо уставился?

Джоконда по-прежнему с восторгом, подробно разглядывал ее.

– Тебе когда-нибудь говорили… что ты очень красивая?.. – медленно, без выражения сказал он.

Девчонка от неожиданности фыркнула крошками с губ.

– Влюбился, что ли?

– Влюбился – женись! – захохотал Ряба. – А мы к тебе в гости ходить будем!

– Ты должна это знать. Ты очень красивая, – так же медленно повторил Джоконда.

Девчонка быстро, настороженно оглянулась на мужиков – не издевка ли.

– Он чо, придурок?

– Нет, художник.

– Киприда, из моря выходящая… – сказал Джоконда.

– Совсем обкурился, – ухмыльнулся Стас.

– Кто-кто? – не понял Чугун.

– Богиня красоты… Море смывает все грехи… Вечно непорочная блудница…

– Богиня! – заорал вдруг Лютый. Он рухнул перед Белоснежкой на колени и уткнулся головой ей в ноги. – Молитесь! Молитесь, уроды! – Он за шею пригнул Чугуна и Рябу вниз, остальные тоже радостно попадали на колени, отбивая шутовские поклоны. Белоснежка хохотала, отталкивая их пятками. Потом кто-то обхватил ее и повалил на брезент.

Джоконда повернулся на спину, затянулся, с той же восторженной улыбкой глядя на медленно уплывающий вверх легкий дым.

– Товарищ сержант! Вы такой… такой… – из последних сил ворочал Воробей заплетающимся языком. – Вы самый лучший! Вы… вы сами не знаете, какой вы!.. Вы для меня – все!.. Нет, честно! Вы не смейтесь, товарищ сержант! Вы даже престать… представить себе не можете, что вы для меня сделали!.. У меня девушка есть, Оля… – Воробей полез в один карман, потом в другой, наконец выудил фотографию. – Вот… Я только ее люблю и вас! Я вас так люблю, товарищ сержант! Можно… я вас обниму?.. – Он от избытка чувств облапил неподвижного Дыгало. Тот сидел в своей каморке, откинувшись в кресле с мундштуком кальяна в руке, с обвисшими губами, уставившись на свой парадный портрет на стене расширенными во все глаза зрачками, ничего не видя и не слыша вокруг…

В серой предрассветной мгле десантники в новой камуфляжной форме-«песчанке», в броне и подвесках с боеприпасами выстроились около самолета. Дыгало подошел к своему отделению. Молча, с каменным лицом смотрел в глаза, коротко обнимал, хлопал по плечу и шагал к следующему. Лютый, Чугун, Джоконда, Стас… Обняв замыкающего строй Воробья, так же молча повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

В две колонны десант поднимался по кормовому трапу. Гулко грохоча тяжелыми ботинками, пробегали в темную глубину самолета и садились на металлический пол «елочкой» – между раскинутых ног предыдущего, обняв за плечи следующего, лицом к кормовому люку. Наконец последние заняли свои места, и все замерли, напряженно глядя на квадрат мутного серого света в люке. На его фоне видны были только черные силуэты, бесконечная шеренга солдат казалась одним многоголовым, многоруким существом, неразделимым на людей. По нарастающей заревели двигатели, и одновременно начал медленно подниматься трап, перекрывая свет. Вот осталась только узкая щель, уже не различить было лиц, только сотни глаз еще светились в полумраке.

Трап с лязгом закрылся, и все исчезло в темноте.

* * *

Новобранцы спускались по трапу на раскаленную бетонку баграмского аэродрома, с любопытством оглядывались, щурясь от солнца. Поодаль стояли штурмовики-«грачи» и громоздкие «крокодилы» – вертолеты огневой поддержки с зачехленными пушками и обвисшими лопастями. Пара «крокодилов», отстреливая от хвоста искры тепловых ракет, неторопливо кружила над выжженными солнцем горами, зажавшими аэродром со всех сторон. Сбоку от взлетной полосы стояли, опершись, как на копья, на длинные острые щупы, саперы с разомлевшими от жары собаками на поводках. Из динамиков хрипло гремело «Прощание славянки», а навстречу новичкам к самолету шагала команда дембелей.

Две колонны встретились на бетонке – салаги в новеньком, необмятом еще камуфляже, в панамах с широкими полями, навьюченные амуницией, и дембеля в беретах и щегольских, ушитых в обтяг парадках, увешанные медалями, значками и золотыми аксельбантами, с пижонскими «дипломатами» и японскими магнитофонами в руках.

– Свежанины привезли! – Дембеля радостно захохотали, скаля белые зубы на бронзовых, задубевших от солнца и ветра лицах. Хотя разница была всего в пару лет, они казались старше на целую жизнь. – Вешайтесь, салаги! Сразу вешайтесь, чтоб долго не мучиться!

Новички молча, настороженно смотрели на них.

– Земляки есть? – крикнул кто-то из дембелей. – Из Питера есть кто?

– Архангельские есть?

– Ростовчане?

Две колонны на мгновение перемешались, дембеля обнимались с земляками.

– Красноярск!

– Я! – крикнул Лютый.

К нему протолкался дембель с соломенными волосами под голубым беретом.

– Откуда?

– С КрАЗа.

– А я с Ершовки! Здорово, земеля! – Дембель с силой хлопнул его по плечу. – Не бзди, прорвемся! Все нормально будет, ты понял? Я улетел, ты улетишь! На, держи. – Он торопливо снял с шеи почерневший серебряный арабский многоугольник на шнурке. – Заговоренный! Полтора года – ни царапины, ты понял? Восемнадцать боевых прошел – ни царапины! – Толпа оттеснила его к самолету. – Носи, не снимай! – крикнул он. – Только не снимай! Новые придут – земляку отдашь, понял? Тебя как зовут?

– Олег! А тебя?

– Что?

– Зовут как?

– Что? Не слышу! – показал тот.

Лютый только махнул рукой…

Салаги присели на краю бетонки на сброшенные парашюты, закурили, наблюдая, как транспортник выруливает на полосу.

Самолет оторвался от земли и тут же заложил вираж, пронесся над головами, поднимаясь по крутой спирали. Марш в динамиках оборвался.

– Три часа – и дома… – вздохнул кто-то.

– Строиться! – крикнул подошедший лейтенант.

Лютый глянул на зажатый в ладони амулет, надел на шею и заправил под воротник. Новобранцы подняли на плечи амуницию и двинулись по аэродрому, оглядываясь на удаляющийся самолет и натыкаясь друг на друга.

– Смотри! – крикнул вдруг кто-то.

Из-за горы навстречу самолету стремительно поднималась яркая огненная точка. Транспортник нырнул в сторону, пытаясь уйти от ракеты, но она попала под крыло. Самолет вздрогнул и накренился. С опозданием донесся глухой хлопок.

«Крокодилы» с двух сторон устремились к месту пуска ракеты. С подвесок, оставляя дымный след, сорвались и ушли за гору НУРСы. Оттуда донесся грохот разрывов. С другой вершины ударили пушки.

Транспортник, заваливаясь на горящее крыло и с трудом выравниваясь, развернулся и пошел на посадку. Над аэродромом завыла сирена, все пришло в движение – бежали к штурмовикам дежурные экипажи, выезжали на поле пожарные машины. Только забытые всеми салаги застыли в растерянности на полосе.

Горящий самолет, рыская из стороны в сторону, снижался. На огромной скорости чиркнул хвостом по земле – хвост отломился, из салона полетели на бетонку вещи и скомканные человеческие фигуры. Носовая часть, ломая крылья, скользила прямо на толпу новобранцев. Те бросились кто куда. Самолет, с жутким скрежетом высекая искры о бетон, настигал бегущих. В этот момент керосин в полных баках взорвался, над аэродромом взметнулся черно-красный столб огня…

Пожарники заливали пеной все еще дымящиеся обломки. Потрясенные новобранцы, с трудом сдерживая тошноту, помогали солдатам разбирать месиво из металла и обугленных человеческих тел и складывать трупы на бетон.

Лютый поднял дембельский альбом, обгоревший по краю, открыл – с фотографии, браво улыбаясь, смотрел на него земляк…

Военный городок был неотличим от таких же в России – обнесенные колючкой щитовые дома, казармы, клуб, военторг и солдатская чайная, заглубленные в землю склады, плац и стенды с аляповатой наглядной агитацией.

Поредевший строй новобранцев томился около штаба. Появился хмурый старлей, выкрикнул по списку:

– Рябоконь, Петров, Демченко, Бекбулатов! Четвертая рота!

– Пока, пацаны! До скорого! – Пиночет и Ряба помахали своим и отправились за старлеем.

На плацу остались только Лютый, Джоконда, Чугун, Воробей и Стас.

– Опять крайние! Чо ж за непруха такая? – сказал Стас.

– Жрать уже хочется, – добавил Чугун.

Наконец к ним подкатился круглолицый кудрявый прапор – колобок в мешковатых штанах.

– Ну что, залетчики? – весело крикнул он. – Раздолбаи! Алкоголики! Наркоманы! Дебоширы! Сексуальные маньяки! По вам девятая рота плачет!

В оружейке прапор вручил Джоконде СВД. Тот приладил приклад к плечу, осмотрел оптику.

– Это ты, что ли, художник?

– Так точно.

Прапор глянул на дверь и понизил голос.

– Баб голых нарисовать можешь? Вот так, с открытку, – показал он размер. – И чтоб ядреные, сиськи с арбуз, жопа как две моих!

– Зачем? – удивился Джоконда.

– Зачем! Бизнес! Половина – твоя, у меня все по-честному. А я тебя от нарядов освобожу, здесь будешь сидеть рисовать. Договорились?

– Договорились. – Джоконда, пряча улыбку, расписался в оружейном журнале.

– И вот еще что. Когда деньги получите – если сигареты или консервы там, в военторг не ходи, у меня дешевле. Только… – Он со значением приложил палец к губам. – Для своих, понял?

– Понял, товарищ прапорщик.

Чугун в той же оружейке изумленно разглядывал ручной пулемет с расщепленным, обколотым прикладом и погнутыми сошками.

– Чего он обгрызенный-то весь?

– Это пулемет геройски погибшего рядового Самылина! Он из него восемь духов положил и орден получил! А что поцарапано немного – так это он гранатой подорвался. Заклеишь!

Чугун глянул вдоль ствола.

– Так дуло кривое! Как из него стрелять-то?

– Тебе, можно сказать, честь оказана, дубина! – обиделся прапор. – Именное, можно сказать, оружие! Гордиться должен, а он кобенится тут, имя героя позорит!

Чугун хотел было возразить, но прапор опередил его.

– Кругом, воин, я сказал! – гаркнул он. – Шагом марш!

Салаги вошли в казарму, остановились на пороге, оглядываясь.

– Салабонов пригнали! – лениво прокомментировал кто-то из дальнего угла.

– О, зеленая поросль! – С ближней койки спустил босые ноги и поднялся парень в тельнике и закатанных по колено штанах – приземистый, ниже Воробья, но невероятно широкий в плечах и груди, с мощными короткими руками в наколках. Не выпуская сигарету изо рта, он подошел к молодым, брезгливо оглядел каждого. – Равняйсь! Смир-рно! – скомандовал он. – Поздравляю с прибытием в доблестную девятую роту!

Он склонил голову, прислушался.

– Я не понял, воины! Пробуем еще раз. Поздравляю вас с прибытием в доблестную девятую роту!

– Ура! Ура! Ура! – грянули салаги.

– Забодал, Хохол! – приподнялся кто-то из дедов. – Иди на плацу их дрочи, дай поспать!

– Вам слова не давали, ефрейтор, – не глядя ответил тот. – Меня зовут сержант Погребняк, – продолжал он, прохаживаясь вперед и назад перед новобранцами. – Забудьте, кем вы были в учебке! Здесь вы не отличники и не двоечники, здесь вы вообще никто! И я лично буду драть вас день и ночь, чтобы сделать из вас нормальных бойцов!

Салаги уныло переглянулись – все это было уже знакомо.

– Не понял… – насторожился Хохол. – Я внятно выражаюсь, воин? – остановился он перед Лютым.

– Так точно, товарищ сержант!

– Значит, так… – Сержант глянул на часы. – До двадцати одного часа вылизать всю казарму, чтоб блестело, как котовьи яйца! В двадцать два – выход на боевое задание! Время пошло!

Лютый и следом за ним остальные, пригнувшись, короткими перебежками крались в темноте. Потом по-пластунски подползли к колючке и затаились.

За колючкой, огораживающей закуток около склада, стояли клетки. Прапор в трусах и шлепанцах на босу ногу кормил кроликов, подсыпал в клетки траву, чесал их за ушами.

– На, мой хороший… И тебе, и тебе тоже… Ай ты мой ушастенький…

Когда он скрылся в дверях, Лютый достал штык, соединил с ножнами и перекусил несколько ниток колючки у земли.

– Слушай сюда. Моя с Воробьем – первая справа. Джоконда, Стас – ваша третья, чтоб не толкаться. Воробей, открываешь и сразу бежишь, я беру – и за тобой. Чугун, страхуешь здесь… – Лютый огляделся, коротко выдохнул и скомандовал: – Вперед!

Они проползли под колючкой, потом одновременно бросились к клеткам. Воробей и Стас распахнули дверцы, Джоконда и Лютый схватили по кролику и кинулись прочь. С разбегу упав на землю, проползли обратно и побежали в темноту.

Прапор вылетел из дверей с пистолетом.

– Стой! Стой, суки, стрелять буду! – истошно заорал он. Потерял на бегу шлепанец, споткнулся и растянулся во весь рост.

Воробей стоял на коленях, прижав одной рукой кролика к бревну. В другой мелко дрожал занесенный штык.

– Не могу! – сказал он наконец. – Лучше меня режьте – не могу!

– Вот урод пернатый! – Лютый забрал у него штык, перехватил кролика. Решительно занес лезвие.

Кролик таращил на него глаза, испуганно подрагивал носом. Лютый занес штык еще выше… И опустил.

– Давай ты, Чугун!

– А я чо, крайний?

– Быстрей, пацаны! – Стас тревожно оглянулся. – Залетим же сейчас!

– Ну так режь сам!

– Давайте на пальцах кинем, – предложил Воробей.

– Дай, – вдруг спокойно сказал Джоконда. Он взял штык, опустил его и замер на мгновение, сосредоточенно глядя перед собой холодными глазами. Коротко замахнулся и с хрустом рубанул лезвием.

Хохол, долговязый носатый Афанасий, плосколицый казах Курбаши и салаги сидели в каптерке вокруг стола с обглоданными косточками.

– А сержант у вас кто был? – спросил Хохол, сыто ковыряя спичкой в зубах.

– Дыгало.

– Сашка Дыгало? – удивился Афанасий. – Я думал, списали его вчистую.

– Да, это вы попали, пацаны, – протянул Хохол. – Не позавидуешь. У него крыша-то совсем съехала. По ночам тут орал, зубами скрипел – боем командовал, спать не давал, пока в госпиталь в Ташкент не отправили… А ведь нормальный парень был, веселый… Как это называется-то, медицина? – толкнул он Курбаши.

– Контузия называется.

– Я думал, умное слово скажешь, чурка. Это я и без тебя знаю.

– Белоснежка там еще? – спросил Афанасий.

– Там, – ответил Лютый.

Все засмеялись, переглядываясь.

– Гляди. – Афанасий задрал тельник. На груди у него был выколот девичий профиль. – Ну как, похожа? А, художник?

– Более-менее, – уклончиво ответил Джоконда.

– Это пацан по памяти колол, через год уже… – Афанасий любовно скосил глаза на наколку. – А Помидор, слышь… – скис он вдруг от смеха. – Ему самылинский пулемет, покоцанный, выдал! – указал он на Чугуна. – Новый-то вместо него, видать, списал и духам уже толкнул!

– Он что, с духами оружием торгует? – удивился Воробей.

– А что, он один? Ты чо, вчера родился? – пожал плечами Хохол. – Из наших же стволов по нам бьют. Редко когда чужое встретишь.

– Помнишь, на Усаму когда нарвались, – сказал Курбаши, – «эм-шестнадцатые» потом нашли, американские.

– А я все понять не мог, из чего стреляют-то – музыка не та, – кивнул Афанасий.

– Усама – это кто? – спросил Чугун.

– Лучше бы тебе не знать, – усмехнулся Хохол. – Командир «черных аистов». Арабы-наемники… Вот не дай бог опять встретиться. Как вспомню, так вздрогну…

В каптерку заглянул дневальный:

– Атас! Помидор по роте шарится!

– Собрали все, быстро! – скомандовал Хохол.

В одно мгновение кости завернули в газету и сунули за шкаф, на стол выставили чайник.

Прапор распахнул дверь и замер на пороге, принюхиваясь маленьким подвижным, как у кролика, носом.

– Заходите, товарищ прапорщик, – нагло улыбнулся Хохол. – Чайком вот балуемся…

– Все равно ведь найду гадов! На губе сгною! – прошипел Помидор. – У саперов собаку возьму, по следу пущу! – Он кинулся дальше по казарме.

– А вдруг правда пустит? – опасливо спросил Стас.

– Да насрать, – лениво потянулся Хохол. – Через три дня на боевые. Война все спишет.

БТРы с бойцами на броне шли колонной по извилистой дороге. Здесь, в предгорье, склоны по сторонам дороги были еще пологими, под неглубоким обрывом в широком каменистом русле, разбившись на несколько спокойных потоков, текла река. Далеко впереди, изломав горизонт, поднимались горы.

Время от времени то слева, то справа на обочине дороги попадались ржавые остовы сгоревших грузовиков, завалившийся набок танк в черных пятнах копоти, опрокинутый кверху колесами БТР с распоротым взрывом днищем и отлетевшей далеко в сторону башней, прогоревшие до дыр, зависшие над обрывом бензовозы. Стояли, пропуская колонну, саперы со своими пиками и собаками на поводках. Окапывались, развернув пушки в сторону гор, артиллеристы. Прогрохотала над головами и ушла вдоль реки пара «крокодилов» с ракетами на подвесках.

Салаги с настороженным любопытством вертели головами по сторонам.

Джоконда, пристроив блокнот на коленях, торопливо набрасывал портрет командира роты Быстрова. Тот ехал на следующей машине, по пояс, как сфинкс, возвышаясь из люка. На его грубом рябом лице, неподвижном, как маска, из-под тяжелых нависших век светились неожиданно яркие синие глаза.

– Хорош бумагу марать, Репин! – зло прикрикнул Хохол. Он мял припухшую щеку, сосал больной зуб. – Сел на броню – глазами кругом стриги, целее будешь!

Джоконда с сожалением спрятал блокнот.

– Монументальный мужик. Его бы в бронзе отлить!

– Каграман! – крикнул Афанасий.

– Чего? – не понял Джоконда.

– Каграман! Душманы прозвали. Значит – злой великан… Такого комроты во всем Афгане нет! Его три раза на Героя представляли. А он с боевых придет, какому-нибудь чмырю штабному морду спьяну набьет, так что звон на весь гарнизон. И под трибунал отдать вроде нельзя, и без звезды опять остался!

На обочине показалась колонна с солдатами в необычной форме.

– А это кто? – спросил Стас.

– Зеленые! Афганская армия, союзники херовы. Хуже нет с ними рядом работать! Как жареным запахло – рвут когти, не оглядываясь! Думаешь, фланг закрыт, а они уже в трех километрах за тобой. Нас однажды вот так подставили. В кольцо тогда из-за них, пидоров, попали, понадеялись.

– Откуда душманская территория начинается? – спросил Джоконда.

– А сразу за колючкой. Вон они, – кивнул Афанасий на кишлак – глинобитные дома без окон, ступенями стоящие на склоне. – Днем шурави – друг и брат. – Он помахал афганцам, глядевшим на колонну. Те с готовностью замахали в ответ. – А ночью автомат откопал и вперед – Аллах акбар, секир башка!.. Чо, не терпится? Еще вот так навоюетесь, – усмехнулся он, чиркнув пальцем по горлу.

– Ну что, поспорили, кто первым духа завалит? – спросил кто-то из дедов.

Салаги переглянулись и засмеялись.

– На что замазали-то?

– На блок «Мальборо», – признался Лютый.

– С меня еще один, – сказал Хохол.

– А у вас кто первый, товарищ сержант? – спросил Воробей.

– Самыла, – нехотя ответил тот. – Первый духа снял, первый в цинке улетел. Что по кускам собрали…

Дорога пошла в гору, склоны стали круче, река под отвесным обрывом отступила далеко вниз. Машины остановились.

– Приехали. Поезд дальше не везет, просьба освободить вагоны. – Афанасий первый спрыгнул на землю.

Бойцы соскользнули с брони, разминая затекшие ноги.

Под палящим полуденным солнцем, растянувшись по тропе, десантники быстрым шагом поднимались в горы, навьюченные грузом выше головы: у каждого поверх брони, своего рюкзака и полной подвески – минометная труба или станина, пара связанных мин через шею или огнемет за плечом, рация, палатки, резиновые двенадцатилитровые фляги с водой, связки пулеметных лент, гранатометы и коробки с выстрелами к ним. Пот заливает глаза, губы потрескались от зноя. Ни слова, только беззвучный мат сквозь сжатые зубы – каждый в одиночку борется с нечеловеческой усталостью, нестерпимой жарой и будто нарастающей с каждым шагом тяжестью на плечах…

– Привал пять минут!.. пять минут… пять минут… – пронеслось по цепочке.

Солнце уже опускалось за горный хребет. Бойцы выстроились в очередь к «водяному». Тот разлил воду из заплечной фляги в подставленные кружки. Солдаты жадно пили, садились на землю, скинув каски, оперев рюкзак о камни, чтобы хоть на минуту разгрузить плечи, жевали сухой паек, глядя перед собой остекленевшими глазами.

Хохол мучительно раскачивался вперед и назад, держась за щеку.

– Что у тебя, Погребняк? – подошел Быстров.

Тот отнял ладонь от раздувшейся щеки.

– Аж в глаз отдает, зараза…

– Ты головой думаешь или чем? На базе мог жопу от койки оторвать, до врача дойти?

– Думал, само пройдет.

– Думал он! Индюк тоже думал, да херово кончилось!.. Курбангалеева сюда!

– Курбаши!.. Курбаши, к капитану!.. – понеслось вдоль цепочки.

Подбежал Курбаши с санитарной сумкой поверх рюкзака, осмотрел больной зуб.

– Так это рвать надо.

– Ну так рви, твою мать! – заорал Хохол.

– Я ж не зубник. Щипцов даже нет.

– Чурка безрукая!.. Плоскогубцы у кого? – крикнул Хохол.

Кто-то протянул ему пассатижи.

– Так это… с корнями надо, а то хуже будет, – сказал Курбаши.

– Без тебя знаю, урод! Голову подержи! – кивнул Хохол Лютому.

Лютый зажал ему лоб и затылок. Хохол разинул рот, засунул по рукоять пассатижи… Воробей, Джоконда, да и многие другие невольно отвели глаза.

Хохол вырвал зуб, сплюнул кровь и зажал во рту протянутый санитаром тампон со спиртом.

– Пошли! – сквозь зубы сказал он и поднялся.

На рассвете они вышли на крутой склон. Далеко внизу, в ущелье вилась дорога.

– Занять высоту, закрепиться! – крикнул капитан. Он присел около радиста, взял микрофон и наушники. – Первый! Я – девятка!.. Первый! Я – девятка! Занял позицию!..

Бойцы, развернувшись в цепь, с автоматами на изготовку прочесывали высоту.

– Замри! – заорал вдруг Хохол, указывая на Джоконду.

Тот застыл с поднятой ногой.

– Два шага назад!

Джоконда отступил на два шага, как робот.

– Ты что, урод, по бульвару с бабой гуляешь? Под ноги смотри!

Хохол махнул салагам, те подтянулись ближе.

– Чо, на взрывном деле в учебке письма писали? Видишь – «лепесток»! Самая подлая мина, – указал он на маленький, будто игрушечный желтый кубик, незаметно лежащий между камней. – Наша, у духов такой нет. Сами сеем, сами подрываемся. Наступишь – оторвет ногу по край обуви. В ботинках – посюда, в сапоге – по колено. Куда удобней наступить, где удобней лечь – там внимательней всего смотри, там и лежит, дожидается!

Он бросил камень на мину – раздался глухой негромкий хлопок.

Салаги двинулись дальше, настороженно поглядывая под ноги. Поодаль, на другом краю цепи, послышался еще один хлопок, потом еще.

– Хохол! – махнул издалека Афанасий. – Подарочек от дяди Магомета!

Хохол с салагами подошли к зияющему в склоне глубокому колодцу.

– Черт, керизы…

– Что это? – спросил Воробей, заглядывая вниз.

– Подземный арык, – ответил Афанасий. – Аул рядом, а вода вон где, – указал он на дно ущелья. – Вот они от ближнего источника под горой тоннель бьют. Сперва такой колодец, а там – в обе стороны. Может, километров на десять идет.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.