Ольга Дехнель

Дороги моря

Вот, чему научили меня волки:

самое красивое слово – это девушка.

Самая красивая часть ее тела

это все то, что она сделала, чтобы выжить.

Топаз Винтерс, «Одиночка/Стая».

Пролог

Я вся сосредоточена, я в единственной точке пространства, я всецело настроена на фигуру у кромки воды, тянусь к ней всем существом. Ветер не тревожит ее волосы, вода не касается ее ног, она неподвижна, словно старая фотография и ровно в эту секунду я узнаю ее. Узнаю ее безошибочно. Множество старых фото, просмотренных мной ранее, не оставляют мне ни единого шанса.

На море не бывает такого штиля, ничто не тревожит огромного голубого гиганта, ни ветерок, ни вздох. На море не бывает такого штиля, но у моря встречаемся мы. Тишина у моря может быть оглушительной. Здесь, где неподвижное море касается неподвижной же земли, весь мир кажется крошечным, я кажусь себе крошечной, все выглядит ненастоящим, каким-то сюрреальным.

Я знаю это место. Я была здесь.

Я возвращаюсь сюда неизбежно, я возвращаюсь сюда неизменно, к застывшему морю, лишенному даже намека на дыхание ветра, и картинка замыкается в эту секунду, сходится в ней, как будто она единственная точка пространства, которая все еще имеет смысл.

Я бросаюсь фигуре навстречу, не думая, я жду ее так давно, я ищу ее постоянно, я все пытаюсь за ней угнаться и мучительно не могу догнать.

– Альба!

Она остается неподвижной, не оборачивается, фигура со старой фотографии, но я стремлюсь догнать ее с упрямством присущим только настырному ребенку – для нее я буду настырным ребенком и через тридцать лет. Внучкой. Вот только я не буду, вот только нас уже будто и нет.

– Альба! Постой! Подожди!

Здесь она навечно молодая, застывшая в юности, такой я помню ее на страницах множества старых альбомов, такой ее помнят те, кто ее любил. Здесь все застыло, нам бы почувствовать хоть немного ветер с моря, легчайшее дуновение, но природа нам безответна. Я скучаю по ней невыносимо. Я скучаю по ней каждую секунду, и эта секунда кажется мне бесконечной, я знаю уже сейчас – мне за ней не угнаться.

Мы встречаемся здесь все чаще, я с ней встречаюсь, она в свою очередь остается мне безответной. Иногда она достает что-то из кармана и роняет в воду, ее последний дар морю. Что еще она может подарить, что у нее осталось? Иногда рядом стоит мужчина в черном, это он забрал ее? Верни мне ее, верни мне ее. Все они остаются мне безответны. Все они по-прежнему стоят ко мне спиной, мне достаточно очертания, мне достаточно легкого намека.

– Альба!

Я продолжаю звать с нарастающим отчаянием, когда наконец добираюсь до нее, когда, наконец, прикасаюсь к ее запястью, я впитываю ее взглядом – ее светлые волосы, замечательно прямую спину – много лет позже она не изменится ничуть, останется гордой и останется несломленной.

Пока не исчезнет вовсе. Она не поворачивается.

– Где искать тебя? – я сбиваюсь окончательно, не могу и этой малости, но цепляюсь за нее крепче, пока мы не проваливаемся в огромное, в соленое, пока мы не падаем в море.

Позволяем ему слизать нас с берега. Море ни у кого не спрашивает разрешения, на самом деле.

Я просыпаюсь, пытаюсь перевести дыхание, путаюсь в простынях и в мыслях, мне часто снится сон. Один и тот же. Мне снится моя бабушка, моя Альба. И я скучаю, я скучаю по ней невыносимо, я скучаю по ней каждый день. В каждом сне она ускользает от меня с неповторимым изяществом, в каждом сне я позволяю этому случиться.

Я обвожу взглядом темную комнату и не вижу ни души. Ни Альбы, ни чьей-либо пришлой.

Глава 1

Говорят, сложнее всего тем, кто остаётся. У тех, кто уезжает, видите ли преимущество новых мест, впечатлений, дороги. Хуже всего тем, кто возвращается. Старые места приобретают новые оттенки, убивают нежные ностальгические чувства. Это не мешает, впрочем, старым местам резать гораздо глубже, чем от них ожидаешь.

Возвращаться тяжелее, особенно если возвращаешься туда, где для тебя ничего не осталось, туда, где тебя больше никто не ждёт. Вернись, отстрой себя заново. У тебя был здесь дом? Его больше нет. Строй дом, сажай дерево, делай что хочешь – только делай хоть что-нибудь, иначе тишина и воспоминания съедят тебя.

Город по-прежнему стоит, по-прежнему пахнет солью и незнакомыми людьми: кафе, куда Альба водила меня есть мороженое до сих пор на месте, гадальный салон мадам Солары тоже на своём старом месте, туда меня водить не приходилось, я убегала сама. От него пахнет не солью, благовониями или травкой? Черт знает, с ней никогда не разберёшь. Дорога к дому Альбы, Дому на краю света стала лучше, и сколько ни едешь, как ни стремишься, всю дорогу за тобой следует море. На самом деле, конечно, море никуда не следует и уж тем более ни за кем – слишком много чести, море, огромное и ослепительное, продолжает облизывать берег как ребёнок конфету. Город спит, город пахнет солью, когда я паркую машину у дома Альбы, мне не отзывается никто, кроме моря. Бабушки здесь нет уже пять лет, ее собаки, Бруно, тоже.

Дом остался нетронутым, Альба будто вышла прогуляться и ушла сразу в открытое море. У меня – ключи, набор продуктов, сумка с вещами, новенькая жизнь за плечами и огромная нечеловеческая тоска.

Альба приходит ко мне во сне и не показывает лица. Альба не приходит больше ни в одном из видов, ни живая, ни мертвая, Альбы нет, мне говорят – умерла. А будто исчезла. Я все ищу, жду крупицы ее присутствия, но Дом пуст, будто заморожен, застыл во времени, ожидая ее возвращения.

Я касаюсь пальцами двери, дерево холодное, у меня для Дома плохие новости. Альба нас покинула и возвращаться не собирается.

Мне требуется двадцать секунд на то, чтобы убедить себя зайти внутрь, собраться с мыслями, мне иррационально страшно – я точно знаю, что ее там не будет и боюсь открыть для себя ее отсутствие в сотый раз. Я думала, что на третий, может быть на пятый или даже на сотый станет легче – ты признаешь отсутствие человека и просто перестаешь его ждать. Но каждый раз, без исключений, ударяет по мне с новой силой, это новое «здравствуй» и новое «ее нет». Я все не могу взять в толк, как же это возможно, Дом стоит, он полон ее вещей, море, непреклонно и неумолимо шумит совсем рядом, будто зовет нас, меня и Альбу. Но ее нет. И уже никогда не будет. Как же это возможно? Дом пуст и тих, каждый его сантиметр – это все о ней. Она обставила его под себя, она обжила его, вдохнула в него душу. Вот только ее здесь нет. И свое новообретенное (каждый раз как первый) сиротство мы с Домом воспринимаем особенно остро.

Мне говорят, в смерти вашей бабушки, Скарлетт, не было ничего не обычного, Альберта (Альба. Альба. Бабушка ненавидела свое полное имя.) ушла тихо, во сне, нам остается только мечтать о подобном конце. Но Дом на краю света пуст, но Дом на краю света тих, Дом на краю света затаился, будто ожидая ее возвращения. Я долго вожусь с ключами, поворачиваю ручку далеко не сразу – звука драгоценных шагов Альбы за этим не следует, в Доме всегда пахло парфюмом, она так любила классику, пять лет прошло, а мне невыносимо говорить о ней в прошедшем времени. Пять лет прошло, а она до сих пор смотрит на меня с фотографий, появляется недостижимым миражом во снах, маячит, манит, не показывается, остается моей неразгаданной тайной. Пять лет прошло, и я никак не могу решиться.

Я поворачиваю дверную ручку, усмехаюсь про себя. Выхожу тебя искать.

Альба будто оставила мне страшную тайну и сначала мне не хватает самой себя, после не хватает времени и в конечном итоге не хватает смелости ее разгадать. Это ощущается как предательство, о какой любви мы говорим, если я не могу сделать для нее такую малость?

В смерти Альбы, говорят, не было ничего противоестественного, но почему же в Доме я не чувствую прикосновения смерти, почему в Доме все остается неизменным. Почему кажется, будто Альба этот мир не покидала? Почему кажется, что Альбы здесь нет?

Где же ты?

Мы со смертью были давними подружками, но отчего-то она не спешит открывать мне карты, не спешит признаваться. Мои глаза, привыкшие видеть слишком много, остаются надежно закрытыми темной, непроницаемой повязкой. В другой ситуации мне бы это понравилось, но сейчас я чувствую себя слепым котенком, я чувствую себя фатально потерянной.

Она сделала для меня так много, я для нее не могу малости.

Что если Альба где-то застряла? Что если Альба ищет меня, ждет моей помощи, а я вовсе не спешу ей навстречу? Что если я заставила ее душу ждать слишком долго? Что если я не смогу помочь?

Что если Альба вовсе никуда не уходила?

Где ты? Где ты? Где ты?

Мои воспоминания о ней, запечатанные в стены Дома, кажутся какими-то карикатурными, как может мое сознание, моя хрупкая человеческая память вместить так много? Ее руки, пахнущие неизменным, любимым кремом, что-то на основе розы. Ее привычку напевать себе под нос и катастрофическую ненависть к готовке, ее плавные движения? Как можно вместить ее, со всеми ее несовершенствами, ее безупречный вкус в одежде и безобразный вкус в мужчинах? Полагаю, разговоры о генетике все же не миф. Ее улыбку, меняющую все ее лицо, и тон, которым она разговаривала с моей матерью. Я все забывала, что они родственники. Тон, которым мать ей отвечала.

Альба не умещалась в моем сознании, ее не было в Доме на краю света, ее будто нигде не было.

Но ведь мы не уходим в пустоту, мы не исчезаем, не пропадаем бесследно, я это знаю точно.

Дом на краю света приветствует меня, по-прежнему пропитанный дыханием моря, ослепительно белый, море здесь не знает, что такое штиль. Дом на краю света был самым живым из домов, что я знала, им и остается, заключает меня в объятья, на секунду я слышу его голос «С возвращением, Скарлетт, дорогая». И мне снова четыре, мне снова шестнадцать, мне двадцать восемь, я – голодное цунами и я ищу правду.

Дом на краю света тем и хорош, что принимает любой: и маленькой принцессой, и угловатым подростком, и художницей в вечном поиске, ему неважно, он любит чуть дальше, смотрит чуть глубже. Напоминает свою хозяйку. Не только ты осиротел, хочется сказать Дому, он, конечно, слышит.

Я бы никогда не перепутала его голос с голосом Альбы, ее – низкий, с хрипотцой, еще одна вещь, которую я от нее унаследовала.

Нас связывает так много, больше нас только разделяет.

Сумка остается у порога, продукты тоже, когда я поднимаю рубильники, возвращая Дому внутреннее освещение, клянусь, мне кажется, что спустя столько времени я возвращаюсь домой. В том глубоком смысле, когда Дом – это чуть больше, чем просто здание, где ты бросаешь уставшие кости.

Альбы нет. Бруно нет. Детство живет на чердаке и закрывается от меня перемазанными краской ладонями.

Дом на краю света теперь действительно мой.

Чудесами хочется делиться и это самую чуточку больно, самую чуточку жалит: мое убежище остается неразделенным.

Больнее только то, что в какой-то момент я ловлю себя на том, что тишина в Доме на краю света становится привычной.

Сон повторяется один и тот же, в последнее время все интенсивнее, я прячу продукты в холодильник, а перед глазами все еще стоит неподвижная фигура у моря. Дом кажется одиноким. Дом кажется пустым, я стремлюсь его наполнить. Все без исключения решили, что это не попытка разрешить новую проблему, а волевое решение убежать от старых. Ты всегда бежишь, Скарлетт. От старой любви и от новой, от всего, что в старой жизни было важного, от того, что важность этих событий меня будто перевесила и в какой-то момент показалось, что я не справляюсь. Ты убегаешь от Илая и внутренне бесишься, что он не пытается тебя удержать. Ты убегаешь от Арта, чтобы не дать приблизиться. Ты убегаешь от Эллисон. Убегаешь от Ланы. От Мораг. Больше всего ты бежишь от самой себя.

Меня продолжали спрашивать, ты это делаешь потому что боишься? Просили о честности. Я это делаю потому, что иначе не могу, и неважно, от старого я бегу или к новому, скучаю по ней невыносимо или не могу смотреть кому-то в глаза. Решение находит меня утром после очередного падения в ледяную воду вместе с женщиной из сна. Решение находит меня, когда я просыпаюсь, прочно селится в голове, прорастает в кости. Я ловлю себя на мысли о том, что быть уверенной хоть в чем-то – чертовски приятно.

Что если я бегу не отчего-то, не навстречу чему-то, я просто прихожу в движение и каждая секунда кажется мне прекрасной?

Холодильник заполнен и чайник греется на плите, Дом все еще пуст, я все еще чувствую себя неловко, будто подглядываю, но слушаю, слушаю, слушаю.

Голоса находят меня, приходят издалека, шепчут, мягко проскальзывают в уши, кто-то приветствует меня как родную, поздравляет с возвращением. Чье-то внимание жадное, кто ты, кто ты, кто ты.

Все это сплетается в единую какофонию звуков, в ней ничего гармоничного, голоса зовут меня, голоса шепчутся с морем.

Шальная надежда одолевает меня, я подрываюсь на ноги, я бегу к окну, отчаянно надеюсь, вдруг, мне ведь послышался, правда послышался собачий лай, на секунду мне кажется, сейчас я увижу ее, прямую, белую, мою Альбу, с любимым догом. Бруно всегда любил нас безмерно, всегда был жуткий добряк. Альба смеялась, Милая, стоит ли заводить мужчину – я, пожалуй, заведу собаку.

На секунду мне кажется, что это приключение закончится, едва успев начаться, что ответы мои совсем близко, ждут меня, что их можно будет послушно есть у Альбы с рук, я с ней была совсем ручной, совсем ласковой.

Но за окном шумит и волнуется темное море, тени выходят из него, выстраиваются, тени – ничего общего с этим миром не имеют. Тени не принадлежат этому миру, этому времени, тени смотрят сразу мне в душу, мы знаем друг друга.

Всех их поглотило море, женщина в костюме, кажется, девятнадцатого века, если бы я что-то в этом понимала, поднимает руку, приветствуя меня.

Их глаза давно застыли, ищут меня, ищут меня, неизменно находят. Я называю их сущностями. Альба говорила, что не удивится, если однажды я открою проход прямо на ту сторону. Случайно. За завтраком.

Альба была первой, кто мне поверил. Сущности, души, мертвые – называйте как угодно, просто были первыми. Они всегда были первыми.

Женщина склоняет голову, ее спутники остаются рядом, никто из них не приближается к Дому, они замирают неподвижными. Я знаю, что они ждут. Знаю, что они будут здесь завтра.

Они приходят. Они остаются.

Они приветствуют меня Дома.

И остаются сплошным напоминанием о том, о чем я никогда не могла забыть по-настоящему, их холодные взгляды и бесплотные ледяные руки. Напоминание о давно пережитом страхе, легкое касание существующей цели – подарить голоса каждому. Каждая страничка, каждое действие приводит меня к заполненному сущностями берегу моря. Каждый шаг говорит об одном и том же. О том, о чем мне никогда не удавалось забыть до последнего, пока я не перестала пытаться, пока это не стало моей нормой. Чем-то привычным, неотъемлемой моей частью.

Призраки – это не вымысел.

Глава 2

Это случается четыре года назад. Это ощущается с той же фантастической четкостью сегодня. Мы повторяем друг друга и переживаем друг друга заново.

При взгляде на Мораг мне больно. При взгляде на Мораг мне тошно, я не могу даже понять, тошно мне от себя или тошно от нее. Мне хотелось, черт возьми, мне действительно хотелось, чтобы она изменилась. Чтобы все произошедшее ударило по ней также сильно, как по мне. Она остается непогрешимой, ее белоснежная блузка, ее идеальная укладка, ее прямая спина. Она остается невозмутимой, смотрит на меня, поджав губы.

Я не называю ее мамой – она не была мне матерью, хотя мы обе любили притворяться, играем в дочки-матери до сих пор. Может быть, наша семья была бы чуть больше похожа на семью, называй мы друг друга «мама», «бабушка», «дочка», говори мы друг другу о любви? Люби мы, в конце концов, друг друга?

Мама, ты меня любила? Хоть чуть-чуть?

Ее дом по-прежнему идеален, белые стены, мрамор, множество картин – даже подлинников, чьи угодно, но только не мои. В доме по-прежнему прохладно, полы по-прежнему сверкают, он по-прежнему похож на музей, из которого меня исключили как черную овцу из стада. Я не захожу в свою комнату, хотя, возможно стоило бы. Просто чтобы убедиться, что хоть что-то от меня здесь осталось. Что я действительно жила здесь, что до всего, что со мной случилось, я вообще была. И была настоящей. Каждый сантиметр дома – ее территория. Здесь никогда не было ничего моего, я неловко ежусь, стряхиваю наваждение, фокусируюсь на ней, не отвожу взгляда: отвернуться в случае с Мораг – почти всегда «враг бежит», и враг бежит с позором.

Я ищу в ней изъяны, покажи мне, хоть словом, хоть взглядом, что тебе было не все равно. Я ловлю эту усталость в ее позе, в ее взгляде, она смотрит чуть в сторону. Раньше я не могла рядом с ней находиться, было слишком много голосов. Тише не стало. Просто я научилась убавлять им громкость. Ее лицо – лицо снежной королевы из датской сказки, было последним, что я помнила прежде, чем провалиться в черное ничто.

Мы с Мораг встречаемся спустя столько времени потому что мне кажется нечестным заставлять ее ждать дальше. Все мое появление – я вернулась, мама. И теперь я лучше. Теперь я готова.

Я не жду радости, не жду бурных приветствий – она не позволяла себе даже обняться, чтобы не дай бог не помять свое платье или укладку, почему должна начать сейчас?

Мы встречаемся и это похоже на скрещивание клинков. Я не хочу быть на нее похожей.

Мы не умеем быть цивилизованными, никогда не могли, бросаемся друг на друга будто голодные акулы, разговор на спокойных тонах длится считанные секунды.

Все заканчивается примерно на том этапе, когда Мораг спрашивает, как я теперь живу, и я отвечаю, что живу с Илаем, ее губы – тонкая линия, если бы Мораг могла убить меня взглядом, она бы это сделала.

– Снова этот мальчишка?

Я не могу ей поверить.

Я просто не могу, не хочу ей верить. Столько лет, и у нее для меня один единственный вопрос.

– Шесть лет, мама. Шесть ли жизни, которые ты у меня украла. И все, что тебя волнует – то, с кем я сейчас?

Этот мальчик, говорила мне Мораг, портит нашу семейную репутацию. Ты портишь ее своими неосмотрительными решениями. Нужно думать о последствиях, милая. Каждое твое действие будет иметь последствие.

Я смотрю как гневно раздуваются ее ноздри, она не хочет выдать недовольства, ничем не хочет выказать.

Но, мама, ты кипишь внутри, выпусти же, выпусти!

Мне хочется, чтобы она разозлилась, спустила на меня всех собак, сделала хоть что-нибудь.

Четыре сущности, бесформенные и голодные, продолжают жужжать за ее спиной.

– Я всего лишь делала то, что было для тебя лучше.

Она цедит, произносит сквозь зубы, комкает слова и швыряет мне их в лицо. Мне ненавистно то, как она снова берет себя в руки, как запирает себя под замок, как смотрит на меня, вскрывает взглядом, ей не нужен для этого даже скальпель.

Я отвечаю тихо, слишком тихо, – Шесть лет в одиночестве. Шесть лет безумия. Когда никто. Никто не мог мне помочь, сколько бы я ни звала. Шесть лет вдали от дома, мама. Это, по-твоему, было для меня лучше?

Я слышу звон. Клинки снова ударяются друг о друга, я и Мораг, мы продолжаем танец.

– Ты была не в состоянии принять решение, врачи разводили руками, эта ситуация начала привлекать внимание. Что мне оставалось делать, Скарлетт? Скажи мне, что я должна была сделать? У тебя нет детей, с этим мальчишкой, к слову, у тебя не будет нормальных детей, люди его сорта превращают в хаос все, к чему они прикасаются. Ты не знаешь, какого это. Я пыталась уберечь тебя. От тебя же. Я знала лучше, тебя здесь не было, и ты не имеешь права осуждать меня. Ситуация требовала решительных мер, твой отец на это решение оказался не способен.

Зато ты оказалась.

Хочу сказать. Зато ты смогла. Молчу. Я чувствую ее взгляд, но не могу ответить ей тем же. Мне кажется, что сейчас меня стошнит прямо на ее мраморный пол. Она смотрела на Илая как на бездомного пса, замаравшего грязными лапами ее белоснежный ковер. Интересно, как будет смотреть на меня?

Она до сих пор не понимает. Она до сих пор думает, что, изолировав меня, заперев меня, поступила правильно. Она до сих пор не желает знать, что именно со мной сделала. Она до сих пор смотрит на меня как на болезнь, которую можно и нужно лечить.

Иногда я слышу внутри этот голосок. Люби меня. Пожалуйста. Люби меня.

И наступаю себе на горло.

Что мне действительно нужно ей сообщить, – Я бы осталась с тобой. Понимаешь? Я бы осталась с тобой, я бы пыталась тебе помочь. Ты.. Ты просто испугалась, ты пугалась каждый раз, начиная с моего рождения, ты так и не прекратила. Ты же мать, господи! Ты же моя мать!

– Я никогда об этом не просила!

Она выпаливает прежде, чем успевает себя остановить, и глаза ее чуть округляются, она не ожидает этого от себя, точно также, как не ожидала я. Мы с тобой так похожи, посмотри, у меня твой нос, твои глаза, твоя осанка, я говорю с теми же интонациями, что же ты делаешь, мама, что же ты делаешь. Я жду, что она остановится, – Ты не была нормальной, с самого твоего рождения, ты не была нормальной, я не просила об этом, я не была к этому готова, если бы твоя дочь вернулась с того света, Скарлетт, если бы твоя дочь была.. такой. Ты бы так не говорила. Ты даже не кричала. Ты не кричала, они сочли тебя мертвой, ты по всем параметрам должна была быть мертвой, мысленно я тебя почти оплакала, они отложили тебя на стол, занялись мной. Они посчитали тебя за границей спасения. Ты закричала от боли и от холода, ты ничего кроме боли и холода не знаешь.

Будь мы с Мораг хоть чуточку нормальными. Мы обе. Мы бы заплакали.

Но слез нет, в этом доме нет места слезам и нет места любви, в этом доме безумно холодно.

И я снова позволяю ей. Снова позволяю ей вскрыть меня как раковину. Сделать мне больно.

– Кто должен был научить меня другому? Разве не ты? Но ты и этого боялась.

Я тоже боюсь. Боюсь, что она скажет, что хотела бы, чтобы я оставалась мертвой. Что я не имела права на жизнь.

Она молчит. Впервые за долгое время я ей благодарна.

– Папа не знал, что делать, но не боялся. Не боялся любить меня. Альба не боялась, а ты..

Она хочет возразить, и осекается. Замолкает. Ее тишина пугает меня больше всего, что она успела сказать, что может сказать еще, она молчит как-то слишком долго, я считаю про себя секунды, то и дело сбиваясь на ее вдохи. Я благодарна ей и за тишину, я все еще не уверена, что смогу продолжить этот спор, ее слова обрывают меня на середине мысли.

– Скарлетт, мама умерла.

С каких пор, лживая, лживая, лживая, ты называешь ее матерью?? С КАКИХ ПОР.

Я рассматриваю информацию под лупой, пытаюсь уложить в голове, вытягиваю вдоль спинного мозга, но я не верю.

я не верю, я не верю, я не верю, я не верю, я не верю тебе, ПРЕКРАТИ.

Если бы Альбы больше здесь не было – я бы почувствовала. Если бы Альба ушла, неужели, она не заглянула бы попрощаться? Она ведь знала. Она все обо мне знала. Если бы Альба действительно была мертва – ее отсутствие, зияющую пустоту в моей картине мира – я бы почувствовала. Если бы суть души Альбы изменилась, я бы об этом знала. Мне ли, вечному медиатору между мирами, не знать о таких вещах.

Если бы Альба действительно была мертва..

– Я тебе не верю. Если бы это случилось, я бы знала.

В голове в очередной раз все расплывается, мне кажется, я этого почти боюсь, что перед собой она снова видит опасную сумасшедшую, бледную тень человека, кого угодно, но не собственного ребенка – во всяком случае явно не того человека, которым она бы предпочла меня видеть. Я ничего не знаю об этой девочке.

Она не пытается меня убеждать, показывает документы, я спрашиваю о Бруно, Мораг пожимает плечами, отвечает, что собаку с тех пор никто не видел.

Их всех будто затянуло в какой-то коридор, они будто ушли, не оставив и следа, не оставив мне ни малейшего намека на то, куда именно они ушли.

Я не чувствую ее в мире живых – и мне мучительно стыдно за то, что я замечаю это так поздно.

Я не чувствую ее и в мире мертвых, мое сознание расширяется до размеров вселенной, тянется к ней.

Упирается в воспоминание, в Дом на краю света, но Альбы там нет.

Результаты моего бездумного перекладывания и попытки вникнуть в документы не кажутся мне сколько-то утешительными.

Из плюсов: дополнительная круглая сумма на счете, Альба умела распоряжаться деньгами, Дом на краю света в единоличном пользовании, я чувствую ледяную удавку на шее и не представляю, как заставить себя войти в это место.

Из минусов: ощущение собственного духовного сиротства. Минус человек, который принимал меня, с которым мы любили друг друга.

Я все еще ей не верю. Вот только Мораг при всей специфичности ее чувства юмора не стала бы шутить со мной настолько злую шутку.

Альбы нет и мир будто осиротел. Я смотрю на Мораг и возможно осиротели мы обе. Я ощущаю это особенно четко, она тоже потеряла кого-то. Мать.

Слово «мать» для нас обеих удару кнута подобно и я говорю хоть что-то, просто чтобы заполнить тишину, – Ты ни на что не претендовала?

Она еле заметно кривится, будто я ее ударила, будто она не хочет об этом даже вспоминать, я изучаю ее заново, белая хлопковая рубашка прячет тело от взгляда, мне хочется смотреть на нее, в этом есть что-то нарцисстичное, если честно. Мораг ведет рукой в воздухе, – Мне ничего от нее не нужно.

Мне отчего-то не хочется отступать, столько лет, а я все еще жду, что она скажет что-то важное? Я сама себе смешна в эту минуту, я продолжаю, – Ты могла продать его, пока я была.. Не в себе.

Усмешка матери становится шире, лицо ее от этого не делается менее холодным, менее бесстрастным, если недавняя вспышка и была, она успела задушить ее на корню. Я пытаюсь сделать вид, что мне не жаль. Делать вид – это то, что записано у нас в генетическом коде, то, что мы с мамой умеем лучше всего.

– Я знаю, что ты любила этот дом.

Я хочу спросить «Как ты?», но не спрашиваю. Не решаюсь. Больше всего на свете я боялась свою мать. Возможно, она платила мне тем же.

Как ты? Не спрашиваю я. И не получаю в ответ «Это тебя не касается.»

Когда я ухожу, мы прощаемся сухо, еле слышно, избегая смотреть друг на друга. У меня в руках – ключи и документы, совершенно новая жизнь. Я не рискую предложить ей помощь – четыре голодные сущности у нее за спиной, она – не пожелает слушать. Я – не уверена, что справлюсь.

Она не просит меня вернуться домой, не просит заглядывать в гости.

Самое смешное в этой ситуации то, что ничего другого я от нее и не ждала. Самое смешное в этой ситуации то, что я ей за это почти благодарна, далеко не в первый раз за сегодняшний день.

Мысленно я снова тянусь к Альбе, ищу ее, ищу отчаянно, напряженно.

И не получаю никакого ответа.

Глава 3

От первой ночи в Доме на краю света я наивно продолжаю ждать какого-то озарения. Не решаюсь зайти в комнату Альбы, прохожу мимо, едва коснувшись двери. Прячусь в своей старой спальне, отмечаю, что она, кажется, проходила мимо моей комнаты также, как я прохожу мимо ее. Боясь потревожить, нарушить хрупкий внутренний баланс, стереть последнее напоминание о хозяйке, которой нет, и неизвестно, вернется ли. Старая спальная остается нетронутой, я думала, что выросла из нее, но оказывается, что выросло из нее только мое духовное сиротство. Перестало помещаться в эти стены.

Всю ночь я цепляюсь за одеяло, силясь найти рядом хоть кого-то, мерзну и в итоге проваливаюсь в глубокий сон без единого сновидения.

Я жду, что во сне ко мне придет Альба. Этого не происходит, я испытываю смесь из обжигающей тоски, детской почти обиды и тотального непонимания, что мне делать дальше. Я жду, что во сне меня найдут души, и когда этого не происходит, в очередной раз, не в первый и не в последний, я испытываю гордость. Все это – о здравых границах. Больше никто не может вторгнуться в мой разум до тех пор, пока я не пожелаю обратного.

Я вижу их за окном, они все еще там, наблюдают внимательно, как я варю утренний кофе, цепляются за живое с жадностью, но не вторгаются, не прикасаются. Воспоминание о том, как я путаю живое и мертвое, принимаю действительное (мертвецов) за желаемое (Илая) и как они пытаются согреться о мое измученное тело под тонким одеялом. Встряхиваюсь, на кухне пахнет кофе, на кухне пахнет морем.

Я вспоминаю как Альба в летящем домашнем костюме, белом с голубым, кружится по кухне, и мы смеемся, это мой последний визит сюда, и мы с ней готовы танцевать подо что угодно. Когда я вижу ее в последний раз – она еще танцует. В моих воспоминаниях она всегда танцует.

От Дома на краю света я жду как минимум чуда. Но Дом на Краю света не делает со мной ничего, кроме того, что он уже успел сделать.

Береговая линия кажется мне катастрофически заполненной, я всматриваюсь в их лица, пока не отворачиваюсь, не прикрываю устало глаза, все лица в памяти уместить фактически невозможно, но они находят меня после, на холстах и страницах моих скетчбуков, они находят меня в случайных набросках, они находят меня.

Я всегда видела на улице большей людей, чем там было на самом деле. Это не является проблемой сейчас, не являлось проблемой в детстве. Это не было проблемой до тех пор, пока однажды не попыталось подписать мне приговор.

Но в детстве – о, в детстве эти непохожие на других прохожие были моей таблеткой от одиночества. (Хочется сказать, что остаются до сих пор, но эта правда кусается.)

Видеть мертвых было для меня исключительной нормой, иногда даже более понятной и привычной, чем видеть живых.

Все мое детство – трогательная история о сиреневых платьишках, идеальной осанке, долгих занятиях рисованием (единственной моей радости), голосе Мораг откуда-то сверху «кузнечик мой», потому что я была слишком высокой и слишком тонкой для своих лет. Моим первым словом было «папа», а первым другом – бабушка Эллиот. О том, что бабушка Эллиот умерла чуть ли не за одиннадцать лет до моего рождения я узнаю намного позже. О том, что в нашем доме уже много лет не было кота – у отца аллергия, я тоже узнаю позже, но он приходил спать ко мне в ноги, и когда я рассказывала об этом матери, я видела, как глаза у нее темнеют, то ли от злости, то ли от ужаса, то ли от отвращения.

Мораг не любила сидеть со мной, не любила со мной играть, не разрешала гладить на улицах кошек и собак, а очень хотелось. Хоть чего-нибудь. Мораг, строгая и нетерпимая к несовершенствам, по ее мнению, заботилась как умела, подсовывала книжки по рисованию и никогда не говорила «Я люблю тебя», а я была совсем ручная и только о ее любви и мечтала.

Бабушка Эллиот рассказывала об удивительных вещах, о том, что вот теперь ей спокойно, брала меня на руки. Бабушка Эллиот говорила, что во мне нет ничего ненормального, бабушка Эллиот была моим первым другом.

И как же вы могли сказать мне, что ее не было?

Где эта тонкая граница реальности, когда что-то такое ощутимое, такое реальное, сидящее рядом на лавочке в парке неподалеку от дома, вдруг нашему миру и не принадлежит вовсе?

Моему детскому мозгу постичь это не удавалось, я буксовала и расстраивалась, я пряталась.

Многие дети видят фей, их нежные души так открыты для всего нового, потом мы вырастаем и перестаем видеть удивительные вещи. Многие дети видят темные тени в углах комнаты. Многие дети видят.

Я не верю в мир волшебных фей, потому что я знаю, к кому на самом деле детское воображение приделывает переливающиеся крылышки.

Потом дети вырастают и их внутреннее око закрывается.

С моими же глазами с самого начала было что-то не так. И потому я вижу абсолютно все. И потому тени в углах комнаты имеют имена, если не успевают потерять к тому времени и их.

Потому пляж переполнен, но море не касается их ног.

Я была одиноким, серьезным ребенком, я жаждала любви, отчаянно хотела ее, готова была заслужить любовь, если потребуется. Собственное любопытство не давало мне покоя, тревожило, мне хотелось узнавать. Я видела все. И именно по этой причине я задавала вопросы, на которые мне никто не мог ответить. Мой мир ограничивался гувернантками, которые не выдерживали со мной долго: эта девочка похожа на ангела, но с ней что-то.. происходит. С ней что-то не так.

Из Мораг, которая не хотела меня рядом, не хотела отчаянно, я чувствовала ее отторжение, она была неизменно довольна, когда я делала вещи, которых от меня ждали, и беспощадно ругала, когда этого не происходило. «Кому ты будешь нужна такая, Скарлетт? Кому ты будешь нужна?» Страх быть ненужной закрепляется в моей крошечной на тот момент душе, пускает в нее корни. Матушка любила, чтобы было безупречно. Я же была уродом – я говорила с мертвыми, я была ее неловким кузнечиком. Я не хотела надевать сиреневое платье, я хотела рисовать, рисовать до бесконечности – еще одно окно в другой мир, еще одно, еще одно. Я рисовала лица случайных людей, я рисовала Мораг (быстро перестала), я рисовала море, всегда море, бесконечное, оно пыталось выйти за пределы листа и догнать меня. Лови.

Мой мир был огромен, в нем были души и в нем были мои рисунки.

Я скучала по отцу тоской брошенной собаки, сколько я себя помню. В детстве мне говорили, что он был занят. Всегда занят, всегда работал. Сейчас я понимаю – он признает это сам, мой безумно красивый папа, похожий на золотого лиса, – он боялся. Боялся даже не того, что его дочь точно такая же, как те, о ком в его семье старались не говорить, как о гнилой ветке на безупречном семейном древе. Боялся факта отцовства в целом, понятия не имел, что со мной делать. Любил меня неловко и неуклюже, не выдерживал пресса матери. В итоге бежал от нас обеих. Вину чувствовал и заглаживать пытался точно также, как любил, неловко и неуклюже: подарками, редкими походами в парк, в детстве нежно называл своей звездочкой и принцессой, теперь при редких встречах целует в щеку, называет по имени, Скарлетт, дорогая, ты так выросла, ты такая красивая. Он все еще теряется. Я не смущаю его долго. Наши встречи редки, прикосновения друг к другу мимолетны, в такие моменты я особенно остро понимаю, что скучаю по нему до сих пор.

Но помню себя, маленькую. Слышу его шаги за дверью и забываю обо всем на свете. Папа, папочка пришел. Я любила отца безумно, но его в моем мире было так мало.

Мой мир – Мораг, души, мои рисунки, часто меняющиеся гувернантки. Любимый учитель по рисунку, появляется неожиданно и исчезает в никуда. Остается нашей с мамой страшной тайной.

Я однажды говорю ему: когда вырасту – обязательно выйду за вас замуж, вы выглядите таким одиноким. А он учит меня держать карандаш так, чтобы линии получались ровнее. Учит любить себя чуть больше. Он всегда был внимателен, приходил даже когда я болела, улыбался, а я чувствовала себя.. Нужной. Ненадолго.

А потом я вижу, случайно, честное слово, как Мораг его целует, и он больше не кажется мне таким одиноким.

Мы с Мораг остаемся одни еще раз. И еще раз. Мы всегда одни. Я, Мораг и мои души. Всегда мои души, куда бы мы ни пошли.

Она не слышит. Она не видит. Или ее научили делать вид.

Он был красивый такой. И очень добрый. Его доброту я помню до сих пор, вспоминаю его доброту, его прикованный ко мне взгляд, мне казалось, что этот человек видит меня. Я вспоминаю его доброту каждый раз, как сажусь работать, когда беру в руки карандаш давно отработанным движением.

Я не знаю, что именно произошло между ним и Мораг. Знаю только, что он любил меня и видел меня. Он меня не боялся. Папа боялся. Он – никогда.

Это ощущалось как маленькое предательство, после перестало ощущаться вовсе, осталось творчество. Творчество остается всегда.

Выпиши себя, выкричи, вылечи себя, вылечи.

Мое творчество стало моим инструментом примерно в ту же секунду, когда мертвые стали моими глазами. Живое и мертвое всегда во мне смешивалось причудливо, смешно даже. Одно без другого было невозможным в любом случае.

Составы ходят по моему телу в обе стороны, из пункта живое в пункт мертвое, из пункта мертвое в пункт «живое».

Если очень долго смотреть на меня, можно увидеть всех людей, которые когда-либо поцеловали меня в лоб, прощаясь со мной и с этим миром, уходя навсегда.

Если очень долго смотреть на меня, можно не увидеть ничего, кроме меня самой.

Если очень долго смотреть на мои картины, эффект будем тем же.

Это никогда не было чем-то, что можно обрубить, позволить одной из сторон угаснуть. Не стоило и пытаться. Это происходит все равно. Мораг называет это заботой, Мораг делает это для моего блага.

Я была странным ребенком, она всегда стыдилась меня, и я это чувствовала, когда я улыбалась и здоровалась со всеми незнакомыми людьми, включая тех, которых там не было. Для меня они были также реальны. Мораг смеялась, Мораг валила все на возраст, на мое богатое воображение, на фотографии, которые я наверняка могла где-то увидеть. Мораг не любила расписываться в своем бессилии, я же была неизменно точна в своих описаниях, люди смотрели на меня с ужасом, а после с жадностью. Прощаться с любимыми – это ведь невыносимо, правда?

Скажите, кто из вас удержался бы, смог наступить желанию поговорить с любимой погибшей женой / мамой / братом, кем угодно, на горло? Даже если бы посредником в этом была маленькая девочка.

Они смотрели на меня с ужасом, со мной очевидно, неприкрыто было что-то не так. Однажды случайная знакомая говорит Мораг «Эти голубые глазищи, Мораг, дорогая, видят слишком много. Такая очаровательная, если бы твоя девочка родилась не просто одаренной, но еще и некрасивой, еще и слепой, она бы видела еще дальше. Унаследованная от тебя красота, дорогая, ее лучшая защита. Унаследованная от тебя жизнь. Люди тянутся к ней с силой земного притяжения.»

Я больше не видела ту женщину. Мы с Мораг больше не говорили об этом. Фразу я запоминаю прочно, запоминаю надолго, живое и мертвое во мне не конфликтует.

Я же была влюблена в саму идею жизни, я слушала голоса, я отзывалась каждому из них.

В какой-то из дней я довожу особо нервную особу до слез. Я до сих пор не понимаю, зрело это в Мораг давно или мое представление становится последней каплей.

Так или иначе, мне пять, и Мораг отводит меня в сторону. Кажется, ни до, ни после, я не видела ее такой нежной, такой внимательной. Мораг, мама, она смотрела только на меня, не отводила глаз и вероятно именно этим получила меня в свое безраздельное владение.

– Карли, – детское прозвище вызывало у меня приступы тошноты тогда и вызывает его сейчас, больше никто не зовет меня Карли, – Детка, послушай. Те вещи, которые ты делаешь. Это пугает людей и огорчает их. Мы ведь не хотим никого расстроить, правда, принцесса? – папино прозвище она использует легко, не задумываясь, мне это кажется неправильным, картинка воедино в голове не собирается, но я слишком занята, рассматривая ее лицо, совсем близко, мне хочется нарисовать ее такую, она совсем другая, не снежная королева больше. В ней живет любовь. Всего на секунду. Лицо, каким оно у нее было в тот момент, я помню до сих пор. Мне так хотелось до нее дотронуться. Моя красивая мама, Мораг была ей всего несколько мгновений, фальшь я почувствую гораздо позже, в тот момент я этого просто не хочу, – Все эти разговоры, это не очень похоже на леди, как считаешь? Тем более, если эти люди, о которых ты говоришь, расстраивают других людей.. Наверное, это не очень хорошие люди. Разве тебе так не кажется? Может быть, нам не стоит с ними общаться? Как ты думаешь? Давай сделаем вид, что их здесь нет. Они уйдут, обязательно уйдут, не тронут тебя больше. Ты сделаешь это для мамы, доченька?

Я замираю, очарованная, купаюсь в ее любви, наслаждаюсь каждым вопросом, она ведь спрашивает мое мнение, ей будто действительно важно. Я соглашаюсь. Я киваю послушно, – Конечно, мамочка.

Все, что ты захочешь. Ты только люби меня, люби меня, люби меня, пожалуйста.

Я перестаю отвечать на зов, я замыкаюсь, закрываюсь так глубоко в себе, что не достать, забываю туда дорогу, силой пытаюсь закрыть глазами ладонями и не видеть. Я вижу их все равно. Они смотрят на меня. Они смотрят, смотрят, смотрят, они смотрят сквозь меня, прямо мне в душу, не знают ни пощады, ни прощения. Они обычно не трогают детей, дети – прекрасные, чистые души. Если только не теряют самих себя, и тогда им разрешается абсолютно все. Я расту, я продолжаю молчать, смотреть в сторону. Очень скоро молчание становится уже моей лично ответственностью, моей виной перед ними. Собственное одиночество настигает меня неизбежно и мучает, мучает. Все мое детство – история о том, как я пытаюсь удержать рвущееся наружу, истинное, живое. Как я пытаюсь удержать себя, на рисунках все больше лиц, на рисунках все больше чужого. Они во мне не помещаются, они пытаются влезть мне в голову, услышь нас, услышь нас!

Мораг обещала мне: если ты перестанешь им отзываться, они уйдут. Но я помню, как пустота – лишенное единой личности, распавшееся на части и собранное заново из множества потерянных душ существо, вечно голодное и вечно злое, забирается ко мне под одеяло, как оно тянет из меня все соки, не может остановиться, не хочет остановиться, не знает ни пощады, ни чувства насыщения.

Не все души добры. Особенно, если их не слушать.

Не все матери честны. Особенно, если знают, как заставить ребенка поверить.

Не все маленькие девочки видят фей и единорогов. Некоторые видят монстров.

Меня прорывает снова, это вопрос времени. Ровно в тот момент, когда я понимаю, что она обманула меня – они не уходят. А я потратила столько лет, впустую, напрасно, пытаясь задавить то, что нужно было развивать. Я казалась себе нестерпимо уродливой, а они все пытались влезть ко мне в душу, влезть ко мне в голову, влезть в мое тело, согреться у моего сердца, напитаться моим теплом. Годы сделали меня – беззащитной, а их – беспощадными.

Я часто спрашиваю себя, знала ли Мораг, что именно она со мной делала. Представляла ли, к чему именно это приведет?

Мне до сих пор хочется верить, что это случайность. Что Мораг сама верила в то, что она мне говорила.

Я встряхиваюсь, нахожу себя в Доме на краю света. Мой кофе остыл, мне двадцать восемь, и от моей детской беззащитности осталось чуть.

Я выдыхаю медленно, через нос, отпиваю из чашки, души на улице волнуются, в этот раз – как и во множество предыдущих, я отзываюсь на их зов. Идите с миром. Я здесь. Я помогу вам. Идите с миром.

А девочке, которой я была, которая отчаянно хотела любви от собственной матери, собственных родителей. Девочке, которая закрыла глаза и закрыла себя для мира. Девочке, живущей в своем мире и рисующей в нем окна. Девочке, которая болела и мучилась, мучила себя и мучила окружающих. Девочке, которую мама звала кузнечиком за тонкие ножки, тонкие ручки и слишком высокий рост.

Этой девочке я все прощаю.

Глава 4

День пролетает, заворачивается в круговорот событий и вещей. Дом оживает, со скрипом – просыпается от долгого сна, но оживает неминуемо, нетерпеливо. Его воля к жизни ощутима, он не сопротивляется, дает мне дорогу, пропускает к сердцу – комнате Альбы. И эта новость – не новость вовсе, совершенно сбивает меня с ног. Альбы здесь нет. Альбы действительно нет, ни в ее комнате, ни во дворе, нигде в Доме на краю света. Альбы нет и Альбы больше не будет.

Дом, совершенно живой и одинокий, демонстрирует мне море в расшторенных окнах и чем-то напоминает мне старую и брошенную собаку. Мы возвращаем друг друга к жизни ценой титанических усилий с обеих сторон. Перемываем все, что можно перемыть, раскладываем вещи на новые места, точнее перемываю и раскладываю я, Дом же будто поворачивается ко мне новым, пыльным боком. Мне кажется я почти слышу его довольное урчание. Дом просыпается.

Мы все хотим крошечных вещей. И ему, наверное, было ничуть не менее одиноко, чем мне.

Два одиночества, мы находим друг друга. И становится легче.

Даже если нет больше ее шагов на кухне, Альбе спалось плохо, и она вставала рано, готовила завтраки, хотя ненавидела это делать. Включала музыку и негромко мурлыкала в такт. Но Альбы нет и от тишины мы с Домом почти оглохли.

День, проведенный в работе, берет меня измором, в постель я буквально валюсь, уверенная, что вот теперь – теперь я отключусь и это будет замечательная ночь без сновидений. Я ошибаюсь.

Вокруг стоит такая тишина, не слышно ни звука, ни шага – и мне бы этому обрадоваться, но тишина давит мне на уши и на грудь, лишний раз напоминает мне о том, что это теперь разновидность нормы. Это теперь навсегда. Всегда будет тихо, всегда будет пусто. Я внутренне сжимаюсь, обнимаю себя руками, силясь удержать грудную клетку от разрыва. Давление слишком сильное и мне не хватает воздуха.

Так тихо. Так жутко. Я слышу равномерные «тик-так» часов где-то в гостиной, но едва ли мне это помогает.

Тишина становится моим спутником, куда бы я ни пошла, тотальное одиночество и тотальная же тишина, они ходят за мной, наступают мне на пятки, кусают за лодыжки.

Так будет всегда. Так будет всегда.

Тик.

Альбы нет, на что ты в самом деле рассчитывала? На что ты рассчитывала, приезжая сюда? Найти очередную мертвую женщину? О, безусловно, она не была бы для тебя «очередной». На что ты рассчитывала? Что это эгоистично решит твои проблемы? Ты глупа, Скарлетт. А Альбы здесь нет. Это говорит только о том, что ты снова все делаешь не так.

Тик.

Но голоса и ощущения, темнота и тишина лезут в уши и в рот, пробираются в горло и ниже, ниже, забивая густым черным страхом трахею, спускаются к легким, они теперь будут жить там, сожмут, замажут, вытравят весь воздух.

Я силюсь сделать вдох, разорвать ощущение и черт возьми, это почти смешно.

Вот я, и мне двадцать восемь. Вот я, и я в очередной раз негромко вою в подушку, а паническая атака находит меня посреди ночи.

Тик.

Илая тоже нет, сказать тебе, почему так получается? Илая нет, потому что ты все делаешь не так, ты либо стараешься слишком сильно, либо стараешься недостаточно. Все ускользает из твоих хрупких ручонок: жизни, моменты, люди. Илая нет и больше не будет, ты не нужна Илаю. Но знаешь, что самое отвратительное? Он. О, он нужен тебе до сих пор.

Верните воздух. Я помню его лицо так, как будто это было вчера, как будто он продолжает случаться со мной и его лицо не может сделать со мной ничего, кроме того, что уже успело сотворить. Уходи, уходи, уходи, оставь меня. Но я помню крупный нос, помню темные кудрявые волосы, глаза внимательные, смуглую кожу и небрежную усмешку.

В самом деле, надо мной у него больше нет власти. Нет ведь, правда? Но воздух продолжает заканчиваться. А время застыло, сломалось, застопорилось на убогом, навязчивом Тик. Тик. Тик.

Эллисон нет и рассказать тебе, почему так происходит? Рассказать, кто виноват? В этой истории один виноватый, Скарлетт. Ты. Ты. Ты. Эллисон ты оттолкнула. Эллисон ты лишила дома. Это всегда ты, всегда твой косяк, всегда твои кривые руки. Что, нечем дышать? Как ты себя выносишь: Ты всегда была только о нем. Ты всегда его выбирала.

Тик. Тик. Тик.

И может быть я до сих пор ищу его на другой стороне кровати и отдергиваю руки, будто обжегшись, когда не нахожу.

Я делаю над собой еще одно волевое усилие, я пытаюсь считать вдохи, четыре секунды вдыхаем, две задерживаем, четыре секунды выдыхаем, две задерживаем. Повторить.

Часы сходят с ума и ночь без городского освещения темная совсем. В городе нет такой темноты. В городе нет такой тишины, это моя собственная внутренняя жуть. Растет. Множится. Делится. Черной смолой залепляет мне ноздри.

Ланы нет, Тейта нет, нет Арта, никого нет. Никого не будет.

Никого. Не. Осталось.

Оглянись, ты всех от себя отталкиваешь.

Скоро будешь только ты, Скарлетт.

И твои мертвецы.

Кстати, как тебе нравится смотреть в глаза Арту? Судя по тому, что ты здесь – не очень.

Я рычу сквозь зубы, ощущение вяжет меня по рукам и ногам, я пытаюсь сесть и пытаюсь разорвать мутный удушающий плен простыней. Собственных мыслей. Это чудовищное ощущение. Это греющийся, копящийся, оплывающий как отвратительно жирная свеча, стыд. Хватит. Хватит.

УХОДИ.

Уйду я, и что тебе останется? Так и будешь убого тянуться к пустой стороне кровати, обнимать подушку? Ты. Всегда. Будешь. Одна. С тобой что-то не так, с тобой всегда было не так. Собственная мать избегала на тебя смотреть. Это уродство, которое ты носишь как вторую кожу. Которое всегда с тобой.

Вот только во мне не было ничего безобразного, я продолжаю дышать. Четыре – два – четыре – два. Четыре – два – четыре – два. Повторяем.

Вот только во мне нет ничего безобразного. Я просто вижу чуть больше. Я просто смотрю чуть дальше. И в том, что я слышу мертвых..

Да и в том, что я сейчас одна.

Я не одна.

Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так.

Я пачкаю пальцы в черной смоле, соскребаю ее со стенок сознания. Пошла прочь. Я не одна. Может быть сегодня. Может быть в эту секунду. Но это мой, мой осознанный выбор. Я не одна. Со мной Дом, а Дом полон воспоминаний, это огромная часть ее души, пусть даже Альбы со мной нет. Я не одна, со мной Дом, настоящий, живой совсем. И эти стены берегут меня, эти стены любят меня. А за этими стенами – огромное море. И я не знаю места лучше. Со мной мой Дом, мои мысли, мое творчество, и со мной мои друзья, даже если их нет здесь. Это всего лишь география. Это набор моментов, которые я выбираю сама.

Тик-тик-тик-тик-тик-тик.

Так.

Я восстанавливаю дыхание. Поднимаюсь. Вот так проще, вот теперь проще и настойчивый голос – мой собственный, в голове, наконец, замолкает. Может быть, я одна. Но это не катастрофа. Вовсе нет.

Я в гостиной Дома на краю света, заворачиваюсь в пиджак Альбы, он до сих пор пахнет ей, до сих пор хранит частичку ее запаха, это ее любимый парфюм и Альба. Только Альба.

Пиджак идет мне просто потому что он шел ей, и я ставлю пластинку, это революционные семидесятые. Ты только послушай, какая музыка! Говорила мне Альба. Секс-революция шла рука об руку с музыкальной, но сейчас.. Сейчас дело не в фрагменте истории. В пиджаке я будто в объятьях Альбы, и я танцую в ее – пусть больше не ее, гостиной.

Это ее место, ее запах, ее музыка, черная смола вымывается из моей системы, страх вымывается из моей системы с каждым движением. Я больше не считаю. Есть только момент, поздняя ночь и аве отсутствию соседей. И музыка, музыка, музыка.

Смотри, бабушка.

Мы все еще танцуем. Мы с тобой все еще танцуем.

В твоей гостиной.

Часы продолжают идти, без ошибок и без сбоя. Тик-так, тик-так.

Тик. Так.

Глава 5

Я ненавижу конференции. Всей душой, всем сердцем. Школьные конференции всегда о вымучивании и об унижении, мне неинтересна моя работа по биологии точно также, как она неинтересна никому из здесь присутствующих, включая жюри, которое призвано нас судить и, хотя бы пытаться изобразить заинтересованность. Миссис Нелепая Прическа смотрит мимо нас, очевидно недовольная кучкой претенциозных школьников, что они о себе мнят, как бы говорит ее лицо. Миссис Мутная Овца бормочет неловкий комментарий от лица совета на тему чьей-то еще работы. Мистер Бедный Придурок, очевидно озадачен только тем, как бы сбежать поскорее, а еще председатель жюри, посмотрите на него, клянусь, этот урод строил мне глазки.

Это все не моя идея, если что. Это искрометные комментарии человека сзади. Свою работу он уже защитил и последние полчаса занят только тем, что комментирует все, что слышит. Что не слышит – переспрашивает и требует развернутого комментария.

Я в третий раз прошу не задевать мой стул, сижу прямо, он.. Другой. У нас в школе таких нет: разбитая губа, партаки – с любовью или нет, понятия не имею, сделанные в домашних условиях татуировки в самых неожиданных местах. Мне кажется, нос у него был сломан, когда он ловит взгляд, он мне не улыбается – я бы тоже не улыбнулась, он скалится.

– Принцесса, – тон насмешливый, бейджик на пиджаке школьной формы безусловно говорит «Скарлетт», но он его игнорирует, словно пробует, кусает его и сплевывает им на пол или прямо мне в лицо, неважно, мне кажется, он бы с одинаковым успехом мог сделать и то, и другое, – Принцесса, работа у тебя была, честно скажу, слабовата. И тезисы меня не впечатлили.

Я могла бы ответить примерно сотню вещей и послать его в тысячу удивительных мест, я могла бы сказать, что я абсолютно не пытаюсь его впечатлить. В итоге я хлопаю глазами, совершенно потерянная, у него глаза темные такие, почти черные, зрачки чуть расширены, он же не может быть под чем-то? Я имею в виду.. Мы в общественном месте?

Но он смотрит мне в лицо и я чувствую знакомый зуд в пальцах, я не доставлю ему такого удовольствия, как просто задать этот вопрос.

Мысли щекочутся.

Я могла ответить сотню вещей, в самом деле, это никогда не было для меня проблемой, мне пятнадцать, ему по виду тоже, когда он скалится в очередной раз, его губа еле заметно начинает кровить.

Господи, этот мальчишка вообще умеет улыбаться?

– Тогда хорошо, что ее писала не я, – бросаю неловко, наугад, пытаюсь защищаться. По факту – нелепо пялюсь ему в лицо, молодой языческий божок, он будто вырезан из дерева.

– В самом деле?

Он усмехается, понимает, что поймал меня.

Он поймал меня, черт бы с ним. Черт бы с ним.

– Твоя, на самом деле, тоже так себе. Не впечатлила, знаешь. Или может быть это твои навыки как презентующего?

Я пытаюсь укусить в ответ, но в голове щекочет, будто все мои мысли, все мои мысли. Вот они. Разложены.

И путаются, путаются, путаются. Я отворачиваюсь, когда чувствую, что краснею.

***

Мы сталкиваемся в конце конференции, оба отчаянно зеваем, я успеваю подслушать, что он из той безумно странной и безумной продвинутой школы с религиозным уклоном, и потому когда я вижу надпись на его футболке «Когда я встаю на колени – это не для того, чтобы помолиться», я усмехаюсь, – Мне нравится, – указываю на футболку, и, когда он склоняет голову в шутовском поклоне, я чувствую, как он снова демонстрирует восхитительный оскал.

Эта ухмылка, усмешка, черт знает, зубастая, делает со мной удивительные вещи. Снимает кожу. И возможно одежду.

Его присутствие, то, как он пахнет, я почему-то думала, что будет неприятно, но пахнет чистотой, и когда я дотрагиваюсь до него – он почему-то вздрагивает, но перехватывает мою руку прежде, чем я действительно успеваю ее отдернуть.

Его присутствие, как и его ухмылка, делает со мной удивительные вещи, я не хочу на него смотреть. Но продолжаю все равно, – Дать поносить?

Мы смеемся. Я могу пережить, наверное, что угодно, но не звук его смеха, это хорошо, это ослепительно, я разрешаю себя поцеловать – я не знаю, почему. Возможно, только поэтому.

Это не является разрешением в полной мере, мы просто заворачиваем за угол, коридор тихий, остальные секции еще не закончили свои выступления, и я оказываюсь полностью им захвачена, примерно с той же силой, с которой я ловлю его: в фокус или в объятья, это неважно.

Обычно я так не делаю. Я все еще проваливаюсь в его запах, пытаюсь его запомнить, впечатать буквально в память, он пахнет чистотой, он пахнет чем-то еще – вероятно им, и когда вечером я буду нюхать собственные волосы, он все еще будет здесь, и мне все еще будет это нравиться.

Я разрешаю поцеловать себя – без разрешения – всего один раз, пропускаю язык в рот, отвечаю запальчиво, неумело и кусаче, до этого я целовала только Лану – это ровно то, что делают подружки, если надолго остаются без присмотра.

Давай попробуем, ну же, будет забавно.

– С ума сойти, – говорю еле слышно, когда он отстраняется, у него вид человека, который открыл новую вселенную – потом он скажет мне, что не ожидал, что я захочу до него дотронуться. Потом он скажет, что напрашивался на удар по морде, но никак не на поцелуй.

Потом – это все то множество раз, когда я увижу его снова. Мне будет казаться, что внутри моей головы встроен радар, я могу найти его где угодно. Внутри его головы живет такая же штука и с первой секунды, что я его вижу. Он мучительно действует мне на нервы, я не могу держаться от него далеко. Он захватывает мое воображение с первой секунды, становится источником вдохновения, а значит я была всего лишь обречена влетать в него снова.

Обычно я так не делаю. Мы будем предполагать, что это наши с ним комплементарные способности и то, как мы смотрим сразу друг другу внутрь, лезем в душу и под кожу. Мы будем предполагать множество вещей, но ни одна из них не укажет на суть.

Я вижу его в первый раз, на вкус – здесь я все же угадала, он отдает сигаретами и им, и чем-то еще, что тоже остается со мной и что будет мне нравиться.

Я даю ему свой номер, говорю, что хочу получить эту футболку. Он усмехается, показывает зубы, снова, в который раз. (Ты вообще улыбаешься?) Предлагает мне свою помощь в написании следующей работы, эта ведь была, откровенно говоря, позорной.

Мне хочется его ударить, но это не то, чего ждет от меня мамочка или преподавательский состав, так что я фыркаю, я задираю нос, отворачиваюсь, собираясь уйти, его номер – надежно спрятан в телефоне, я рекомендую ему поработать над речью, он говорит так, будто делает одолжение. Доклад слушать тяжело.

– Как тебя зовут? – спрашиваю, наконец, бейджик он, конечно, не надел, и мне интересно, мне чертовски интересно, я жду чего-то рычащего, но он отвечает:

– Илай.

И я повторяю за ним, имя ложится на язык так, будто облизываешь ложку мороженого, бананового, мягкого, уже чуть подтаявшего – замечательно, – Илай. Приятно познакомиться. Скарлетт.

Я до сих пор не уверена, приятно ли мне.

Когда он слышит свое имя, я вижу, как он напрягается, всего на секунду, у него приоткрывается рот, он дышит чуть иначе, мне кажется, что, если я поцелую его еще раз – я точно не уйду, не сейчас, я останусь, я задам больше вопросов, я не остановлюсь. Я не знала, что с поцелуями вообще так бывает, раз начав – невозможно остановиться.

Именно поэтому я почти убегаю, он успевает меня окликнуть, – Принцесса.

Прозвище меня нервирует – я до сих пор не могу понять, приятно или не очень. Принцесса. Все это уже было, но контекст совершенно другой. И этот совершенно другой контекст меняет абсолютно все. Черт с тобой. Черт с тобой. Зови как хочешь. Когда я оборачиваюсь, он улыбается.

Он улыбается и у него вокруг глаз такие морщинки, будто его улыбка слишком большая для его лица. Будто она не может там уместиться. Она не помещается и в моей голове вовсе.

Я вижу, как он улыбается.

И не в первый и далеко не в последний раз за наше знакомство понимаю, что я ужасно, чудовищно, беспомощно совершенно потеряна.

Он этого еще не знает, но рассматривает мое лицо дольше положенного – кого вообще волнуют эти нормы? Я хочу, я хочу, я отчаянно хочу, чтобы он на меня смотрел.

Он показывает жестом, вроде еще созвонимся.

Я сжимаю телефон в пальцах, едва дохожу до выхода из чужой школы.

Илай: принцесса, я не видел человека, красивее тебя. и дело не в том, что у нас школа для мальчиков, эти будущие святые отцы тоже бывают очень даже ничего.

Скарлетт: ерунда. ты разве не будущий святой отец сам?

Скарлетт: у тебя невероятная улыбка.

Илай: ))))))))))))) издеваешься?

Скарлетт: я предельно серьезна.

Я хочу его нарисовать.

***

Я позволяю ему влезть в мою жизнь, поселиться у меня под кожей – ему не нужно мое разрешение, он разделяет эту самую жизнь и меня саму на «до» и после с «маниакальным» упорством. Жизнь «до» похожа на совершенный, маленький, очаровательный кукольный домик, с дорогими платьями, элитной школой, со строгой мамой, жизнь «после» состоит из непонятных, незнакомых мне окраин Лондона, из прогулок и нарушений комендантского часа, из краденых поцелуев, из множества моментов, которые решительно не предназначены для того, чтобы их видел кто-то, кроме нас. Он не разделяет мою жизнь на до и после, я ошибаюсь, это почти смешно, он наполняет ее смыслами, о которых я до этого не знала. Или не хотела знать. Скорее всего, просто боялась, всегда была жуткой трусихой, но с ним нет страха, с ним нет болезненного ощущения отвергнутости.

Мы играем в какую-то дурацкую игру, смысла которой до конца не пониманием, ни я, ни он. И все, что мы друг с другом делаем: толкни дальше, посмотри, насколько далеко за границы зоны комфорта сможешь выпихнуть человека.

Это почти смешно, если бы не было так мучительно больно. Я боюсь, что как только игра перестанет быть интересной, что как только я ему надоем – все закончится.

Мне не хочется, чтобы он заканчивался для меня. Когда-нибудь. Хоть когда-нибудь.

Мы не говорим об этом, зато говорим о множестве других вещей.

***

Я нахожу себя на концерте его любимой группы, и это шумно, это громко, я сижу у него на плечах или стою рядом, все это неважно, мы много целуемся и много смеемся, его улыбка и его смех все еще слишком велики для него, и когда он убирает волосы мне с лица, я на секунду забываю, о чем мы и где мы, когда все заканчивается, я выдыхаю, завороженная, – Это было бесподобно! Невероятно круто!

Он выглядит удивленным, и когда его лицо смягчается, наконец, я глажу его по шее, сзади, не целую, слушаю, я люблю его слушать невероятно, ему всегда есть, что сказать, и даже когда он говорит о страшных вещах, я не отрываюсь все равно.

Я уже знаю, что в его жизни чертовски много больных вещей, он утыкается лицом мне в ладони и говорит, говорит, говорит, о том, как не может перестать чувствовать, о том, как этого слишком много, о том, что он боится, что скоро расколется, что скоро сломается, о том, как боится не выдержать, и я не пропускаю ни слова. Я говорю ему о своих гостях, о пустотах и о сущностях, я говорю ему о том, что боюсь, и он мотает головой, нет-нет, принцесса, послушай, они все уйдут, я их заставлю. Мы остаемся вдвоем и вдвоем во всем мире. И когда мы сворачиваемся рядом, два вечных побитых котенка, я забиваюсь к нему в руки, ни за что не хочу уходить, я решаюсь сказать ему об этом. Я не хочу уходить. Однажды мы будем взрослые, и, знаешь, нам никуда не нужно будет расходиться. Не от кого прятаться. Если захотим, целый день проведем именно так. До последнего я жду, что он посмеется надо мной. Он.. соглашается. В тот момент я понимаю особенно четко, мы хотим одного и того же.

Но сейчас он смотрит на меня и будто не может мне поверить, бешеная энергия и бешеный же звук недавнего концерта догорает у нас за спинами, – Правда? Тебе понравилось?

Я только киваю, упираюсь в него носом, – Невероятно. Фантастически просто.

***

Я нахожу себя, задумчиво вращающую в руках нож – я понятия не имею, что с ним делать и для чего вообще нужна эта штука, я так ему и говорю, и он снова показывает мне зубы. А я про себя думаю, что люблю, когда он кусается, я чертовски люблю, когда он кусается, я говорю ему об этом тоже. Я стою потом перед зеркалом подолгу, рассматриваю отметины. Это удивительное чувство.. Принятия. И принадлежности. Я испытываю его впервые, наверное, максимальной, невероятной принадлежности. Посвященности.

– Хочешь, я тебя научу? – он учит меня обращаться с ножом и правильно сжимать кулак. «Не боишься, что все это будет использовано против тебя? – Принцесса, прошу тебя.» и целует мне костяшки пальцев. Этот жест становится привычным. Отчего же ему каждый раз удается меня достать? Каждый раз удается заставить меня забыть, как дышать и нужно ли это вообще.

В конце я пытаюсь вернуть ему нож, он качает головой, – Пусть будет у тебя.

Я продолжаю смотреть на него вопросительно, я не понимаю, и он добавляет с нажимом, закрывает мою ладонь на рукоятке, – Это подарок.

Я не знаю, откуда он берет эти вещи – знаю только, что у него их не так много. У него никого нет, где-то есть полубезумная мать и пьющий отец, которому нельзя с ним видеться, это он рассказывает мне украдкой, на ухо, в парке, когда мы сидим, прижавшись друг к другу и делимся, делимся, делимся. Однажды он говорит: я хочу оставить свой автограф на каждой вещи в твоей голове, на каждом воспоминании. И хочу, чтобы ты сделала то же самое. (Все, к чему он прикасается, кажется мне.. более красивым. Я кажусь себе красивой.)

У него получается.

У него нет практически ничего своего. Но он делает мне подарок все равно.

– Спасибо, Илай.

Имя приятно катаю на языке, уже привычно, в сотый раз вижу, что удивительные вещи делать способен не только он. И не только со мной. Я собираю его реакцию жадно. Не могу оторваться.

***

Я нахожу себя перед зеркалом, летом, в собственной ванной, мы остаемся вдвоем, я понятия не имею, где мои родители на этот раз и не хочу этого знать. Сейчас – время думать не о них, я сфокусирована на нем предельно, он целует меня в шею, я слышу, как он рычит. Стекло запотевшее и мы оба абсолютно голые, жмемся друг к другу, это всегда больше в голове, я отзываюсь на каждый его толчок, он придерживает меня за живот, привлекает ближе.

Когда мы делаем это в первый раз – неловкий и неуклюжий, он снова не может мне поверить, «Как ты вообще реальна?» но даже это не первое, что он мне говорит. Первым было «Спасибо, я не могу поверить, что ты разрешила мне прикоснуться к тебе.»

Это не было вопросом моего разрешения, я хотела, я всегда хочу, чтобы он ко мне прикасался, это хорошо в той мере, что я теряю ориентацию в пространстве, запрокидываю голову, я громкая, я с ним всегда бессовестная, он качает головой, снова рычит мне в ухо, я люблю этот звук невероятно, кусает шею, оставляет свою отметку и заставляет смотреть.

Протирает рукой зеркало, чтобы я видела.

Чтобы я видела нас. Чтобы я нас запомнила.

Я еще не знаю, что картинка впечатается в память намертво, я запомню его, растрепанного, кудрявого, раскрасневшегося, с огромными зрачками, он продолжает двигаться, сжимает мои бедра, оставляет синяки. Я честно думаю, что я не в том состоянии, чтобы это запомнить, чтобы вообще думать, подаюсь бедрами ему навстречу и пытаюсь прижать еще ближе, он всегда, всегда нужен был мне ближе. Еще ближе. Даже когда ближе, чем были, оказывается уже невозможно.

Картинка остается, мы все еще неловкие подростки, школа неумолимо заканчивается. Мы все еще до смерти влюблены.

Я зову его по имени, пока он меня держит, все это мокрое, все это жаркое, когда меня накрывает с головой, я сжимаюсь у него в руках, не могу отдышаться, он держит меня, он всегда держит меня и удерживает меня здесь. И я никогда так не любила лето и никогда так не любила собственный дом, но все имеет смысл, когда он рядом.

Много месяцев после он скажет, что единственный раз, когда он чувствовал себя красивым – «Этот тот раз, помнишь? Когда у нас был секс перед зеркалом, в твоей ванной». Конечно, я это помню. Я почти плакала от того, как мне было хорошо.

Я говорю, что единственный раз – это несправедливо. Это ужасно несправедливо. Что он красив для меня каждый день, что я никого лучше него не видела.

Я рисую его каждый день, он в каждой моей книжке, в каждом моем скетче, даже самом неловком, в каждой моей картине, даже когда мы не вместе, я чувствую его внутри все равно.

Еще я скажу, что он был немного неправ. Он не был просто красив. Или даже я не была просто красивой. (Принцесса, – он фыркает, – Ты всегда красивая.)

Но дело было даже не в этом. Абсолютно не в этом. Я говорю, что мы были лучше всех. Мы были будто молодые боги.

Я говорю, что не чувствовала себя счастливее.

Я говорю, что весь мир в тот момент был для нас.

Каждый чертов раз, когда ты рядом, каждый чертов раз, когда ты внутри, каждый чертов раз.

Я продолжаю выворачивать руль машины на ту же полосу, чтобы влететь в него с диким скрежетом, другая дорога мне просто неинтересна.

Мы – молодые боги, Илай.

Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

Кто проиграл? Я, кажется, знаю.

***

Я нахожу его на моей кровати, он выглядит расслабленным, даже успокоенным, наблюдает за тем, как я верчусь перед зеркалом, по его лицу гуляет тень усмешки, но не торопится показываться полностью. Когда я оборачиваюсь к нему, мы встречаемся взглядами, нам обоим чуть смешно, я не потрудилась даже одеться, мой тон обвиняющий только вполовину, комната тихая, пахнет сексом и потому никому из нас не хочется даже повышать голос, я замечаю мягко, – Ты снова меня всю пометил, и тебе совершенно не стыдно.

Он показывает зубы, о, ему совершенно не стыдно, ему, знаете ли, не бывает стыдно.

(Это ложь, к тому моменту я уже знаю, что стыд он испытывает практически постоянно. За себя. За все, что он есть. За все, что он делает. Мне за него больно. Мне за него невероятно грустно.)

Он протягивает ко мне руку, гладит по животу, смотрит со значением, настолько со значением, что я едва могу вынести этот взгляд.

Молчание между нами глубокое, осмысленное, я подтягиваю к себе его футболку – не ту, в которой вижу его впервые, в этот раз одна из его любимых групп, натягиваю через голову, становлюсь серьезной.

– Слушай, я хочу тебе кое-что показать. Но пообещай мне, что ты не будешь смеяться, хорошо?

Он разводит руками, вроде как ты могла такое обо мне подумать, я приподнимаю бровь, выражаю крайнюю степень сомнения, вроде уж я-то тебя знаю. И это странно. Это удивительно. Я действительно его знаю. Я действительно..

– Пообещай.

Он вздыхает, будто мы говорим об очевидных вещах, но все же соглашается, – Обещаю.

И тогда я подхожу к столу, я достаю их все, во рту поселяется привкус страха, я почти задыхаюсь, пока он смотрит рисунки – множество его лиц, множество его рук, мы вдвоем, его так много, господи, как много его набралось, я затаиваю дыхание, от волнения меня почти тошнит. Он замечает нездоровый зеленый цвет, кладет руку на колено, привлекает к себе, утыкается носом в волосы – на секунду. Обозначает свое присутствие.

Я жду вердикта так, как смертник ждет вынесения приговора. Я показываю свои рисунки. Мораг занята их продвижением так, будто ее жизнь от этого зависит. И вот он видит мои рисунки тоже. Однажды я рисую ему дерево, и он на нем рисует чудовищных совершенно ворон, рисовать не умеет вовсе.

Тогда он рассказывает, что в детстве ему сломали пальцы, три из них. Били дверкой от шкафчика, пока их не разогнали учителя.

Я не говорю ничего значительного в тот момент, но ловлю его за руку. Целую пальцы. Я смотрю ему в глаза и тогда прошу его в самый первый раз: останься со мной сегодня. Пожалуйста.

Мы с ним не были нормальными детьми. Никто из нас не был нормальным ребенком. Не дети, а наказание. Тогда я держу его за руку, веду за собой, я знаю, я почему-то в тот момент все знаю, ощущаю каждое движение правильным, он идет тихо и как-то послушно. Доверчиво. И это чуть больше, чем я могу в тот момент вынести.

Мы дарим друг другу ощущение безопасности. Я никогда не спала так спокойно, как в его присутствии.

Я проваливаюсь в эти мысли, чтобы не провалиться в волну ужаса, его присутствие рядом осязаемое, я слышу, как он хмыкает, чувствую, как он усмехается, я не жду, что глаза у него увлажнятся. Илай смотрит на них так долго. И на что там смотреть.

Но когда он заканчивает – ловит за руку, расцеловывает костяшки, запястья, пальцы, я ожидаю от него чего угодно, но не этого, что же ты делаешь, что же ты со мной делаешь.

Ничего, кроме того, что успел сделать уже множество раз.

Я чувствую себя в такой безопасности, в такой абсолютной безопасности.

Он говорит, – Спасибо. Черт, это так.. Красиво. Я не думал, что я могу так выглядеть. И не думал, что ты.. Черт, их так много. Скарлетт. Их так много.

Я качаю головой, не отнимаю руки, тянусь к его лицу, мне неизменно хочется одного и того же – его, еще ближе. Мы с ним влюблены до смерти, это не меняется, – Когда я говорила тебе, что ты красивый, это ровно то, что я имела ввиду. Посмотри. Посмотри же. Я вижу тебя именно так. Ты.. Понимаешь?

Мы ходим по опасному краю, в шаге от того, чтобы влюбиться. Оба понимаем, что уже слишком поздно. Что край благополучно переступили, но это и неважно, это совершенно не страшно.

Он утыкается носом мне в ладонь, выглядит таким.. Потерянным. Почти беззащитным.

– Мне немного стыдно, что я делала это без разрешения. Будто я твой сталкер. Тебе правда нравится? Можно, я продолжу? Можно я порисую с натуры, ты сможешь?

У него в глазах все на свете, он смотрит на меня так, будто видит новую вселенную. Кивает медленно.

Я тянусь к нему за поцелуем, я тянусь к нему постоянно, его «Спасибо» в очередной раз застывает, звенит в моей голове.

Я могу вынести все, что угодно. Но его искренность каждый раз ловит меня, каждый раз пробирает меня до костей.

– Спасибо тебе.

За это удивительное время.

Мы окружены чем-то бесконечно теплым, такое случается только с дураками и с влюбленными, мои рисунки повсюду, он откладывает их в сторону бережно, боясь помять.

Угловатый, резкий, кусачий. Со мной, со всем, что со мной связано – неизменно бережный. Любит думать, что я не вижу.

Но я вижу абсолютно все.

***

Лана ослепительна в своем великолепии – вечная золотая девочка, ты спрашиваешь у нее, милая, откуда столько блесток? А она хохочет, заливается просто и отвечает: понятия не имею, откуда они взялись. Но ты же вся ими покрыта! Лана заливается смехом снова, освещает все вокруг, превращает в золото все, к чему прикасается. Ее умение из траура сделать веселье, а из откровенного дерьма конфетку восхищает меня неизменно.

Сейчас Лана выглядит суровой, страшной почти, кивает на кровать рядом с собой. В школе мы живем в одной комнате и лишний раз не расстаемся, Лана и Тейт, ее близнец – та самая семья, которой у меня не было. Те самые брат с сестрой, которые всегда готовы были вступиться, были рядом, которых я называла семьей просто потому что друзья – это семья, которую мы выбираем. Лана всегда оказывается рядом в том момент, в который мне это нужно. Я стараюсь платить ей тем же.

– Итак, Скарлетт Фиона, ты всерьез считаешь допустимым систематически предпочитать кого-то моему обществу и не говорить мне ни слова? Ай, это слишком большой удар по моей самооценке.

Лана выглядит сердитой, но я чувствую, как она улыбается, ее голос смягчается на полтона, когда она произносит, – Милая, дорогая, хорошая, не говори мне, что влюбилась, любовь – это ужасное чувство.

Лана говорит, что помнит все свои прошлые жизни, просто так сложилось, у Ланы фантастическая интуиция – девчонка никогда не промахивается. Я устраиваюсь рядом, когда кладу голову ей на плечо – Лана со страниц модного журнала, не из реальной жизни. Я все чаще думаю о том, что наша жизнь, изолированная, с полным пансионом – она нереальна. Весь этот комфорт, все это надумано. Лана усмехается, говорит, что наша жизнь будет ровно такой, как мы пожелаем.

Лана влюбляется бесконечное количество раз, ловит это ощущение за хвост, любит саму идею о любви, тянется к ней как настырный котенок. Я жду, что она скажет «пора бы», но Лана почему-то говорит мне о том, что любовь делает с нами чудовищные вещи. Я молчу. Не нахожусь, что ей ответить, и не нахожусь, что ей возразить.

Все ужасные вещи, говорила мне Мораг, происходят из-за любви. Любовь делает тебя слабой. Я на ее слова тогда только раздраженно дергаю плечами и не могу, решительно не могу поверить, что она любила в своей жизни хоть кого-то. Собственное отражение в зеркале, возможно. Я все никак не могу освоить то же умение.

Лана будто читает мои мысли, усмехается уголками губ, – Боже, Мораг разорвет тебя на клочки. Скажет, что притащила бродячего пса, и теперь он непременно испортит ее ковер, дочку-то уже испортил.

Мы смеемся, хотя никому из нас, если честно, не весело. Веселья нет, ощущение застывает в горле.

О Мораг я думаю чаще, чем стоило бы.

Лана протягивает ко мне руки, обнимает, все думаю, что Лане с ее любовью к объятьям стоило родиться коалой или ленивцем, черт знает. Лана утверждает, что в прошлой жизни была актрисой и любовницей какого-то политического лидера, но если Лана влюбляется – у нее это каждый раз по-настоящему.

Во мне собралось, оказывается, столько притворства, что думать об этом невыносимо, я слышу ее негромкое бормотание, – Ну иди сюда.

Ее волосы темные, густые, их так много, в детстве всегда хотела волосы как у Ланы, смелость как у Ланы, сейчас не хочу ничего кроме собственной жизни, кроме той жизни, что начинается за пределами кабинетов школы, жизнь, в которую я бесстрашно проваливаюсь, где мы с ним остаемся одни. Лану люблю от этого не меньше, за хитрый зеленый прищур и за то, как с ней легко. За Лану.

Лана гладит меня по голове, не обещает, что все будет хорошо. Потому что хорошо, конечно, ничего не будет.

Мы с ней обе смеемся. За секунду от того, чтобы провалиться в очередную бездну, только и остается, что смеяться.

Рядом она остается все равно. Я люблю ее безумно.

А любовь, знаете, иначе как прекрасным или ужасным чувством и не называют.

Глава 6

Я просыпаюсь в Доме на краю света и про себя успеваю только сонно удивиться, что действительно уснула и действительно пережила эту ночь. Господи, потягиваюсь сонно, настойчиво вибрирующий телефон умудряюсь найти далеко не с первого раза. Бабушкин пиджак все еще теплый, я в нем так и уснула, бабушкин пиджак все еще греет, вот только пахнет уже мной. Разочарования скрыть не получается. Я в последнее время особенно плоха в том, чтобы что-то скрывать. К телефону я подхожу одновременно с тем, как начинаю спешно стаскивать с себя пиджак, Альбы не осталось в еще одном предмете, Альбы не осталось еще в одном месте. Я чувствую себя виноватой, будто одним своим присутствием испортила эту вещь. Одного моего прикосновения оказалось достаточно, чтобы все пошло наперекосяк. Я скучаю по ней невыносимо.

Все в моей жизни, что сейчас связано с Альбой – тот же песок, утекает сквозь пальцы. Это болезненное ощущение, которое селится, кажется, сразу в моих костях, и я не могу от него избавиться, что бы ни делала.

Ее голос в телефоне – история о чудовищном недовольстве, на мое сонное «Да?», Лана взрывается кусачим: – Ты до сих пор спишь?

Можно подумать, Лана сама проснулась давно и вообще когда-либо вставала раньше полудня, всегда любимая дочка, избалованная до луны и обратно, ее баловали родители, ее баловал Тейт, о, космически сильно ее баловал, ее баловала я. Лану невозможно было встретить раз и остаться равнодушным. Это ощущение праздника, это нескончаемый световой поток, который она за собой приносит.

Я понятия не имею, почему начинаю оправдываться, вероятно, потому что ненавижу, больше всего на свете ненавижу ее расстраивать: – Долго не могла уснуть, так что..

Лана фыркает, я почти вижу это лисье выражение у нее на лице, Лане хочется кого-нибудь укусить и с кем-нибудь поругаться, я чувствую, как она злится, – О, разумеется, скажу тебе больше, изоляция, даже если это изоляция на берегу моря – никому не пошла бы на пользу. Особенно с учетом того, что все мы знаем, что по утрам ты превращаешься в перевозбужденное чудовище, а по ночам предпочитаешь горячий бок рядом, все мы это знаем, Скарлетт Фиона, и все равно вынуждены выцарапывать тебя с того самого края света.

С Ланы станется обозначить здесь свое присутствие и устроить мне катастрофу, но результат пока противоположный. Звучание ее голоса успокаивает, я пригреваюсь, качаюсь на его волнах, Лана могла бы петь, могла бы актерствовать, Лана могла бы делать что угодно до тех пор, пока на нее смотрят. Я – смотрю на нее всегда.

Лана, к слову, имеет полное право не просто на меня злиться, но быть в феерическом бешенстве. С чем мы и имеем дело в итоге. Лана даже злится как-то шумно, восторженно, почти празднично. Торжественный, блестящий и переливающийся золотом гнев.

– Сбежать как крыса с корабля. И между прочим, не тонущего, его еще даже не отправили в плавание, Скарлетт Фиона! И, полагаю, назвали бы в твою честь, учитывая то, какими глазами на тебя смотрит капитан!

Лана всегда «слишком»: слишком громкая, слишком эмоциональная, слишком шумная, слишком горячая.

Лана никогда не в меру, любое событие для нее – огромная вечеринка. Любой человек – выдающаяся личность. Любое чувство заслуживает пристального рассмотрения.

Я не хочу этого. И я не хочу этого сейчас.

– Ты преувеличиваешь.

В ее голосе мне слышится почти боль, я замечаю, что поднимаю руки в защитном жесте, вроде послушай же, подожди, – Я преуменьшаю, Скарлетт. Ты нужна мне здесь, но это, разумеется, не имеет никакого гребаного значения в сравнении с размерами твоей душевной травмы тринадцатилетнего срока давности. Все, над чем мы с тобой работали. Над чем ребята работали. Все это, конечно, ерунда. А твои неиссякаемые страдания дают тебе возможность и исключительное право вести себя как эгоистичная сволочь. Коей ты, впрочем, и являешься. Мы с Тейтом тебя хорошо учили.

И в этом. Во всем этом. Она, конечно, права.

Это уникальный талант мадмуазель Ланы. Она. Права. Абсолютно. Всегда.

– Прости.

– Прости, дорогая, для меня не сработает. Позволь тебе напомнить. И раз уж ты здесь, то можно записаться хотя бы на телефонную консультацию? Видишь ли, ряд вопросов мы без тебя решить просто не можем. Какая досада, верно?

Ерунда. Полнейшая ерунда. Я все подписала. Я все закончила. Весь материал сдан, находится на финальной ступени. Все готово, иначе бы я не уехала.

Я была множеством вещей, но никогда не была безответственной.

Лана продолжает, ее голос взлетает выше, начинает резать мне уши, – У мальчишек скоро встреча с инвесторами, вовсю идут репетиции, а лучше тебя художественную концепцию их возвращения на сцену не сможет объяснить, кажется, никто.

Я усмехаюсь, мы прекрасно знаем, что Лана врет – Лана материал знает не хуже меня, а ее врожденная способность очаровывать окажется прекрасным завершающим штрихом. Лана ищет больную мозоль и давит на нее безошибочно. Надеясь на подобие ответа. Реакции от меня дождаться у нее не получается, я молча скучаю (по Альбе, по Илаю, по Арту, по Лане) и еще более скучно молчу, тоска селится около переносицы и между лопаток.

Новая обложка альбома, цветовая гамма, сценический образ, весь символизм, прописанный, проработанный, в каждой детали, я проводила часы, слушая их и слушая их музыку. Образы просто рождались. Я окуналась в них с головой, эти люди долгое время были моей жизнью, мы проводили ночи в творчестве и разговорах. Арт держит меня за руку, Тони, его брат, перевозбужденный и шумный, вместе с Ланой бегает по студийному помещению, то и дело заглядывает мне через плечо. Иногда Тони и Лана сталкиваются на бегу, тогда смеемся мы все. Все их обложки, сценические декорации, даже мелкие детали костюмов, оформление сайта, все это было готово давно, любовно мной продумано. Арт усмехался в сторону, называя это произведением искусства. Мы остались довольны друг другом.

Лана мной довольна быть не может по умолчанию, мы работаем с ней так долго, всячески пытаясь им помочь. Сначала мирим братьев, потом она поднимает все свои контакты, я – все свое художественное видение, они – весь музыкальный талант. Возвращаться всегда сложнее, я говорю об этом не в первый раз и, полагаю, что не в последний. Возвращаться в старый дом, возвращаться в старую любовь, в любые старые отношения, в город своего детства, возвращаться в дело своей жизни, особенно, если дело твоей жизни – музыкальная сцена, а слава всегда была неверной подругой.

Тони восхищается шумно и громко, они с Ланой на одной волне, история захлестывает их и несет дальше. Оба предвкушают этот момент, ни на секунду не сомневаются – все получится. Мы повторяем это как мантру, основная твоя проблема с творчеством – однажды прикоснувшись уже не остановишься, будешь возвращаться обратно, не сможешь больше удержаться. Твое искусство – это то, что держит тебя на плаву. То, что позволяет тебе говорить и твоей душе расти. Минуты молчания – больные и мучительные, творческий человек молчать не может. Скажу больше, творческий человек молчать не должен. Никто не должен, если вы меня спросите.

Когда-то эти ребята собирают огромные площадки, после разваливаются под грузом свалившейся ответственности и собственного проведенного на музыкальном Олимпе детства, множества травм, отсутствия всякой приватности.

Я понимаю, что отвлекаюсь, пытаюсь сфокусироваться на Лане, она все еще возмущается, Арт беспокоится, Тони скучает – Тони мог бы быть щенком, также привязчив, также трогательно любвеобилен и по жизни неуклюж, я ловлю себя на мысли, что скучаю по ним невероятно, наши последние моменты с Артом – сплошная неловкость и я до сих пор убеждаю себя, что прощаю за это себя саму в первую очередь.

Его внимательный взгляд, ореховый, уставший, преследует меня, если честно, повсюду.

И не приносит, как раньше, облегчения. Возможно, я злюсь именно поэтому. С ним было ослепительно легко, пока не стало безумно сложно.

– Ты меня слушаешь?

Лана не терпит ничего, кроме честности и потому мои неловкие попытки соврать слушать не желает,

– Ты хоть работаешь там?

Последние полгода вся моя жизнь вращается вокруг мальчишек, Арту и Тони тридцать, мы все равно зовем их мальчишками, вокруг моих личных проектов, две серии разом, работаю как проклятая, не могу остановиться. Одно я знаю точно, если я позволю себе остановиться – я уже не встану. Упаду и не встану. Я не хочу падать, а потому продолжаю лезть выше. Иногда спрашиваю себя. Может быть, действительно проклятая? Может быть, все это – это не я вовсе. И где я? Вечный медиатор между мирами. Мое творчество, в свою очередь, медиатор между миром и мной.

– На самом деле, нет. Пытаюсь.. Разобраться. На работу не остается ни времени, ни настроения, ни.. Ничего.

Хочется рисовать море. Хочется рисовать Илая.

Перед отъездом я сжигаю все наброски на подносе в квартире Тейта. Улыбаюсь довольно. Хочется, конечно, разрыдаться.

Я тебя не потревожу. Ни словом, ни взглядом не потревожу.

(ИДИ К ЧЕРТУ! Слышишь, Илай? ИДИ К ЧЕРТУ.)

– Скарлетт, скажи мне только честно. Чего ты добиваешься? Спряталась там, не работаешь, не выходишь на связь, на звонки отвечаешь в лучшем случае с пятого раза. Что ты хочешь там обнаружить? Ты всерьез думаешь, что Альба вот этого хотела?

Я изо всех делаю вид, что слова меня не задевают. Нисколько. Миссия, разумеется, оказывается проваленной раньше, чем я всерьез успеваю за нее взяться.

Лана – живое напоминание. Где ключевым будет слово живое. О жизни, которая у меня была, которая у меня есть в Лондоне. О любви, о которой я вспоминать не хочу. Обо всем настоящем. О том, что Альбы нет и как бы я ни старалась, вернуть ее и вернуть ее домой у меня не получится.

Слова задевают меня. Гораздо сильнее, чем мне бы того хотелось.

– Мы понятия не имеем, чего бы хотела Альба. Видишь ли, когда она умерла, я смотрела новую серию глюков, где была ты – я не имею ни малейшего понятия, так или иначе, нас тут не было. Она была одна. И никто из нас не знает, чего она хотела.

– Чего Альба не хотела совершенно точно, – замечает Лана, голос твердый, все звонкие смешки, все кокетливые нотки исчезают из него немедленно, на несколько секунд я даже перестаю ее узнавать, – это дурацкой, бесполезной изоляции для тебя. И одиночества. Альба, знаешь ли, умела радоваться жизни так и проживать ее с таким изяществом, которому нам с тобой еще учиться и учиться. Ну что ты там забыла? Что это изменит? Или ты всерьез ожидаешь, что Илай вдруг «одумается» и появится сразу на пороге? Этого не будет! И, серьезно. Неужели. Ну неужели тебе действительно до сих пор хочется именного этого? Я думала мы прошли эту фазу, я думала тебе всерьез нравится то, чем ты занимаешься, я думала тебе всерьез нравится Арт. Ты ведь от него прячешься, ты ведь ждешь, что Илай позвонит! Скарлетт, я..

Я не знаю, что она, Лана обрывает себя резко, голос у нее усталый, она воспринимает мои решения как личное поражение и у меня решительно нет сил ей что-то объяснять.

Между призраками у воды и призраками лондонской жизни, мне сейчас проще ужиться с первыми, они хотя бы не лезут в мою душу. У них слишком болят их собственные. У них, кроме собственных душ, по сути, ничего и не осталось.

У нас с Ланой – новенькие очаровательные жизни в хрустящей обертке, и мы обе понятиям не имеем, как именно их жить. Я – какая-то дурацкая насмешка над реальностью, знаете, пропустить через себя столько жизней, столько чужого опыта, чужих воспоминаний. И все еще не иметь ни малейшего понятия, что делать со своей собственной жизнью.

Я могла бы ей объяснить, что здесь все дышит Альбой. Я могла бы объяснить, что это тот минимум, который я должна сделать. Я могла бы сказать, что, если не найду ответ – просто сойду с ума. Могла бы сказать ей, что мне страшно.

Вместо этого молчу. Устало и уродливо. Мы прощаемся скомкано, Лана обещает перезвонить позже. Лана хочет сказать что-то еще. Но вместо этого отключается, будто исчерпав аргументы. Этот момент повисает неприятно, оставляет осадок.

Вина – это рюкзак с камнями, который я постоянно ношу с собой.

В Доме на краю света тихо и тепло. Я, в самом деле, понятия не имею, чего бы хотела Альба.

Лондонская жизнь пляшет на периферии сознания, мигает и исчезает, понимая, что разбираться с ней сейчас никто не намерен.

Мне не стыдно.

Глава 7

ЛАНА

Я люблю все слова, что на «с»: сердечки, скрабы, сахарозаменители, сладкое в целом, салюты (я сама ходячий, прошу заметить!!), секс, а еще лучше секс-марафоны, связи (у меня их неприлично много), слойки с яблочком (как пекла наша бабуля, когда мы с Тейтом еще появлялись на семейных обедах), о кстати, Семья, хорошее слово и тоже на «с», саванны, смородину и саксофоны (ну какая же музыка, музыка, музыка!!) мои фруктовые салатики, самобичевание люблю по праздникам, а самооценка у меня хорошая каждый день, сезоны люблю, люблю все сиропы к кофе и люблю быть САМОЙ САМОЙ. Списки люблю, очень сильно люблю, списки больше всего! Мораль какая, Скарлетт, сегодня там твоего имени нет.

Сегодня я тебя любить не буду, не хочу и не желаю. Не заслужила. Ослиным упрямством не способствуешь.

С утра я пью шампанское прямо из бутылки и швыряюсь телефонами, пинаю подушки, с утра – это часа в два дня, но когда еще встают с постели приличные люди? Мне нужен был, нужен был мой сон красоты!

– Блин, блин, блин!!!

На шум прибегает Тейт, конечно, прибегает – это я сильно загнула, вплывает комнату с тем неотвратимым величием, с каким Титаник бы зашел в гавань, дойди он-таки до своего пункта назначения.

Братец обозначается в дверях, больше Аполлон, чем человек, одежда переоценена, нормы приличия переоценены. Все переоценено. Он кривит губы в усмешке, – Ты пялишься.

– Это новости?

Смотрим друг на друга с одинаковым выражением на лицах, одинаково ведем плечами, в детстве и в одежде отличить нас могла только мамочка, потому меня рядили в розовенькое, а его в суровый костюм морячка. Мы менялись. Когда выросли, конечно, сходств и людей, которые нас путают, поубавилось. Восхищаться нашим генофондом это, впрочем, не мешает. Природа в нашем лице создает безусловно моральных уродов, но самых лучших.

Итак, Лана, у тебя слюнка. Напоминаю себе, вытираю рот тыльной стороной ладони.

– Из-за чего шум? – брат тянется как ленивый кот, пялишься – пялься дальше?

Я делаю глубокий вдох. И поехали:

– КЛЯНУСЬ, этот разговор был запланирован, как ОБРАТИ НА МЕНЯ ВНИМАНИЕ, ПОСМОТРИ, Я СОСКУЧИЛАСЬ. Я сижу как нелюбимая жена в вечном ожидании, пока нерадивый супруг придет с работы и принесет ей шоколадку, так что возможно я не просто жена, а беременная жена, Тейт, ты купишь мне шоколадку? Я хочу с орехами. Но не с фундуком, он фу. А она просто продолжает говорить со мной этим нейтральным голосом и никакой реакции, никакой на меня реакции. Я говорю обрати внимание, а она НЕТ. Я говорю ты здесь нужна, а она в свою нору, хренова черепашка с панцирем, меня бесит, закрылась, отовсюду спряталась и сидит с таким лицом будто так и надо. И дело даже не в том, что я скучаю??? Но нельзя же просто все перечеркнуть и.. А потом я упомянула Илая и вообще началась какая-то немыслимая свистопляска, а я не могу не упоминать Илая, потому что все мы знаем, кто именно причина тупо всех ее заездов в последние годы, ты помнишь, чтобы хоть один разговор из последних туда не свелся?? И Я НЕ ПОМНЮ, ТЕЙТ, ПОНИМАЕШЬ. А я помню большую часть наших разговоров, ну и не повезло ли ей иметь такого прекрасного друга?

Словесную лавину брат переносит с величайшим достоинством, даже не вздрагивает, он слушает это с того момента, как я научилась говорить и больше не затыкалась, заговорила я рано, моим первым словом было «Тейт», который получился как «тет-тет-тет-тет», я будто стреляла из какого-то младенческого пулемета, младенческий пулемет – это отвратительно. Вообразите? Младенец с оружием, это либо какой-то артхаус, либо кошмарный бред.

В голове снова вырисовывается светлый образ Скарлетт и я подозреваю, что братец сейчас над моим тотальным крашем (это когда вы вот уже черт знает сколько лет высыхаете по человеку и все безрезультатно) начнет смеяться, но брат молчит.

– Может, просто оставить ее в покое?

У меня брови ползут вверх, – Просто оставить ее в покое????

Такого в моей программе записано не было, я никого в покое не оставляю, особенно, если мне что-то надо вот прямо сию секунду, а мне всегда надо сию секунду, взгляд гуляет по комнате, натыкается на целую коробку новых баночек, я не помню, за что именно извинялся Тейт, но вот золотую бомбу для ванны мне не терпится опробовать, – Ты пойдешь со мной?

Наконец, мне удается пробить даже его космическую невозмутимость, – Куда?

Я пожимаю плечами, у меня фокус внимания как у двухмесячного котенка, помаши перед ним дразнилкой – и привет. Оденься, блин, в самом деле.

– Не могу я оставить ее в покое, и я не хочу оставить ее в покое, мы с ней из одного теста сделаны, как братья-дегенератья, только сестры. Ее нельзя оставлять одну, меня тоже нельзя оставлять одну, мы без внимания превращаемся в капризные овощи, слушай, может туда поедем? Я знаю парочку эксклюзивных бодрящих способов привести в чувство даже самый конченный овощ. Да и морской воздух, слушай..

К тому моменту я уже отворачиваюсь к коробке с баночками, пытаясь прикинуть, что из этого великолепия мне надо взять с собой, потому то, как он закатывает глаза, я чувствую буквально спиной, – Я буду у себя.

– Нет, ты не будешь, ты мне нужен здесь!! Вообще-то, я переживаю сильный стресс и, скажу тебе честно, мне тоже не помешала бы парочка способов взбодриться. Эй, вернись!

Его удаляющийся по коридору голос находит меня, секрет братца и мой в том, что мы находим друг друга всегда, аж бесит, честное слово, – Позже, Ланни.

И почему я вечно его жду? Это все наказание за те тринадцать минут между нашим рождением, когда он умудрился вылезти первым? Но это же просто непроходимая ерунда!

На кровать я падаю в отнюдь не гордом одиночестве, хмурюсь, в голове от бурной и в итоге совершенно безрезультатной деятельности стучит, в висках тоже. Неравномерное такое, хаотичное: бом-бом-бом-бом, примерно как парень на барабанах у Арта и Тони, барабаны – говорят, сердце любой музыки, они дают ритм.

Я слушаю свое сердце. Бом-бом-бом-бом-бом. А слышу ритм ядерной катастрофы.

Еще ни один раз, буквально ни один раз, когда я оставила ее одну, ничем хорошим не закончился. Я сейчас предельно серьезна, вспоминается мой любимый эпизод, безусловно.

Я ухожу, расцеловываю в обе щеки, а потом узнаю, что ее нет. Как может человек исчезнуть за одно утро вообще? Кто так делает? Где твои нормы приличия, Скарлетт Фиона?

Я нахожу ее через шесть лет, мы с братом роем носом.

Точнее роет Тейт, а я истерически бегаю и произвожу больше шума, чем пользы, зато отвлекаю на себя львиную долю всеобщего внимания. Чтобы рыть можно было даже там, где законами Соединенного Королевства не то, чтобы было позволено.

Через пять с половиной лет ее нахожу, если быть точнее. Нахожу в богом забытом городке, население полтора человека на полтора человека, в дебильной футболке с птичкой, глаза огромные, перепуганные, похожа на скелетик и на какую-то сильно уменьшенную версию себя. Помню, мне очень захотелось ее как следует отмыть и еще как следует потрясти. Кости бы гремели, боюсь, страшно.

Но нахожу.

Особенно люблю в тот момент апельсины, ананасы, аллергиков, они такие трогательные, однажды засунула мальчику одуванчик в нос, а у него аллергия, он так потешно чихал, Арта люблю заочно, хотя мы с ним тогда еще незнакомы, абрикосы, арбузы, ух сколько фруктов набралось! Арт-выставки, автомобили спортивных моделей, претенциозные кабриолеты, автомобили, автомобили, автомобили! Аллегории, лишними не будут, Африку, были мы как-то в самой приличной части. Анальный секс и тот полюбила. И Австрию с Австралией тоже, ну какие же пляжи! Артистов, актеров, актрис, людей творческих профессий, короче. А Андреаса в тот момент не люблю совсем. Вообще Андреаса не люблю.

Потому на его предложение о встрече, конечно, реагирую согласием. Из вредности. Не предложение даже, а вежливую просьбу. С Андреасом мы были знакомы по каким-то очень мутным делам, просто потому что это моя вторая натура – знать абсолютно всех. Впрочем, на Андреаса я успеваю взбеситься практически сразу, о помощи он просит настойчиво, говорит мне это будет интересно, но адрес называет в такой неочаровательной совершенно попе мира, что мою новую машинку, подарок от брата, туда выгулять просто не получится.

Что ж, вздыхаю, во всяком случае, удастся выгулять новенькие ботиночки, с паршивой овцы – хоть шерсти клок, знаете?

На встречу я соглашаюсь отчасти потому, что Андреас меня бесит с нашего первого знакомства и до сих пор. Я стараюсь не держать на людей зла – пустая трата времени и внутреннего ресурса, мои внутренние ресурсы не для этого копились, вот что я вам скажу. И эти руки не для скуки, и вообще. Тейту я на всякий случай, конечно, говорю, куда я поехала. Во-первых, если ему будет суждено найти мое бренное тело – пусть знает, где. Если моя малышка, моя любимая машинка, там все же застрянет – я сама в жизни не придумаю, как ее откопать (не захочу), а вот с десяток случайных мужчин напрягу. В ожидании, пока брат приедет меня спасать. (А он приедет, заканчиваю с нажимом)

Ах да, Андреас меня раздражает просто потому что я терпеть не могу мужчин, которым я нисколечки не нравлюсь, с ними сразу что-то не так. Обычно мужчины либо хотят меня удочерить, либо хотят трахнуть – хорошо, если не все сразу. Ну хоть за ручки подержаться! Андреас? Андреас – нет. Кремень.

Этот смотрит пустым взглядом и будто сквозь меня, возможно именно в наше первое знакомство я ляпнула, Андреас, детка, если ты расслабишь задницу хоть чуть-чуть, то будешь выглядеть гораздо симпатичнее, ты посмотри, какие скулы!

Андреас, оказывается, гребаный мастер сюрпризов. Никогда бы о нем не подумала.

На то, что он хочет мне показать я пялюсь несколько секунд, тупо открыв рот и изображая из себя рыбку. Ам-ам, твою мать.

Нам, говорит мне Андреас с очень серьезным лицом, с особым значением, просит меня быть тихой и не устраивать представление, нужна твоя помощь. Я, видите ли, слишком громкая, слишком экстра, когда я НЕ?

Заткнуться действительно оказывается сложно, почти шесть лет прошло с того дня, как я вижу ее в последний раз, и вот она передо мной, худая и какая-то потускневшая, смотрит и не узнает.

В голове маршируют мысли про то, что хочется засунуть ее в стиральную машинку и прокрутить несколько раз, да только цвета не восстановятся. В голове звучит голос брата: Ланни, ты будто знаешь, как пользоваться машинкой?

Я НАУЧУСЬ РАДИ ТАКОГО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ СТИРАЛЬНОЙ МАШИНКОЙ И ДАЖЕ УТЮГОМ, ТЕЙТ, ПОСМОТРИ, ЭТО ВООБЩЕ НИФИГА НЕ СМЕШНО.

– Скарлетт, малышка.. Черт, я..

Я абсолютно теряюсь, а она смотрит на меня улыбка блаженная еще такая, знаете, у уличных проповедников, святых праведников на картинках и в старых фильмах у главных героинь такие бывают.

Так вот, она улыбается, вся из себя хорошенькая, я думаю о том, что ботиночки я, конечно, выгуляла, но как бы мне теперь не пришлось выгуливать свою очаровательную фляжку. Мне еще назад ехать. В самом деле.

– Скарлетт?.. Меня так давно не называли этим именем.

Я превращаюсь в сплошное ????????

Ладно. Хорошо.

– А как тебя теперь называют?

– Фиона?

Фиона???

Очень интересно.

Слова, что на «ф»… Фасоль? Феминность? О, нашла хорошее. В конце-то концов. Фейерверки. Ладно. Допустим. Флористика. Обожаю цветочки. (пялюсь на нее как на идиотку. как идиотка пялится на идиотку, поправочка.)

Франция? Да. Да. Чудесно.

– Андреас говорил, мы дружили раньше. Я.. Прости. Я сейчас практически ничего не помню о своей прошлой жизни. Но очень приятно знать, что там было не совсем ужасно и у меня даже были друзья.

Финики? Физика? Ненавижу. Ф… Фантазия?

ЧТО ЗНАЧИТ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ НЕ СОВСЕМ ВСЕ БЫЛО УЖАСНО, ПОДОЖДИ?

Это уже просто не смешно, ты любила свою жизнь, что ты…

И по глазам вижу – не врет ни секунды. Действительно ничего. Ничегошеньки. Совсем ничего не помнит. И меня не узнает.

Вот тебе список про твое «дружили раньше», дорогая: мы вместе с четырех лет, ты пугала нас до потери сознания иногда, но мы всегда находили способ над этим посмеяться, я так и не выяснила, кто был твоим первым поцелуем, я или Тейт, И ЭТО КСТАТИ ОЧЕНЬ ОБИДНО, я даже впускала тебя в свой гардероб, одумайся, это же кто еще мог получить такой доступ? Мы были вместе большую часть времени, даже твоя ненормальная матушка нас одобряла. Мы не просто дружили в детстве. Мы были скорее похожи на семью. Друзья – это же семья, которую мы выбираем, ну же!

В машине меня ждет легкое, розовенькое пальто, в теории, я смогу ее сейчас в него замотать и увезти отсюда, она выглядит абсолютно невменяемой?

Потом бросаю взгляд на суровую гору под названием Андреас, она жмется к нему как ручной котенок.

Тут я понимаю, что собственная природная наблюдательность мне неслабо так изменила.

СКАРЛЕТТ ОДУМАЙСЯ, ОН ЗАНУДА С ВЕЧНО СЖАТОЙ ЗАДНИЦЕЙ, ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?

Ты же не таких мужчин любишь? Я в этом практически уверена? Я же уверена, да?

Голос у нее надломленный, еле слышный, она шепчет почти, после такого мне точно нужна шубка. Розовая. Розовая непременно. Или лавандовая. И золотые тени. Я трясу головой, но слышу ее все равно, – Андреас говорит, что меня преследовали какие-то люди. Но теперь я в безопасности. Андреас заботится обо мне.

В безопасности от кого?

Я хлопаю на нее ресницами как дурацкая мультяшка, она, как еще большая дурацкая мультяшка, недобитая принцесса Дисней, смотрит на Андреаса совершенно влюбленными глазами.

И я, конечно, все понимаю, такая мускулатура, такие феноменально голубые глаза, и такие Я ПОВТОРЯЮСЬ СКУЛЫ.

Но твою мать. Скарлетт Фиона. Твою мать.

Слова заканчиваются, стремительно, У МЕНЯ слова заканчиваются, понимаете, я иногда болтаю даже во сне, не затыкаюсь, кажется, с момента своего рождения. Могла бы поставить рекорд по скорости речи, если бы хотела, но не буду.

Однако вот я. И слов у меня нет. У меня зато хренова туча вопросов, но задавать их ей бесполезно.

Мы все видим, она вздрагивает от любого постороннего звука.

ЧЕРТ.

Я люблю все красивое, все яркое, все, что цепляет взгляд, одно из моих первых воспоминаний о Скарлетт – она улыбается, улыбается так, что у меня глаза даже слезятся, будто смотришь на солнце, ярко так, улыбка, которая меняет все лицо. Она была совсем маленькая и хохочет, и хохочет. Я даже не помню, над чем она смеялась, только как именно она это делала. Кружилась, созданная, кажется, исключительно для того, чтобы очаровывать. Тонкие руки, светлые волосы, замечательно горящие глаза. Я люблю все красивое, вообще все, мой брат может быть отмороженным на всю голову – я такая же, но наша красота – безусловный и оглушительный повод для любви.

Я люблю все красивое, яркое, ослепительное, единственное в своем роде, потрясающее, сногсшибательное, вот вам еще список, я могу продолжать бесконечно! И когда я смотрю на бледную моль в футболке с птичкой, я едва узнаю ослепительную снежную принцессу из мой памяти.

Да что за дурдом здесь происходит.

***

В коридор Андреаса вытаскиваю едва не на буксире, получается смешно, маленький катерок уверенно тащит за собой огромную баржу, понятия не имею, откуда слова “баржа” в моем лексиконе вылезло вообще, хочу забыть его поскорее как страшный сон.

У меня недавно, знаете, началась лавандовая фаза, люблю лавандовый цвет, косметику с лавандой и даже лаванду в живом виде, если бы терпела живые цветы дома вообще, ужасное расточительство природного ресурса. У Скарлетт лавандовой фазы никогда не было, Мораг все рядила ее в девочковые сиреневые платюшки, блузочки, свитерочки и юбочки, а она их терпеть не могла. Что я помню о ней, что любила синий цвет больше всего на свете, была готова загрызть за банановое мороженое, целоваться обожала до неразумного, что в ней жило огромное, беспокойное море, чего я только о ней не помню. И как же вы все умудряетесь усыпить в ней океан? Пытаться сжать до размеров лужи?

Андреас, видимо, ловит мой бешено вращающийся взгляд, атмосфера безумия в этом доме заразна, право же, если выйду отсюда – найду себе хорошего психотерапевта. Терапию вообще должен пройти каждый, кто может себе это позволить, да-да-да-да, и вот, кажется, мой первый тревожный звоночек.

Андреас играет на опережение, говорит, не защищаясь, чего от меня защищаться, он может взять меня за локти и смять как бумажку. Но говорит, будто бы с малой толикой обороны, ага, правильно, в гневе я страшна, не испытывай меня, – Раньше было хуже. Сейчас она чувствует себя гораздо увереннее, помнит свое имя, реагирует на раздражители, не прячется по углам, она сейчас абсолютно вменяемая, серьезно. И даже физически в неплохой форме.

Я смотрю на него как маленький, но крайне боевой баран, на сильно зарвавшиеся новые ворота. Слишком много сравнений с овцами за последние сутки, не находите?

– Лучше???

Андреас выглядит оскорбленным, посмотрите на него, он начинает, – Если бы ты видела, в каком состоянии я ее нашел..

Я перебиваю, в самом деле, я не намерена слушать исповедь, мне нужны, черт бы их побрал, конкретные факты. Я резко теряю половину смешков и улыбочек, мне хочется кого-нибудь придушить, вот этими самыми наманикюренными ручками.

– Кстати. Мне очень интересно. Как ты вообще ее нашел? Ну то есть не то, чтобы мне известно много историй вроде вашей, так что я просто горю от любопытства. ПРОШУ ТЕБЯ, просвети меня, может быть??

Андреас смотрит на меня, долго смотрит, будто оценивает, в итоге отвечает негромко, весь разговор ведется на пониженных тонах, она за стенкой, боится громких звуков, я то и дело не выдерживаю, голос срывается и взвивается под потолок, – Я взял заказ на человека.

О. Круто. Четко. Бесподобно. Супер. Классно. Я могу продолжать так долго, какая офигительная ирония, вам не кажется?

Андреас – самый честный браконьер и самый добрый ветеринар, от него в восторге старушки, треплют за щечки, и в тихом ужасе маленькие дети, такая гора нас просто сожрет.

Ха. Ха. Ха.

– Друг мой, ты знаешь, насколько отбито ты сейчас звучишь?

Вот он – единый самоубийственный порыв, но шоу должно продолжаться! Да, господа, это Я! И я продолжаю, – Одно дело возить зверушек и лечить зверушек. Зверушки, зверушки, зверушечки. Хотя я все еще против отлова редких особей. И совсем другое – возить людей.

Он выглядит раздраженным, вы посмотрите, я его бешу, ай-ай-ай, какая досада, до тех пор, пока он не сворачивает шейку мне и Скарлетт за компанию, я, пожалуй, продолжу, остановиться не могу, меня несет. Пусть думает, что я тупее паровоза, что взбалмошная идиотка. Зато безопасная. Да, детка, я тотально безопасна, чистенькая как принцесса фей, могу даже справочки показать, прохожу обследования раз в год, а на всякие гадости вроде ЗППП раз в полгода, лучше пере, чем недо, знаешь?

Он все еще смотрит на меня как на раздражающую его муху.

– У меня не то, чтобы был выбор, знаешь? Могла хотя бы выслушать. Не понимаю, зачем вообще перед тобой оправдываюсь. За это обещали большие деньги. Думал, это мой шанс выйти из дела, наконец-то. Мне так много, как за нее, не предлагали уже очень давно. Если предлагали вообще. Тем более, мне сказали, мол там девчонка беспомощная, с ней проблем не возникнет вообще. И она все равно умирает.

ЧТО?

– Вроде талант выжигает ее изнутри, не достанем ее в ближайшее время, она сама себя разрушит. Думал, благое дело делаю.

Ах да, забыла вам рассказать, Андреас у нас моралист. Браконьер с кодексом чести, охотится на диковинных зверей и теперь вот диковинных людей.

Живет по своей правде и нет, вы его не согнете.

Моя лавандовая фаза отражается в лавандовом геле для душа, мешочке с сухой лавандой в шкафу, в общем от лаванды после взгляда на плед Скарлетт меня начинает тошнить. Эта девочка любила смотреть, как я занимаюсь сексом и делать наброски, была занозой в заднице и неисправимой вуайеристкой, а теперь боится собственной тени. Эту мысль я тоже выбрасываю как ненужную. Чувствую, как внутри меня сжимается стальная пружина – скоро долбанет так, что мало не покажется. Пристегните ремни, дамы и господа, Фредди не зря нам завещал, ой не зря. Шоу должно продолжаться! (Между цитированием группы Queen и упоминанием овец существует самая прямая связь, я вам точно говорю.)

– Что с заказчиком? Ты ведь не собираешься ее отдавать? Или ты позвал меня в надежде на то, что мы заплатим больше?

Справедливости ради – мы заплатим. За нее заплатим.

Андреас, детка, этот нежный трогательный гигант, боже мой, выглядит почти смущенным, даже игнорирует мою ремарку про деньги, пока его благородное лицо снова не принимает выражение сдержанного страдания: – Заказчика больше нет.

О-хре-неть.

Андреас – ранимый великан, честный браконьер, ангельский фруктовый пирожок – и убийца?

Мне точно нужно выпить. Мне нужно выпить, мне нужно к психотерапевту, мне нужен секс, мне нужно на маникюр, мне нужно, чтобы меня погладили по голове и взяли на ручки, как принцессу и трахнули потом как последнюю шлюху, мне нужно вытащить ее отсюда, причем мне нужно это срочно. Истерика дышит мне в затылок, БУДЕМ ВЕСЕЛИТЬСЯ. О да. Будем.

Андреас чувствует, что пауза затянулась, потому начинает пояснять. Осторожно.

Я только что замечаю, что смотрит он на меня как на бомбу с тикающим часовым механизмом, будто притащил в дом австралийского тайпана и ждет, пока тот атакует. Тайпаны лапушки и скромняжки, не загоняй их в угол и переживешь этот день. Кстати.

– Если бы ты видела, в каком состоянии я ее нашел, ты бы не задавала таких вопросов, мне пришлось решить эту проблему, подобный опыт бы ее убил, как врач (ВЕТЕРИНАР, АНДРЕАС, ВЕТЕРИНАР) говорю, Фиона..

– Скарлетт.

– Что?

– Ее зовут Скарлетт, – и боже, он хмурится, напоминание о реальности, где у этой девочки была другая, настоящая жизнь, а не занавесочки в психоделичный цветочек, они в этом доме просто повсюду, у тебя самого крыша от этого не едет?

– Она не любит, когда ее называют этим именем. Напоминает ей о чем-то.

Врешь. Я ее видела ровно пять минут назад, у нее было выражение местной сумасшедшей на лице. Ей вообще ничто и ни о чем не напоминает, а фокус внимания еще хуже моего, не надо. Не надо вот этого всего, тошнотворно, просто мерзко.

Я даю этому соскочить, я не придираюсь.

Это про меня говорят, что я святого доведу до греха и любого до безумия. Я МОЛЧУ. ПРОШУ ВСЕХ ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ, Я МОЛЧУ, Я ДАЮ СОСКОЧИТЬ И ЭТОМУ. Андреас, детка, лапочка, кисуля, не заставляй меня жалеть об этом.

– Давай по порядку. Ты получил заказ на..

– Одного из сильнейших медиумов современности.

Супер. Я начинаю повторяться. Внесем разнообразие. Восторг. Экстаз. Ай. Прелесть. Это он тоже знает. Чего Андреас не знает? Кроме того, что такое Скарлетт Фиона, потому что вот эта обезьянка за дверью – это не моя названая сестра.

– Хорошо, ты взял заказ. Что случилось дальше?

Слушать я не умею. Вообще. Но поехали. Попробуем. Когда я ловлю его в фокус глаз, Андреас отводит взгляд в сторону, будто смотреть на меня ему некомфортно.

Как славно. Я здесь вовсе не для того, чтобы сделать тебе комфортно, солнышко, лапушка, мальчик мой.

Он ныряет явно дальше, чем я от него ожидаю, когда он начинает говорить, я понимаю, что события той ночи для него остаются кошмаром, который преследует его даже днем.

Вот так думаешь, что у человека эмоциональный диапазон отсутствует как таковой. А он все еще тебя удивляет.

– Знаешь, это аббатство, ну, монастырь, в котором ее держали. Оно маленькое такое. Неприметное. По всем параметрам, ты не будешь туда заглядывать. Не туристическое место от слова вообще. Но такой толпы я давно не видел, прямо как на Рождество в супермаркете. Все пришли увидеть «девочку, шептунью душ», никто не называл даже ее имени, она его не помнила, я узнал только из документов, позже. Они были там же, в комнате. Не знаю, сколько наши милые монахини заработали на подобном развлечении, но это напоминало паломничество, массовое безумие, понятия не имею, что еще.

Слушать его мне в очередной раз становится мерзко, представляю, как они рвут ее на клочки, как недобитую рок-звезду на концерте. И то, что сопротивляться она не может.

Насилие, насилие, насилие, насилие.

Мерзко.

– Я умею быть незаметным, ты знаешь, но им было абсолютно наплевать, по-моему, что происходит вокруг, все ждали своего часа. Или ее приемных часов. Дальше было еще веселее. Ее даже не охраняли, больше скажу, около ее комнаты коридор был пустой, какая-то мертвая зона. Мертвая во всех смыслах, кажется, пусто, холодно и знаешь.. Пространство густое такое, заполненное. И голоса. Я думал, что она шарлатанка, боялся даже, что мне не заплатят, но открываю дверь и мне навстречу ломится что-то темное, страшное. И исчезает. А она сидит на стуле, вид безумный совершенно, улыбка кривая такая, все лицо ломает.

«Я вас ждала, мне о вашем визите говорили. Женщина. Рыжая. Красивая и очень грустная. Камилла, кажется? Я вообще все это время кого-то жду. И люди приходят, но это не то.»

Камилла – это его бывшая жена. Понятно. И кого ждала моя несчастная подружка мне тоже понятно, сжимаю зубы, чтобы не зарычать. Андреасу сообщать не спешу. Пусть чувствует себя важным. Пусть вообще чувствует. Во мне все будто вырубили. Дико, мерзко, глухо, тошно. Списком ощущений озадачусь позже.

Ситуация меня бесит. Момент меня бесит. Собственное богатое воображение меня тоже бесит, визуализировать все это я не хотела. Андреас, о, малыш Андреас вообще не замечает смену моих настроений. Видимо давно ждал шанса хоть с кем-то. С кем-нибудь. Об этом поговорить.

– Вытащить ее было несложно, за исключением того, что тени будто.. Не хотели ее пускать. Она не могла идти сама, что-то вокруг выло, стонало, падало, гудело, цеплялось за нее, не хотело выпускать категорически. Она плакала, Лана, она постоянно плакала, постоянно за меня цеплялась, постоянно о чем-то просила, я не мог разобрать ни слова. Совсем плохо стало к Лондону, чем ближе был город, тем агрессивнее становилась истерика, это.. знаешь. Мы в метро ехали, а она просто забилась мне в руки и шепчет, мол, они смотрят на меня, они хотят меня сожрать. И когда она меня коснулась.. Все окно было облеплено этими штуками. Темные. Невнятные. Лица. Все смотрят на нас, а она на глазах будто уменьшалась. Потом Фиона объяснила, что в городах, особенно таких древних как Лондон, сущностей больше. Ей в ее неустойчивом положении там было находиться небезопасно.

Еще одно слово о безопасности и я сойду с ума, честное слово.

От кого мы теперь ее прячем, когда ты так лихо решил ВСЕ проблемы?

– В квартире она успокоилась, тоже постоянно цеплялась за меня, о себе ничего толком не могла рассказать, не ела, я не уверен, что спала. Я ее как-то обнял, пытался успокоить, и она снова как котенок, жалась ко мне, доверчивая была в той же мере. Это было.. всего лишь естественным. Защищать ее. Я понял, что любой опыт из тех, что могли ей приготовить добил бы ее.. А Фиона. Знаешь, Фиона чертовски сильно хотела жить, я не видел человека до нее, который с такой силой, с такой жадностью цеплялся бы за жизнь, когда я увидел ее впервые в монастыре, она.. умирала. Ей было все равно. Реально все равно. Куда ее поведут, что с ней будут делать, но в Лондоне. И после, когда я перевез ее сюда, она вцепилась в жизнь зубами и ногтями. Я очень ей горжусь.

Я чувствую, что у меня начинает ехать крыша, в списке слов на «с», которые я люблю, была смородина, но точно не было сумасшествия.

Занавесочки прыгают мне в глаза, телефон настойчиво вибрирует в кармане.

Безумие заразно. Безусловно.

Еще пять минут, и я начну видеть вещи тоже.

В ушах снова начинает немилосердно стучать, бом-бом-бом-бом-бом, Андреас не предлагает мне чая (зеленый с жасмином было бы неплохо, а? Недавно домой купила совершенно замечательный, ну и где теперь мой чай?) и не предлагает мне присесть. Приглашает только в дом и ждет не дождется, когда я уйду.

Обороняет свою территорию. Свое.

Но она не вещь, она своя собственная.

Если честно, терпеть не могу, когда мужчины думают, что они нами владеют. Точка.

Вместо гневного монолога, я снова цепляю на лицо самую сладкую из улыбок, – Зачем нужно было ее перевозить?

– Также в целях безопасности, я разобрался с заказчиком, но за ней могли прийти другие. Я нашел для нее этот дом, он чист, его история тоже, здесь никто не умирал. Привез ее сюда, чтобы она сама посмотрела. И Фиона ожила. Свою легенду она тоже придумала сама, притворяется моей женой. Из дома все еще не выходит, боится. Но охотно сидит с соседскими детьми, чистые души, как она говорит. Ей действительно лучше. Тогда, в монастыре, она была похожа на покойницу, на сумасшедшую, опасную покойницу. Я когда увидел ее – испугался. Реально испугался, а меня испугать очень сложно, ты знаешь. Девчонка походила на веточку, но я четко осознавал, что если она захочет, она меня прикончит. Или позволит им это сделать. Но у нее не было ни желаний, ни сил, ни воли к чему-либо. Ничего. Здесь она снова возвращается к себе. Снова становится на себя похожей.

Ядовитый вопрос так и вертится на языке, никогда не умею захлопнуться вовремя, но в итоге мне удается. Все встали, поем аллилуйя!

– А что нужно от меня?

– Помоги ей. Она тебя знает.

– Хорошо.

Как бы после моей помощи не пришлось вызывать докторов уже Андреасу.

Доктору, кстати, он ее так и не показал.

Насколько я знаю. «Чем доктора могут ей помочь, Лана?» Но что я, в самом деле, могу знать? Андреас все еще смотрит на меня и видит наивную дурочку. Вот и хо-ро-шо.

Я, знаете, не люблю, какими мерзкими становятся многие мужчины, когда понимают, что у меня есть мозги.

***

Вспоминать не люблю, люблю веселиться, смеяться, светить и светиться, проваливаться в мрачную пучину воспоминаний не люблю. Совсем. Люблю хохотать в голос, люблю кричать. Люблю прыгать от радости, разбрасывать во все стороны блестки.

Когда кручу в голове набор ситуаций – психую, дергаюсь и нервничаю. Топаю ногой раздраженно, а бутылку приканчиваю до половины.

У меня была привычка винить Илая, потому что каждый раз как случалась какая-то немыслимая дичь, отпечатки рук Илая можно было разглядеть по всему ее телу, я любила смотреть на обоих и со временем задумалась, что их вообще нельзя смешивать.

Это не клубничка с мороженым, получится коктейль. Это сера и селитра, смотрите, «щас рванет!» И даже когда думаю, что все, все, кончено – понимаю, что оказываюсь радикально и катастрофически, у меня ВСЕ катастрофически, неправа.

В какой-то момент мне становится плевать на Илая, я просто поверить не могу в то, что он найдет, что еще в этой истории порушить. Как уязвить и сделать больно.

Я не склонна даже винить ее. Существует лимит тому, сколько может пережить один человек, сколько мрака и темноты может выгрести одна девочка.

Не виню даже себя за то, что оставила ее тем утром, когда все у нее пошло наперекосяк. Была привычка, по-моему, винить себя и в этом. В итоге я куралесила месяц. И брат был достаточно мил, чтобы спасти меня от последствий.

Все это не то, но ее отсутствие, лишенный жизни голос – оказывается напоминанием слишком сильным. По спине ползут мурашки.

Я издаю смешок, ах, так хочется, не думать вообще. Может выйти замуж? Научиться варить три вида каш и оставить чужие проблемы в прошлом, пусть они меня не тревожат.

Брак, Лана, тебя убьет. И всякая серьезность.

Не говоря уже о том, что моя истерика «Ни в какой замуж я не пойду, если мой брат не будет жить с нами» произведет неизгладимое впечатление на любого.

Я ей не перезваниваю, жду, пока одиночество куснет ее за задницу.

И она придет сама.

Мы всегда возвращаемся. Всего лишь так устроены.

Дай ей время. Ненавижу, когда брат оказывается прав, знаете?

И все равно нестерпимо люблю все слова, что на «Т»: первым лотом идет разумеется Тейт, безотчетно, безоговорочно. Вы удивитесь, но тишину люблю иногда тоже. Трамплины, травести-шоу, очень красиво и ярко. Тополя, тревожиться (любую эмоцию, если на то пошло), Тейт, Тейт, Тейт, но мы не говорим об этом, трогать, трогаться, терпеть, тандемом – в смысле работать, татуировки, на себе, правда, едва ли, тушь, чтобы не сыпалась, и тени – много-много палеток, тюль, тюленей, ну такие славные! Тостеры, люблю смотреть, как выпрыгивает хлеб. Туман. Когда мне томно. Терпкость. Трение. Талантливых и творческих людей.

И тебя, *имя вставить*.

Сегодня – Скарлетт Фиона.

Глава 8

Разговор с Ланой оставляет за собой неприятный осадок, коктейль из чувства вины, злости, тотального недовольства собой, окружающими и всем, что я считала дорогим и близким.

С ней невозможно поругаться, Лана до сих пор нежно дружит со всеми своими бывшими, просто потому что с ней действительно невозможно поругаться – при всем желании. То, что происходит между нами, ссорой в полной мере назвать нельзя. Лана тактично и почти нежно выписывает мне кусок своей жизненной мудрости, он для меня оказывается слишком большим, чтобы я могла его вот так, запросто, проглотить и переварить.

В итоге мы расходимся, взаимно недовольные друг другом.

Лана – дальше, по своим делам. Я – тоже дальше, разбираться с Домом на краю света. Возможно готовить. Черт знает, чем еще можно заниматься в это время людям, которые совершенно не знают, куда им спешить. Вся спешка, вся суета, все приятное напряжение, которое держало меня в тонусе – все это остается в Лондоне. А здесь так невероятно тихо. И я также невероятно потеряна, что это становится почти грустным. Напряжение сползает с меня, давно стало моей второй кожей и я кажусь себе похожей на медузу, растекаюсь, теряю форму.

Я досадую на Лану. И больше досадую на себя, потому что.. Разговариваю с ней таким образом, мне это отвратительно, и я ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, ты не остаешься прежним после того, как потеряешь хоть кого-то из близких. Момент начинаешь ценить больше, кажется? Все чаще ругаешь себя за то, что был резок с теми, кто у тебя остался. Вдруг завтра их уже не будет?

Я входила в смерть, чужую, совершенно постороннюю смерть бесчисленное количество раз, она ко мне почти привыкла. Но близкая, ощутимая, смерть, которая коснулась бы меня, по-настоящему коснулась меня, случилась всего однажды.

И это переворачивает меня. Это выкручивает мне кости до неповторимого хруста. В смерти Альбы, все еще говорят мне, повторяют эти слова в голове снова и снова, не было ничего противоестественного. Но я все еще не могу пережить ее потерю, я все еще жду ее звонка, что она появится. И случайное, даже случайное прикосновение улетучивающихся остатков ее запаха разбирает меня изнутри по кирпичику. Я жду, что встречу ее на улице, всматриваюсь в каждую пожилую леди. Иногда мне кажется, что я чувствую ее запах. И я замираю, застываю – морская фигура, замри! – и не могу надышаться. Я, если честно, до сих пор не верю.

Это случается именно так, потеря накрывает тебя черным коконом и ты перед ней совершенно беспомощен. Ты не готов. К ней нельзя быть готовым.

Вас будет заставлять плакать голос на пленке, фотографии, прикосновения к старым вещам, воспоминания о каких-то трогательных привычках и абсолютная безнадежность. Радикальная. Тошнотворная. Вы больше не услышите голоса. Вы больше не прикоснетесь, не уткнетесь носом в теплую кожу. Кожа не будет теплой, я не видела Альбу мертвой и не хочу ее даже представлять такой, мне от этой мысли дурно.

Мертвой, холодной, застывшей. Далекой.

Но Альбы в моей жизни больше не будет, сколько ее ни проси. Вот это невыносимо. Ты живешь с этим ощущением, нужно было видеться чаще. Обнимать дольше. Нужно было говорить о том, как любишь, чаще. Но в итоге изо дня в день переходишь с ощущением, что ничего уже нельзя исправить.

Зачем я был так груб в тот день? Или почему не сказал, что буду скучать, когда я уезжаю?

Я не успела к Альбе.

Ее драгоценного присутствия нет нигде и не намечается, но я случайно улавливаю ее запах, здесь повсюду ее вещи, и понимаю, что меня ждет еще одна бессонная ночь.

Я по тебе так скучаю. Приди ко мне, приди ко мне хотя бы во сне. Почему ты не приходишь?

Оттого ссоры переносятся тяжелее, ранят больше, я учусь постепенно. До Альбы казалось, что все мы бессмертны, смерть была повсюду, но смерть, подумаешь, это то, что бывает с другими. Мы будем всегда. Я реагирую на расставания болезненно, немного завидую таланту Ланы не ссориться по-настоящему ни с кем. Мы с ней не поссорились, это не ссора вовсе, мелкое разногласие, но я прекрасно понимаю, что именно она хотела сказать.

Не говоря уже о том, что как только ее голос исчезает из телефона, мне становится нестерпимо одиноко. Дом на краю света все еще самое лучшее, самое светлое и самое приятное место в мире, вот только без Альбы такое одинокое.

Или это я приношу одиночество в каждую комнату и в каждую жизнь, к которой прикасаюсь. Говорю о нем в каждой своей картине.

Поцелованная в лоб тысячами смертей, могу ли я хотя бы притвориться нормальной? Что во мне вообще осталось нормального?

Лана же.. Лану это будто не волновало, Лане было неважно, какие демоны меня вели, и кто приходил ко мне ночами. Лана – утренняя звезда, я вспоминаю, как в ее присутствии они всегда тревожили меня меньше, я замечаю это только что, безумно запаздываю. Илай, с его удивительными способностями к эмпатии, умело ставил в моей в голове заслон, мне не было страшно, я действительно могла с этим справиться, я успокаивалась от одного его прикосновения, вот он ведет рукой по спине и все исчезает, все становится легким, понятным и простым. Сейчас я испытываю почему-то стыд. Мне нечего стыдиться, ни в любви, ни в доверии к нему, ни в наших отношениях. Но мне все еще невыносимо стыдно. Я вспоминаю как он сердится, как швыряет в меня обвинения в пассивности, потом сразу же в истеричности, без перехода. И мне стыдно, стыдно, стыдно, что я не могла справиться с этим сама. Послушай, я могу все на свете, я могу все на свете и не смей меня в этом упрекать. В конце концов не я каждый раз бежала так, будто за мной гонятся демоны. Вот тебе, вот тебе мои демоны, столько лет, и ты все еще ничего о них не знаешь.

Я проваливаюсь в мысли о нем точно также, как проваливаюсь в него каждый раз как вообще его вижу. Они пытаются сожрать меня, внутри так черно. Внутри топко и грязно. Особенно грязно от того, что я прекрасно знаю – я бы позволила ему сделать с собой все эти вещи снова. Я знаю, что колени станут непослушными, а тело начнет просить в ту же секунду, что он войдет в комнату.

Знакомый голосок в голове просыпается, язвителен и мерзок, у него ко мне вполне конкретные вопросы. Что еще ты пожелаешь осквернить, что еще будешь готова потерять, лишь бы снова его почувствовать? Как далеко ты готова зайти, испортить все то немногое, святое и чистое, что тебе осталось?Кого еще ты сможешь предать? Как извернуться?

Этот голод не дает мне покоя. Когда я думаю об Илае, мне всегда голодно. Мне всегда хочется. Это было почти смешным, если честно это было страшным. То, с какой силой я его хотела. Любила ли я его с той же силой?

(И как ты смеешь, как ты смеешь быть ко мне равнодушным? КАК ТЫ СМЕЕШЬ? И как ты можешь закончить со мной, когда я еще не закончила? Я понятия не имею, что он испытывает. Выглядит совершенно пустым. Не по отношению ко мне даже, вообще. Раньше воспоминания об этом пугали или вызывали раздражение, сейчас вызывают усталость, я прыгаю между состояниями. Но танцевать перед ним, выпрашивая еще толику внимания, мне отчего-то решительно не хочется. Еще капельку. Дотронься же до меня, дотронься.)

Из мыслей о нем я выдираю себя заново, все боюсь, что если смотреть на меня под ярким светом на мне не будет живого места, повсюду отметины – шрамы старой любви.

Возвращаться к Лане мысленно приятно. Свет Ланы был непринужденным, совершенно естественным, просто любая комната, в которую она входила, становилась чуть проще, понятнее и светлее. Праздничнее. Лана – Рождество посреди июля. То, как она могла осветить любую комнату, пожалуй, могло сравниться только с тем, как Тейт одним своим появлением сводит любую драму в помещении к нулю. Может быть, это знаменитая близнецовая связь. Может быть, исключительный талант. Может быть, это всего лишь магия, которую творит над нами дружба.

Так или иначе, господи, я совершенно не хочу с ней ругаться. Голос Ланы исчезает из помещения, оставив за собой пустоту.

«Эй, Ланни. Слушай, это глупо. Я люблю тебя.»

Отправить.

В самую последнюю ночь перед тем, как все становится черным, погружается во мрак и хор, нестройный, хаотичный, состоящий из чужих голосов, Лана сидит рядом. Бодает носом мою щеку, поглаживает по волосам. У Ланы фруктовые духи, а дыхание пахнет мятной зубной пастой. Когда она заглядывает мне за плечо, то усмехается, узнает знакомый носатый профиль, хочет укусить меня за ухо, но я ловко уворачиваюсь.

Лана всегда была на моей стороне, она принимала Илая, когда мне было это важно, все это такое понятное и простое, когда вы подростки, когда вы удираете после комендантского часа или в свободные часы, и лучшая подружка всегда вас прикрывает. Когда исчезаете в неизвестном направлении на выходных. В девятнадцать, в колледже, с мамой, которая нашла для меня подходящего, по ее мнению, человека все совсем по-другому. И тогда Лана занимает поддерживающую позицию, я до конца не понимала, что значит «Я на твоей стороне. Всегда. Чтобы ни случилось.»

Когда Илай в нашей игре выходит победителем и исчезает из моей жизни, мне тогда казалось, что навсегда, я подолгу гипнотизирую телефон, я глупо плачу у нее на плече, Лана принимает и это, принимает меня все равно. Он не возвращается и тогда Лана раздраженно фыркает, говорит, да пусть он катится.

Лана любит его, пока он мне нужен. Лана любит меня постоянно. Ее «я на твоей стороне» имеет под собой конкретные значения.

Лана со мной девяносто процентов времени, мы ходим на вечеринки, она устраивает их пачками, знакомит меня с людьми, безумная авантюра с Юджином, с которым мы встречались тогда по очереди, – безусловно ее идея. (Хорошо, это процентов на восемьдесят ее идея.)

Илая со мной не было, и я на себя походила мало.

Как вышло, что я позволила себе потерять себя же?

Кошмаров становилось больше, в Лану я вцеплялась крепче, она смеялась, неизменно в голос.

И в самую последнюю ночь, мы обе уставшие, я прошу ее остаться и кажусь себе отвратительно тихой, в доме никого. Отец с матерью в больнице, они ждут моего брата. Я не могу заставить себя испытывать ровным счетом никаких эмоций по этому поводу. Может быть, он будет лучшим ребенком, чем я? Может быть, вы будете любить его больше?

Мои мысли возвращаются к Илаю то и дело. Может быть, будь я другой, будь я лучше, он бы любил меня больше?

Лана смотрит на его портрет, хмыкает, карандаш скользит по бумаге, я так к нему будто снова прикасаюсь. Я бы могла открыть галерею с его портретами.

Но определенно не собираюсь этого делать.

Ты бросил меня. Ты оставил меня совсем одну.

– Как считаешь, – обращаюсь я к ней, – О чем он думает?

Указываю обратной стороной карандаша на портрет. Я думала, что моя подпись красовалась на каждой его мысли. Мой вытянутый, летящий почерк. Всегда стремящийся вверх.

Я понимаю особенно четко, я ошибалась, я понятия не имею, о чем он думает.

Лана вкусно разгрызает конфету, и зачем чистила зубы? Усмехается. Лана все делает вкусно, все делает с чувством, полумеры – это не для нее, это то, что бывает с другими.

– Честно? – уточняет вкрадчиво, я слышу смех в ее голосе, но он так и не разливается, не звенит по комнате, я не помню, когда я смеялась в последний раз. Вот новое утро и новое нет его. Мораг была, кажется, впервые за всю жизнь мной довольна, – Понятия не имею, о чем он думает, Скарлетт. Скажу тебе больше, я практически уверена, что он сам совершенно не врубается, куда несет его мыслительный процесс на этот раз. А еще я совершенно точно знаю одно, что бы там ни думал Илай, это явно для нас с тобой добром не кончится.

Этот мальчишка, говорила Мораг, сплошная проблема. Сплошная проблема, сплошная головная боль, Карли, детка, он нам совершенно не нужен, ты заслужила лучшего, ты достойна большего.

Я бы ей поверила, но именно она говорила мне, посмотри на себя, длинная, нескладная, кому ты будешь нужна? Что ты умеешь, кроме рисования? И кому сейчас нужны будут твои картины?

Вопрос «Кому я буду нужна?» преследует меня по жизни постоянно, я не находила на него ответы тогда и едва ли нахожу сейчас.

Тогда мы с Ланой смеемся, я тогда еще не знаю, что скоро закрою за ней дверь, закажу доставку цветов, отец с Мораг должны были вернуться с минуты на минуту. Я тогда еще не знаю, что скоро загляну в лицо своему брату. Что скоро увижу их. Мелких, жужжащих, совершенно беспощадных. Я тогда понятия не имела, что скоро я засну, крепким, беспробудным сном. Засну будто бы навсегда.

Я понятия не имела, что просплю делирийным, бредовым сном долгих шесть лет.

У Ланы всегда был ответ на мой вечный вопрос: кому же я буду нужна, кем же я буду без него, кому я буду нужна, Ланни?

Лана усмехалась, детка, Скарлетт, ты такая глупая, в самом деле. Зачем нужна дружба?

Ты будешь нужна мне. Ты будешь нужна себе. Будет сотня людей, которым ты будешь нужна. Ты удивительная.

Вина грызет мне голову, как ребенок с единственным зубом пытается расправиться с головой шоколадного зайца.

Обратное сообщение от нее не заставляет себя долго ждать: «Привезешь немного моря в наш усталый, как ворчливый дед на пенсии, город.»

Почему-то именно в этот момент я понимаю, что разговор мы не закончили. И не знаю, бояться мне или радоваться.

Она остается на моей стороне даже когда я не имею ни малейшего понятия, где она вообще, эта самая моя сторона. Есть ли она вообще. Но решаю хотя бы попытаться ее найти. Не в первый и не в последний раз, конечно же.

Глава 9

Утро восхитительное свежее, я волнуюсь по инерции скорее, перед отъездом Мораг (Она испытывает смешанные чувства безусловно, беременность, такая поздняя, нарушала ее внешнее совершенство, о чем она неоднократно мне говорит, заводи детей раньше, это проще пережить, но внутреннее торжество делает ее королевой – мальчик, после стольких болезненных и неудачных попыток наконец-то, доношенный мальчик) дает мне кучу наставлений, среди всего обязательно увидеться с Сайласом. Сайлас старше меня, Сайлас нравится Мораг и оставляет равнодушной меня. Сайласа можно было бы (и нужно было бы) считать красивым. Но мысли в голове путаются, я ни на одной не фокусируюсь надолго. Равнодушие, говорят, губительно. Мне беспощадно наплевать. Так много имен, так мало смысла.

Все как всегда, все те же стены, все те же мраморные полы, бесчисленное множество зеркал, этот дом дышит искусством, духом чужого вдохновения и в нем все еще будто совсем нет меня. Мое искусство искусством не считается, хотя мои работы почему-то усилиями Мораг начинают продаваться. Она не говорит «я горжусь тобой», я не благодарю ее. Мораг позволяет людям смотреть, как я на рисунках плачу, люблю, кричу под каждым слоем краски, Мораг думает, что я машина, и у меня нет чувств. Ее дома не было, и дом был спокоен, дом задышал, наконец-то перестал воспринимать меня враждебным существом, тревожащим его безукоризненную стерильность. Мы позволяем друг другу едва-едва соприкоснуться дыханиями и тут же отпрянуть. Раньше любое отсутствие Мораг дома было нами использовано, Илай входил через центральный вход, не влезал в окно, опасаясь истерики Мораг, я ловила его прямо в дверях, мы сталкивались, врезались друг друга в стотысячный раз.

Его нет. Его выбор. Его победа. Игра сыграна. Как далеко мы сможем друг друга толкнуть? Кто первый перешагнет опасную, едва ли не унизительную черту влюбленности.

Я чувствую подступающий к горлу комок, меня то ли тошнит, то ли хочется плакать. В такой день думать об Илае неправильно, и я думаю, думаю, думаю все равно.

Я в своих свеженьких, новеньких, еще хрустящих девятнадцати. Говорят, все впереди, но сердце все равно не на месте, все не так. Когда я закрываю за Ланой дверь, клининговая служба уже заканчивает разбираться с последствиями нашей «умеренной», «клянусь, я всего пару человек пригласила, Скарлетт!» вечеринки, Лана целует меня в обе щеки, один раз облизывает нос, я все еще слышу ее смех, когда за ней закрывается дверь, – Приходи к нам завтра! Мы с Тейтом такое придумали, ты просто дар речи потеряешь, Скарлетт Фиона, я тебе точно говорю!

Я усмехаюсь ей вслед, подумать только, последний год как тинейджер, дальше только больше, безумие какое-то, раньше казалось, что двадцать – это чертовски много. У нас никаких принципов, у нас не осталось ни одной установки, мы творим что попало. О, Илай больше не придет на ручках отнести меня в спальню и пожалеть, милый, у меня так болит голова. Я хочу творить ерунду. И значит буду.

Илай после себя не оставил ничего, я физически чувствую натяжение этих струн в душе, я тянусь к нему всем существом и связь обрывается, все обрывается, я вроде чувствую его на другом конце. Но его здесь нет.

Когда по ночам очередная сущность, очередная пустота пытается прижаться ко мне, лезет ко мне под одеяло, это похоже на насилие – им и является, я шепчу «уберите руки», и у меня нет больше сил сопротивляться, эти ледяные пальцы везде, я чувствую их каждым сантиметром кожи, они трогают, они хватают, если бы хватило сил – прорвали бы кожу, но я просыпаюсь, усыпанная синяками, зацелованная самой смертью, если мне вообще удается уснуть.

Я знаю, что я люблю Лану. Когда она рядом – я могу с ней уснуть. Я знала, что любила Илая. Когда он был рядом, это не было вопросом, мое лекарство от бессонницы. Но любовь, она вовсе не об этом, конечно. Я знала, что любила Илая и именно поэтому я сразу знала, что проиграю. Как только он об этом услышит.

Какая глупость, в самом деле. Была бы умнее – смолчала бы. Но это ему вечно надо поставить вопрос ребром, не оставить ни одного пути к отступлению, что он делает, конечно же. Зачем ты так со мной?

Когда по ночам очередная сущность шепчет мне в ухо: «Скарлетт, малышка, впусти меня, впусти, здесь так голодно, здесь так холодно, здесь так одиноко, впусти меня.»

Хочет пролезть в меня. Пролезть внутрь. Я закрываю глаза, зажмуриваю накрепко. Я представляю Илая, всегда горячий, будто огненный, его ладони ползут по животу, он целует в шею сзади, шепчет на ухо какую-то ерунду.

Илай обещал заставить их исчезнуть. Никому больше не позволить ко мне подойти.

Все обещания, что мы больше не собираемся выполнять, правда? Это моя забота теперь. Все теперь только моя забота.

Дела я делаю на автомате, пока ребята из клининговой службы заканчивают дома, я встречаю курьера с цветами, все выходят через черный вход, Мораг с отцом появляются через парадный, я слышу, не подслушиваю, ни в коем случае, но слышу, как он извиняется, обещает вернуться позже. У него как всегда дела-дела-дела, он не дожидается, пока я выйду его встретить, но я все равно на всякий случай воспроизвожу его лицо перед глазами, острые скулы, линия челюсти, о которую можно порезаться, волосы медовые, отливают в медный, а глаза охровые какие-то. С зеленым оттенком. Я раскладываю отца по составляющим, по кирпичикам, надеясь задержать его рядом хотя бы мысленно. Я не рисую его почему-то, наверное, боюсь, что и с портрета он уйдет тоже.

Мне отчего-то страшно появляться перед ней. Я не знаю, почему. Но, мне кажется, Мораг, которая, наконец, получила все, что хотела, меня просто прикончит.

Я нахожу ее в гостиной, в любимом кресле, сверток у нее в руках маленький такой, люди вообще бывают такими маленькими? Я впервые вижу новорожденного, у него пока ни имени, ничего.

– Здравствуй, мама, – у нее на лице какая-то особенная улыбка, такой я тоже вижу ее впервые, это ощущение полноты, будто все встало на места, все заполнено, – Можно взглянуть?

Вокруг них растет, растет, множится какой-то гул. Будто жужжание, неприятно, все растет, растет, растет, растет, я чувствую чудовищное давление на уши, и голова будто вот-вот расколется.

Она разворачивает малыша – моего брата – дикое осознание совершенно, если вы меня спросите, я девятнадцать лет была одна и вот нас двое. (Я все еще одна, к слову) Он похож на отца? Я всегда походила на Мораг и она всегда это отрицала.

ГУЛ, ГУЛ, ГУЛ, ГУЛ, ЖУЖЖАНИЕ, ЗВУКИ, ГУЛ, ГУЛ, ГУЛ.

Что такое?

И когда она разворачивает его ко мне, личико сморщенное, нечеловеческое пока совсем, он похож на луковку или на репку, глаза плотно закрыты, но ребенок тревожен, ребенок беспокоен, будто во сне, и силится проснуться.

Тогда я вижу их. Трое. Три сущности. Облепили его со всех сторон, похожи на огромных личинок.

Я видела души нерожденных детей, они похожи на золотые клубочки, липнут к рукам, хотят, чтобы их ласкали и гладили, чтобы с ними разговаривали, хотят играть бесконечно. И когда ты уговариваешь их, отпускаешь их в небо, отпускаешь их дальше – золотой шарик обязательно задерживается, клюнуть в щеку, пощекотать ладонь, мы с тобой обязательно скоро встретимся. Я вернусь, новый вернусь, живой, совсем живой!

Эти – не такие. Темные сгустки энергии, измотанные, жадные, такие и собираются в пустоты, такие и преследуют меня ночами, дышат мне в затылок. Озлобленные. У Мораг было три выкидыша на разных сроках – все мальчики. Как она горевала. Как злилась. Как хотела сына, как не хотела меня, как она страдала, как цеплялась за них. Три сущности рядом с ней осталось, беспощадные, пытаются заползти малышу в ноздри. Она их так и не отпустила.

И как я была близорука, пряталась от нее, бежала, она становилась темнее, она становилась злее, рядом с ней было сложно дышать. Я в свою очередь была послушной дочерью – я все старалась делать вид, что их нет, что я ничего не вижу.

Одна из сущностей переползает прямо ему на лицо, я против воли пытаюсь смахнуть, не удерживаю движения, пытаюсь поймать, не хочу, чтобы они к нему прикасались.

– Что ты делаешь, Скарлетт?

Я поднимаю на Мораг глаза, мне страшно, мне чертовски страшно, я открываю и закрываю рот, не в силах сказать хоть слово, пытаюсь нашарить хоть немного воздуха, но его нет, – Мама, ему срочно нужна помощь.

Я не помню, когда в последний раз называла ее мамой. Она не помнит этого тоже. Только поэтому на ее лице на секунду мелькает удивление, она против воли прижимает младенца к груди чуть сильнее, будто пытается закрыть его собой. Закрыть от меня. Потому что я ненормальная. Потому что я опасна.

Он не просыпается.

Как она горевала о потерянных детях, как скучала, как звала. Как она удержала возле себя каждого из них. Мертвые не любят, когда их держат насильно. Души черствеют в нашем мире. Им здесь не место.

Жужжание, жужжание, жужжание.

– О чем ты говоришь, Карли? В больнице сказали, он в полном порядке, совершенно здоровый мальчик.

И три сущности, лапки мерзкие, быстрые, перебирают, перебирают, ползут прямо по его лицу, пытаются влезть в крохотные ноздри и ушки.

– НЕ ТРОНЬТЕ ЕГО, – рычу негромко, пригибаюсь еле заметно, будто готовлюсь напасть, – Не троньте его.

И теперь, о, теперь они замечают и меня, раньше в их мире была только бесконечно скорбящая Мораг, теперь потенциальных целей у них больше.

Малыш шевелится еле заметно и никак не может проснуться.

– Мама, прошу тебя, это.. сущности. Те трое. Помнишь? Позволь мне объяснить, это правда очень опасно, мама.

Голос меня не слушается, я балансирую на грани истерики, качаюсь туда. Обратно. Туда. Обратно. Я – метроном, я – море, и меня это чертовски сильно волнует.

Поздно. Мораг слышит запретное слово «сущности», ее губы сжимаются в тонкую линию, ребенка от меня она натурально отдергивает, закрывает, я беспомощно протягиваю за ним руки, господи, мама, что же ты делаешь, господи.

Никто не плачет. Никто не кричит. В доме такая. Оглушительная. Тишина.

– Карли, малышка, тебе нужно отдохнуть. Вы с Ланой, видимо, сегодня всю ночь не спали? Завтра будет лучше, вот увидишь. Ты поймешь, что никого рядом с ним нет. Что все хорошо. Не переживай, прошу тебя. Тебе просто показалось. Никаких сущностей, милая. Никого. Нет. Ты просто устала.

Но они есть. И я не устала.

Она поднимается, будто хочет отказаться от меня как можно дальше, я на перехват не бросаюсь, она не позволит.

Я заставила ее бежать. Когда впервые отчаянно хотела, чтобы она осталась.

Я задыхаюсь. Я не могу, не могу, я должна вмешаться, но гул и мерзкие лапки, безглазые маленькие лица, все это лезет мне в голову, сжимает изнутри мозг, я силюсь сделать вдох.

Получается. Получается.

Мораг по телефону говорила: у брата ослепительные голубые глаза, будто смотришь на чистое небо.

У меня в детстве были такие же, я не вижу, не вижу его глаз.

Бессилие наваливается на меня, хватает за горло. Собственная комната, когда я возвращаюсь в нее, кажется переполненной, я и не замечала раньше, как много здесь теней, господи, их так много, так много.

Я слышу гул трех голодных сущностей всю ночь. Через все стены. Через все двери.

Я слышу их.

И они, уж точно, слышат меня.

***

Следующей в доме поселяется тишина. Когда я просыпаюсь – сознание дремотно, я чувствую адский огонь, треплет и треплет мою душу, но одновременно я не чувствую ничего. В доме поселяется тишина, я знаю ее причины.

Я знаю, что не пойду на вечеринку Ланы и Тейта. Я знаю, что ничего не будет, я все знаю, все знаю, иду на автопилоте, поворачиваю ручку двери в комнату матери.

Она неподвижна, ребенок неподвижен, ЧЕТЫРЕ сущности рядом с ней, четыре.

У него ни имени, ни жизни теперь, ничего.

Мораг шипит сквозь зубы, – Ты.

– Я тебя предупреждала, – мой тон почти извиняющийся. Здесь должен быть страх или боль, но их нет. Только вещи, которые Мораг делает с собой сама.

ГУЛ, ЖУЖЖАНИЕ, ГУЛ, ГУЛ, ГУЛ, ЛАПКИ, ЕЕ ЗЛОСТЬ, ЕЕ БОЛЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, КОМНАТА ПАХНЕТ СМЕРТЬЮ, ОНИ СОЖРАЛИ ЕГО, СОЖРАЛИ МОЕГО БРАТА, ОНИ ЗАБРАЛИ ЕГО.

(я знала одно точно.

мальчик был таким же как я.

он видел их.

он чувствовал их кожей.

каждым сантиметром своего крошечного тела.)

ЗЛОСТЬ, ЗЛОСТЬ, ЗЛОСТЬ.

Они сосут ее, беспощадно, безжалостно, доедают его остывающее тело, не буквально, но последние крупицы тепла исчезают из них, они давятся ими и все равно не могут насытиться. Такие никогда не могут, они всегда потребуют еще.

Мораг жива. Но лицо такое, что лучше бы была мертвой.

Дальше я помню только то, как они бросаются на меня. Все четверо. Чувствуют новое, живое, теплое тело.

Я помню, что закричала.

Мне показалось, что я заснула.

В тот момент я думала, что навсегда.

Это скрежет и это гул, и это адская боль и они дерут, дерут меня изнутри, пытаются пробраться в голову, боль, боль, боль, крики, скрежет,

Я НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ.

Перед глазами стоит только его неподвижное мертвое личико. Я ничего. Никогда. Страшнее. Не видела.

НИЧЕГО Я ПЕРЕД СОБОЙ НЕ ВИЖУ, ТОЛЬКО ЕГО, ТОЛЬКО ЕГО, ТОЛЬКО ОН, ОН, ВСЮДУ ОН.

Четыре нерожденных души, искалеченных, набиваются мне в горло.

ТЕПЕРЬ ЗДЕСЬ ЖИВЕМ МЫ, ТЫ БОИШЬСЯ?

ПРАВИЛЬНО ДЕЛАЕШЬ, ЧТО БОИШЬСЯ.

***

Фигура под одеялом сворачивается, улитка без раковины, вытащенная и вывороченная, продолжает вбирать частички тепла через приоткрытые шторы.

Фигура пару секунд назад хрипела: Убейте свет. Прошу вас, убейте свет. Режет. Режет.

Во всех углах комнаты поселяются тени. Ночами тени стонут, ночами тени воют, тени нападают на фигуру под одеялом, тени терзают ее, фигура плачет, кричит, отбивается, сворачивается сильнее.

Вырывается из рук, УБЕРИ РУКИ, НЕ ТРОГАЙ, НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ, МНЕ БОЛЬНО,

Отец отпрянет от нее в ужасе, – Скарлетт, малышка, прошу тебя, прошу тебя, послушай.

– МНЕ БОЛЬНО ПАПОЧКА.

– Где болит, малышка?

– ВЕЗДЕ.

Фигура под одеялом затихает, выкричавшись, в доме поселяется ужас. В доме поселяется ужас, в ее голове хозяйничают тени.

– Скарлетт?

Нет ответа.

Тени в голове, тени снаружи, лезут к ней под одеяло, пытаются достать.

Выходи, девочка.

Выходи.

МЫ НАЙДЕМ ТЕБЯ. МЫ ПРИДЕМ ЗА ТОБОЙ. МЫ ЗАСТАВИМ ТЕБЯ ВЫСЛУШАТЬ. ТЫ СТАНЕШЬ НАШИМИ ГЛАЗАМИ. ТЫ СТАНЕШЬ НАШИМИ УШАМИ. ТЫ СТАНЕШЬ НАШИМ ГОЛОСОМ. МЫ НЕ ОСТАНОВИМСЯ.

Фигура затихает, как отличить реальное от нереального.

Если правда и есть, то она – в них. Не в ней.

***

– Что на тебе надето?

Мне становится смешно и щекотно, это было давно, давно, но оно живое, оно теплое, оно мое.

– Твоя футболка.

Щекой трусь о ношеную, но все еще такую приятную ткань. Улыбаюсь про себя.

– И все?

Я смеюсь, громко, в голос, видел бы он мое лицо – о, видела бы я его лицо, больше, чем уверена, улыбка там дьявольская, ухмылка, и я люблю его в эту секунду, и мне хочется его целовать, и мне хочется его укусить, мы рычим друг на друга как дикие звери.

– И все, Илай.

Он смеется, его голос у меня в ушах, отзывается по всему телу, я чувствую электрические импульсы, одного его голоса достаточно, одного его голоса.

– Принцесса, ты бессовестная.

Я не перестаю хохотать, путаюсь в одеяле, я хочу, чтобы он был рядом. Где бы он ни был, я хочу его рядом, – Ты любишь, что я бессовестная.

Он любит меня бессовестную, когда прижимает к кровати, ладони сжимают запястья, я люблю чувствовать себя маленькой, мы одного роста. Я люблю кусать его, люблю слышать его рычание в ответ, я люблю мятые простыни, я люблю, чтобы это было долго, чтобы это было грязно. Люблю целовать его, люблю его вкус на языке, я люблю то, какой он безапелляционно живой, жизнь его целовала, и я его целовала, обе оставили отпечаток.

Люблю когда сжимает бедра до синяков, прикладывать потом его пальцы, по форме подходят идеально.

Я ЛЮБЛЮ.

Я ЛЮБИЛА.

Его смех в моей голове никак не отзвучит, я цепляюсь за драгоценный звук.

– Я так и думал, принцесса.

Говорит он, и уходит. Я не бросаюсь за ним.

Но видеть его удаляющуюся спину невыносимо.

Воспоминание, старое, поношенное, близкое к телу, сминается и исчезает, исчезает. Проваливается, будто его не было, они выдирают все дорогое, все ценное – одно за другим. Все разговоры, все признания, все поцелуи и все картины, все родные лица, пока в голове не остается только черный ужас, пока вдохи становится делать невозможным. Фигура под одеялом упрямится и втягивает воздух шумно. Громко. Будто всем назло.

ВЕРНИСЬ, Я НЕ ЗНАЮ, ГДЕ ТЫ, Я НЕ ПОМНЮ, КТО ТЫ, ВЕРНИСЬ, ВЕРНИСЬ, ВЕРНИСЬ.

Стирается даже имя.

ВЕРНИСЬ.

***

– Да вытряхни ты ее из этой футболки!

Она извивается и рычит, в ткань вцепляется так, что становится ясно, что если снимут – то только с кожей, не выдает ни единого звука, молча пытается забиться от родителей в самый дальний угол комнаты.

К углам в комнате не приближается никто, там живут тени. Каждый день приходят новые.

– Господи, все этот мальчишка, все этот мальчишка. Скарлетт, послушай, нужно переодеться!

Приходили доктора, щупали пульс, светили в глаза фонариками, задавали вопросы – не получали внятных ответов, разводили руками.

Приходили доктора, вертели, как куклу, лезли прохладными пальцами в перчатках будто глубже, чем это вообще позволено.

Она хохотала. Она плакала. Она уворачивалась. Прикосновения – живые и теплые, жглись. Температуры сливаются. Все сливается. Отличать живое и мертвое становится невозможно.

Приходили доктора – и тут же уходили в ужасе, слышали о самих себе чуть больше, чем хотели бы. Приходили доктора, приводили своих мертвых.

Приходили доктора, называли имена, но не называли диагнозов.

Доктор говорит, вы помните свое имя?

Она молчит.

Доктор говорит, вы в курсе, что ваш мир нереален?

И она усмехается, отвечает, кто бы повесил табличку «внимание, ирреальность» тому бы я расцеловала ручки, доктор.

Потом открывает глаза и вокруг никого, никого, никого.

У доктора была маска с длинным носом, чумной доктор, чума пожрала Лондон много веков назад.

Я – новая чума.

Решает про себя. Открывает глаза снова.

Новый доктор спрашивает ее: Вы что-то принимали?

Отворачивается к стене. Не хочу. Вас. Всех. Слушать.

Голосов слишком много, все лезут в уши, лижут и рвут и барабанные перепонки.

Мне больно. Всем плевать.

Никто не приходит из любви. Только из вины и из жалости.

Любовь была? Что она такое?

Приходил доктор в маске чумного доктора? Или приходил доктор со стетоскопом?

В полном порядке. Все в полном порядке.

Но порядка нет, ее нет.

Все трогают, трогают, трогают, трогают, НЕ ТРОНЬТЕ ФУТБОЛКУ.

Тени хватают ее за горло, ТЫ БУДЕШЬ ПОСЛУШНОЙ.

(буду)

Когда мать заходит в комнату, ее начинает трясти и лихорадить, она приносит с собой жужжание и голодных паразитов, она приносит с собой свою боль, свое бессилие и свою злость.

– Скарлетт, нужно поесть.

Кто такая Скарлетт?

В доме пахнет мертвечиной, она пропустила похороны малыша, не успела его поприветствовать, как уже пришлось прощаться, но они не прощаются, он остается здесь, жужжит, жужжит, в доме пахнет растущим ужасом, по улице крадутся тени, дом их вместить уже не может, она их вместить уже не может.

Все заслоны рухнули, все границы, ничего не осталось. И сознание – надежно разграниченное, остается без единого заслона, чужая воля хлынула туда сплошным потоком.

БОЛЬ, БОЛЬ, БОЛЬ, ГРЯЗЬ, ТЕНИ, ЧУЖАЯ ВОЛЯ, ГУЛ, И ТИШИНА, ТИШИНА, ТИШИНЫ НЕ БЫВАЕТ, ТИШИНУ УБИЛИ.

Неважно, закрыты глаза или открыты. Холодно или тепло. Неважно больно или приятно. Непонятно, где заканчивается сон и начинается явь. Кутается в футболку, натягивает на голову одеяло, укрыться, спрятаться, не оставить ни клочка открытой кожи, Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНИ МЕНЯ ТРОГАЛИ, Я ХОЧУ ТЕБЯ.

Кто ты?

А дальше снова. Темнота, тишина, боль.

Повторить. Не размешивать.

И по новой.

***

Голоса доносятся будто через вату или через подушку, она их знает, ее снова куда-то тащат, это, наверное, будет очередная больница, в больницы ее приходится именно затаскивать, с применением силы, ей сложно протиснуться через переполненные мертвецами коридоры. Они хватают ее за шею и за руки, не дают пройти дальше.

Проснись, твой мир ненастоящий.

Проснись.

Это сон во сне, это табличка «внимание, ирреальность», мерцающая в темноте, она, если честно, не различает, кто реален на самом деле. Просто позволяет тащить себя дальше, пока не понимает, что идти больше не может, тогда ее приходится нести.

Сегодня – все другое, все иначе, рядом стоит сумка и одежда будто на выезд, ткань ощущается незнакомой, она равнодушно теребит собственный рукав, опирается на плечо отца.

Его голос – мягкое прикосновение к волосам, дыхание отдает самую малость табаком, и она знает, что это раздражает мать – фигура в белом пальто, застывшая ледяная, белоснежная скорбь.

Снежная королева была когда-то земной женщиной, правда? Кто поселил холод в ее сердце?

Она смотрит в одну точку.

Мать смотрит мимо нее, сквозь ее, будто избегает даже случайно зацепиться взглядами.

– Мне кажется, мы поступаем неправильно, – голос отца почти достигает цели, она поворачивает голову, и он тоже не хочет встречаться с ней взглядами, – Мы просто пытаемся от нее избавиться, она же живой человек, Мораг, она наша дочь, и ты просто хочешь решить проблему, убрав ее с глаз.

Он послушает ее? Он старается ее не слушать, в ее голосе – яд, в ее голосе – четыре сущности и мы разлагаемся, мы разлагаемся, папа, этот дом сгнил изнутри.

Па-па.

Первое слово.

Отмирает и отваливается, как только она к нему прикасается.

Она опускает взгляд. Накрывает новым бессилием.

Жить хотелось бешено, когда-то жизнь была бешеной, в ней были картины, в ней была страсть, в ней было что-то безудержное. Жить хотелось, жить не хотелось, грань стирается.

Все осыпается серым пеплом, стоит ей дотронуться.

Голос женщины в белом пальто догоняет ее, – Это не твоя дочь. Твоя дочь – молодая и амбициозная, таких называют стервами, дорогой, твоя дочь перла с упорством танка наперекор всему, что мы ей говорили. Твоя дочь таскала домой помойных псов и впускала их к себе в постель, думала, горничная не расскажет мне про пятна на простынях. Твоя дочь – художница, неблагодарная дрянь, твоя дочь бунтарка, твоя дочь – твоя недобитая принцесса. И если ты путаешь ЭТО с твоей дочерью, любовь моя, то это говорит только о том, что тебе чаще нужно было бывать дома, чтобы с ней лучше познакомиться. Твоя дочь никогда бы не позволила нам обсуждать ее так, будто ее здесь нет, бросилась бы на меня. Твоей дочери, дорогой, больше нет, и если мы оставим ее здесь – все, что для нас смогут сделать, накачать ее каким-то дерьмом, чтобы утихомирить, чтобы заглушить крики, она мешает спать соседям, она и вся та дрянь, что сюда стекается. Знаешь, чем это грозит конкретно нам с тобой? Хочешь увидеть ее связанную в клинике? О, милый, поверь мне, лучше дочь послушница, обретшая бога, это встретит у общества одобрение. Чем дочь – пациентка психиатрического диспансера.

– НЕ СМЕЙ меня винить.

– Что ты мне сделаешь? Что ты можешь мне сделать, что ты еще можешь у меня отнять? У меня НИЧЕГО не осталось, ничего, что можно было бы отнять. Посмотри на нее, это мой единственный ребенок, других не будет, что еще можно со мной сделать?! Если бы ты был рядом, если бы ты был здесь, этого могло бы и не случиться. Ты всегда бежал, с самой первой секунды. Это твои дурацкие гены, это твоя глупая бабка, она была такой же, тоже видела их, это все ты, все ты!

Когда ее взгляд фокусируется на.. матери. Женщине в белом, она отходит от нее на шаг, как от прокаженной.

Ее слова здесь, здесь, у нее ничего не осталось, ничего не осталось, и четыре сущности ползают по ним, как мерзкие жучки, у нас ничего не осталось.

О, мама.

МЫ НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЕМСЯ ДОМОЙ, ТЕПЕРЬ И ДОМА НЕТ.

Они ругаются еще долго, бросают друг в друга острые слова, в этой войне нет выживших, а в этом конфликте – о, в нем нет виноватых.

Она прижимается лбом к стеклу в машине, слушает равномерный гул.

Лучше дочь, обретшая бога. Это спасет их публичный имидж.

Она не больна.

Она даже не жива по-настоящему.

ЭТО не твоя дочь.

Ей на секунду хочется услышать имя, отчаянно хочется услышать свое имя, но этого не происходит, имя, дайте мне имя. Мое имя, но у нее нет ничего своего, даже собственное тело, собственный разум ей не принадлежат, в нем живут чужие души. Но они ругаются и избегают смотреть, избегают смотреть.

У крыльца выбросят как котенка в коробке, пристроят в хорошие руки.

ХОРОШИЕ МЕРТВЫЕ РУКИ, МЕРТВЫЕ, МЕРТВЫЕ, МЕРТВЫЕ ПОВСЮДУ.

Она понятия не имеет, что это воспоминание останется с ней надолго, будет тревожить ее ночами, белая женщина, холодная и равнодушная, смотрит мимо нее.

ЭТО не твоя дочь.

Даже не по имени. Это. Будто ее и не было.

Ее действительно не было.

Целых шесть лет.

Глава 10

Оказываться с людьми на расстоянии телефонного звонка одновременно комично и чуточку грустно, ты слышишь голос и хочешь прикоснуться – у тебя ничего не выходит. Гениальное и душераздирающее изобретение человечества. Еще одно.

Я слышу как он улыбается в трубку, мое с ним знакомство начинается с голоса, я помню это четко, я зацепляюсь в первую очередь за голос, который касается ушной раковины мягко, проникает внутрь и заворачивается вокруг моего сердца.

– Привет.

Я не знаю, от чего это зависит и как у него это получается, он получает меня в полное распоряжение, мое полное внимание на первом «привет», я вспоминаю, где у меня кнопка, которая включает смех.

Однажды Тони говорит мне: Вы с Артом открываете друг друга с лучшей стороны. Я редко вижу брата таким, как вижу его с тобой. Ты почти как я, только спокойнее. А я, безусловно, лучший человек на свете.

Тогда я смущаюсь и смеюсь: Да, солнышко, уровень шума у тебя скорее как у Ланы.

И не знаю, что ответить, тонко чувствующий Тони мою заминку безусловно ловит, у него улыбка ребенка при виде новой игрушки, была всегда и будет, наверное, до старости. Тони добавляет почти мягко: Он на самом деле жутко.. скромный. Арт. Мне иногда кажется, что все сумасбродство отошло мне. Может быть, это хорошо, нельзя же все время жить с душой нараспашку, правда? Но у него огромная душа.

И я не выдерживаю, выпаливаю вопрос, не задумываясь.

– И как ты можешь удержать что-то настолько большое в ладонях?

Тони все еще улыбается, улыбается так, будто что-то знает.

– Ты мне скажи.

Я не отмечаю момент, в который Арт звонит, это просто случается и дарит мне подобие покоя, будит меня. Все сменяется коктейлем из чувства вины, неловкости и того, как сильно я по нему скучаю, это о тепле. Я собираю его голос, это как собирать поцелуи и прикосновения кожей, это не хуже и не лучше. Тревожность, мягкая и приятная, рождается в груди и внизу живота.

Мы не говорим о многих действительно важных вещах, он привычно жалуется на Тони, Тони привычно в истерике, во всяком случае это за мое отсутствие не поменялось, Арт собирает его в кучу, хватает за шкирочку и долго трясет, во всяком случае, так это выглядит с его слов.

Я завожу ту же шарманку по новой, – Объясни своему брату, что вы стартовали с красной цветовой схемой, потому что вы были молодые и горячие, он до сих пор горяч, вам нужно было закричать о себе, это прорыв и это немножко революция, но для тридцатилетней звездочки возвращаться на сцену с розово-космической темой – это чертова дичь, я серьезно, он не Тейлор Свифт от старушки Англии, хотя я начинаю в этом сомневаться.

Арт смеется, смех у него такой же как голос, мягкий, приглашающий, – Тем более, – продолжаю я, ловлю себя на том, что улыбаюсь тоже, – Вас вообще можно оставить более, чем на пять минут? Это просто дурдом. Я четко помню, что в нашу последнюю встречу перед моим отъездом я специально для альтернативно одаренных, читать между строк – Тони, еще раз все проговариваю, он соглашается, ты с самого начала меня поддерживаешь, спасибо, и Тони громче всех визжит, что да-да-да-да, это именно то, как ему снова хочется начать собирать стадионы и ни у кого из нас не хватает сердца сказать ему, что начинать придется скорее всего с клубов, но так или иначе. ТОНИ СОГЛАШАЕТСЯ.

Арт хмыкает мне в трубку, я слышу шумы на фоне, его лицо встает перед глазами совершенно четко, это ровно то, над чем Тейт и Лана хохотали до слез: Скарлетт, детка, карие теплые глаза, темные волосы, смуглый, с фантастической улыбкой, У ТЕБЯ ЕСТЬ ТИПАЖ.

У меня есть типаж. Но для того, чтобы сравнивать Илая и Арта нужно быть полным идиотом.

Мы не произносим имя первого, все, что о нем нужно знать «Я не готова к отношениям, и я не уверена, что я буду готова, что я вообще в это верю.» Так продолжается до тех пор, пока Арт сам методично не загоняет меня в угол, вопросов много.

Один из них «Кто в тебе так болит?». Я называю его имя с трудом, через силу. К отношениям я не готова, мне больно. Вот причина. Он причина.

Когда я начинаю говорить, я не могу замолчать, и мне от себя отвратительно, мне от себя бешено. Я жду, что ему будет тоже, но он остается стоять, он остается рядом, и я помню, что это чуть больше, чем я могу пережить.

Эта эмоция возвращает меня к себе, заставляет посмотреть на женщину в зеркале. Она мне в ответ усмехается, давно не виделись, ты закончила раскисать? Посмотри на нас. Мы все еще ослепительны. В нас все еще огромный океан.

Я встряхиваюсь, снова включаюсь в работу, ловлю его фразу, – Ты знаешь, как это работает с Тони, он соглашается сейчас, после золотая оса вдохновения жалит его прямо в задницу, и вот мы снова в розовом космосе.

Я подозрительно щурюсь, будто он меня сейчас видит, – Это точно оса была?

Его фырчание напоминает мне разгневанного кота, я довольно хмыкаю. Если честно, более независимого и себе на уме человека, чем Арт, я кажется, еще не встречала.

– Передай брату, что если я еще раз услышу про розово-космическую тему, то его ждет серьезный разговор. Но если с Тони все понятно, он потрясающе стабилен в своей непостоянности. Теперь, может расскажешь как дела у самого упрямого человека на свете?

Я снова чувствую, как он улыбается, улыбка в его голос просто просачивается, обволакивает, я вспоминаю замечательно карие глаза, волосы, собранные в неловкий пучок, Лана три часа к ряду выпрашивает у него разрешение заплести их в косички, потому когда в один из вечеров это делаю я, мы клянемся друг другу, что это будет нашим секретом. Наших секретов становится все больше, у меня кончики пальцев немеют, как я хочу к нему прикоснуться. Сжимаю руку в кулак, пытаясь привести себя в чувство. Соберись.

– Понятия не имею, Скарлетт. Ты мне расскажи, как у тебя дела?

– О, так это Я – самый упрямый человек?

– Несомненно. Все еще встречаешь Рождество в одиночестве и без елок?

Мы недовольно сопим друг на друга в трубки, я хочу сказать ему.. Господи, я так много хочу ему сказать, – Знаешь.. Это странно так. У меня будто все болит, я не знаю, может это из меня все так выходит? Но я.. Не знаю. Мне чертовски хочется, чтобы ты был здесь, чтобы твой беспокойный брат был здесь, я хочу в это ощущение дома провалиться, хочу суету и праздник. Но у меня есть одно. Совершенно четкое чувство. Я должна сделать это одна. Это МОЕ, понимаешь? Как я восстанавливала стены, как училась говорить с сущностями, как.. Одна. Понимаешь. Не сделаю сейчас – меня это убьет. И как бы не так, я живой не дамся! Мертвой тоже. Ты меня знаешь.

Он меня знает. И я его знаю. На картах выпадало «любовники». Я машинально фиксировала его присутствие и его голос, это саундтрек моего последнего года. Он, весь состоящий из музыки, однажды говорит мне: Я столько лет живу и понятия не имел, что можно обрести покой в голосе так, как я обретаю в твоем. Арт любит ушами, любит слушать меня, это не всегда даже о словах, Арт любит дотрагиваться и это дает мне тысячу поводов мерзко шутить «Отложи свою гитару, сегодня ты играешь на мне!», отвратительно и смешно, Арт любит бесконечно прямолинейно, не просит извинений, в нем нет принуждения, он не оставляет за собой пепелище и боль. Я смотрю на него, и так рождается. Так рождается музыка. Новое изображение на холсте. Чувство? Что еще?

И тогда я тоже знаю, прекрасно знаю, о чем он говорит.

– Знаю, – он отзывается после паузы, – Как идут поиски Альбы?

– Что очевидно, в доме Альбы нет. Но ведь ее не может нигде не быть, так? Посижу здесь еще немного, попробую состыковать факты. Или, может быть, она обижена, и мне нужно просто ее дождаться.

С покойной бабушкой Арта и Тони мне поговорить кстати удалось, эта пробивная леди материализовалась передо мной и не оставила никакого маршрута к отступлению, спокойный, упорный и музыкальный Арт был ее любимцем. Я жду, что он станет со мной спорить, но этого не происходит. Я говорю, что мне нужно, он мне просто верит.

Мы молчим несколько секунд, это не неловкая пауза, он слушает мою тишину, я – его беспокойные шумы на заднем плане, различаю голос Тони. Тони лезет сразу в душу с упорством молодого носорога – не скроешься.

– Но ты сменил тему, тебе не стыдно? Вы в студии?

Наш с Артом роман – это роман двух студий: их, звукозаписывающая и моя, художественная, мы существуем и любим друг друга между двумя помещениями. Когда мы с ним встречаемся, не искусство становится имитацией жизни, а жизнь всего лишь имитирует искусство, Тони клянется, что однажды напишет песню про то, как музыка занималась любовью с живописью, и я сначала смеюсь, а потом говорю, что видеоряд к ней должен быть обязательно рисованный.

– Да, слышишь? Тони опять облажался и опять говорит, что ему, как вокалисту, виднее, кто и где облажался.

– А ты что думаешь?

– Что разберется сам. Но если начнет убивать наших сотрудников – вмешаюсь, несомненно.

Роман живет между двумя людьми и между двумя студиями, хочется сказать, что любовь, но так далеко, так громко, говорить не хочется никому, потому слово замирает, неловкое и неуклюжее, и никто к нему не прикасается даже кончиком пальца. Я чувствую его одиночество, между нами расстояние телефонного звонка, несколько студий, а еще образ. Образ. Никто из нас не говорит об этом сейчас, не хочет сдирать, рвать раны по живому.

Отчего все равно так горячо, так больно, и все равно, все равно так хорошо?

– Ты все еще отказываешься записать хоть одну песню сам, да? Петь будет только Тони?

Я знаю, что говорю с нажимом, со сквозящей обидой, мы оба знаем, что есть песни – и это его слова, это его слова, его музыка, его истории и его голос – саундтрек подходящего к концу года, и какая же это будет его музыка, если исполнять эту песню будет не он, и именно поэтому он ее исполнять не хочет. И мы однажды по этому поводу даже цапаемся, я вру, когда говорю, что это происходит лишь однажды.

Арт как-то говорит мне: все эти сеансы публичного раздевания, где ты вылезаешь из собственной кожи, а они все хватаются за открытые участки, за голое мясо и нервы, и дергают. Я не могу просто кричать свои слова в толпу, это же.. Просто жутко? Мне никогда не хватало смелости или я не мог делать это без значения, все время думал, как они их поймут. Или что они подпевают, они вовсе не улавливают смысла. Нет, оставим взаимодействие с толпой Тони.

Я эти чувства знаю, примерно то же испытываю, когда люди смотрят на мои картины. Вот только меня этот сеанс публичного раздевания странным образом заводит.

– У него выйдет лучше, сама знаешь, я не любитель публичных выступлений, мне кажется, я со стыда сгорю, если все эти люди будут смотреть мне в рот.

Я вздыхаю и качаю головой, отказываясь с ним соглашаться, напрочь забывая про то, что он меня не видит.

– Я не хочу на тебя давить, но это твои слова. Кто смог бы исполнить их правильнее?

Я кожей чувствую, что Арт встал в позу, а когда он это делает – легче пытаться сдвинуть с места бизона, – И Тони со мной согласен.

Чую, что битва проиграна и все равно припечатываю, видимо на силе чистого упрямства, – И Тони просто не хочет оказаться в сотый раз зажатым между тобой и мной, и правильно делает, что не хочет.

Тони любит меня, Тони меня принимает, я в какой-то момент осознаю это особенно четко, не потому что мы оба любим творческий процесс, не потому что нас обоих много, и в своем деле мы превращаемся в неконтролируемых маньяков, хотя поэтому, несомненно, тоже, но «Скарлетт, ты первая девушка не типажа женщина-мать, с которой он связался, и я не знаю, почему, но меня это цепляет, меня это реально цепляет!», говорит он мне и глаза у него просто горят, Тони умеет гореть, вокруг него горят все, это удивительная дружба между моим вечным внутренним океаном и его таким же вечным внутренним лесным пожаром.

Если честно, я жутко боюсь, что однажды до него дойдет, что однажды он зажмет меня в угол и скажет, что пора что-то решать. Тони напора хватит.

Арт перехватывает трубку удобнее, это легкий шум, я слышу, в какой момент телефон касается его щеки, – Не представляешь, как волнуюсь, если честно. Тони в шумной истерике, я, кажется, в ее тихом, камерном аналоге.

Я прикрываю глаза, прислоняюсь спиной к стене в комнате, – Если они это не проглотят – они полные идиоты. Это намного более взрослый материал, чем то, что вы делали в юности, и намного более мощный, чем ваши предыдущие, включая самостоятельные попытки, отдельные друг от друга. Это выстрелит, я уверена.

Арт хмыкает, я четко представляю, как кривятся уголки его губ, – Не помню, когда в последний раз пытался убедить каких-то больших уродов с большими же именами в собственной ценности, мне казалось, мы миновали эту фазу.

Я веду рукой в воздухе, пытаюсь поймать мысль, – Мы все с чего-то начинаем? Я помню, что вы не начинаете. Но после такого перерыва и после таких проблем, это все равно, что начинать сначала. Важно только куда именно нас это приведет. А ты, ну слушай, тебя природа создала для того, чтобы смотреть на людей со сцены и быть при этом немного, самую малость, похожим на музыкального бога. Они это знают, я это знаю, так что они скорее всего какое-то время будут вести себя мерзко, заставят вас понервничать и сдадутся.

Я знаю, что он пытается сказать – я хочу, чтобы в этот момент ты была рядом.

Я знаю, что должна буду ответить и чего хочу я сама.

Я тоже хочу быть рядом, а еще я четко знаю, что любое человеческое «рядом» меня сейчас жжет и мучает.

Пока он не подрывается, – Кстати. Хочешь послушать кое-что, пока мой идиот-брат громит помещение?

Я отвечаю на выдохе, от радости или от облегчения, я не знаю, – Да!

***

Глаза у меня все еще прикрыты, расслабленно, устало, я вспоминаю как-то совершенно некстати, это та бесконечная сессия в студии, когда мы постепенно забываем, когда туда зашли, и понятия не имеем, во сколько выйдем, мальчишки работают, я слежу, ловлю вдохновение, ищу его в музыке и в мелких деталях. В перерывах комментирую и задаю вопросы, мы тогда друг на друга только настраиваемся, но магия творения, она уже здесь, я ее уже чувствую.

Сворачиваюсь на кожаном диване со скетчбуком и перестаю прислушиваться на том этапе, когда братья начинают ругаться и один называет другого больной свиньей, мерзкая совершенно ругань – неотъемлемая, обязательная часть творческого процесса, раньше я пытаюсь их урезонить, теперь просто втыкаю в уши наушники и ныряю обратно в работу.

Диван рядом со мной продавливается, Арт сидит рядом, просит жестом один наушник, я, не задумываясь, подаю ему правый, мы сидим в тишине двадцать секунд, пока он не трясет головой и не отбирает у меня телефон, – Эй! Верни немедленно, ты что творишь, в самом деле?..

Арт на меня ворчит, вид имеет совершенно неповторимый, я понимаю, что он играет и покупаюсь на это все равно – именно поэтому, бросаюсь, пытаясь вернуть телефон, пока он заливается смехом, – Битлз? Серьезно? Джон Леннон был претенциозным козлом и посредственным автором лирики, однако вот мы здесь и вид у тебя при этом совершенно трагический. Не говоря уже о том, что твоя, моя прекрасная леди, работа, заключалась в том, чтобы слушать нашу музыку и пытаться прийти к какому-то единому заключению на ее счет. Нам с Тони стоит ревновать или беспокоиться, что в двадцать первом веке нас все равно меняют на эту седую древность?

Hey, you’ve got to hide your love away.

– Битлз – это классика, между прочим!

– Посредственность!

– КЛАССИКА.

– ПОСРЕДСТВЕННОСТЬ! И КОММЕРЧЕСКИЙ ПРОДУКТ.

Мне, наконец, удается добраться до телефона, больно двинув ему в ребра коленом. Я валю его на диван и все еще пытаюсь отобрать многострадальный гаджет с печально висящими наушниками. Он хохочет, все еще хохочет, заразительно, громко. Сейчас, в комфортной обстановке, он в проявлениях своих чувств открыт на сто процентов, я ныряю в чужую эмоцию с головой, подцепляю ее как простуду, – Арчибальд, верни немедленно!

От возмущения зову полным именем. Мне снова шестнадцать, мне двадцать семь, и мне легко, мне совсем, совсем легко.

Hey, you’ve got to hide your love away.

How can I even try?

Icanneverwin

Он утягивает меня на себя, устраивает удобнее, пальцами пробегается за ухом, по шее сзади, телефон оказывается забыт тут же, такие жесты, они рождаются только от этого неповторимого ощущения интимности, только от того, что вы уже знаете, как это работает для другого человека, от уже имеющегося опыта прикосновений. Он знает, что люблю я, и я прекрасно знаю, что любит он, утыкаюсь носом в ухо, выдыхаю медленно, урчащим совершенно тоном, прикусываю мочку, он сдастся, он сейчас совершенно точно сдастся,

– Я просто люблю эту песню. «Ты должен спрятать свою любовь» – лучшая, ничего не говори мне.

Он возводит глаза к потолку, но я вижу, как он еле заметно поворачивает голову, открывает ухо, рукой ведет мне по спине, между лопаток, – Она не лучшая, она чертовски, просто монструозно грустная. На самом деле, я тоже ее люблю. Но она мне душу наизнанку выворачивает.

How could she say to me,

Love will find the way

– То есть Леннон и компания не так уж плохи?

– Леннон и компания – отвратительны. Жуткий пережиток музыкальной эпохи, и как по мне, так отполированный продукт на продажу. Даже если нет, гениальность Джона была переоценена на сто процентов. А вот песня. Песня имеет право на жизнь. Я в этом случае, если честно, верю в смерть автора, неважно, насколько ты был козлом, на это можно закрыть глаза, если конечный продукт того стоит.

Я кусаю его посильнее, он шипит, но все еще не отодвигается, я в этих руках пытаюсь согреться, нахожу его на той стороне кровати, что раньше принадлежала Илаю, нахожу его там, где раньше видела Илая и даже подушка Илая теперь пахнет Артом. Я никогда их не путала, никогда не звала одного именем второго. Но вот вещи Арта находятся в моей квартире и его сообщения, его голос там, где раньше был.. Это странное чувство, всегда мрачная смесь удовлетворения и стыда. Жуткой, жуткой совершенно вины. (НО ЭТО НЕ МОЯ ВИНА)

Но отчего так тепло?

Тейт и Лана говорят мне: ты разучилась брать. Если ты хочешь чего-то, просто делай.

Илай однажды говорит мне: мне все равно, с кем ты спишь.

Но я здесь вовсе не поэтому. Не потому что кто-то и что-то мне сказал, помолчите, ради всех ваших святых, помолчите, я не хочу вас слушать.

Я здесь ровно потому что я хочу.

Хочу с первой секунды как его вижу. С той секунды, как встречаюсь с ним глазами и отмечаю, как именно он на меня смотрит. А все остальное. Ну. Это не имеет никакого значения, знаете?

– То есть, я могу закрыть глаза на то, что ты – неповторимый зануда, музыкальный диктатор и не уважаешь классику и все равно просто наслаждаться продуктами вашего творчества?

Gather round all your clowns.

Let me hear them say.

Он щурится, нехорошо, я знаю этот прищур, сейчас наказание обрушится на меня, всегда, всегда играй на опережение, тянусь к нему, с четким намерением поцеловать. Это получается только от знания, от маленького шажка чистого доверия, знаю, что он ждет, вкус на языке уже почти чувствую. Я люблю быть с ним рядом, потому что на его стороне хорошо. Картинка разваливается в первую секунду прикосновения, я знаю, что он бы ответил.

Тони к нам практически влезает, – Нормально. Круто. То есть пока бедный Тони работает, вы воркуете. Замечательно. Слышал же, что спорили. Не поймите меня неправильно, лучше целуйтесь, чем спорьте. Но алло. Кто будет работать? И о чем был спор?

Я отлепляюсь от Арта с неохотой, тот шипит что-то в сторону брата, я не знаю, как они уживаются на этой тональности, если честно. Иногда они пытаются друг друга загрызть, а иногда могут не обмениваться репликами вслух вообще и понимать друг друга все равно. Это какой-то новый недостижимый уровень.

Я сдаю Арта немедленно, с выражением беспощадности на лице, – Этот невежда говорит, что Леннон – претенциозный козел, но во всяком случае согласился с тем, что «Ты должен спрятать свою любовь» – хорошая песня.

Тони сияет: – Это же про его гомосексуальные переживания??

Мы несколько секунд пялимся на него в молчании, – Нет, это рефлексия его чувств. Необязательно гомосексуальных. Чувств. В целом. Вне пола и ориентации.

Тони пожимает плечами, – НО. Песня ведь хорошая. Подождите, вы на протяжении десяти минут цапались и чуть не подрались из-за.. Джона Леннона??!!

Я киваю, не задумываясь, – Безусловно.

Арт не отстает, вид имеет предельно серьезный, – Именно.

Тони сияет, сияет, сияет, нагревается, кажется, безусловно нагревается, в комнате становится душно, – Скарлетт, а ты впустила в свое сердце музыку, раз так горячо о ней споришь!

В моей жизни снова начинает звучать смех в зашкаливающих количествах. В моей жизни появляется музыка.

В одном Тони оказывается прав, безусловно.

Одинокое, одинокое крохотное сердечко, я понятия не имею, смогу ли впустить туда еще хоть кого-то. Но музыка, музыка сворачивается там клубком, звучит, не прекращая.

Heyyou’vegottohideyourloveaway

***

Вещь, которую он играет, звучит почти нежно, я четко знаю, что звучание встает на место, все приходит, эта песня едва ли когда-то станет частью концертной программы, это не песня даже, гитарная партия, но она кровоточит, она совершенно живая. Я закрываю глаза, чтобы лучше видеть.

Мелодия почти нежная, я повторяюсь, мелодия снимает с меня кожу, мелодия целует открытые сочащиеся кровью участки. Это обезоруживающая нежность, которая не щадит никого.

В какой-то момент он ударяет по струнам, добавляет жесткости, на моих глазах рождается то ли шедевр, то ли надежда.

Он не будет исполнять эту песню на концертах, ни за что не будет, я ловлю звуки жадным, приоткрытым ртом.

Не могу отойти еще долго после того, как он прекращает играть.

– Я хочу тебя сейчас видеть, – выдыхает еле слышно в трубку, и я знаю, о чем он говорит, он говорит о той первой реакции, о выражении на лице, о моих реакциях, он помнит, как я выгляжу растрепанной, просящей, как я выгляжу, когда хочу его. Растревоженной, заплаканной, какой угодно.

Но новая музыка – это каждый раз рождение новой жизни.

– О чем она?

– Знающий человек однажды сказал мне, что невозможно отправиться в ад, продраться через все его круги, и выбраться невредимым, без единой отметки. Знающий человек также говорил мне, что пытался, пытался, пытался, пытался изо всех сил. И пытался до тех пор, пока не начал носить свои шрамы как украшение, пока они не стали его второй кожей. Она об этом.

Этот человек – я. Это мой ад. Мои слова. И песня тоже моя.

Я чувствую, что в носу предательски начинает щипать, думала, что плакать уже нечем.

– Почему тогда так нежно? Разве ад может быть таким нежным?

– Разве ад всегда об адской жаре и адских же муках? Есть сотня вещей, которые разрушают и мучают надежнее. Это не всегда грохот барабанов, как думаешь? Это может быть комфорт чужого дома, и все те вещи, которые мы создаем во имя любви или думаем, что любви. Это может быть сущая мелочь. Или тебе обязательно нужен черт с рогами, чтобы это звучало убедительно?

Я качаю головой, утираю лицо ладонью, хорошо, на самом деле, что он меня сейчас не видит. Нежное, самое нежное пламя во имя любви слижет мясо с костей, будто поцелует.

И ты позволишь ему.

Я отзываюсь негромко, после паузы, – Когда увидимся, ты сыграешь ее еще раз? Хочу послушать вживую. И хочу видеть тебя в этот момент тоже.

– Значит, тебе понравилось?

Мы все носим отпечатки, я стараюсь нести их с гордостью, замираю на секунду. Чистое. Чистое чувство.

– Понравилось – это не то слово. Ты ведь не заглядываешь к себе в душу и не выдаешь что-то вроде «мне понравилось, что я там нашел.» Или не понравилось. Но я заглянула в свою душу и меня до сих пор трясет. Самую малость. И волнует. Спасибо тебе.

– Это новая мелодия для 23-28, не знаю, что именно меня вело и пока не представляю, как на это ляжет лирика. Но у меня есть вера в эту вещь.

Я имею ввиду каждое слово.

Это роман двух студий, это роман двух творчеств, мы не лезем друг к другу в души, входим туда деликатно, еле слышно, оставляем свои отметины, все это похоже на поцелуи. Это об уважении, на самом деле.

Прикоснуться к чужой душе – это всего лишь огромное таинство. Не сломать ее при этом – это о доверии.

Глава 11

Мы говорим еще немного, прощаемся быстро, ему нужно бежать, мне, если честно, кажется, что мне нужно бежать тоже. Мне горит. Теперь действительно горит. Слова и мысли набиваются в голову, набиваются в горло так сильно, что становится невозможно дышать.

Мы прощаемся комкано и быстро, оба хотим, чтобы второй задержался хоть на секунду, но отключаемся все равно. Эти вещи, хорошие вещи, их хочется задержать в жизни еще хоть ненадолго, побудь еще немного рядом.

Я чувствую движение, что-то нарастает, что-то бурлит. Что-то множится.

Я делаю это сотню раз. Я сделаю это еще сотню раз, не умею и уже давно не хочу останавливаться.

Коктейль из вины, это почти смешно, вот Илай говорит «мне все равно совершенно с кем ты, главное скажи мне об этом честно. Это не имеет значения, взаимная эксклюзивность для меня никогда не была ключевым моментом.»

О, милый, ты смешной такой, ты смешной такой, мне не хотелось никого другого, это было одурительно забавно. Ты все пытался запихать в свою голову целый мир, весь его распробовать, но вкусы смешивались, пока все не стало для тебя стылым. Бесполезным. Лишенным намека на вкус. Ты все пытался запихать меня в свои представления обо мне же, пока не пережевал, не переломал и не выплюнул. Вот только я осталась. Вот только я всегда остаюсь.

Вот Арт, и моя постель пахнет им, и мои волосы. Я люблю фиксировать его присутствие и таким образом тоже. Арт все прекрасно понимает, знает обо мне чуть больше, чем я готова была показать. И ПОЧЕМУ. ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА ИСПЫТЫВАТЬ ВИНУ ЗА ВСЕ ХОРОШЕЕ, ЧТО ЕСТЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ. Что Илай оставил мне после себя? Что он мне после себя оставил, кроме беспощадной, испепеляющей боли?

И почему вещи не могут стать правильнее, почему любая любовь оказывается убогой, почему я..

Сотни вещей, которые я не стала бы прощать себе сама, но они оказываются прощены.

И сотни вещей, которые того не стоили. И все равно произошли. И он закрывается, комкает эти слова и кидает мне в лицо. Я прошу его остаться, я зову его по имени, «Илай», катается на языке привычно, как мед. Я понимаю, что цепляюсь и все мои попытки его удержать, только отталкивают его дальше, нет, нет, милый, постой, пожалуйста, подожди, ты не понял, это не то, что я имела ввиду.

Но сколько же можно жить в обороне? В оппозиции самой себе. Сколько можно саму себя выворачивать наизнанку.

Я вывернула само понятие любви наизнанку ради него.

Это Эллисон, о которой я думаю вполовину не так часто, как мне стоило бы. Ты ранишь людей, Скарлетт, ты ранишь людей, которым искренне не наплевать. Ты ранишь людей просто потому что ты никого кроме него не видишь. Это Эллисон, которая ранит меня в свою очередь.

Глаза закрываются плотно, я сжимаю руки в кулаки, выдыхаю медленно, вибрации, они живут под кожей.

Я думаю о ней вполовину не так часто, как должна бы. И вполовину не так часто, как она того заслуживает. Хорошего или плохого.

И это Альба, сжимается даже не сердце, что-то маленькое и бесконечное, в самой середине грудной клетки, душа, может быть. Моя собственная. Я так четко вижу чужие, так бесполезно пытаюсь распознать свою, сапожник без сапог, медиум в вечном поиске своей души. Сжимается, поднимает усталые глаза. И Альба. Ее дом и ее вещи, касание ее рук, все эти стены, все эти предметы, все это помнит их и помнит ее. Но не осталось даже собаки, мне не обнять милого Бруно, мне не вернуть ее, я скучаю по ней, я скучаю по ней каждый день. Я вспоминаю ее улыбку, принимая душ, начинаю плакать и не могу остановиться еще минут двадцать. Альба. Мир, где ее нет, я не могу его принять. Столько лет, столько лет ее нет.

И я понимаю, что стены давят, что дышать становится решительно нечем, что я не хочу принимать ни одну из этих действительностей. Если не хочешь принимать реальность – меняй ее, вот тебе дана огромная силища.

Это безусловно проклятье и безусловно дар.

Моя история – всегда об одиночестве в толпе, отмеченная смертью, я всегда остаюсь немного чужой среди живых. Дитя жизни, сама жизнь, я всегда остаюсь немного чужой среди мертвых.

Вечный наблюдатель, вечный медиатор, вечный проводник.

Когда я распахиваю двери, я чувствую сотни мертвых глаз, разом поворачивающихся в моем направлении. Их забрало море.

Забрало, но не пожелало укрыть.

Море всю жизнь владеет моим сердцем.

Одежды множества времен, усталые лица, ждут так долго, так долго ждут и не могут обрести покой. Я все думала, знаете, сколько нужно душе, чтобы развалиться? Чтобы превратиться в пустоту и начать жрать все, что только удастся заполучить? И так и не нашла внятного ответа. Может быть, это не от личных свойств души, но от обстоятельств? Может, пустоты создаем мы?

Здесь, на берегу огромного холодного моря, время для них застыло. Нет ни людей, ни прохожих, здесь была только Альба. Ни боли, ни чужой злобы. Мы разрушаем себя, разрушаем ли их? Только море. Огромное, холодное море. Вода очищает. Вода шепчет, льется мне в уши, обжигающе ледяными прикосновениями целует босые ноги.

Я шагаю через мертвую толпу, широко, уверенно, раньше во мне жил страх. Однажды все это меня сломало, заставило потерять дорогу, себя и даже забыть собственное имя. Из темноты выходишь постепенно, собираешь себя по кусочкам. Чужие воли и чужие присутствия похожи на спутанный клубок, я разбираю ниточки, я собрана, и я под вдохновением, и все, что я чувствую, все, что я чувствую, беспокоит меня, распирает изнутри, хочется кричать, но нарастающий гул и нарастающий шепот, я позволяю ему ворваться в мои уши.

Огромная толпа на берегу, ждет чего-то.

Я не заставляю их ждать больше.

Шептунья душ, шептунья душ, шептунья душ.

Юная проводница мертвых.

Для них я всегда юная.

Я слышу даже:

Персефона.

Богиня весны и подземного царства, приносящая смерть.

Но смерть уже случилась, я принесу только покой. Только избавление.

Это о том, как ты расставляешь границы, о том, что творится у тебя в голове, как ты возвращаешься к собственному дару медленно, постепенно. Он перестает быть проклятием только тогда, когда ты ему позволишь. Это о том, чтобы превратить своих демонов в своих псов и не позволить им сожрать тебя. Ни за что не позволить. Это вопрос веры. Во что ты веришь, Скарлетт? Я верю в себя.

Я раскрываю руки широко: обнять бы вас всех, измученные.

И когда открываю глаза, позволяю им коснуться.

Чужие сознания бросаются, не думая, в их движениях мне видится бережливость, чужие сознания почти нежны и это последнее, чего ты будешь ожидать от нескончаемой толпы мертвых, это почти нежность. Они шепчут, девочка, девочка, девочка.

Я все еще помню, как те же руки рвали меня и мучали, бесцеремонно, яростно, я все еще помню.

Этого не произойдет больше.

И все, что я чувствую.

Я принимаю.

Вся моя боль, вся моя вина, вся моя животная почти тоска, все то, как сильно я по ней скучаю.

Мертвые шепчут мне в уши, собираются огромной толпой, я знаю, что меня из них не будет видно, я знаю, что они видны сейчас как никогда хорошо.

И Дом на краю света, о, Дом на краю света заботливо укроет нас от посторонних глаз, никому лишнему не позволит нас коснуться.

Это только о приятии, знаете? Дар станет даром, когда вы его примете. Чувства станут по-настоящему вашими, когда вы их примете. Даже самые черные. Если вы в них поверите.

Альба, родная, Альба, мне так чертовски больно.

Я закрываю глаза, раньше это было больно, теперь это также естественно, как дышать, сотни мертвых рук тянутся ко мне, силясь дотронуться, силясь почувствовать хотя бы крупицу тепла. Не украсть. У меня никто не крадет больше. И даже для этого они долго ждали разрешения.

Я позволяю им, потому что это честно. Я позволяю им, потому что они ждали так долго, они знали, что я приду. Это случилось так поздно.

Я знаю, что Альбы среди них нет, но я на душевном подъеме, я под вдохновением, я найду тебя. Я обязательно найду тебя. Я найду тебя, даже если на секундочку, даже если мимолетно, мне бы только еще раз..

Их руки повсюду, их касания еле осязаемы, прохладные, в них не осталось жизни, со смертью же мы давние подруги.

Мой разум открыт, как открыты и мои руки. Я впускаю их истории. Я просто позволяю этому случиться.

Они говорят, говорят безостановочно. Я стану их голосом. Я стану их ушами. Я стану их глазами. Я стану их последним приютом, я стану любимой сестренкой, нежной дочерью, я стану заботливой матерью, я принадлежу им на секунду и все они во мне.

Я – их и они – мои.

Мы кружим, и мое сердце открыто, мой разум открыт.

Однажды меня это сломало. Больше этого не случится.

Голос Илая в моей голове кажется почти неуместным, неожиданным. Прицелься и отпусти.

Так просто.

Голос Арта в моей голове. Его музыка. Там, где рождается звук. Там, где живет гармония. В этом мире так много злого, отпусти же, отпусти.

Души могли бы разодрать меня на части еще множество раз. Сделать это снова и снова. Вот только я им не позволю. Не доставлю больше такой радости.

Они зеркалят мои эмоции, чувствуют кожей, чувствуют меня.

Во мне мир. Во мне гармония. Во мне все мои чувства, я чувствую так нелепо, так по-человечески много.

Прицелься и отпусти.

Все так просто.

Шептунья, шептунья, проводница, Персефона.

Приходите.

И пусть никто не уйдет обиженным.

Я слышу абсолютно все, я – их уши. Я вижу абсолютно все, я – их глаза. На моем языке сотня воспоминаний и сотня историй. Потому что – я их голос.

В том, что происходит нет магии, я не волшебница.

В том, что происходит есть абсолютная честность. Я честна.

Есть то, о чем мертвое поет живому. Я живая.

Есть еще одна крохотная частичка доверия, которую я вкладываю в них, которая возвращается ко мне.

Есть принятие. Меня мной же, меня ими, и их мной. Это обмен, бесконечный круг.

И я слушаю.

Передо мной женщина, и она говорит о своей боли, она говорит о тоске по своей девочке, ее девочка, ее нигде не найти, нигде не найти и она обошла огромное равнодушное море сотню раз.

– Понимаете, – ее далекий голос касается ушной раковины, – Понимаете, когда все случилось, я держала ее в руках, я держала ее в руках, она спала, почему же она исчезла? Почему я здесь, а моей девочки нет. Как же это возможно?

Ее лицо измучено и глаза почти безумны, она хватается за мои руки, наши взгляды встречаются, она застывает завороженная, все ее образы, вся ее жизнь, – Она ушла в мире.

– И что это значит?

– Только то, что она пошла дальше. И очень давно ждет свою маму на другой стороне.

Она смотрит на меня с недоверием, с подозрением, она боится мне поверить, – На другой стороне – это пойти дальше? Исчезнуть?

Я качаю головой, – Пойти дальше – это не исчезнуть, вы всегда будете. Вы будете стремиться дальше. Вас здесь ничто не держит. Вы ведь верите в бессмертие души?

Она верит, держится за мои руки и я чувствую как от холода немеют пальцы, мне выкричаться, выплакаться, я горю, в этом ледяном море в этом ледяном окружении, я горю и горю все равно, – А это больно? Уходить.

– Я не знаю, я всегда была здесь. Но не думаю, что больнее, чем умирать. Я помогу вам.

И я беру ее за руки, сжимаю в своих, границы мира, даже мне недоступного, тонкие и подвижные, мы приближаемся к ним вместе, но дальше, на чистой вере, на чистом вдохновении, взволнованная и трепещущая, почти живая, идет она одна.

Сотни историй. Сотни. И сотни прикосновений, я позволяю потоку нести себя или я управляю потоком или гребу по течению.

Раньше это внушало мне ужас – в детстве было всего лишь естественным. Сейчас мне радостно. Мне потрясающе. Они плачут и кричат от боли, они силятся прикоснуться, они смеются от облегчения, они спрашивают: вы можете найти мою маму, сестру, моего друга?

Для меня открыт весь мир, я закрываю глаза, я могу.

Для вас что угодно. И когда шарики, светящиеся комочки, души нерожденных, невинных, льнут к моим рукам, я улыбаюсь, дую на каждый, они расправляются и пульсируют в тепле, жмутся ко мне, успокой, погладь, люби нас, люби нас.

И я люблю каждого в эту долгую секунду.

И в эту долгую секунду я люблю себя, я люблю себя потому что чувствую себя полной, чувствую себя законченной, я чувствую себя живой.

Мысль о том, что дар нужно использовать, иначе он разрушит тебя изнутри, иначе он будет портиться и проситься наружу в форме темной беспощадной гнили, нашла меня мучительно поздно.

Вывернула меня наизнанку.

Дар – его нужно использовать, более того, с ним нужно жить, его нужно чувствовать кожей, как он бежит у тебя по венам, тогда он перестает быть врагом и становится продолжением.

Я чувствую себя живой и целой. Совсем живой.

Приходят души, приносят свои беды, шепчут мне в уши, касаются волос, уходя целуют в лоб и просят быть осторожной, женщина в платье, кажется, викторианской эпохи, смотрит на меня издалека и с улыбкой, – Помню тебя еще малышкой, Скарлетт, милая.

Я утыкаюсь носом ей в ладонь, когда она касается моего лица, – Рада, что ты вернулась.

В детстве мне часто хотелось, чтобы она была моей мамой, она любила меня, рядом с ней, мертвой и холодной, все равно было тепло, все равно было хорошо, – Я тоже. Ты так и не хочешь уходить?

Она смеется и качает головой, еле заметно ерошит мне волосы, – Куда я уйду, детка, этот город – мой единственный ребенок, как я без него?

Однажды я спрашиваю ее, как вышло, что она здесь уже столько времени, а ничуть не рассеялась, не озлобилась. Марта отвечает мне то, что я и так была готова услышать. «Это всего лишь вопрос веры. Тот, кто ее утратил превращается в пустоты, становится рассеянным. Я цельная, потому что у меня есть мой город и моя вера.»

Мы смеемся, я знаю об этом городе все, потому что в детстве засыпаю, положив голову на колени к той, кто стоит у его истоков. Она продолжает, – Я знаю, зачем ты здесь. Но не понимаю твоего беспокойства.

– Почему ее нет?

Она улыбается со значением, прикасается рукой к моей груди, сердце – испуганная птичка, я замираю, не от страха, тело сжимается от холода всего на секунду, я качаю головой, – Марта, я не хочу разговоров о том, что нужно заглядывать в свое сердце.

– Но зачем же оно тебе дано, если ты в него совсем не смотришь?

Привычка Марты исчезать, не ответив на вопрос, – это роскошь, доступная мертвым.

А все часы, проведенные пялясь в собственное сердце, я заканчиваю бездарно стараясь стянуть края черной дыры, не дав ей сожрать меня, затянуть внутрь – видимо, роскошь, доступная живым.

Я не замечаю даже, в какой момент пляж пустеет, линия берега, сам горизонт очищаются, и я падаю на песок обессиленная, все то, о чем мертвое пело живому превращается в бесконечную, чистую песню моря.

В море нет любви.

В море нет привязанностей.

И боли в море тоже нет.

В море нет моих вопросов.

И уж точно в море нет моих ответов.

В море есть только море.

Бесконечное, огромное.

К ночи холодает и ветер касается волос, я прикрываю глаза, лежать холодно, я слушаю море, вытягиваюсь во всю длину, и мне почему-то хорошо, мне по-глупому, сумасшедше совершенно хорошо.

Мне безумно одиноко, это всегда обратная сторона процесса.

На секунду мне кажется, что сил у меня совсем нет, что я не встану, что вся боль, все мое тупое отчаяние вышли из меня и больше в этой оболочке ничего не осталось, что я совершенно пустая.

Я слушаю море, соленые брызги касаются лица и в Доме на краю света нет ни одного светлого окна, я не включала свет, когда уходила.

Кроме меня никто не зажжет свет.

Мне на секунду хочется, чтобы здесь был Арт или Илай, или Эллисон, да кто угодно, помог мне подняться, обнял, отвел в дом, Лана, может быть, она меня бы еще и больно пнула в ребра. Заслуженно.

Я заливаюсь смехом, хохочу до тех пор, пока не начинаю плакать, это очищает и это успокаивает, море дарит мне успокоение, дар щедрый, море, на самом деле, никому и ничего не дарит, но иногда оказывается не против, когда мы, его непутевые дети, что-то берем.

Я выбираю покой.

И я, просоленная, замерзшая, заплаканная, чувствую себя все равно живой. Я чувствую себя настоящей, по телу разливается гармония, это как музыка.

Это бесконечная песня моря, началась не мной и далеко не мной закончится.

Я поправляю волосы. Я поднимаюсь. Сама. Я смотрю на море долго, долго, чертовски долго, и мы снова мучительно хотим друг друга коснуться.

Когда-нибудь я уйду прямо в море, и не буду оглядываться.

Я слушаю его песню.

Я все сделаю сама.

А после встряхиваюсь и иду в дом. Тоже сама.

Я сама всегда создатель своей катастрофы, сама катастрофа и сама же убежище от нее. И весь восстановительный процесс после нее. И жизнь.

Когда за мной закрывается дверь, в Доме снова вспыхивает свет.

Я зажигаю его. Дом отзывается мне мирным гулом, у него тоже есть своя песня.

Дом приветствует меня,

С возвращением, маленькая. С возвращением домой.

Глава 12

С ее появлением в монастыре стало бешено. Монахини, которые ухаживали за аббатством, ее жалели, но жалели не слишком долго. Что-то в ней работает неправильно. За что господь мог так наказать или так наградить? Этим противоестественным даром.

С ее появлением в монастыре стало бешено, может быть, нам пригласить экзорциста? Но, в самом деле, на улице бодро трубит свое двадцать первый век. Кто приглашает экзорциста в такое время?

С ее появлением в монастыре стало бешено, там появляются тени, мать-настоятельница с ней строга, держит на расстоянии. Видимо, не слишком любит напоминание о собственном грехе, сумма, которую вручает ей Мораг за присмотр за дочкой остается между ними.

С ее появлением в монастыре оживают голоса и народу становится будто больше. Вы не замечаете подмены. Вы идете по коридору. Вы видите это лицо, вы видели это лицо уже несомненно, оно вам знакомо. Поэтому вас это не трогает. Вы вспоминаете, что видели это лицо на могильном памятнике – кладбище есть прямо на территории аббатства. Вы вспоминаете с опозданием, но первобытная какая-то жуть находит вас все равно. Мерзкий холодок по спине.

Вы начинаете внимательнее всматриваться в лица и стараться не подходить к ее комнате.

Ее послушничество имеет мало общего с тем, чем оно должно быть на самом деле. Сначала настоятельница пытается приобщить ее к работе, но девчонка слабеет на глазах, с годами все больше становится похожей на приведение, исчезает. Настоятельница не помнит, кто именно открывает ее талант в полной мере, но как только о шептунье душ узнает один из гостей, очень скоро у дверей монастыря выстраивается толпа, жаждущая хотя бы подержать ее за руку.

Матушка-настоятельница, никогда не любила эту странную девочку, глаза как плошки, и тает, тает на глазах как свечка. Но кривит губы и замечает, – Мы, кажется, разжились собственной святой. Посмотрите на толпу на улице. За все мои годы здесь я впервые вижу такой интерес людей к нашему скромному аббатству.

Девчонка, до этого безучастно сидящая здесь же, взгляд отсутствующий, устремлен вроде бы в окно, но на деле в себя, неожиданно усмехается. Показывает зубы, взгляд проясняется, всего на секунду, но этого недостаточно и достаточно одновременно, – В самом деле? Я от вас ждала только «сожгите ведьму.»

Когда настоятельница, неприятно потрясенная, к ней оборачивается, в девчонке уже никого нет, никого, включая ее саму. Или есть слишком много. Матушка-настоятельница уверена, что до душ, до всего, девчонка была резкой, яростной, вечно голодной, страстной, по-настоящему страстной. Она хорошо разбирается в людях.

Наблюдать за ней было жутко, она говорила чужими голосами, пока могла двигаться, двигалась не так, как это было ей свойственно изначально.

Мать-настоятельница думала, что ей досталась сумасшедшая. Потом, что одержимая.

Но люди продолжают приходить, люди держат ее за руку, и когда она поднимает глаза, усталые, запавшие, улыбается уголками губ, глаза у них увлажняются.

– Вы привели друзей?

С ней в комнате людей всегда становилось больше, чем было там на самом деле.

***

У меня здесь всего одна подружка, остальные меня не очень любят.

Одна единственная подружка, остальные меня терпеть не могут и так одиноко, так одиноко.

Сестра Маргрет появилась здесь первой, заплетала волосы, смеялась, говорила обо всем на свете. Когда было лучше – раньше я была лучше, мы вместе выходили в сад, я все спрашивала, почему у нее нет работы, они здесь трудятся с утра до ночи.

Она только смеялась и качала головой, вроде, ну куда я от тебя денусь.

Приходило так много душ, так много душ, я совсем потеряла счет, совсем запуталась, хваталась за ее руки, у нее были такие добрые, такие приятные руки, мне хотелось маленькой совсем сделаться и в них укрыться, может быть, так бы они меня не достали.

Одеяло на кровати тонкое такое, и холодное, прозрачная рыбья шкурка. И под ним совсем не спрятаться.

Я помню, что раньше было иначе. Вот только не помню где.

Цепляюсь за ниточки. Одеяло было теплее, и у рук температура была будто другая.

Все было иначе.

Я подолгу смотрю на темноволосых незнакомцев, пока им не станет неловко и они первые не отведут взгляд.

Пока им не станет страшно.

Я не знаю, не помню, кого же я ищу, знаю только, что он бы не испугался. Я выдаю, смешок хрупкий такой, хрустальный почти, вот-вот рассыплется.

– Бросьте, в самом деле, я едва могу сама стоять. Вам нечего бояться.

В уши врывается гул.

Однажды Маргрет задерживается, и я спрашиваю у кого-то из сестер, они смотрят на меня непонимающе, переглядываются между собой. Но никакой сестры Маргрет у нас нет. Уже очень давно не было.

Когда она появляется, то находит меня, свернувшуюся неловким комочком прямо на полу, я все никак не перестану хлюпать носом. И кто – я? Кто я?

– Так ты.. Ты как они. Почему ты не сказала?

– Потому что ты не спрашивала.

Я молчу, действительно, действительно, мне нечего этому противопоставить, мне вообще нечего, потому что за моим «мне» не стоит ровным счетом ничего.

– Я ведь… Перепутала, понимаешь? Перепутала. Я не отличаю живых и вас. Не отличаю тебя и их. Ты милее других сестер. Ты чище. Давно ты здесь?

– Лет сто, мне кажется. Но я могу ошибаться, время здесь идет как резиновое?

Мне хочется спросить давно ли я здесь. Но «хочется» это сильное слово, и оно не остается со мной надолго, я засыпаю, прижавшись к ней, пытаясь впитать, нащупать, найти остатки тепла, которого там никогда не было. Я обещаю себе навестить ее могилу, были бы силы.

Я перестаю их отличать. Живых от мертвых. Остальных монахинь от Маргрет. Мне бы испугаться. Мне бы отпрянуть.

Но сил не остается даже на это.

***

ВЫХОДИ, ВЫХОДИ, ДЕВОЧКА, МЫ ВСЕ РАВНО ТЕБЯ НАЙДЕМ.

не хочу.

ОТЗОВИСЬ, МЫ СЛЫШИМ ТЕБЯ, МЫ ЧУВСТВУЕМ ТЕБЯ В ЭТИХ СТЕНАХ.

кого – меня?

ТЕБЯ, ШЕПТУНЬЯ ДУШ, МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ НАС СЛЫШИШЬ. МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ НАС ВИДИШЬ. ТЫ ОТ НАС НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ.

ВЫХОДИ. ВЫХОДИ, ДЕВОЧКА.

я не прячусь. приходите. у меня все равно нечего брать.

вы все взяли. не осталось даже имени.

У НАС НЕТ ИМЕНИ, У НАС ТОЖЕ НИЧЕГО НЕТ, ЗАЧЕМ ОНО ТЕБЕ, ВЫХОДИ, ДЕВОЧКА, ТЫ БУДЕШЬ НАШИМ ГОЛОСОМ, ПОДАРИ НАМ СВОЙ ГОЛОС.

но голос слишком слаб. теперь и его нет.

ВЫХОДИ, ВЫХОДИ, ВЫХОДИ, ВЫХОДИ, ВЫХОДИ, ВЫХОДИ, ДАЙ НАМ ТО, ЧЕГО МЫ ХОТИМ, ВПУСТИ ПОГРЕТЬСЯ, ВПУСТИ, ОТКРОЙ СВОЮ ДУШУ.

В темноте комната дышит тенями, комната ими полнится, по ночам начинается страшное, по ночам никто давно не спит, никто не выходит в коридоры и не заходит в ее крыло, в темноте все прячутся.

В темноте хозяйничают тени, сгрызают мясо с лиц, а на утро все оказываются целыми.

В темноте фигура сжимается под одеялом, задыхается кашлем, все силится согреться, но не находит в себе сил даже на это.

Фигура дышит через раз, плавает между сном и явью, жизнью и смертью.

Я понятия не имею, кто ты.

Не имею ни малейшего понятия.

Но верни мне себя, верни мне себя, верни мне себя, прошу тебя.

Верни мне себя. Я так скучаю.

Или хотя бы меня.

***

ТЕБЕ СТРАШНО? КАК ЖАЛКО. КАК БЕСПОЛЕЗНО. ТЫ СЛАБАЯ. ПОСМОТРИ НА СЕБЯ, ОТ ТЕБЯ НИЧЕГО НЕ ОСТАЛОСЬ. ТЕБЕ СТРАШНО?

НО ОПЯТЬ ЖЕ, ДЕВОЧКА.

КТО БУДЕТ ТЕБЯ ВИНИТЬ?

***

Помню, в моей жизни раньше жило присутствие. Такое светлое и такое сильное. Воспоминания о нем постепенно затираются и становятся все прозрачнее, пока не исчезают совсем, остается только оболочка, хрупкая такая.

Сестры говорят, что, наверное, меня защищал ангел. Сестры верят, что защищает меня до сих пор, ведь он привел меня сюда.

С моим появлением здесь селится ужас и я, если честно, совсем не верю в ангелов. Если у меня был ангел, то почему он меня покинул?

Почему так холодно?

Но иногда. Иногда становилось совсем невыносимо. Когда становилось совсем больно и чужая воля сжимала руки на горле совсем беспощадно, утром там находили синяки. И в такие моменты:

Мой тихий ангел. Если ты есть. Было бы здорово, если бы ты был. Ты не мог не быть, у меня каждая косточка болит, как сильно я по тебе скучаю.

Мой тихий ангел.

Я не слышу тебя больше. Я больше тебя не вижу. Я больше не ощущаю твоего присутствия. Прошу, не оставляй меня, не оставляй меня здесь одну. Не покидай меня, мой тихий ангел. Я так устала, я так ослабела. Я больше не могу, я не могу этого сделать.

Мой тихий ангел, ты все еще здесь?

И я вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю. Вспоминаю без вспоминания, конечно же. Но так тепло.

***

Тело под одеялом – тонкое и изломанное, дышит медленно, будто через раз. Тело измученное, тело разрушается изнутри, не в состоянии выдержать такого давления. Тело похоже на треснувшую яичную скорлупу, все из него утекает. Сама жизнь. Не в силах остаться подольше, не в силах удержаться. Тело комкает в тонких, костлявых уже почти пальцах одеяло. Волосы светлые, путаются закрывают лицо.

Это тело – не я. Меня здесь нет.

Сестры пытаются ее накормить, все тщетно, с нулевым результатом, отворачивается. Матушка-настоятельница, ее грозная фигура, она привыкла возвышаться над всеми, могла бы согнуть девчонку, могла бы заставить ее перестать быть, но она, похожая на пылинку, все держится.

– Если так продолжится, долго она не протянет.

Она умирает, умирает медленно. Становится все меньше, взгляд становится все более пустым, выпитая, выжженная, вымученная. Глаза были большими и раньше, сейчас они похожи на огромные, пронзительно голубые провалы. Раньше была ярче, раньше была ослепительна, теперь цвет будто вымыли.

Она – это не я. Кто я? Меня здесь нет.

Она не реагирует, реакции притуплены и движения медленные, вставать слишком сложно, дышать слишком сложно, жизнь утихает, растащенная жадными мертвыми, она иногда пытается смахнуть чужие воли-щупальца, но ничего не выходит, сил осталось чуть.

Уходить безымянной страшно. Уходить вот так еще страшнее.

Вытирая рот тыльной стороной ладони, пытаясь сесть. Все тщетно.

Гул в ушах не замолкает ни на секунду, они не дают ей спать.

Живые не дают ей спать и жить тоже, она никогда не знает, кто окажется добр, а кто во время встречи – о, я так скорблю о своем дедушке, не могли бы вы помочь?

А рука, мерзкая, горячая, обжигающая, трогает коленку под столом, она еле живая, такая ведь не откажет? Кто же вам позволил? Она не двигается. Монахини спихивают руку грубо, уводят прочь, все это – насилие. Насилие – это все, что ей осталось.

– Как ты?

Она качает головой, молчит, не чувствует ничего. Совсем ничего. Даже если очень хочет. Омерзение написано у них на лицах.

У нее – ничего. И ничего не осталось.

Она – это не я. В ней ничего моего. Иначе смотрит, иначе сидит.

Она – это не я.

Меня здесь нет.

***

Рыжая женщина появляется в комнате посреди ночи, она похожа на олененка, глаза карие и глубокие такие. В ней столько непонятного, необъяснимого, головокружительного тепла.

Девушка, хозяйка комнаты, поворачивает к ней голову, смотрит долго. Оленьи глаза впиваются в нее, не сводят жадного взгляда. Они могли бы быть похожи, во всяком случае, сейчас они похожи точно. Даже не потому что одна мертва совсем, безвозвратно и больно мертва, а другая почти мертва, балансирует на самом краю.

Рыжая девушка смотрит на нее долго, наконец, решается, касается руки, осторожно, пальцы быстрые, похожи на прикосновение перышка, – Здравствуй. Меня зовут Камилла.

Камилла кажется красивым именем, но выводы делать мучительно трудно, все делать мучительно трудно. Она улыбается через силу, не сводит с Камиллы взгляда, на нее смотреть приятно. Ее, наверняка, кто-то очень сильно любил, таких всегда любят.

Она не помнит, когда в последний раз смотрелась в зеркало. Но знает, что к списку эпитетов сможет добавить – нелюбимая.

(Моя, милая, мертвая. Почти.)

– Извини, что я не представляюсь. Не могу.. Вспомнить. Что с тобой случилось, Камилла?

Следы насильственной смерти она угадывает легко, для этого почти не нужно присматриваться. Для этого не нужно вглядываться и вчитываться, все становится таким прозрачным. Вот они, отпечатки чужой воли, гнут к земле, гнут. Пока не переломится. Смотрят холодно.

Камилла – добрая, нежная сущность, вздрагивает. И качает головой, поспешно.

– Это неважно сейчас. Что случилось со мной – это совершенно неважно. Я здесь не за этим, но послушай, ты слушаешь?

Она кивает, медленно, глаза держать открытыми трудно, себя держать трудно, все ускользает из слабеющих пальцев. Но она остается.

– Он идет. Он идет, слышишь, он идет к тебе. Он совсем скоро будет здесь! Он идет за тобой.

Кто идет? Кто-то идет за мной?

Присутствие. Присутствие живет в душе, забытое и замученное, задавленное, почти несуществующее.

Кто идет? Кто же?

– Пожалуйста, продержись еще немного. Совсем немного нужно продержаться, слышишь? Он придет. Он обязательно придет. Все будет хорошо. Он может показаться очень жутким, но это не так. Ты должна знать, ты должна понимать, он не чудовище. И напомни ему, напомни ему, пожалуйста. Помоги ему. Прошу тебя, помоги ему. Скажи, что я приходила. Скажи, что я смотрю за ним. Я за ним присматриваю. Передай ему, попроси его. Нам нужно пойти дальше, мне и ему. Но пока он такой, пока все так, я не могу, не могу его оставить. Прошу тебя. Передай ему. Передай ему, что он все еще может любить.

Я силюсь посмотреть на нее. Посмотреть в нее, заглянуть.

– Ты поэтому не уходишь?

Она мотает головой, волосы падают, падают ей на лицо, мне хочется до нее дотронуться, я протягиваю руку, все путается.

– Пожалуйста, продержись еще немного. Совсем чуть-чуть. Я так здесь измучилась.

Камилла, добрая и нежная сущность, не рвет меня на части, тычется лицом в открытую ладонь, – Пожалуйста. Пожалуйста. Ты сможешь? Еще немного. И все станет хорошо.

Тебя ли, нежную, перед смертью было мучить? Тебя ли, славную.

Мне хочется ей помочь отчаянно, даже если это будет последнее, что я в своей жизни сделаю.

Очень может быть, что последнее.

– Я постараюсь. Очень сильно.

Он идет. Он идет.

Присутствие, теплое, едва живое. Живет в душе, не замолкает ни на секунду.

Он идет. Я не знаю, кто он, не знаю, понятия не имею.

Но так хочется.

Впервые, впервые так отчаянно чего-то хочется.

Я устала. Я измучена. Я себя еле слышу.

Но у меня есть крошечный комочек, надежда, Камилла мечется в углу комнаты, пока не затихает у меня на коленях.

Я дождусь. Я дождусь. Я обязательно дождусь.

Я думаю о тихом ангеле прежде, чем отключиться. Ночью нас никто не трогает, ночью удивительно тихо. Я думаю о тихом ангеле. Думаю о нем постоянно.

Не покидай меня.

Найди меня.

Я жду тебя.

Я здесь.

Глава 13

ФИОНА

Это могло убить меня. Мне, на самом деле, хотелось бы.

***

Он действительно приходит, не заставляет себя долго ждать, и он кажется огромным, он кажется сильным таким.

Раньше мир заканчивался для меня каждый день и начинался заново утром. Перспектива конца света или даже смерти, все это меня не пугало, давно перестало, если честно.

Андреас какой-то всеобъемлющий, ловко занимает свое место в моем мире, выстраивает его вокруг себя. Андреас спокоен, всегда невозмутимо, невыразимо спокоен. В его спокойствии было что-то пугающее.

Как невозмутимо он тащил меня через толпу, как с той же невозмутимостью сказал, что бояться мне больше нечего, Андреас мог бы показаться непробиваемым, возможно, им и являлся бы. Каменный языческий истукан, которому давно забыли приносить кровавые жертвы.

Если бы я не видела минуты его слабости, я бы могла обмануться и забыть, что он был человеком. Минуты, когда он был напуган, когда вспоминал свою жену, Камилла уходит от нас, мы отпускаем ее вместе, он никогда не называл меня ее именем. Но мне кажется, ему бы хотелось. Иногда. Самую малость. Я не обижаюсь на него.

Я не помню о своей жизни «до» практически ничего, чем дальше мы от монастыря, от города, от моего одиночества, Андреас говорит со мной, проводит рядом много времени, не оставляет одну, пока я сама не говорю ему, что готова. Андреас возится со мной как с больным ребенком, разминает слабеющие ноги и плечи, от его прикосновений неловко. Андреас красивый. А я больна. Я чертовски больна. Он говорит мне о безопасности, о том, что теперь со мной ничего не случится, эти люди не придут за мной. А мне страшно, мне с каждым его словом страшнее. Спрячь меня. Укрой меня. О себе говорит неохотно, сквозь сжатые зубы, всегда так говорит, если честно. Андреас – надежен, как сейф. И также наглухо закрыт, я иногда скребусь под дверью и прошу впустить меня.

Мне одиноко. Я чувствую себя котенком в колодце.

Мне одиноко постоянно, если честно, в голове остается один только белый шум, сущности не терзают меня больше, но я не чувствую себя. Я себя просто не чувствую. И все важное, все нужное, что было здесь, поблизости, изменяет мне, я не могу дотянуться.

Я не могу спать одна, и он впускает меня в свою спальню, в свою постель, в свою жизнь, если разобраться, тоже, он обнимает меня, но никогда не прикасается больше допустимого. Он впускает меня в свою жизнь, Камилла говорила мне, что меня он принять сможет, что я смогу ему помочь и что мы сможем помочь друг другу. Я хочу, я хочу ему помочь, так сильно, что это болит, я прижимаю к груди руки, силясь закрыться. Я кажусь себе маленькой и жалкой. Я кажусь себе крошечной, я кажусь себе болезненной, это тело такое тонкое, я иногда сама не понимаю, как оно еще живет, а главное, зачем оно до сих пор живет. Как эти руки могут удержать кого-то, если не могут удержать себя. Мне пусто, мне чудовищно пусто.

Мы придумываем легенду о Фионе, его больной женушке, вместе. Я проплакала весь вечер, когда узнала, когда вспомнила, как меня зовут по-настоящему. Когда поняла, что мне двадцать четыре, что пять лет в монастыре мне никто не вернет. Ничто ко мне не вернется. И вся моя жизнь, которая была, несомненно была, но ее будто бы и не было вовсе. Все заканчивается. И я тоже. Никак не могу начаться заново.

Пять лет вдали от дома, но где он – дом?

Дом рядом с Андреасом, он успокаивающе мурлычет мне в ухо, теперь мы будем семьей, может быть, однажды мы станем семьей настоящей.

Андреас говорит, что любит меня, что он очень сильно мной гордится. Что я здорово продвинулась. И я издаю горький смешок, – Что, сама завязываю шнурки, и вообще?..

Андреас смотрит на меня строго, качает головой, отказывается соглашаться, – Фиона, ты к себе слишком сурова. Отмечать собственные успехи – важно. Вспомни, какой я тебя нашел.

– Ты меня спас, – отвечаю негромко. Мне кажется, я просто пытаюсь прекратить разговор.

Я просто пытаюсь убежать. Я просто больше не выдерживаю.

Я так устала. Мне хочется спать.

Когда я склоняю голову ему на плечо, он приобнимает меня, одной рукой, осторожно.

Будто я сломаюсь.

Я могу сломаться в любой момент.

В моей голове живет жгучий стыд. И застарелая боль.

А больше, кажется, ничего.

***

Я понятия не имею, что происходит у меня в голове. Кто я такая. Что я такое. Я понятия не имею, я едва узнаю отражение в зеркале.

Но кто полюбит меня? Я же безумна.

Отражение в зеркале зеленое, бледное, немощное. Еще немножечко, маленькая ее часть, исчезла. Исчезает. По крупице. Понемногу. Я вижу это в ее глазах.

Я не знаю, кто эта девушка. Я не знаю, с кем я разговариваю. Мы говорим с ней очень часто, она все больше молчит. Я не знаю, не знаю, мучительно не могу понять, кто это.

Но пожалуйста. Пусть это буду не я. Это не могу быть я.

Я не чувствую, что принадлежу этому месту.

Я не могу назвать его домом.

***

Однажды я говорю ему, – Мне нужна твоя помощь. Я сама не поднимусь.

Несколько раз от стресса, от перегрузок, я не могла самостоятельно даже подняться. Плакала и ползла. Нет уж, дважды я не сдохну. Нельзя провернуть такой фокус дважды. Даже если очень хочется. Ревела, боялась и ползла все равно, подтягивая за собой бестолковые ноги. Вставала снова. Дважды я не сдохну.

(Иногда мне хочется. Иногда тишина становится настолько невыносимой и растворенное в ней одиночество настолько гулким, что это просто невозможно. Невозможно больше терпеть. Я не понимаю, как это возможно, Андреас так старается, так ухаживает за мной, проводит со мной так много времени, отчего мне не становится лучше? Без него я уже точно была бы мертва. Ну и пусть. Я все равно чувствую себя мертвой, просто изнутри. Мертвую душу ставят на рельсы, говорят, теперь ты паровоз, едь и вези состав, а я не могу, не могу, куда мне ехать, где моя точка назначения?)

Мы сидим на диване, я завернута в плед, как всегда, мне холодно даже летом, даже в июле, Андреас теплый, сидит как влитой, пока я жмусь к нему, пытаюсь отогреть руки на груди, он обещал, что позаботится обо мне, я обещала, что позабочусь о нем, мы оба держим обещания. Андреас.. Андреас хороший. Огромный, всеобъемлющий. Знает все на свете. Я прикрываю глаза, жду, пока он ответит.

(Мне так одиноко. Мне так чертовски одиноко. Я так устала от этого тела. Мое тело – клетка, я таскаю его за собой каждый день. Вся проблема всегда во мне. Где бы я ни оказалась, я всегда тащу за собой себя саму.)

– В плане.. Мне нужно как-то укрепиться. Ты можешь со мной заниматься? Я устала висеть у тебя на шее, я просто не могу. Мне нужно..

Андреас все еще хмурится, я внутренне сжимаюсь, мне так страшно его расстроить, мне так страшно его разочаровать. Я так не хочу, не хочу еще и его, в это место меня засунула собственная мать. Оказывается. Ее я тоже разочаровала?

(Я перестала быть ребенком, когда ты оставила меня там умирать. Перестала быть даже человеком.)

– Ты не висишь у меня на шее. Ты очень полезна, слышишь? Но я помогу тебе, обязательно. Будет так, как ты захочешь.

Но я знаю, что вишу. Я знаю, что он никогда этого не признает.

(И зло шучу сама с собой, и в этом весь мой хозяин. И у него есть поводок. Я сглатываю и смаргиваю слезы.)

Я не знаю, чего я хочу. Перестать чувствовать себя больной и слабой? Почувствовать себя счастливой? Я каждый день так жду его домой, так хочу его присутствия. Я так жду его, так жду его, и он приносит мне мороженое, в каком кармане, найди, и он приносит мне себя. Он приносит мне маленькое чудо.

Почему я чувствую себя такой несчастной? Почему чуда мне оказывается недостаточно?

***

Со мной что-то не так. Со мной что-то очень сильно не так.

Со мной что-то не так, со мной что-то не так, со мной что-то не так. НЕ ТАК.

Я стараюсь этого не показывать.

Я существовала здесь. В этом доме, в его саду, помогала красить забор в старой майке Андреаса, я сидела с детьми соседей, я существовала на веранде, куталась в плед. Я существовала здесь.

Но меня здесь не было.

Есть огромная разница.

Огромная.

Я здесь, заперта в собственной черепной коробке, здесь тесно, здесь тесно, здесь мало воздуха.

Выпустите меня. Пожалуйста.

***

Андреас – история о куче удивительных привычек, он всегда много работает, совсем всегда, он больше не может приносить животных домой, от меня до сих пор смертью пахнет, и они рядом со мной хуже поправляются. Или не поправляются вообще. Они меня боятся. Я грущу, если честно, и от этого. Мне бы хоть кошечку. Все было бы не так одиноко. Я про себя кривлюсь и не удивляюсь абсолютно. Здесь я плохо поправляюсь, чего уж ждать от других животных. Просто от животных.

Я все еще чувствую себя больной зверюшкой и никак не могу помочь сама себе прежде всего, Андреас помочь не может мне тоже.

Андреас всегда любил странных, раненых птичек. Может быть, поэтому Андреас любит меня.

Я грустно склоняю голову и смотрю сквозь прутья клетки. Сквозь окно. Я прячусь за шторой.

Андреас – это набор странных привычек. Когда Андреас недоволен собой – готовит чечевицу, ненавидит ее и именно поэтому ест. Наказывает себя. Зачем он себя наказывает? Вопрос задать я не решаюсь, хотя он крутится на кончике языка. Я боюсь огорчить его еще больше того, чем уже сделала.

Андреас постоянно пытается убедить меня поесть: Фиона, нужно есть, если ты не будешь есть, как же ты поправишься? Еда стоит бессмысленным комом, я чувствую себя бессмысленным комом из нервных окончаний или просто голым нервом. Иногда не выдерживаю, от одного взгляда на еду тошнит и хочется плакать, я отрицательно мотаю головой, отталкиваю от себя тарелку.

Тогда Андреас хмурится, глаза у него голубые, а в такие моменты просто грозовые, он забирает тарелку, она с грохотом опускается в раковину, я внутренне сжимаюсь, мне хочется закрыть руками голову, он не ударит меня никогда, но лучше бы он меня ударил. Возможно, я бы обожала его даже с руками вокруг собственного горла, я не знаю, я правда не знаю.

(УДАРЬ МЕНЯ, ВСТРЯХНИ МЕНЯ, ТРЯСИ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА Я НЕ ЗАКРИЧУ, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ, ПРИКОСНИСЬ КО МНЕ, МНЕ НАДО ПОЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ЖИВОЙ, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ, Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ. ЛУЧШЕ БЫ ТЫ МЕНЯ УДАРИЛ, ЛУЧШЕ БЫ ТЫ МЕНЯ УДАРИЛ, СЛЫШИШЬ ТЫ? СДЕЛАЙ ЭТО, СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ.)

Андреас не слышит.

Он не говорит мне ни слова, наказывает молчанием, я поднимаюсь и неловко сбегаю в гостиную, стараясь не попадаться ему на глаза. Я чувствую себя виноватой. Надо есть. Не надо плакать. Надо поправляться. Надо стремиться к цели. К цели – это куда? Это слова Андреаса, а у меня слов будто и не осталось.

У Андреаса в голове свод правил, он живет по расписанию, четкий режим – это всегда хорошо. Это всегда полезно.

А мне только больно, больно, больно, больно.

Я не становлюсь лучше. Я абсолютно не становлюсь лучше.

Я разочаровываю его.

Я хотела бы сказать, что разочаровываю себя, но для этого надо чувствовать хоть что-то.

***

Иногда я беспокоюсь, что у меня нет реальной личности.

Мне грустно, мне грустно, мне грустно, мне грустно, мне грустно, мне грустно, мне грустно, мне грустно, мне грустно.

Иногда я беспокоюсь, что история, написанная на моем теле – старые шрамы, происхождения которых я не помню, все это, все это – это не я. Это выдумка. Все это – фейк, подделка, человеческий суррогат. И я тоже.

Мне грустно, мне грустно, мне грустно.

Нелюбимая и уродливая. Я чувствую себя так тем сильнее, чем яростнее Андреас убеждает меня в обратном.

Может быть, я безумна.

Ну и пусть.

***

Одно из самых ярких воспоминаний, одно из самых четких, о первых днях в этом доме, я с трудом передвигаюсь, я с трудом нахожу себя в этих стенах и в этом теле.

Я помню, как мне хочется очиститься, смыть все старое – отрастить новую, здоровую кожу. Однажды я пробую: схватить металлическую штуку для сковородок и тереть, тереть, пока не станет чисто.

Андреас ловит меня в самом начале, отбирает, даже не ругает почти. Успокаивает.

Целует в лоб. Андреас постоянно целует меня в лоб, и я снова чувствую себя больным ребенком. Я постоянно чувствую себя больным ребенком. И мне хочется плакать, но я сильнее закусываю губу.

Не надо. Это его расстроит.

Но мне хочется утопиться в собственной (его) ванной, он сгружает меня с рук, я на секунду цепляюсь за него, не знаю, я ничего не знаю. Ничего не понимаю.

Он помогает мне, он меня не рассматривает, я смотрю на себя, к сожалению, я не могу перестать смотреть на себя, не помню, чем я была до этого. Но меня было больше. И я была живее. Мне видится иллюзия чьих-то рук на этом теле. И все было иначе. Оно было живым. Мы были живы.

Прикосновения Андреаса бережные, он умудряется помочь мне отмыться, не взглянув на меня лишний раз. Ни разу не смутив. Я чувствую себя.. Такой больной. Такой ужасно, непоправимо, катастрофически больной.

От его прикосновений мне хочется плакать, перестань, не трогай меня так, не трогай меня так, будто я неизлечимо больна, будто от твоих прикосновений я рассыплюсь, не делай этого со мной, пожалуйста, я не хочу, мне неприятно.

От унижения хочется плакать, я разревусь, действительно. Ночью. В комнате. Под одеялом.

Когда он закончит, поцелует меня в лоб, улыбнется, – Видишь? Ничего страшного. И металлическая штука тебе вовсе не нужна.

Мне. Хочется. Плакать.

Я терплю.

Скоро мне снова будет плохо. Скоро я снова потеряюсь.

И картина повторится снова.

Я не хочу, не хочу, не хочу, не делай этого со мной.

Я хочу, чтобы меня видели. От меня отворачиваются. Целуют в лоб.

Я задыхаюсь, горло сдавливает, легкие сдавливает, столько лет вдали от дома, столько лет, я ничего не понимаю, я хочу содрать с себя кожу.

Пожалуйста, прошу тебя, перестань, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

***

С Камиллой мы прощаемся еще в Лондоне, я даю им поговорить, но не помню, о чем именно они говорят, я только помню, что в тот промежуток много плакала и еще больше болела. (Сейчас я плачу еще больше, не могу остановиться, лицо становится неприятно трогать, будто слезы у меня кислотные какие-то, Андреас, по-моему, замазывает мои катастрофы детским кремом)

Я не знаю, о чем он говорит с бывшей женой, знаю только, что когда возвращаюсь в собственную голову – едва ли это действительно можно назвать так, я его обнимаю. Камиллу в себя впускать было почти приятно.

Потом, через много дней, даже месяцев, я потеряла счет времени еще в монастыре и так и не нашла его снова, он скажет мне: Камилла погибла из-за меня, я здорово напортачил с одним заказом, за что был наказан. Все случилось на моих глазах.

Я понятия не имела, чего именно он хотел, чтобы я его пожалела? Но Андреасу не нужна моя жалость, ему не нужна даже моя поддержка, в уравнении про нас с ним – я всегда чувствую себя исключенной. Это тоже входит в привычку, я разрешаю до себя дотрагиваться – не могу сопротивляться, эти руки несут заботу, но душами мы не соприкасаемся.

– Камилла тебя не винила. Камилла знала, что.. Ты бы этого не хотел. Что так случилось. Такое просто случается.

И он качает головой, ожесточенно, озлобленно, он хмурится, – Это все моя дурацкая работа, это все люди, с которыми я связался. Это все моя вина.

И он откровеннее, он более открытый, чем я когда-либо его видела, – Чего она по-настоящему хотела, так это того, чтобы ты вышел из дела. И ты можешь это себе позволить.

Он смотрит на меня будто впервые видит, твердости собственного голоса я поражаюсь сама, тут же сворачиваюсь в шарик, защищаюсь и молчу, он ничего не отвечает, совсем ничего.

Я молчу тоже.

Я думаю о Камилле, что сворачивалась у меня на коленях, добрая, нежная душа. Я говорю ей: хочешь впущу тебя на совсем, ты будешь жить вместо меня. Если пожелаешь.

Камилла не желает.

«Ты должна жить. Слышишь? Ты должна жить.»

Но это, это все не жизнь. Хочу сказать ей. Это не жизнь.

Я никогда не говорила Андреасу об этом. Почему-то мне было страшно. Мне было чертовски страшно.

Он бы разозлился? А если бы разозлился, то почему? Потому что я позволила себе так думать? Или потому что она не осталась?

Я думаю о Маргрет, о моей милой мертвой подружке, которая была ко мне намного добрее, чем любая из живых душ, она была ко мне намного ближе. Я не успеваю даже навестить ее могилу, Андреас торопится.

Я закрываю глаза, во мне не было страха, во мне не было страха, мне не было так одиноко, со мной больше нет ни Камиллы, ни Маргрет.

Они все мертвы, Фиона. (Имя. Это похоже. Это похоже. Но все еще не то.)

А ты теперь в безопасности.

В безопасности от чего?

Я так и не понимаю. Я ничего не понимаю.

***

Это закончится в слезах. Это непременно закончится в слезах.

Андреас говорит мне: ты заставляешь меня чувствовать, ты заставляешь меня чувствовать.

И по его лицу я вижу: мне это не нравится, я хочу, чтобы это прекратилось. Немедленно.

Но я. Я хочу чувствовать. Я хочу чувствовать, позволь мне!

Прости меня, прости меня, прости меня, прости.

***

Это утро ничем, ничем не отличалось от сотни других утренних часов, точно такое же, точно такое же, серое, спокойное, уравновешенное. Все по часам.

Я провожаю Андреаса на работу, целую его в щеку, я твоя странная птичка, люби меня, люби меня, пожалуйста, люби меня.

Я устраиваюсь в гостиной, сворачиваюсь под пледом. (плед нам дарит соседка.)

И что-то не в порядке, что-то тревожит меня, что-то… Это не гул, который приносят сущности. Это живое, трепещущее, и я тянусь к нему всем существом, просто потому что оно дышит, просто потому что оно.. Мое.

И у меня так давно не было ничего своего, господи.

Я не знаю, что это, я понятия не имею, мне на секунду кажется, что я – то самое больное животное, что понимает – пришла пора умирать. Пришла пора умирать, уходить мне надо скорее. Мне на секунду кажется, что вот теперь действительно все. Я освобожу Андреаса от своего больного, вымученного присутствия. От этой обузы. И я освобожусь сама.

Я бегу, как сумасшедшая, я не думала, что во мне еще есть силы бежать, я не думала, что смогу, но я бегу, продираюсь через ветки, прочь от города, я так давно не выходила из дома, и я думала, что сущности, о, сущности сожрут меня, как только я ступлю за порог своего безопасного пузыря – дома Андреаса, крепости, которую он для нас любовно соорудил, я думала, я так много думала, теперь я не думаю вообще, я бегу так, будто за мной гонятся.

Боль, боль, боль захлестывает меня волнами, боль накрывает меня с головой, боль, но мне не больно, мне не больно, кому же тогда больно?

Я бегу. Я бегу, мне надо успеть.

Но куда я должна успеть? Умереть ведь, кажется, всегда успеешь.

Я думала, они раздерут меня на клочки, но они указывают мне дорогу, у меня в голове столько мест, у меня в голове четкая карта, и они знают, где это найти, они знают, где найти.

Где мне найти себя, может быть, они тоже знают?

Я выхожу из дома утром, я выбегаю из дома утром, забыв переодеться, прямо в домашнем, мои локти в крови и моя футболка с птичкой изодрана, во рту кровь, и кровь из носа, кровь, кровь, кровь, все это значит, о, это значит, что я живая, я совсем живая. Я кровоточу и значит я жива, и значит я существую, и значит я здесь.

Сущности хватают меня за плечи, помогают подняться, ну же, давай, давай.

И я должна успеть, господи, я должна успеть, я это смогу, я действительно это смогу.

Приходила Лана, не сказала ни слова о том, куда я так спешу, куда я должна успеть.

И деревья кругом, чертовы деревья, я умру здесь бездарно, безвестно, как загнанное животное, беги, ну же, беги, тебе нельзя опоздать, беги, прошу тебя, беги!

Я поднимаюсь снова, пока не падаю, пока собственное тело – мерзкий предатель, не изменяет мне. Подло, подло, так подло. Я давлюсь слезами, то ли потому что я опоздала, то ли потому что мне больно, мне так больно, эта удавка на моей шее смыкается и смыкается бессмысленно. Ничего не получается. Ничего не получается. Я царапаю ногтями землю, силюсь подняться.

Я не смогу подняться еще две недели точно, но это сейчас неважно.

Андреас находит меня здесь, Андреас выглядит обеспокоенным двенадцать секунд ровно, а после его лицо станет непроницаемым. Как всегда. Не выражающим ровным счетом ничего.

Андреас поднимет меня на руки. Андреас отнесет меня домой.

Андреас будет говорить что-то успокаивающее в ухо, но запомню я только одно, – Теперь-то ты понимаешь, что мы пропадем друг без друга?

Я киваю судорожно. Я понимаю.

***

Это не то, как живут нормальные люди. Это не жизнь. Это не то, как нормальные люди чувствуют.

Не возвращай меня к жизни. Я не хочу, чтобы ты возвращал меня к такой жизни. Я не хочу. Я просто не хочу. Не нужно. Отпусти.

Ты не принадлежишь этому месту.

Ты здесь чужая.

Ты потерялась по дороге.

И ты не можешь, не знаешь, как вернуться назад.

Бедная дурочка.

И потому я засыпаю, шепча себе под нос: одна я чувствую себя в безопасности, одна я в безопасности, одна, одна, одна.

Глава 14

Много позже я узнаю, что в день, когда я убежала от Андреаса, замечательно серый, невозмутимый день, один юноша, одаренный от природы даром к эмпатии, принял решение. Он слышал чужие чувства, мог их даже направить, и никак не мог перестать, никак не мог их заблокировать. Никак не мог перестать чувствовать. Так вот, этот юноша, его звали Илай, и в момент, когда я потеряла контроль над собой, он, крепко привязанный ко мне эмпатической связью, вещи, которые мы друг с другом делали, в самом деле, были удивительны, оказался затянут в тот же водоворот безумия. Так наша история стала историей путешествия ко дну бездны.

Я думала, что умирала я одна. Оказалось, что умирали мы вместе.

В тот замечательно серый день, когда я спешила навстречу смерти – я спешила навстречу чужой смерти. Я спешила навстречу к нему.

В тот замечательно серый день он также встал с постели, он приготовил завтрак, выполнил свою работу, а после этого набросил веревку себе на шею.

Так жить было невозможно. Мы не жили. Никто из нас не жил, и, если утверждал обратное – это было подлым обманом.

Его нашли. Я бы не успела все равно, его нашли. Меня нашли тоже.

Мы были там, он и я, мы были там, мы почти друг друга коснулись.

Вся ирония заключалась исключительно в том, что нас там не было. Они говорили о нас, они видели нас, называли его по имени, меня называли чужим.

Но это не мы. Нас там не было.

В Доме на краю света живет тишина, живет покой, простой, человеческий.

Зачем я приезжаю на самом деле?

Ищу утешения в знакомых объятьях Дома, как искала когда-то у Альбы, оба принимают меня, неизбежно, неминуемо. В любом состоянии, измученной, усталой, больной, счастливой до ослепительного сияния.

Голос Илая в моей голове произносит четко, почти с нежностью: Ты светишься, будто греешься изнутри.

А мне смешно, мне чертовски смешно, даже когда холодно, когда почти нечем дышать, его голос, о, его голос звучит все равно. В Доме на краю света, в моей голове.

Как можно пережить столько, пройти ад и вернуться, изодранными, исцарапанными, зализать друг другу раны и при этом однажды проснуться чужаками?

Я отворачиваюсь. Не хочу его слушать, слушаю собственное дыхание, считаю вдохи и выдохи до тех пор, пока единственный голос, который не остаётся в моей голове – мой собственный.

Я слушаю его.

Это чертов фарс, отказаться от собственного имени, собственной идентичности, я вспоминаю себя и вспоминаю себя-Фиону и этим двум девушкам никак найти общий язык, не то, чтобы нам хотелось.

Все то, чем я дышала, было ей чуждо. Фиона забывала дышать вовсе. Ей никто не позволил.

Я не спрашивала разрешения. Сейчас я понимаю особенно четко: если бы кислорода на двоих не хватило, я бы хотела быть той, кто останется. Я и осталась.

(Все было иначе. Интересно, он помнит, как все было иначе? И если нет, то как он смел забыть? Илай и его-мой ограниченный запас кислорода.)

Я не знаю, на самом деле, до сих пор не знаю, в какой момент все завернулось по этой спирали. Мы просто нашли себя в этом неловком положении, Андреас с больной умирающей на руках, он не имел права говорить мне о любви и не имел права играть в любящего супруга. Игры заходят слишком далеко.

Я, наверное, всегда буду благодарна Андреасу. Всегда буду слышать звук его уходящих шагов. И всегда немного буду его бояться.

И я, я не ищу оправданий собственному безумию, это ледяная волна, она захлестнула меня с головой и едва не утопила. Я потом много рассказывала про ад, про то, что все разговоры будто в аду жарко – нелепая мистификация, в аду чертовски холодно, об этом знают все, кто хоть раз к нему прикоснулся.

Я не просто прикоснулась, я оттуда вернулась. Я не хочу винить ровным счетом никого в том, что со мной произошло, мы все были необратимо потеряны и никто, никто из нас не представлял, что с этим делать.

И Фионе, девушке, которая вернулась из ада, Фионе, которая была смертельно напугана, искала и ждала человека, который не придет. Фионе, Фионе, кроткой и ласковой, Фионе, в которой от меня, от Скарлетт, было чертовски мало, я тоже все прощаю.

***

Это был еще один тихий вечер, вскоре после того, как мы с Илаем снова находим друг друга на крыльце дома Андреаса, как иронично (слышен скрежет и звон бьющегося стекла и по глазам ударяет свет фар, и воздух выбивает из легких, машины, несущиеся в бешеной скоростью навстречу друг другу по одной стороне, решение вывернуть руль навстречу друг другу снова было несомненно обоюдным.)

Тогда мы живем в пригороде, в доме итальянской эмигрантки, ее зовут Нелла и у нее две чудесных дочки, это еще одна из многочисленных знакомых Ланы, Илай возвращается в мою жизнь так, как человек входит в воду с разбега, ледяные прикосновения воды жгут кожу, сделай так еще раз, делай со мной все, что угодно.

И мы мечемся по комнате, я мечусь, он смотрит на меня, я не могу наговориться: – Я поверить не могу, что он сделал это со мной, что он позволил мне поверить, что он сам в это верил, я чувствовала себя такой больной, такой больной, черт, любимый, я чувствовала себя.. Ты не представляешь. Все эти прикосновения, мне хочется отмыться, мне хочется выкинуть это из головы.

Илай ведет плечом, смотрит на меня задумчиво, – Знаешь, после расставания с тобой, я говорил, я жил с другим человеком, мне просто нужно было где-то вписаться, и, если честно, я был не в лучшем состоянии, и когда я сказал ему, что с тобой расстался, он ответил, что гордится мной. Я отказался от единственной правильной, нужной вещи в своей жизни, а он мной гордился. И после, когда все случилось, когда тебя сорвало и когда меня сорвало, он все время был рядом и все время говорил вещи, и эти вещи, – я вижу, как его передергивает и оказываюсь рядом тут же, протягиваю ему руку, – эти вещи серьезно путают твою голову. И все, что в ней. На выходе мне казалось, что ты была чудовищем, что ты меня использовала. Что тебе нужно было просто досадить матери и все светлое, все важное, что у нас с тобой было улетело в какое-то дикое неприглядное месиво. Когда я увидел тебя снова, тогда, помнишь?

Я киваю, я помню.

Я теперь помню четко, помню необратимо. Помню все, что с ним связано. Что связано со мной.

Я помню все и это дар. И это наказание.

– Это было как будто удар молнии, и я вернулся домой – уходить от тебя не хотелось, черт, от тебя так не хотелось уходить, но когда ты возвращаешься домой – это место не было домом, дом всегда был там, где ты, и ты понимаешь, что все это время твой мир был нереален. Я говорю это сейчас потому что понимаю, как серьезно это состояние, как оно спутало все в твоем сознании. Я не хочу его оправдывать, мне нет дела до бедного придурка. Прости, если задеваю этим твои чувства к Андреасу, если таковые остались. Но ты, твоей вины в этом нет. И особенно твоей вины нет в том, что тебе сейчас погано. Нет ничего ненормального в том, что сейчас тебе плохо. Ты выбираешься из феноменального дерьма, Скарлетт, – я оборачиваюсь на имя и взглядом прошу, назови меня так снова, сделай это еще раз, все вещи, что он со мной делает, я влетаю, врезаюсь в него снова и снова, – И невозможно при этом остаться чистенькой. Справедливости ради, по-моему, ты справляешься здорово.

Я усмехаюсь криво, качаю головой, – По-моему, я только и делаю, что ною, постоянно все не так, постоянно чем-то.. Мне просто иногда хочется выйти из своей кожи, знаешь? Притвориться, что все это случилось не со мной. Родиться сверхновой. Я выберусь. Я просто чувствую себя.. такой некрасивой, знаешь? Изнутри и снаружи. Нежеланной. Больной. Увечной? Я могу бесконечно долго продолжать этот список.

Теперь его очередь ловить меня за руки, целовать костяшки пальцев, я думала, что забыла этот жест, но он здесь, он со мной, и комната кажется мне душной, комната пахнет разговорами об Андреасе, о том, как я облажалась, обо всех вещах, что я с собой сделала, и обо всех вещах, что я сделала с ним. Я говорила ему, «Но я ведь люблю Андреаса», и ему больно, больно, больно. Я тяну его на себя прежде, чем он успеет возразить, я не хочу его возражений, я хочу его, я хочу, чтобы он хотел меня тоже, бормочу негромко,

– Пойдем прогуляемся, я не хочу больше здесь оставаться. Я знаю, что там холодно и уже поздно.

Я ловлю его взгляд, это то, что я выношу из отношений с Андреасом, веду себя как больной ребенок, поясняю каждый свой шаг, спрашиваю разрешения. Я не должна оправдываться. Но вспоминаю, как он спрашивает все равно. Как требует ответов. И как мне страшно, страшно, страшно, я не знаю, куда деть взгляд. Мне было двадцать четыре и я не могла выйти из дома без его разрешения.

– Ты можешь пойти одна, я с удовольствием присоединюсь, но эй, тебе не нужно оправдываться. И если тебе нужно пространство, то..

Но я упрямо качаю головой, тяну его за собой, – Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Во-первых, я люблю твою компанию, во-вторых, знаешь, мне не придется звонить тебе с вопросом «Алло, милый, где я?»

Мы оба смеемся, хотя это, безусловно, не слишком смешно.

Тихие улицы пригорода принимают нас в свои объятья радушно, почти нежно, мы встречаем четвертое июля вместе, день зависимости Америки, до которого нам нет дела, но в подростковом возрасте фейерверки обожали мы оба, потому мы устраиваем их сами, и не расстаемся больше. Он будет бодать меня лбом, я не хочу уходить. Не уходи.

Перед этим мы крупно поссоримся, он говорит о том, что не хочет быть запасным вариантом, эй, я не буду заменять тебе Андреаса, я отвечаю, что тоже не собираюсь влезать в шкуру его бывшего и хватит давить на меня, хватит давить на меня, ты постоянно давишь, делай так и никак иначе, делай немедленно, я понимаю, что тебе паршиво, но мне паршиво тоже и послушай.. Это всегда «но» с ним, это всегда «я понимаю тебя», но, но, но, но.

Мы спорим долго, пытаемся прояснить, кто виноват больше, в чем причина конфликта и мне страшно, что он сейчас совсем уйдет, я не хочу, чтобы он уходил, я этого боюсь, и он говорит ДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ и я кричу в ответ Я ДЕЛАЮ ЧТО-ТО, Я ШЕСТЬ ЛЕТ БЫЛА В ГРЕБАНОМ ДЕЛИРИИ, НЕ СМЕЙ.

Мы уродливо гавкаемся и выдираем друг из друга куски мяса, нам больно, мы кровоточим, и мы любим, и мы живы. И я говорю ему, что если ты понимаешь «бороться за нас» как кровопролитие, то ты понимаешь неправильно.

Ему нужны жертвы. Я не хочу ранить Андреаса, в конце я раню его все равно.

Все это, все вещи, что мы друг с другом сделали, я и Илай, я и Андреас, Андреас и его пузырь безопасности, все, что мне было нужно – крошка веры. Его истории о том, как мне нужно быть в безопасности, никогда не давали мне в полной мере встать на ноги, все это, весь этот больной коктейль. Можно ли уберечь человека от себя? Но ведь это жизнь с глухой повязкой на глазах.

Илай держит меня за руку, когда мы прогуливаемся, заправляет волосы за ухо, – Эй. Посмотри на меня, ну же.

Я оборачиваюсь к нему, глаза огромные, влажные, я устала, хороший мой, хочу сказать ему. Я чертовски устала. Он не хочет этого слышать от меня. Я боюсь, что сломанную и уставшую версию меня он любить не будет. Я собираю себя из разодранных кусков мяса и костей. Для тебя, о, для тебя я рискнула бы всем.

Я смотрю на него, у меня сердце сжимается, иногда мне кажется, что я не выдержу, просто не смогу вынести такой любви.

– Я сказала тебе так много ужасных вещей просто пытаясь сделать так, чтобы Андреас был счастлив и доволен мной. Мне так жаль.

Он качает головой, – Послушай, в этом нет твоей вины, то, как он смешал буквально все в твоей голове, это.. Тяжело. И выбираться оттуда тяжело. Я не буду тебе врать, это было чертовски больно слышать, но я понимаю, из чего ты исходила.

Я молчу. Он понимает. Конечно, он понимает, он всегда меня понимал, и я прикусываю губу, – Знаешь, в чем ирония? Я любила тебя, я все равно тебя любила. Этот отпечаток, я все время ждала кого-то, что кто-то появится. И появился он, и он.. Как можно вот так просто забрать человека, вести себя так, будто он твоя собственность, я ведь не жена ему, я вовсе не была его женой, я была всего лишь незнакомкой, и как он мог так со мной поступить? Контроль. Я ничего не помнила, себя не помнила. Но помнила контроль. Мне нужна была дисциплина? Я не знаю. Ничего не знаю. Но знаю, что ждала тебя. Это смешно. Без факта знания. Я просто.. Перепутала. Потому что появился Андреас. И он казался всемогущим. И.. Было легко перепутать. Но это был ты. Понимаешь?

Взгляд у Илая темный, внимательный, глаза от удивления раскрываются чуть шире, он выдыхает негромко, – Я? Черт.

Мы смотрим друг на друга бесконечно долго, я не жду от него ответа, но он следует все равно, – Вся эта история с той жизнью, что твоя мать выстроила для тебя, мне казалось, она все-таки выдаст тебя замуж за придурка Сайласа, а ты будто не думала сопротивляться, тебя будто все устраивало, ты гуляла с ним, когда говорила Мораг, ты гуляла со мной и ты никогда не оставалась, и даже когда я ушел, я проигрывал этот сценарий в голове по кругу постоянно, это выносило мне мозг подчистую, и я бы все равно пришел в конце, знаешь? Ты.. Ты была невероятно хорошим, самым лучшим моментом в моей жизни, чтобы просто так тебя отпустить, понимаешь?

Я поворачиваюсь, медленно, нам не хватило времени? И у меня давно замерзли руки, я прячу их в его ладони и в карман его куртки, мы молчим, в том, чтобы смотреть друг на друга, долго, правильно, есть что-то безумно интимное и от этой близости я просто задыхаюсь, – Ты бы пришел?

Он улыбается, на лице гуляет отголосок смеха, я люблю его в эту секунду отчаянно, безумно, – Конечно, пришел. Хотя тебе бы пришлось терпеть мое недовольное лицо всю дорогу.. Понятия не имею, куда. Где бы мы ни оказались.

И я заливаюсь смехом, это громко, это перебудит весь сонный пригород, мне все равно, все равно, – Но ты бы пришел! Боже, мне страшно представить лицо Мораг, и какой разговор бы у нас после этого последовал. Я бы пошла с тобой куда угодно, ты знаешь? И мы бы жили в картонной коробке, может быть, но все это было бы неважно, ведь мы были бы вместе, – я отвожу взгляд, это становится режущим за долю секунды, – Нам не хватило времени. Совсем чуть-чуть. И эти шесть лет.. И..

Он выглядит почти печальным, не надо, ну же, прошу тебя, не надо, добавляет негромко, – Я здесь, слышишь?

Когда он возвращается, расцеловывает мое лицо, по-настоящему возвращается, забывает звать меня принцессой – моя королева, моя любимая, и я вспоминаю дорогу к себе, как вспоминаю дорогу к нему.

Он заканчивает, – И в этот раз мы делаем все правильно. Хорошо?

Я киваю судорожно, – И я здесь. И в этот раз мы делаем все правильно. Слушай, я начинаю замерзать, кажется. Уже давно.

Он смеется, бодает меня носом, – Пойдем домой?

Десять лет, десять лет я жду, пока он скажет мне именно эту фразу, пока мы оба будем иметь в виду именно это, я замираю на секунду, то ли окрыленная, то ли схожу с ума снова, в хорошем, в лучшем из смыслов.

Я тяну его за руку по направлению к дому, хорошо, хорошо, это ночной звон, это тишина района, я смеюсь, громко, черт, я всех перебудила, пойдем скорее, побежали лучше.

И тогда мы срываемся на бег, все еще не размыкаем рук. Если мы куда-то и спешим в этот момент, то только навстречу друг другу.

Мы возвращаемся домой.

Я пытаюсь найти ключи в кармане, я даже не могу вспомнить, кто именно их взял, но темно и холодно, и путано, и бешено, и небо звездное. В пригороде можно увидеть звездное небо. Вот тогда он прижимает меня к стенке, ключи жалобно звякают в кармане – нашла, глаза у него темные такие, зрачка почти не видно, я жду, что он усмехнется, будто укусит, но нет, он улыбается, и так тепло, и так.. Когда он меня целует, я отвечаю, не задумываясь, мы смеемся, голоса смятые, жеваные, я вижу лицо Неллы в темном окне, Нелла улыбается, мы собирали в саду яблоки и она тоже улыбалась, улыбается всегда, когда видит нас вместе, «Скарлетт, милая, ты была такой несчастной, такой потерянной и этот мальчик..»

О, этот мальчик, весь обзор сжимается до крошечной точки пространства, той, где этот мальчик вжимает меня в стену крепче и мы никак не можем друг от друга оторваться.

С возвращением, с возвращением домой.

Той ночью мы занимались любовью – это будет самым правильным выбором слов, и это было чертовски медленно, и это было безумно грязно. Это было хо-ро-шо.

Все о нас – то исключительное знание, которое приходит только от многих лет вместе, я думаю, что не выдержу, я просто не выдержу, и это совершенно неважно, целует он меня или зажимает рот рукой, рычит сам, и мы смеемся, тише, ну тише же, они спят, пожалуйста, тише.

Мои собственные, приглушенные, хриплые признания, все то, что он мне отвечает, это ты, это по-настоящему ты? Я так по тебе скучала, я так сильно по тебе скучала.

Несколько раз я вижу его особенно четко, в свете фар случайной проезжающей мимо машины, и он другой, он непохож на все, что я о нем помню, но я люблю его не меньше.

Он целует меня, когда все заканчивается, я все еще думаю, что не выдержу этого ощущения и этой любви, и после не думаю вовсе, это сплошной белый шум, мне хочется криво пошутить, что сейчас я особенно четко понимаю, почему оргазм называют маленькой смертью, и вот теперь я почти готова поверить, что любовь и секс придумали французы, но не хочу, не могу, язык не слушается. Или его придумали мы или любые люди до нас, которые имели несчастье или привилегию влюбиться.

Он целует меня, вытирает слезы с лица, я что, плакала?

Я люблю его именно такого, еще не отошедшего от собственного оргазма, волосы спутанные, и глаза огромные, будто он находит новую вселенную только что и находит ее во мне.

Я люблю его любого, если честно.

То, о чем мы друг другу не говорим, но то, что остается между нами – это удивительное, огромное что-то, что мы делим между собой, предназначенное только для нас, с самого начала.

Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя.

***

Я смаргиваю воспоминание, пытаюсь его стряхнуть, мне хочется в душ, но еще больше не хочется вставать. Однажды Тейт говорит мне: девяносто процентов твоих проблем от того, что ты бегаешь как ужаленная в жопу и все думаешь, что ты что-то кому-то должна. Всю жизнь. Илаю, Андреасу, Мораг, Эллисон, кому угодно еще, ты не ужасный человек, Скарлетт. Ты не ночной кошмар, который тебе нарисовали. Ты можешь стать достаточно неприятным сновидением, если пожелаешь, но не более. Но главная новость, которая у меня для тебя есть – ты ни хрена и никому ничего не должна.

В Доме на краю света стоит ленивая тишина и я чувствую себя выспавшейся, я чувствую себя отдохнувшей, с улицы рано утром я слышала пение Марты. Я чувствую себя на месте.

Хотела бы я знать, в какой момент сказка превратилась в мучительное насилие? Была ли сказка? Я усмехаюсь, проверяю звонки, и сама вспоминаю, что на ночь отключила телефон. Хмыкаю себе под нос.

Я в те дни стряхивала последние кусочки хрупкости Фионы, Илай в то время хотел творить чудеса для меня и уверял, что это было безвозмездно и я ничего ему не должна. Я, подчеркиваю, еще далеко не до конца стряхнула с себя Фиону, ее искреннюю, собачью почти преданность, и угодить из одних отношений в другие, особенно в нашем с ним состоянии на тот момент. О, это было большой глупостью и еще большей ошибкой. Я до сих пор в полной мере не могу назвать его ошибкой. Как можно назвать ошибкой человека, который был твоим вдохновением долгие тринадцать лет? Мы минусуем шесть лет в монастыре, но в полной мере сделать не можем и этого.

Так или иначе, фаза чудес быстро предъявила мне счет, особой иронией в счете было то, что он никогда не знал, чего хотел.

О, мой любимый просто расстреливал меня своими словами, ждал, пока я ударюсь о землю, пока закончу корчиться от боли, поднимусь снова. Я всегда поднимаюсь, в этом моя потрясающая особенность. Мы целовались, мы мирились, и все начиналось снова. Он стрелял. Я открывала ответный огонь.

Хуже всего, я сейчас понимаю это точно, хуже всего я переносила те моменты, когда он давил с такой чудовищной силой, что Фиона, слабая, маленькая, уязвимая Фиона поднимала во мне голову и шептала мне в ухо, лучше сдайся, ты с ним не справишься, разве нам можно справиться с такой мощью?

Я не помню, когда он начал давить, серьезно не помню. И отсутствие воспоминаний – само по себе чертовски тревожный признак. Если память тебя настойчиво от чего-то бережет, значит, на конце утраченного воспоминания тебя ждет отменное дерьмо, радикальная катастрофа. Кусочек чего-то важного, что ты там потеряла. Возможно, кусочек себя.

Я не помню, когда это началось, возможно, это было всегда. Возможно он не умел и не хотел быть счастливым, как только все налаживалось, его это агрессивно не устраивало, о, люби меня, слушай меня, я либо не умела его слушать, либо любила его неправильно, либо отдавала недостаточно, но вот все козыри на его руках. Либо я, по его мнению, недостаточно боролась за него, я боролась за него двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, меня никогда не было достаточно и появлялись другие люди. И вот это, вот это оказалось для меня слишком много. Он никогда не прощает мне Эллисон и еще хуже, он никогда не прощает мне меня.

Я помню себя, плачущей на полу в гостиной, если честно, я в жизни не плакала столько, сколько плакала из-за Илая, мне кажется. Он равнодушен, его спина прямая, он бросает через плечо, – Спокойной ночи, Скарлетт.

И в тот момент я понимаю особенно четко, что я встану, чего бы мне это ни стоило, я поднимусь и я встану, я не прощаю ему ни ту ночь, ни множество других. Эллисон говорит мне, «Ты не можешь ему простить единственный момент, но подумай сколько раз это случалось со мной, например.»

На каждую мою боль, маленькую и большую, я слышу одно жирное «но мы».

Вы. О. Вы.

На секунду в тот момент я не могу поверить, что позволила сделать это с собой и позволила сделать это снова, и я не узнаю мужчину рядом, он все еще кажется мне красивым.

Но то, как я чувствую себя рядом с ним – это что угодно, кроме красоты.

Тогда я отвечаю «Спокойной ночи, Илай». И кажется прекращаю вести с ним мысленные монологи – веду до сих пор.

Прощаюсь, наверное.

Раньше я думала, что страничка Фионы закончилась для меня Андреасом, но слышу, как выкручивала собственный позвоночник, как позволяла всему этому случиться. В любви не без жертвы, говорят мне, но в жертву не должен быть принесен ты сам.

Я усмехаюсь, в Доме на краю света я одна, я всегда думала, что однажды уйду прямо в море. Или позволю сделать это Фионе, наконец. Давно пора. Чертовски давно.

***

Наша последняя встреча с Андреасом носит все оттенки неловкости, все наше совместное время с ним для меня остается в мучительном тумане, но этот момент я отчего-то помню четко. Вероятно, потому что начинаю походить на себя чуть больше.

Мы долго мнемся в прихожей дома Неллы, я все еще потрепанная после недавней ссоры с Илаем, где он в красках расписывает мне мое собственное желание сидеть на двух стульях. Мне не хотелось сидеть на Андреасе, господи, мне..

Я раздражаюсь, потому что не люблю, когда мне навязывают точки зрения и сам факт раздражения – о, это для меня значит чертовски много. Фиона не раздражалась, ее ведущей силой был страх.

Он не выдерживает первым и мне это удивительно, Андреас – синоним слова «сдержанность», я помню, что говорила, что мне нужно пожить отдельно, эту простую истину удалось вложить мне в голову Лане при активной поддержке Илая, и земля не пошатнулась в день, когда я вышла из дома сама. Мир не дрогнул. Я думала сущности меня прикончат. Но этого не случилось.

Ничего не случилось.

– Ты вернешься домой?

Его голос равнодушный и просчитывающий, он смотрит сквозь меня, будто я грязная, не хочет зацепиться ни словом, ни взглядом, но спрашивает все равно.

Я качаю головой, отрицательно, я говорю себе – сейчас. Сейчас самое время.

– Я не вернусь домой.

Его выражение лица мне кажется почти больным, и он прячется, снова прячется, может быть, дело было в этом, может быть, я бы любила его больше, если бы знала, кого именно любить?

– Опрометчиво. Дома ты была бы в большей безопасности.

Разговоры о безопасности сводят меня с ума, его каменное выражение лица сводит меня с ума, теплоты, мне хотелось теплоты, он никогда не позволял маске упасть.

– В безопасности от чего, Андреас? Я живу здесь уже несколько дней и сущности не разорвали меня на куски, и за мной никто не придет, год прошел, они наверняка думают, что я давно мертва. Даже если они придут! Я больше не та безумная девочка, и это две большие разницы, понимаешь?

Андреас понимает.

Или делает вид, что понимает.

– Это из-за него? Парня, с которым ты разговаривала.

Это из-за Илая? Действительно, это из-за Илая? Из-за вещей, что делает одно его прикосновение или одно его слово, как он улыбается в трубку, когда я звоню ему, я говорю, что хочу в Лондон, очень хочу в Лондон и что мне страшно. И не решаюсь. Снова.

– Нет, – это знание. Я так давно ни в чем не была уверена. Я так давно не могла ничего сказать с точностью, господи: – Это не из-за него. Это из-за меня, понимаешь? Это потому что я не Фиона, потому что я не хочу притворяться, потому что мы с тобой, если разобраться, совершенно чужие люди, ты это знаешь, и я это знаю. Я не вернусь в тот дом потому что это не мой дом, он никогда не был моим. Это потому что я, повторюсь, не Фиона. Я никогда ей не была, и я должна быть честна с собой. Меня зовут Скарлетт, я – единственная наследница своей семьи. Я художник. Я медиум. Говорят, один из сильнейших. И я планирую вернуть свою жизнь назад. И никто больше не засунет меня в это беспомощное состояние, ни ты со своими разговорами о безопасности, ни моя мать с ее комфортабельными условиями очередного монастыря. Мне не нужна защита и мне жаль, чертовски жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы это осознать. Ты все еще человек, который спас мою жизнь. И я благодарна тебе за это. Но у меня одна жизнь, и я не могу принести ее в жертву безопасному состоянию под личиной Фионы. Я не хочу.

Он хмурится, и я, кажется, никогда его таким не видела, таким злым, мне на секунду страшно – черт, в эту минуту я по-настоящему его боюсь. Андреас и его порушенные планы вместе составляют ужасающую картину.

– Думаешь, он сможет уберечь тебя? От твоих призраков? От твоих страхов?

– Я. Смогу уберечь себя. В этом весь смысл, черт возьми, Андреас, послушай себя! Я для тебя всегда беспомощный ребенок, всегда немая и безногая. В этом дело, понимаешь? Ты ничего обо мне не знаешь.

Так долго я пытаюсь заслужить его одобрение. Так отчаянно долго я пытаюсь добиться понимания.

Разбиваюсь о его скалы и думаю, что продолжу разбиваться до тех пор, когда собрать меня будет уже совершенно невозможно. Я не хочу так больше. Я больше так не буду.

Мы молчим, пытаемся отдышаться, он – раздосадованный, злой, он.. И я. Я здесь. Я все еще здесь. Я боюсь, что он сомнет меня, едва увидев. Но остаюсь стоять. Я всегда буду.

– И я готова возместить все затраты на меня, серьезно. Я не представляю, чего тебе все это стоило.

Он морщится, отступает от меня на шаг, я не могу скрыть усмешки. Андреас говорил мне: мы должны быть партнерами. И запирал дверь, выходя из дома. А я так и не знаю, запирал он меня или закрывал меня от всех. Защита или заточение. Это всегда одна и та же песня.

– Ничто не возместит моих затрат, Фиона. Даже малой их толики.

Я вздрагиваю, Андреас, это на него похоже, одним словом приласкал так, что лучше бы ударил. Лучше бы ударил. В сотый раз и в сто первый.

– Скарлетт. Меня зовут Скарлетт. Мое первое имя, помнишь? И я хотела бы попробовать.

Он пожимает плечами, равнодушие и жесткость, лицо становится почти яростным, я могла бы отступить на шаг, но я этого не делаю, не доставлю ему такого удовольствия, я столько раз пряталась, я столько раз.. Я больше не буду. Вместо этого шаг к двери делает он.

– Я просто по-другому смотрю на это, одуванчик. Проще выкинуть этот год жизни из памяти.

Я приподнимаю брови «одуванчик?», но даю ему возможность закончить. Он надевает броню и закрывается намертво, отгораживается от меня, потому что теперь я чужая и я кажусь ему опасной.

– Не беспокойся, мне ничего от тебя не нужно и ты ничего мне не должна, более того, я тебя больше не потревожу и ты получишь ту самостоятельность, которой так хотела. Хорошей тебе жизни.

Когда он поворачивает ручку, я думала, еще до нашей встречи думала, что мое сердце разобьется, что я снова буду плакать и упрашивать, не уходи, не уходи, пожалуйста, я ведь без тебя не справлюсь.

Вот только справлюсь.

С этим и со всем, что случится после.

Я закрываю за ним дверь.

Я успеваю сказать: «До свидания. И спасибо тебе за все.»

И все это, все это не имеет никакого значения, не для Андреаса, во всяком случае. Скарлетт в его плане не было. Андреас ненавидит, когда что-то идет не по плану.

На секунду, всего на секунду я сомневаюсь, Илай давит на меня, давит, нужно сделать выбор, я не могу, понимаешь ты, это больно, это чертовски больно. Делай выбор.

Действительно ли я делаю это для себя?

Но вспоминаю о странных птичках, о больных птичках, которых так любит Андреас.

И нет, это для меня. Это только для меня.

Я не хочу быть птичкой, не хочу быть больной и беспомощной, поцелуев в лоб не хочу.

Я любила саму мысль о желании.

Я была подобными мыслями переполнена.

***

Илай очень часто обвинял меня в том, что я не хочу быть счастливой. Что мне просто не бывает достаточно. Что счастье для меня призрачный концепт и мне обязательно надо о чем-то страдать.

Что было довольно комичным, каждая минута в гармонии с ним, минута тишины, минута мира в этой бесконечной межличностной войне, которая не оставила после себя выживших, была для меня драгоценна. Я ловила каждую.

И каждый раз появлялся Илай или появлялась Эллисон, появлялся кто-то еще и говорил мне – твой мир нереален. Ты хоть знаешь, сколько усилий тратится на то, чтобы ты была счастлива? Ты хоть представляешь, как нам паршиво? Этот разговор шел по кругу, пока я не поверила, что мое счастье – это бесконечная фикция. И что я могу быть счастливой только ценой чьего-либо комфорта. О, милые, милые мои, я вовсе не просила этих чудовищных жертв. И мое счастье – это не на чужих костях. Это не так. Это глупость.

Все это, видимо, от того, что я была слишком довольна.

Так ли мне нужно было постоянное страдание, чтобы держать себя в тонусе? Мне ли оно нужно было?

Девочка, которая хотела счастья. Которая отчаянно боролась за него, боролась за него постоянно, была готова выгрызать его зубами и выдирать ногтями. Я бы поделилась, но никто больше не захотел, вот всем по кусочку, а стол-то пустой. Счастье – это гармония, это устойчивость. И счастье не может быть постоянным. Безусловно. Девочка, которая была готова бороться за свое, которая была здесь, девочка, которая жила, девочка, которая дышала.

Девочка, в которой спало и пробудилось, наконец, огромное море.

Девочка, которая шептала сотням душ и привела их к покою, но до кого-то достучаться так и не смогла. Была ли в том вина девочки?

Девочка, которая любила любить, которая любила саму идею о любви. Девочка, которая боролась.

В голове у меня лицо Альбы. И мы невероятно похожи. Черт, мы действительно похожи.

И я шепчу ей: спасибо, что сделала меня борцом.

Альба остается безответной, но сейчас, сейчас мы говорим даже о ней.

Девочка, которая создавала удивительные вещи, и девочка, которая ищет правду.

Девочка, которая вырастает в молодую женщину, покажи мне свои зубы.

Я рычу, это все те вещи, которые зовут меня и шепчут. Вещи, которые мне бесценны, которые никто у меня не заберет.

Девочка, которую предавали сотню раз и которую я больше ни за что не предам.

Эта девочка, девушка, женщина – как угодно. Это я.

И я остаюсь верной себе. В первую очередь.

Глава 15

Я так долго танцую вокруг комнаты Альбы, не решаясь открыть дверь, что когда это, наконец, случается, то это как сдирать пластырь с раны, лучше одним резким движением.

Примерно так это и происходит.

Я распахиваю дверь, заранее зная, что меня там ждет – много, много, бесчисленное количество ее вещей и точно знаю, что меня там не ждет совершенно – ровным счетом никакого ее присутствия. Сюрприза не будет и волшебства не произойдет, но я все же попытаюсь. Когда я открываю дверь, я знаю, что Альба не будет ждать меня, но все равно поворачиваю голову, рассматриваю комнату под разными углами, отчаянно надеясь уловить ее, хотя бы боковым зрением, хотя бы ее беспокойную тень. Альбы, конечно, нет.

Но даже комната, даже комната до сих пор пахнет ей.

Здесь и любимая лежанка Бруно, и его расческа, и даже игрушки. Они просто вышли на минуту, знаете? Сейчас вернутся и будут приятно удивлены.

«Скарлетт, милая! Какой сюрприз. Красавица моя, моя красавица. Я так рада, что ты приехала.»

Голос Альбы в моем воображении так четок, что я даже склоняю голову для поцелуя, я давно переросла ее, я давно переросла себя в прошлом.

И в моем воображении Альба наглаживает меня по волосам, ее руки пахнут кремом, и они тоже похожи на мои. Я любила ее прикосновения, легкие, неуловимые, теперь почти не вспомнить.

Альба умела следить за собой и обозначить свое присутствие, кто-то рождается королевой, знаете? А процесс становления ей подтверждает каждым своим шагом.

Я перебираю ее вещи, и у косметики давно истек срок годности, я выкидываю ее беспощадно совершенно – это то, что сделала бы сама Альба. Ее никогда нельзя было назвать скучным словом «старушка», она ей не была, ей бы больше подошло «пожилая леди», «гранд-дама», Альбу можно было назвать массой вещей, и она не отличалась старческой тягой к накоплению.

Обожала хороший парфюм, люксовую косметику и до последних дней восхитительно смотрелась в костюмах, несколько раз даже появилась в фотосессиях знаменитых фотографов, из тех разумных ребят, что высказываются за равную репрезентацию. Женщина прекрасна в любом возрасте – Альба была тому живым подтверждением. У Альбы было много знакомых, но под конец жизни совсем не осталось друзей.

Я оставляю себе единственный пузырек ее парфюма – любимого, комната пахнет им до сих пор, чистый унисекс, Альба носила его легко, Альба по жизни шла легко, никогда не склоняла непокорной головы, Альба повторяла мне, «Подними глаза, малышка, иначе как мы увидим, что они сворачивают на нас шеи?»

Комната Альбы – моя картинная галерея, здесь даже мои детские рисунки и более поздние работы, и я на секунду испытываю то самое смущение, которое обычно переживают столкнувшись со своим неловким неуклюжим детством, кусаю губу, качаю головой, – Альба..

Альба бы погрозила мне пальцем, щелкнула мне по носу: «Тебе совершенно нечего стыдиться, Скарлетт! Мы все с чего-то начинали.»

Я прекрасно знаю, что сама Альба не родилась небрежным совершенством, над которым не властно время. Я помню ее в черном, мужского образца костюме и в черных же перчатках, когда она собирается на встречу с бывшим супругом.

– Как тебе?

Она поправляет белые волосы, она улыбается, а я аплодирую, – Ослепительно. Я бы, на его месте, точно умом тронулась.

Альба любила и умела сиять. Это маленький талант, который передается от женщины к женщине в нашей семье. Альба была огромной беспощадной звездой, ядерным светилом других миров. Мораг – не менее беспощадным светом операционной, парализующим и белым. Мне говорили, что, глядя на меня можно открыть новую вселенную, я – мириады далеких звезд. Мораг не признает, что она похожа на свою мать. И не признает, что я похожа на нее.

Тотальное непризнание – это начинает напоминать жизненную позицию.

Альба хранила ровно столько старых фотографий, сколько было нужно для того, чтобы это не стало неловким. С ее юных фото на меня смотрит молодая Мораг, на меня смотрю я, те же светлые волосы, те же голубые глаза, тот же блеск в них, та же улыбка – руки художника, но художником, по-настоящему, стала только я. Я перебираю снимки, Альба в движении, Альба постоянно в движении.

Однажды она говорит мне: О, я понимала толк в веселье, несомненно.

Представления о веселье у Альбы, судя по снимкам, были непередаваемые, Альба любила шум, Альба любила музыку, Альба любила.

Я, помню, спросила у нее: Как тебе удавалось? Суть в том, чтобы не останавливаться? Удается ведь до сих пор.

Улыбка у нее была непередаваемая, Альба могла выглядеть совершенно невинной и выдавать потрясающие вещи, глаза блестели, оставались хитрыми, как же я любила ее, как же я хотела быть на нее похожей.

– Секрет или суть в том, Скарлетт, – говорит она, – чтобы оставаться собой. И в том, чтобы искренне наслаждаться каждым моментом. Я обожала эту бешеную жизнь. Я обожала своих мальчиков. Я обожала каждый момент. Я любила саму идею о любви. Я любила любить. Что-то, что ты от меня наследуешь.

Я не успела смутиться, я думала, думала, думала. И вспоминала. И в моменты, в настоящие моменты, счастливые и грустные, мы обе были прекрасны.

Альба не слишком любила выбирать, ее ответом чаще было – я возьму все. С возрастом она несомненно стала разборчива, предпочитала классику, предпочитала оставаться ослепительной, в молодости же Альба неизменно брала все. И только лучшее.

На фото их трое, она, светловолосая и высокая, и два моих дедушки, я до сих пор сомневаюсь, кто именно был настоящим. Альба предпочла избавить себя от необходимости выбора и жила сразу с двумя, но я всегда точно знаю, что больше любила младшего.

И вообще любила.

Альба не давала развернутых комментариев относительно этой истории, и я так и не решилась спросить, неужели это до сих пор болит?

Но я знаю, что отцов Мораг ей так и не простила. Альба в бешеном круговороте своих мужчин не забывала о главном, Альба всегда говорила, что сначала нужно любить себя и только потом мужчину.

Мои знания отрывочны, я уверена только в том, что сначала их было трое и некоторые фото даже подписаны «три мушкетера», а первое, самое первое фото Мораг будет подписано (почерк Альбы я узнаю без малейшего труда) «наш долгожданный Д’Артаньян». Их было просто невозможно разлучить, это потрясающий симбиоз, Альба шутила: «Я была необходимой дозой эстрогена в этом дуэте». Когда я смотрю на них, яркая, улыбчивая Альба и строгие, утонченные братья, они действительно кажутся мне командой. Решительно неделимой. На фотографиях все чаще улыбается Альба, дедушки остаются невозмутимыми, но я вижу, как оба держат ее за руки, Альба хохочет.

И я все думаю, все спрашиваю себя, как же ей удавалось, что любовь жила в любом месте, в любом доме, в любом человеке, которых она выбирала. Альба не мыслила жизни без любви. И умерла одна. Разве такое возможно?

Возможно все. Мне ли не знать, в самом деле.

Чего Мораг так и не смогла простить своей матери – жизни на широкую ногу. Я признаю это со скрипом, но признаю, Альба не была блестящей матерью, но была потрясающей бабушкой. Мы учимся всему со временем, правда? Мораг не прощает ей легкого налета эгоизма, Мораг не прощает ей пятен на ее идеальной репутации, и многие детали, огромную часть правды о себе, Альба уносит с собой в могилу. Она все смеялась: «Да это же мерзость, сначала плачущие родственники, а потом пара поколений и эти могилы оказываются заброшенными и безымянными, я не хочу этого совершенно. Развейте мой прах над морем. Никаких могил. Это неэкологично, в конце концов!»

Я не знаю, чем именно занималась бабушка и ее «мальчики» в молодости, знаю только, что для одного из них это закончилось тюрьмой, Альба не любила об этом говорить, но любила о нем скучать. Старший брат вышел сухим из воды, получил все и остался с Альбой, этот брак не продержался долго, старший брат – дедушка, которого я не знала, был потрясающей историей о том, как деньги портят людей, и Альба не говорила об этом, господи, как же о многом молчала Альба. Не говорила ни о том, почему тетушка Изабель попала в немилость к отцу и потеряла покровительство своей семьи, не говорила, почему Альба не вмешалась, не говорила о том, почему они расстались и за что именно сидит младший брат дедушки.

Я знаю только голые факты, и когда копаюсь в письмах Альбы, нахожу от младшего дедушки – целую стопку. Ни слова о причинах и следствиях, только просьбы не ждать, ни слова о любви, но она капает, сочится из каждой буквы.

Мораг не прощает ей отца-преступника – она родилась через полгода после его заключения, Мораг не прощает ей массу вещей.

Мораг всегда хотелось потрясающе яркой, красивой, удивительной жизни. Мораг не прощает Альбе, наверное, и того, что несмотря на все ее попытки повторить Альбу ей не удалось.

Ключом к удивительной жизни стал мой отец. Но ведь чужую жизнь не проживешь?

И я уверена, Альба говорила ей об этом тоже.

Мораг говорила мне: «Замужество стало для меня избавлением, долгожданная свобода от дурацкой фамилии и всего багажа, что она приносила, от контроля отца, от железной руки матери тоже. Чистый лист, моя собственная, выстроенная жизнь. Твой отец.. Никогда не мешал. По-настоящему. (Но и не помогал тоже, остается непроизнесенным) Потом появилась ты, и..»

И стала кандалами, цепью на одной ноге, отрезаешь дорогу вверх. Я знаю, все знаю, все, что она хотела бы мне сказать, но по какой-то причине промолчала.

В кошельке Альбы остаются монеты – мелочь, я полагаю, кто-то его уже перебирал, наверное, Мораг. Она не взяла себе ничего из вещей Альбы и меня не было с ней в тот день, я не знаю, плакала ли она. Мне хочется верить, что да. Не потому что я преследую мысль сделать матери больно – мы давно миновали этот этап, и видеть ее, разбитую, больно уязвленную, не приносит мне никакого удовольствия. Но слезы, слезы очищают. И мне хочется верить, что она им это позволила.

В кошельке Альбы фото – мое детское, Мораг и младшего дедушки, история, записанная в моменте, и я чувствую ее внимание, чувствую, что она любила нас. В кошельке Альбы – ни одного старого чека или лишней бумажки, она ненавидела мусор и неразумное расходование пространства, в Доме на краю света до сих пор царит потрясающая чистота. Альбы нет. Никого нет. Я знаю, что здесь убираются раз в неделю, но помещение все равно не выглядит давно опустевшим. Просто Дом будто не подпускает к себе пыль и старость, боясь разозлить хозяйку. А вдруг вернется? И я говорю ему, шепотом: Никто не придет.

Дом вздыхает, молчит грустно. И отвечает также тихо, чтобы только я услышала.

Но ты же здесь.

В кошельке Альбы маленький листок со всеми ее данными, полное имя, адрес и группа крови, а также два номера: Мораг и мой старый, с комментарием «Дочь: Мораг. Внучка: Скарлетт. Звонить в случае экстренных ситуаций.» Я выдыхаю медленно, Альба всю жизнь меня спасала и в случае чего, обратилась бы ко мне сама.

Когда Альба.. умерла. Ушла. Оставила нас. Верить бреду, что ее нет, нигде нет, сколько ни ищи, все еще невозможно. Сознание противится. Но я понимаю, что она доверилась бы мне. Что если что вдруг..

Я не видела своего старого телефона, он остался с матерью, а я осталась в монастыре. Я только и знаю, что не обнаружила бы там сообщений от Илая. Но вдруг.. Вдруг пропущенный звонок от Альбы? Последнее сообщение? Хоть одно?

И вспоминаю тут же, как Мораг рассказывает, что телефон заблокировала, потому что с ним тоже творилась какая-то чертовщина.

И мне грустно, мне кусаче и больно от мысли, что Альба могла мне звонить.

И никто. Никто ей не ответил.

Как вышло, милая, дорогая, моя Альба, как вышло, что ты всю жизнь была здесь для меня, когда была нужна. Но умирать тебе пришлось одной?

Что бы ты мне сказала напоследок? Что бы ты мне сказала?

Я перевожу дыхание медленно, глаза влажные и в носу хлюпает, вдох. Выдох. О, Альба ненавидела пустого размазывания слез и соплей по лицу, я не помню ее плачущей.

Я помню, как мы с Илаем приезжаем сюда впервые, нам по шестнадцать, и он боится, жутко боится встретить ту же реакцию, что обычно встречает. Реакцию, к которой он привык, что-то, вроде того, чем неизменно награждает его моя мать и потому всю дорогу я шепчу ему в ухо, целую и кусаю, ловлю за руку, «Все будет хорошо, все будет иначе, вот увидишь.» Он сжимает мои пальцы в руке до боли, я шиплю тихонько, и он извиняется, Альба встречает нас, великолепная и сияющая. Илай хмыкает, наполовину немой от страха, все равно шепчет мне в ухо: «А ты с возрастом, кажется, станешь только лучше.»

Альба улыбается, рассматривает нас долго, как мы неловко держимся за руки, как смотрим на нее оба будто в ожидании приговора: – Альба, это..

Альба хохочет, смех у нее звонкий, она так и не разучилась смеяться, никогда, никогда не теряй этого, думаю я в эту секунду: – Это, полагаю, знаменитый Илай, который вскружил голову моей внучке и свел с ума мою дочь в совершенно ином смысле. От обеих я слышала достаточно. Чернявый какой, Скарлетт. Я в восторге.

Альба склоняет голову и смотрит на него долго: – А теперь, милая, подожди и дай мальчику сказать за себя хоть слово. Добро пожаловать, Илай. Рада вас видеть.

Каким правильным мир был в эту секунду, каким законченным, каким верным. Как ловко, с неповторимым щелчком все встало на свои места. И как эти каникулы прочно занимают место в моем сердце, все неповторимое, звонкое, соленое время на море, когда ты теряешь счет дням, поцелуем, любви и сделанным наброскам, внимательный взгляд Альбы, когда она думает, что я не вижу, и я потом много говорю с ней, спрашиваю, о чем именно она думала, мне так важно было.. Мне было так важно.

Как я по ней скучаю.

Альба, от которой мне остался Дом, по-настоящему Дом, с заглавной буквы.

И оглушительная пустота в душе. Никто и ничто мне тебя не заменит.

Милая, дорогая, родная.

Что бы мы сказали друг другу?

Почему ты меня не дождалась?

И там, где я ищу ее голос, я слышу только свой собственный, сплошные вопросы.

Там, где я ищу ее голос, ее ответы, я слышу только море.

Мы были влюблены в море, любили неповторимой любовью, в Доме на краю света жили Альба, Бруно, море и любовь.

Теперь остались только я, море и любовь к нему. Любовь возвращается, возвращается домой, потихонечку, по крупицам.

Глава 16

Мораг на дух не переносит людей, которых считает ниже себя, в своей голове матушка забралась так высоко, что если когда-нибудь придется спускаться – а придется, всем приходится, то падать будет очень больно.

Завтра двадцать первое июня и все это означает наступление моего шестнадцатого дня рождения, мы родились в один день с Брендоном Флауэрсом и это до сих пор заставляет меня удовлетворенно урчать.

Мораг готовит что-то настолько глобальное, что становится страшно, сплошные ленты, шары, бесконечное движение, событие случится только завтра, а все вокруг кружатся уже сегодня. Так много людей и так много голосов, так много слов, так много взглядов, которые смотрят будто сквозь меня. Я не слишком люблю сиреневый цвет и это волнует кого-либо в последнюю очередь, сиреневым будет даже торт. Мораг считает, он чертовски сильно мне идет.

Отец, разумеется, задерживается на работе или где бы он ни был, но так или иначе, со мной его нет и в общем безумии он участия не принимает.

И едва ли примет завтра, никто из нас, ни он, ни я не любим торжественных приемов. Мораг приглашает только богатых и знаменитых, сильных мира сего, я уже чувствую себя главным блюдом, украшением стола, матушка напряженно думает, кому лучше меня впихнуть, чтобы было потоварнее, чтобы разошлось тиражом пошире.

Мысль хочется стряхнуть, а после принять ванную. С кислотой.

Двадцатого июня вечером я возвращаюсь поздно, Мораг стоит в дверях немой укоризной, я вздыхаю,

– Я поздно. Но не настолько поздно, чтобы так на меня смотреть. Прости.

Я избегаю встречаться с ней глазами поскольку у меня есть все основания опасаться, что подобные буря и натиск приведут только к тому, что мы будем ругаться до второго часа ночи и перебудим весь дом, а заодно всех соседей. У меня нет настроения. У меня нет желания.

– Можно мы не будем ругаться хотя бы в честь того, что у меня завтра день рождения? Пожалуйста, пожалуйста и с вишенкой на верхушке?

Когда я поднимаю на нее глаза, мать хмурится, я почти считываю беспокойство. Когда прохожу в дом, боковым зрением отмечаю, что к завтрашнему событию все уже готово и это, конечно, совершенно не то, что я планировала и это, конечно, последнее, что волнует матушку. Я ежусь, во всяком случае, Лана и Тейт тоже будут здесь и это повод как минимум не впадать в истерику от всего скопления совершенно мне неинтересного народа, который к тому же рассматривает меня исключительно в рамках свободных рыночных отношений. Мы не перестаем благодарить мир за капитализм.

Пока я пытаюсь ускользнуть от матери, Мораг ловит меня за руку, несильно, но достаточно, чтобы притормозить, разворачивает к себе, – Снова этот монструозный мальчишка, правда?

«Этот монструозный мальчишка» имел имя, имел возраст, имел потрясающие черные кудри, в них можно было зарываться пальцами и поразительно терять себя в этом процессе, этот мальчишка прятал лицо у меня в ладонях, этот мальчишка.. С этим мальчишкой мы часто говорили друг другу «Ты ощущаешься домом.» Которого у Илая никогда не было, который был у меня, но ощущался скорее отелем или тюремной камерой. Мораг поджимает губы, когда я осторожно киваю и добавляю, – Я вернулась не настолько поздно, еще до уставленного тобой комендантского часа, я не понимаю, в чем проблема.

Мораг издает смешок, неожиданный совершенно, невеселый, – Хочешь знать, в чем проблема? Поставь себя на мое место. Где ты пропадала? Что ты с ним делала? И самое интересно, Карли, детка, куда это нас приводит?

Я ненавидела дурацкое сокращение. Мама не знала другого проявления нежности. Все это ставило нас в крайне неловкое положение. Я вопросительно приподнимаю брови, вроде «И куда же?»

– Ну же, Скарлетт, какие у этого мальчишки перспективы? Сдохнуть, не достигнув двадцатилетнего возраста от передоза или от пули? На это ты рассчитываешь, такие у тебя планы на будущее? И я бы так не напирала, Скарлетт, я бы так не напирала, но с момента его появления я тебя почти не вижу, и, послушай, меня это беспокоит, меня это действительно беспокоит.

Я вспыхиваю как спичка.

Щелчок.

Искра.

Пламя.

– Ах. Теперь ты беспокоишься? Вот теперь она беспокоится? Потрясающе, мама, просто феноменально. То есть, по-твоему шестнадцать лет ребенка можно просто игнорировать и воспринимать его как мебель, а потом он начнет встречаться с нежелательным для тебя элементом и вот тогда он станет видимым? Вот тогда можно будет начать задушевные разговоры и заявлять о своем беспокойстве? У меня для тебя новости, матушка, ты не имеешь права на беспокойство, ты не имеешь права об этом говорить. Где ты была все это время? По какому дурацкому праву ты сейчас играешь в обеспокоенную родительницу??

– Другими словами, дело исключительно в том, что по-твоему мнению я уделяла тебе недостаточно внимания?

Мораг – лицо праведного негодования, образ практически иконописный, напомните мне начать новую картину. Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

– Ты вообще его не уделяла, будем откровенны. Забивала все мое время дурацкими курсами и кружками, отправила в школу с пансионом, лишь бы не видеть лишний раз, делегировала обязанности матери кому угодно, лишь бы не выполнять их самой. Ты всегда меня сторонилась, тебе всегда было за меня стыдно, ты считала меня фриком, ненормальной, больной, а теперь, когда у меня есть что-то важное, что-то свое, что-то, что ты не можешь контролировать – ты все равно делаешь все о себе, Мораг, все всегда о тебе! Ты беспокоишься, ты не уделяла мне достаточно внимания. Ты ничего о нем не знаешь, ты вообще ничего не знаешь об Илае, о том, что есть между нами, но ты все равно продолжаешь. Я – не твоя маленькая девочка, очнись, для этого слишком поздно.

Когда-то я могла перегрызть любому горло просто за то, чтобы Мораг, ослепительная, невероятная Мораг, любила меня чуть больше. Это время прошло.

И та удивительная вещь, та связь, что существует между мной и Илаем, мне дурно, мне противно от того, что она и это пытается вывернуть, как выворачивала все вокруг меня, как неизменно тыкала меня носом в собственное уродство и собственное несовершенство. Не трогай, убери свои руки.

– Хорошо, – она произносит это холодно, на меня она снова не смотрит, она не любила на меня смотреть, дверь, едва приоткрывшись, захлопывается с грохотом. Я все для нее была слишком бледная, слишком высокая, слишком нескладная, ее маленький кузнечик и сотня других обидных вещей, которыми она меня называла.

Мягкий шепот Илая выдыхает в ухо: «Ты такая красивая, я поверить не могу, что ты позволила мне к себе прикоснуться.»

И я хохочу, заливаюсь просто смехом, что же, самый красивый объект в комнате уже на тебе. Что ты будешь с этим делать?

Ледяной голос Мораг прорезает тишину, возвращает меня к реальности. Она как всегда отказывает мне в честности в разгаре ссоры, ее голос звучит четко, она чеканит каждое слово, – Я все еще рассчитываю увидеть тебя завтра дома, готовой к вечеринке, прояви уважение, это в твою честь и я действительно, хотя ты можешь мне не поверить, старалась.

Так старалась, что ни разу не спросила моего мнения. Тебе же лучше знать, в самом деле. Я продолжаю ее слушать.

– Очень надеюсь, что несмотря на твои новоявленные высокие отношения, которые мне, разумеется, не постичь, мы обойдемся завтра без досадных эксцессов, которым сопровождается каждое появление этого мальчика, правда, Скарлетт?

Я выдаю самую фальшивую из всех возможных улыбок, демонстрирую ей зубы, – Правда, Мораг.

Она осматривает меня, ищет, ищет, ищет и находит, – И сними эту футболку. Ты выглядишь, как бродяжка.

Разумеется, это его футболка. Мораг ненавидит его еще и за то, что товар у нее порченый.

В мире свободных рыночных отношений, знаете, это не слишком приветствуется.

– Ты как всегда добра.

Я усмехаюсь криво, по части кривых усмешек у меня был потрясающий учитель, я отрываюсь от нее, стараюсь уйти как можно дальше, как можно скорее. Я отрываюсь от нее, и с каждым разом отхожу все дальше и дальше.

Не хочу ее видеть. Не хочу ее слышать. Не хочу ее в своем личном пространстве. Ничего общего с ней не хочу.

И каждый раз вижу ее, глядя в зеркало.

***

Утро шестнадцатого дня рождения встречает меня взволнованными шумами, беспокойством, внизу все кипит, все суетится, Мораг не дает покоя никому с самого утра, развивает бурную деятельность, я слышу ее приказной тон, требующий перевесить гирлянду, ей совсем не нравится, как она расположена.

В комнате платье, которое она приготовила, жизнь, которую она приготовила, все, что матушка заботливо приготовила, выбрала для меня или выбрала за меня, зависит от того, какая формулировка выглядит приятнее.

Мне не нравятся обе, хочется, чтобы хоть один день был о моих выборах, о моих решениях, и она говорит, что, когда увидит во мне достаточно здравого смысла, я смогу решать сама, но я не верю. Отдавать кому-то контроль – это совершенно не о моей матери. Вдруг ровно в этот момент все отвернутся от нее? Я криво усмехаюсь, шучу сама над собой: нос не дорос. И не дорастет, если так продолжится. Но так не будет. Я не хочу.

Проверяю телефон и не нахожу ровным счетом никаких упоминаний об Илае. Даже хлипкого и несерьезного «с др, принцесса».

Я хмурюсь, мы с ним прощаемся долго и вкусно, он ничем не выдает.. Я, если честно, ничего не жду. В плане, он действительно не обязан. На его собственный день рождения я сама рисую и сама бью ему один из партаков. На изображении сложный механизм, я убила чертову кучу ночей, он неправильный, он технически неверный, он невозможен, он абсолютно невозможен, но он работает.

Этот механизм, неверный и невозможный, это мы с ним. Всегда мы с ним.

Я поднимаюсь лениво, я не то, чтобы на него зла, мне просто так хочется… Жгучее такое хочется, я хочу, чтобы он был рядом, чтобы мы были, я хочу, хочу, хочу.

Осталось капризно топать ногой, он не заставляет себя долго ждать, стучит сразу в дверь, – Привет, принцесса. С днем рождения.

У него есть потрясающий талант, он заходит в комнату, и мы оказываемся на орбитах друг друга, это межпланетное притяжение и этот монструозный мальчишка, голос моей матери звучит в голове секунду, до того, как он тянет меня на себя, прижимает ближе, мы целуемся сначала как неловкие дети, и тут же как голодные животные. С днем рождения меня, с днем рождения меня.

– Привет. Как ты вошел?

У него бессовестная улыбка, знаете. И он улыбается лучше всех на свете, Илай мог бы откусить любому половину лица, но у него улыбка просто невероятная.

– Твоя мать меня не видела, я вошел с ребятами, прикинулся, что я курьер.

Я склоняю голову, он мягко убирает прядь волос с лица, он весь изнутри будто светится, какой-то торжественный, наэлектризованный, ему не терпится. Еще немного и он начнет подпрыгивать, я заинтересованно щурюсь.

– Хорошо. А что курьер принес?

Он качает головой, выглядит очень решительным, я глажу его указательным пальцем по носу, нос у него внушительный и мне это так нравится, Лана однажды спрашивает: вам этот рубильник целоваться не мешает? Я заливаюсь смехом в ответ, вообще нет. Мне кажется, добавляет моменту каких-то особых ноток. Лане нравятся мальчики, похожие на ангелов. Я почему-то вспоминаю Тейта и на ангела он не похож совершенно.

На прикосновение Илай жмурится, подается навстречу, я никогда не хочу выпускать его из фокуса.

– Ты не поняла, принцесса. Курьер доставляет тебя. Одевайся.

Я.. выдаю красноречивое лицо. Сомневаюсь секунд двадцать, отворачиваюсь к шкафу, он едва успевает шлепнуть меня по заднице, я на него ворчу, шиплю и скалюсь, и он смеется, с ума сойти, как он смеется.

Я помню его, колючего, раздраженного, кажется, на весь мир, когда мы встречаемся впервые. Я узнаю его заново, однажды он говорит мне, шепот хриплый, сбитый, прямо в ухо.

– С тобой так легко быть счастливым.

Нас обдало водой из недавней поливалки, он подцепляет на мне мокрую футболку, утро раннее, свежее и мокрое, мокрые улицы, мокрые машины, пахнет сырым асфальтом: – Там нет даже нитки сухой.

Мораг думает, я ночую у Ланы. Лана думает, что мы не вылезаем из постели. Мы целую ночь на улице и целуемся без счета, без счета же говорим, это украсть друг друга у всего мира и все равно не наговориться.

– С тобой тоже, – и я смеюсь неловко, криво, – и у меня вообще нет сухой одежды с собой.

Он бодает меня носом, сам такой же мокрый, имеет дивную привычку таскать с собой запасной комплект всего. Человек, который всю свою пока такую маленькую жизнь бежит. К себе. От себя. Ко мне? От кого-то еще? Куда?

– Глупая. Я хочу, чтобы ты взяла мою.

Воспоминание мигает и дразнит, я усмехаюсь себе под нос, стаскиваю футболку через голову, он начинает фразу: – Ты чего такая довольная?.. – и тут же замирает, мы делаем друг с другом поразительные вещи, я могу проводить часы просто его рассматривая, я шепчу ему, Илай, ты просто предмет искусства, я могу пялиться на тебя сутками, и он отвечает, что один факт моего присутствия увеличивает его интерес к искусству в десятки раз.

Я одеваюсь торопливо: – Ты здесь. Вот и довольная.

Это причина, это всегда причина. Это огромная, живая, трепещущая причина.

Мне голову от тебя кружит. Могу сказать. Но просто улыбаюсь.

***

Мы уходим незамеченными, матушка настолько занята приготовлениями к моему дню рождения, чтобы все было претенциозно, помпезно и идеально, что умудряется не заметить меня саму, он долго шепчет мне что-то на ухо в метро и я не разбираю ни слова. Его рука, приятная, до мурашек приятная, гуляет по моему колену и едва заметно приподнимает юбку.

Я довольно жмурюсь, и мы выходим из метро, долго едем на автобусе, я начинаю наседать на него с вопросом, куда, ну куда, ну куда, ну расскажи мне, я хочу знать, это моей день рождения, я хочу знать! Расскажи мне немедленно, Илай! Ты имеешь все шансы остаться без девушки.

О том, что мы встречаемся, мы оба узнаем спонтанно, наши неловкие, смешные, щекотные эксперименты с собственными телами, и я говорю ему однажды, ты понимаешь, что друзья так не делают? От него пахнет мной, и он на вкус как я, он щурится, кто так делает?

Не знаю. Партнеры? Любимые? Я не знаю.

Он выглядит беззащитным почти, почти беспомощным, мы фатально, неповторимо беспомощны перед другом. Он спрашивает тихо: «Ты хочешь?»

И я киваю: «Очень сильно.»

Сейчас он покупает у смешного, худющего мороженщика рожок с тремя шариками для своей девушки, я восторженно подпрыгиваю, мороженым меня можно задобрить, я стану нежна и пушиста, но точно не заткнуть.

– Это феноменально, – я выразительно облизываю банановый шарик и жмурюсь, это самое лучшее, его голос находит меня не сразу: – Черт, Скарлетт, напомни мне покупать тебе мороженое почаще.

Я выдаю согласное «угу», – Это все очень хорошо. Спасибо. Но не думай, что ты соскочил с темы, хорошо? Ты с нее вообще не соскочил. Куда мы идем?

В итоге он приводит меня в какую-то откровенную дыру, сама я бы в жизни не додумалась сюда сунуться, серьезно, Мораг, увидев меня здесь, точно поседела бы. Перед нами единственный портовой контейнер и я вопросительно приподнимаю брови.

Илай усмехается, широко, мне хочется его поцеловать. У него глаза в этом освещении настолько потрясающего цвета, карие и будто прозрачные. Мне хочется его поцеловать.

Когда он открывает дверь, я вижу чертов оружейный склад. Настоящий.

Я не спрашиваю, откуда. Знаю, что это связано с его биологическим отцом.

Я не спрашиваю, можно ли нам. Я точно знаю, что нельзя. Я в своей очаровательной юбочке кажусь здесь не просто принцессой, но принцессой психов, адреналин ударяет ровно в тот момент, когда я жду его меньше всего.

– Ваше высочество, – он отвешивает мне шутливый поклон, – позвольте представить вам наши сегодняшние владения.