Алексей Щербаков

Интервенция

И прав был капитан – еще не вечер! Владимир Высоцкий

Часть 1

В Петербурге жить – точно спать в гробу

Мы же – ничего, облизнулись.Александр Башлачев

Пролог

Дым над бетоном

– Все чисто. Вокруг ни души, – доложил майору О’Нилу командир разведывательного взвода.

– Отлично. Что со взлетной полосой? – повернулся командир десантной группы к другому офицеру.

– Работы немного. Расчистим от всякого мусора, проверим покрытие… Через пару часов полоса будет готова к приему самолетов.

Высадка разыгрывалась как по нотам. Собственно, так и должно быть. Никто не ожидал встретить в Пулково серьезное противодействие прибывающим миротворческим силам. Так и вышло. Парашютисты садились как на учениях.

Огромное абсолютно пустое летное поле, на одном конце которого прилепилось здание аэровокзала, подавляло своей безлюдностью. Немногочисленные фигурки парашютистов, застывших в настороженных позах с оружием наготове, на нем просто терялись. Пустой аэропорт производил гнетущее впечатление – высокая трава, которая пробивалась даже сквозь плиты взлетной полосы, безлюдье, а главное – безмолвие, нарушаемое только криками зачем-то кружащих над этим пустым местом чаек. Наверное, поэтому, чтобы отогнать неприятное ощущение, солдаты нарочито громко перекликались, хохотали по поводу и без, шумно жевали жвачку и сплевывали.

Джекоб сделал несколько снимков, затем наладил спутниковый телефон и связался с редакцией.

– Джекоб? Что там у вас? – послышался голос режиссера.

– Нормально. Ничего интересного.

– Все равно давай что-нибудь в эфир. Джекоб!

– Передовой отряд только что высадился в петербургском аэропорту Пулково. Сейчас начинается расчистка полосы. Примерно через три часа мы будем готовы принять транспортные самолеты. Стивен!

– Все, кончаем связь. Сообщай нам обо всем интересном…

Джекоб Абрамс, корреспондент, аккредитованный при миротворческих силах НАТО, выругался и достал сигареты. Вот ведь пришла кому-то в голову блажь – освещать высадку с самого начала. Ну в самом деле, что может быть интересного в подготовке аэродрома? Абрамс побывал во многих местах, в том числе и в самых что ни на есть горячих точках, а потому прекрасно знал: если даже веселье и начнется – оно начнется потом, а не с первых шагов. Да и что здесь может случиться? Все-таки Петербург – это почти Европа. Уж явно не будет столкновений с бородатыми исламскими фанатиками, стреляющими из-за угла; с безумными шахидками, бросающимися под бронетранспортеры, обвесившись взрывчаткой… Власти в городе нет. Армии нет. Никаких различимых невооруженным глазом политических сил нет. Даже экстремистов нет. Глупо сопротивляться тем, кто пришел наводить тут порядок. И высадка наверняка пройдет ничуть не интереснее, нежели прибытие нью-йоркской подземки на конечную станцию. Джекоб вполне мог бы прилететь с первым транспортом и спокойно снять все, что нужно.

Но вот попала вожжа под хвост кому-то из медианачальства. Мол, наш корреспондент впереди всех! Теперь режиссер будет звонить каждые десять минут – и телеканал станет прерывать передачи, чтобы передать пустую информацию.

Хотя, конечно, все тут решали чисто политические соображения. Только клинические идеалисты верят в то, что существует независимая пресса. Все зависят от тех или иных сил. Медиахолдиндг, в котором трудился Джекоб, был круто повязан с серьезными людьми, которые поддерживали нынешнего президента-республиканца. А дела у президента шли хреново. Как говорится, кто слишком широко шагает, рискует порвать штаны. Складывалось впечатление, что с нынешней администрацией творилось нечто подобное. При нем Америка снова полезла наводить демократию по всему миру.

Получалось это как-то криво. В Иране война шла уже три года. В Узбекистане сначала все было вроде бы неплохо, но теперь – черт-те что. Теперь там тоже стреляли. Но вот подвернулись события в России, и президентская команда решила извлечь из них все, что только можно. Так что PR высадке миротворческих сил в Петербурге сделают до самого неба.

Другой бы на месте Джекоба радовался, что попал в число первых высадившихся в Петербурге. Ведь что в работе военного журналиста главное? Прежде всего необходимо набрать темп. Выделиться из толпы своих коллег. Тогда и в дальнейшем будешь попадать не только на унылые официальные пресс-конференции, где делающие «чи-и-из» девушки из пресс-службы кормят журналистов старательно отфильтрованной и тщательно пережеванной информацией, в которой правду можно найти, только если очень долго и внимательно искать. Что делать? Такая уж специфика работы. Не нашлось еще на свете армии, в которой генералы говорили бы общественности то, что происходит на самом деле. Они всегда будут рассказывать красивые сказки – пусть даже дела идут вообще ни к черту. Впрочем, Джекоб, немало повидавший, какой эта правда бывает, в душе был согласен с генералами. Зачем добропорядочным налогоплательщикам знать про растерзанные детские трупы, горящие вместе с экипажами танки и падающие с неба подбитые вертолеты – словом, про будни солдат миротворческих сил? Про боевиков с автоматами Калашникова, боевиков с гранатометами, боевиков со «Стингерами»… Ни к чему это. Классика любой информации из горячей точки: «Мы победили – и враг бежит, бежит», как поется в знакомой с детства песне.

Но у каждого своя работа. У репортера она заключается в том, чтобы давать материал, желательно эксклюзивный или по крайней мере добытый раньше, нежели до него сумели добраться коллеги. Так что для старта такое начало кампании, когда ты один из первых высадился на землю этого города, – очень даже неплохо. Джекоб представил огромный заголовок на полосе газеты, для которой тоже, по совместительству с телевидением, гнал информацию: «Наш корреспондент первым ступил на русскую землю». Наверное, отметят, что в этот город никогда еще не входили иностранные войска. Впрочем, на подобные высказывания наложено строжайшее табу. В Петербурге отнюдь не свергали очередной тоталитарный режим за неимением такового. Пропагандистское обеспечение акции было совсем иным. Но какое до этого дело журналисту? Единственное, что от него требуется, – качественно писать то, что нужно. И стараться это делать лучше своих коллег. Тогда карьера у тебя состоится.

Другое дело, что Джекоб явился сюда не ради карьеры, и уж тем более не для того, чтобы гоняться за сенсациями. Хотя бы потому, что с карьерой у него и так все было неплохо. Его очень ценили как военного журналиста, который умеет проходить туда, куда иным дорога заказана. Так что Джекоб Абрамс поехал в эту командировку, чтобы отдохнуть от бесконечной войны. От этого сочетания – запаха мужского пота, пороха и горелого человеческого мяса. Он ехал в этот город как на отдых. Надеясь, что хоть тут не придется ходить в туалет, прикидывая, откуда по тебе будут стрелять.

Казалось бы – все же странное место для отдыха. Но дело в том, что Джекоб в последнее время, возвращаясь в Америку, ловил себя на мысли, что в родной стране он жить просто не может. Скучно ему было в Америке. Вот и получалось, что он выбрал поездку, которую его коллеги рассматривали как большое и серьезное приключение.

А потому Джекоб охотно уступил бы честь первым вступить в город любому другому работнику прессы. Но только вот, как выяснилось, из всех акул пера и телекамеры он был единственным, кто имел опыт прыжков с парашютом. Да и вообще. Военных корреспондентов среди аккредитованной при пресс-службе корпуса медиапублики, кроме него, вообще не нашлось. Все какая-то шелупонь, чуть ли не из светской хроники. Оно и понятно – это не горячая точка, сюда послали кого попроще. И посговорчивей. Потому что военные журналисты цену себе знают – и берут за свои услуги дорого.

– Сэр газетчик, как, все тихо? – раздался голос Риккардо.

К Джекобу, жизнерадостно улыбаясь, подошел парень-латинос. Это был молодой солдат, приданный Джекобу в качестве то ли ординарца, то ли охранника. (Хотя в ординарцах Джекоб не особо нуждался, а в качестве охраны этот салага представлялся величиной близкой к нулю.)

Риккардо был веселым парнем, любителем поболтать и побегать за девицами. Газет он не читал из принципа, будучи твердо уверен, что «там одно вранье», по телевизору смотрел лишь спорт и МTV. Но тем не менее журналистов парень сильно уважал – как любой средний латинос из бедных кварталов уважает удачливых проходимцев, устроившихся так, чтобы не работать и деньги получать. А именно так он и расценивал работников прессы.

– А что может быть тут громкого? Это что тебе, высадка в Нормандии?[1] – лениво бросил Джекоб, прикуривая сигарету.

– Верно, – согласился Риккардо, хотя вряд ли знал, что же там, в Нормандии, случилось и где она вообще находится.

Помолчав, ординарец спросил:

– Слышь, газетчик, правду ребята говорили, что этот город еще ни разу не был взят врагом?

– Риккардо, попридержи язык, если не хочешь иметь лишней головной боли и слушать поучения военного психолога. Вбей себе в башку раз и навсегда: мы пришли сюда не как враги, а как друзья. Наша задача – навести порядок и помочь русским создать в Петербурге нормальное демократическое управление.

Эту тираду Джекоб произнес скучным казенным тоном – то есть так, как ее вдалбливали солдатам. Надо сказать, что во время подготовки операции пропагандисты не жалели времени и сил. О мирном характере предстоящей миссии не талдычили разве что кофеварки. Непонятно было только – с чего бы такие усилия? Ведь так оно в самом деле и было! Петербург – это не Узбекистан и не Иран, где пришлось свергать существовавшую там власть. В этом городе – как, впрочем, и во всей России – власти, по большому счету, уже никакой не было. Да и России не было. С ней случилось примерно то же самое, что за пять лет до этого с Украиной. После скандала, разразившегося на последних внеочередных президентских выборах, начались выступления оппозиции. Но все-таки выборы решили переиграть. Вышло еще хуже. Протестовать стали уже другие. Одни регионы признали результаты выборов, другие – нет. Далее – регионы стали шантажировать центр, выдвигая свои требования… В общем, доигрались. В итоге страна развалилась на кусочки, в каждом из которых сидели свои мелкие начальники, начальнички и полевые командиры. А в Петербурге не было даже этого. Почти год город находился в состоянии полной анархии. Разве может один из знаменитейших городов мира и дальше находиться в таком вот состоянии? Правильно – никак не может. Тем более что поблизости имелась атомная станция, да и много чего разного другого было вокруг – не менее веселого.

Были и еще кое-какие обстоятельства, подвигнувшие начальство на операцию… В самом деле, если кто-то бросил хорошую вещь и она валяется бесхозной, то почему бы ее не поднять, не взять и не поделить? Желающих принять участие в этом хватало и в Штатах, и в Европе. И уж в любом случае назвать ограниченный миротворческий контингент НАТО захватчиками язык не поворачивался.

– Что ж, оно и лучше, если мы приходим сюда как друзья, – сверкнул зубами Риккардо. – Значит, воевать не придется. А то мне, честно говоря, неуютно становится, даже когда на стрельбище стреляют…

Парень явно не был создан для армии, а уже тем более – для воюющей армии. Он терпеть не мог дисциплину, как, впрочем, и работу вообще. Завербовался в солдаты Риккардо по очень простой причине – ему сделали предложение, от которого сложно отказаться. Дело в том, что ординарец Джекоба, как и большинство его товарищей по мексиканскому кварталу Нью-Мексико, из всех преподававшихся в школе наук лучше всего усвоил высокое искусство торговли марихуаной, которую в обилии привозили контрабандисты из-за недалекой мексиканской границы. Разумеется, в конце концов попался. Вот ему копы и предложили: либо надевай погоны, либо иди в тюрьму. Он выбрал погоны.

Таких, как Риккардо, в корпусе было до фига и больше. Но где взять других? Несмотря на очередное повышение платы и на вновь увеличенные льготы отслужившим солдатам, на чудовищные деньги, отданные правительством Голливуду для выпечки фильмов, пропагандирующих армию, нормальные законопослушные американцы все меньше и меньше желали служить. Никто не хотел втягиваться в армейскую муштру. К тому же молодые ребята, даже из отфильтрованных и загримированных, как топ-модель, телевизионных сообщений из горячих точек, поняли – в армии иногда убивают. Уговоры пропагандистов, с цифрами в руках доказывающих, что в большом городе вероятность погибнуть под машиной или от пули обдолбанного героином психа куда больше, нежели сложить кости в армии, как-то не слишком действовали. Еще хуже дело обстояло с союзничками. Они вообще уклонялись, как могли. (Правда, на этот раз дело обстояло получше – все-таки Петербург, а не Ташкент или Тегеран, но тем не менее.) Горячие точки все множились и множились, солдат требовалось все больше и больше.

Вот и приходилось набирать в армию черт знает кого. Как пошутил один коллега Джекоба, Америка вернулась к тому, с чего начинала. Дело в том, что до Гражданской войны[2] армейская служба была в Штатах абсолютно непрестижна. Солдат по социальному статусу находился чуть выше бродяги. К ним в народе относились как к придуркам и дармоедам[3]. А потому в армии служили только те, кого в другие места не брали. Похоже, дело в последние годы шло именно к этому.

Впрочем, латинос был вполне нормальным парнем, без уголовных примочек. Ему, можно сказать, повезло. Парень попался достаточно быстро и не успел превратиться в законченного бандита, которого проще пристрелить, нежели заставить заниматься нормальной работой, который в любом случае закончит пулей в черепе. А так, глядишь, отслужит положенный по контракту срок – и займется чем-нибудь более общественно полезным, нежели торговля травкой.

Риккардо снова подал голос, долго молчать он просто-напросто не умел:

– Сэр газетчик, а еще ребята говорят, что вы сами русский… Это правда?

Джекоб усмехнулся. Вот она, армия – все-то про тебя всё знают. А ведь у его гражданских знакомых и коллег и мысли такой не возникало. Удивлялись обычно другому – с чего бы это добропорядочный бостонский еврей, окончивший Гарвард, мотается из одной горячей точки в другую? Нет, Джекоб не скрывал своего происхождения. Просто не любил о нем упоминать. Он полагал – раз ты живешь в Америке, то надо быть американцем…

– Да как тебе сказать, Риккардо? – ответил он. – Можно сказать, что русский. В какой-то мере. Я даже родился именно в этом городе. Но только меня увезли отсюда в США в возрасте пяти лет. Так что о России я ничего не помню.

– Так я вообще родился в Америке и про Боливию, откуда мои родители приехали, ничего не знаю. Даже не очень представляю, где эта самая Боливия находится. Но русский-то вы хотя бы знаете?

– Да уж знаю…

А как же было ему не знать этот язык? За океан мама вывезла Джекоба в девяносто восьмом году, когда в России случился очередной финансовый катаклизм, окончательно похоронивший надежды, что в этой стране можно наладить нормальную жизнь. На счастье, мамочке, как раз разбежавшейся с очередным мужем, подвернулся под руку пожилой богатый коммерсант из Штатов. Овдовев, он приехал искать новую жену в страну, из которой когда-то, еще при коммунистах, двинул в США. Его-то родительница Джекоба и использовала в качестве средства передвижения до Бостона и получения «грин-карты». Коммерсант, впрочем, возле мамочки не задержался – такой уж загадочной дамой была Ирина Михайловна. Но того, что в панике бросил американский отчим при бегстве, маме Джекоба хватило надолго. Но дело не в этом. Ирине Михайловне очень понравились Соединенные Штаты, если не считать одной, но существенной детали. Американцы, сволочи такие, говорили исключительно на английском. А этого языка мама Джекоба освоить так и не сумела до самой смерти. Правда, не особенно и пыталась. Так что дома говорили только на русском и общались в основном с соотечественниками, которых в Бостоне было как собак нерезаных. Впрочем, про страну, из которой они убыли, Ирина Михайловна говорить не любила. В итоге о городе, где Джекоб сейчас оказался, он знал примерно столько же, сколько средний журналист, не специализирующийся по данной теме. То есть почти ничего. Точнее, кое-какие материалы он в Интернете, конечно, почитал и теперь Петра Великого и Екатерину Великую уже не путал. Но не более того.

– Шеф, пока время есть, может, объясните – что тут все-таки произошло? А то я ни фига не врубаюсь. Что-то типа революции?

– Да как тебе объяснить? Ну, в общем, да. В чем-то похоже на революцию. Народ вышел на улицы, протестуя против недемократичности выборов.

Джекоб не стал уточнять, что президентом России стал известный национал-патриот, который без всякой симпатии отзывался о США, зато очень хотел дружить с Уго Чавесом и прочими подобными персонажами. Конечно же, возмущенная общественность вышла на борьбу за демократические свободы. И США тут были ни при чем… Джекоб не вчера родился и не первый день работал в прессе, а потому прекрасно понимал, как такие дела делаются. Он был отнюдь не идиотом и к тому же – профессиональным журналистом. Поэтому в «демократические ценности» и прочую муть он, понятное дело, не верил. Как и большинство его коллег, у которых есть мозги, Джекоб был нормальным циником, полагавшим, что мир каков уж он есть, таков он и есть. И ничего тут не поделаешь.

– Так вот, люди на улицах требовали признать главой страны главного конкурента. Который был за демократию. Так бывало во многих странах. И всюду все проходило нормально. Но потом началось что-то непонятное. Ситуация пошла вразнос. Одни города признали избранного президента, другие – его конкурента. Многие части России объявили о самостоятельности… Потом случился еще один переворот… Ну и так далее. Бардак продолжался несколько лет. В итоге – полный хаос. Люди стали разбегаться. В общем, России больше нет. А этот город вообще стоит почти пустой, без всякой власти. Вот миротворческие силы НАТО и решили помочь навести порядок.

– Не нравится мне тут, – снова подал голос Риккардо, оглядев низкое, свинцовое, набухшее дождем небо, в котором кружились тоскливо кричащие чайки, унылое летное поле и виднеющиеся вдали грязно-синие холмы, нависшие над плоской равниной. – Что-то неприветливо нас встречает эта земля…

…Никто так и не смог объяснить, что произошло. Думается, аналитикам в штабе тоже придется поломать головы. Потому что… Потому что такого не может быть никогда! Но тем не менее это произошло. Как говорится, факты налицо.

Итак, первый транспортный самолет тихо и мирно заходил на посадочную полосу. Джекоб настроил камеру, готовясь вести прямой репортаж. И вот тут-то все пошло как-то вкривь и вкось.

Для начала куда-то ушла связь. Ушла и ничего не сказала. Джекоб судорожно склонился над аппаратурой, пытаясь понять, что стряслось, и тут услышал исполненный ужаса крик Риккардо. Он поднял глаза – и ему захотелось присоединиться к своему ординарцу. Самолет уже коснулся колесами земли – и пер по полосе. А на самой ее середине торчал ободранный, усеянный пятнами ржавчины гусеничный механизм непонятного назначения. Размышлять, откуда он тут взялся, времени не было – самолет шпарил прямо на него. Несколько секунд, которые показались часами, все, кто находился на аэродроме, оцепенев, наблюдали приближение неизбежного. И вот оно! Раздался мерзкий звук рвущегося железа – и над самолетом, точнее, над той грудой осколков, которая только что была самолетом, взмыло багровое пламя. В следующую секунду Джекоб осознал, что держит камеру, нацелив ее на место катастрофы. Связь появилась! Работал не он, работал корреспондент, профессиональные навыки оказались сильнее всех остальных чувств и побуждений. И вот теперь он запускал в прямом эфире отчет о происходящем. (Как потом выяснилось, на телевидении режиссер[4] успел прекратить трансляцию. А вот с Интернетом вышла промашка. Про него просто забыли. Так что картинка катастрофы пошла на весь мир в режиме on-line. Потом ее, правда, удалили, но то, что попало в Сеть, уже не пропадет.)

…К горящей машине бежали солдаты – что было, в общем-то, совершенно бессмысленным делом. Самолет горел на удивление мощно. Так что оказать хоть какую-то помощь не представлялось возможным. Добежав, солдаты начинали метаться вокруг, оглашая окрестности проклятиями. Никто из десантников понятия не имел, что нужно делать. А потому, как это всегда бывает в таких случаях, все много бегали, суетились и орали. И добегались. В самолете что-то рвануло, во все стороны полетели горящие ошметки, увеличив число жертв еще на десяток человек. Только тогда до солдат дошло, что надо не суетиться попусту, а отбежать подальше и залечь.

В конце концов огонь унялся, оставив на месте самолета груду обгорелых обломков. Солдаты стали приходить в себя и подниматься. Очухавшиеся офицеры бросились организовывать полезную деятельность. Надо ж было понять, откуда взялась эта гусеничная сволочь. Рассыпавшись цепью, солдаты стали прочесывать окрестности взлетной полосы.

– Шеф, глядите, кого-то поймали, – дернул Джекоба за рукав Риккардо.

В самом деле, двое десантников волокли откуда-то гражданского, судя по всему – местного. Это был плюгавый мужик, чья небритая рожа свидетельствовала о том, что он давно забыл, когда был трезвым. Об этом же говорил и мощный спиртовой запах, да такой, что чуть ли не на десять метров вокруг комары падали замертво. На мужике был комбинезон неопределенного цвета, покрытый многочисленными масляными пятнами, и какие-то мерзопакостного вида сапоги. Ширинка комбинезона была расстегнута. Судя по тому, что глаза у мужика были как у мороженой рыбы, пленник плохо понимал, в какой точке времени и пространства он находится.

К группе уже подбежал майор О’Нил. Растерянно потоптавшись возле мужика, он отчаянно замахал Джекобу. Ну да, как всегда, в армии царил полный бардак. В передовом отряде не нашлось никого, кто знал бы русский язык, потому что переводчик из разведчиков вчера был искусан в Таллине собакой и по этой причине залег в госпиталь. А найти замену никому в голову не пришло.

– Откуда он? – спросил Джекоб офицера.

– Там, дальше, имеется какая-то канава. Черт его знает, откуда на аэродроме канава, но вот имеется. Вот он и стоял в этой канаве, отливал. Да выключи ты эту гребаную камеру! Лучше спроси – кто он и откуда.

Джекоб задал вопрос. Потом повторил. Мужик тупо глазел на него – и в его взгляде было столько же мысли, сколько жизни на Марсе. Журналист задал вопрос в третий и в четвертый раз, сформулировав его иначе – с помощью слов и выражений, всплывших откуда-то из подсознания. Откуда-то он понял, что спрашивать нужно именно так и именно такими словами… Это возымело действие.

– А чо… А я ничо…

– Так откуда ты взялся, сука позорная?

– Да это… Хотел вот отлить в канаве… А на тракторе ведь в канаву не въедешь… Вот я и пошел отливать.

– Так ты откуда?

– Ну, выпил я. Да, выпил. А что, нельзя? И пошел отливать. На тракторе-то, говорю, в канаву не въедешь…

Джекоб не был специалистом по ведению допросов. Но уж интервью-то он брать умел. И не у таких брали. Поэтому он решил зайти с другой стороны:

– А ты кто?

– Я? Вася…

– Так откуда ты, Вася? Где живешь? Кем работаешь?

– Да я ничо… Хотел, говорю, отлить…

– Ты откуда?

– Я – Вася…

…После того как допрос пошел на пятый круг, у майора сдали нервы. Он, выдав жуткое ирландское проклятие, выхватил пистолет и разрядил в пленного всю обойму. Тот обмяк и повис на руках конвоиров.

Пару минут майор тупо глядел на покойника, потом до него стало доходить, что он сделал что-то не то… Дело не в том, что он пристрелил этого придурка. Офицер бывал в горячих точках и приобрел соответствующие привычки. А там чаще всего поступают подобным образом. Беда была в другом – этот тип, возможно, понадобился бы разведке. А что самое страшное – рядом оказался журналист, которому о таких эксцессах лучше бы не знать.

О’Нил беспомощно огляделся.

– Все в порядке. Он оказывал сопротивление и пытался бежать, – успокоил его Джекоб. – Я готов это подтвердить.

– Мы тоже подтвердим, – отозвались десантники, притащившие мужика.

– Черт побери, не знаю, что на меня нашло, – пробормотал майор и вытер лоб рукавом. – Но откуда все-таки взялся чертов трактор?

Пока десантники готовили вторую полосу, майор вместе с Джекобом пытались разобраться с этой загадкой. Результат был нулевым. Следы гусениц упирались в бетонную дорогу – и дальше ничего понять было нельзя. Но самое-то главное – откуда эта сволочь появилась? На милю во все стороны простиралось совершенно открытое пространство. Аэродром, как ему и положено, был обнесен бетонным периметром. Журналист с майором проехали вдоль него – периметр был цел. Что касается въездов на территорию аэропорта – так они все находились под контролем. В ближайших зданиях – в аэровокзале, в диспетчерской башне, возле ангаров – тоже часовые. Тем более что те же ангары и другие служебные помещения тщательно проверили до приземления самолета. Никакого механизма там не обнаружили.

Но все-таки главная загадка заключалась в том, что на поле было довольно много солдат, которые вообще ничего не делали – а следовательно, пялились на садившийся самолет. Не могли же они ничего не заметить! Джекоб упорно опрашивал солдат, выясняя, видел ли кто-нибудь, по крайней мере, как трактор выехал на полосу. Нет, все в этот момент смотрели куда-то в другую сторону. Отвернулись на миг. Вот и сам журналист возился с аппаратурой. Кто-то чихнул, кто-то еще почему-то отвернулся.

– Не нравится мне все это, босс. Очень не нравится, – подвел итог Риккардо.

Город собачьих глаз

«Нынешний Санкт-Петербург представляет странное и необычное зрелище – словно декорация к фантастическому фильму. Города не коснулись ни военные действия, ни сколько бы то ни было серьезные гражданские столкновения. Внешне Санкт-Петербург практически цел, если не считать нескольких десятков зданий, пострадавших от прокатившихся в середине прошлого года погромов выходцев из Кавказа. Конечно, при более внимательном рассмотрении можно увидеть разбитые витрины, разграбленные магазины и прочие свидетельства деятельности вандалов. Но, тем не менее, вступая в город, в котором почти год не было никакой власти, мы ожидали увидеть куда худшую картину. Город производит впечатление не разрушенного, а именно поспешно брошенного.

То есть он в значительной степени пуст. Точно неизвестно, сколько осталось в нем жителей, но по очень приблизительным и малодостоверным оценкам – не более двухсот тысяч человек. Огромные, имеющие неземной вид районы, так называемые novostroyki, стоят совершенно заброшенные. Можно проехать много миль по прямым бесконечным проспектам и не увидеть ни одной живой души, за исключением стай одичавших собак и обнаглевших крыс. По слухам, здесь обитают только разнообразные маргинальные элементы.

Оставшееся население ютится в исторической части города – но даже она настолько велика, что это небольшое число людей совершенно в ней теряется. Однако некоторые места выглядят на удивление оживленно. Дело в том, что люди обитают вдоль многочисленных местных рек, поскольку водопровод не работает, и жмутся друг к другу из соображений безопасности. Нет в городе и электричества – за исключением отдельных домов, жители которых сумели приспособить различные механизмы в качестве генераторов.

Трудно понять, чем жители добывают себе пропитание, откуда они берут горючее для тех же генераторов. По моим сведениям, до сих пор продолжается разграбление стратегических запасов продовольствия, склады которого существуют в городских подземельях. Кроме того, продолжают действовать кое-какие мастерские, их продукцией горожане торгуют с обитателями окрестных деревень. Парадоксально, но существует и какая-то торговля – не только уличная, но даже и мелкие лавки. Главной же проблемой горожан является не недостаток продовольствия, а многочисленные преступные группировки. Горожане сумели сорганизваться и в местах компактного проживания создать нечто вроде комитетов самообороны наших пионеров[5]. Это помогает защищаться от мелких хулиганов и мародеров. Однако против более серьезных группировок они ничего предпринять не в состоянии. Вообще, поразительная смекалка жителей Петербурга в делах личного выживания сочетается у них с полной общественной пассивностью.

За год безвластия не предпринималось серьезных попыток организовать самоуправление хотя бы на уровне отдельных районов. Точнее, как мне сообщили, несколько раз возникали некие комитеты, как правило, сильно политизированные, неокоммунистического или национал-патриотического толка, претендовавшие на статус городского руководства. Но эти структуры не пользовались у населения ни малейшим авторитетом и ничего не сумели предложить, кроме патетических призывов. Примечательно, что бандиты так и остались россыпью мелких группировок. Они активно занимались и занимаются грабежами, но не делали попыток поставить город под контроль. Крупных организованных преступных сообществ в городе не замечено…»

Джекоб взглянул на часы, сохранил файл и выключил ноутбук. Пора. Через полчаса должна была состояться встреча командующего ограниченным контингентом войск ООН генерала Адамса с демократической общественностью города.

Прибывшие войска были размещены в центре города с таким расчетом, чтобы держать его под контролем. То есть зона контроля ограничивалась Обводным каналом плюс Васильевский остров и Петроградская сторона. Кое-какие посты расставлены вдоль Московского проспекта и далее – в сторону аэропорта. Чтобы остальные районы брать под контроль, попросту не хватало людей. Да и смысла в этом пока не было. Зачем патрулировать огромные, совершенно пустые пространства? Конечно, со временем, когда дойдет дело до восстановления ТЭЦ, все будет иначе. Но это задачи не сегодняшнего дня.

Штаб, пресс-центр и прочие службы управления располагались в Смольном. Место оказалось чрезвычайно удобным. В подвалах обнаружили автономную систему жизнеобеспечения, изрядный запас топлива к дизельным движкам, которого хватит как минимум на пару лет, и даже огромные запасы продовольствия и спиртного в глубоких подземных бункерах.

Все это сохранилось еще со времен коммунистов, вожди которых, опасаясь ядерной войны, приложили определенные усилия, чтобы остаться среди выживших. Кроме того, Смольный был почти не затронут прокатившейся по городу прошлой осенью волной грабежей. Как только последний губернатор Петербурга убежал на свою виллу в Испании, в Смольном укрепились работники охраны здания, точнее, те из них, кто в свою очередь не успел уехать, – и присоединившиеся к ним работники милиции. Они были хорошо вооружены и организованы, а потому играючи отбивали любые попытки отторгнуть у них завидное место обитания. Так что теперь эти ребята передали американцам здание во вполне удовлетворительном состоянии, выговорив взамен гарантию трудоустройства при новой администрации. Находясь внутри Смольного, трудно было поверить, что за окнами – брошенный город. Тут было электричество, водопровод – даже красные ковры в коридорах уцелели.

А с этими самыми охранниками и милиционерами вышло забавно. На работу их, конечно, не просто взяли, а, можно сказать, затащили и не отпускали. Хотя бы потому, что генерал Адамс более всего был заинтересован в сотрудничестве с местным населением. Собственно говоря, именно на этом-то и строилась политика миротворческого контингента. Целью было как можно быстрее «наладить нормальную работу органов самоуправления, состоящих из представителей здоровых демократических сил», как говорилось в одном из служебных документов. Только сразу все пошло наперекосяк.

Загвоздка была именно с этими самыми органами самоуправления. Нет, за те три дня, которые американские войска находились в городе, не было замечено ни одного факта сопротивления или хотя бы проявления враждебности. Наоборот, люди встречали американских солдат вполне доброжелательно.

«Сами не смогли навести порядок – так хоть вы наведите!» – таких высказываний Джекоб и другие журналисты слышали немало. И вряд ли люди говорили неискренне. Жить в условиях полной разрухи при нравах Дикого Запада – не самое большое удовольствие. Тем более что местные жители – это все-таки не арабы, здесь привыкли к благам цивилизации. Хотя бы к таким, как электричество, водопровод, телевидение и мобильная связь.

Словом, население вроде бы положительно принимало новую власть. Но… что-то было не так. В любой стране, в которую входили с миротворческой миссией силы НАТО, всегда находились какие-то структуры, готовые помогать новой власти. Да, иногда это были откровенные бандюги. Точнее, чаще всего это были бандюги. Но все-таки. А тут не нашлось никого! Все известные политические лидеры давным-давно слиняли кто в Европу, кто в США. Равно как и сотрудники многочисленных западных фондов и активисты демократических организаций, в которые было всажено множество денег. Расползлись по белу свету и все крупные чиновники – у каждого оказался счет в швейцарском банке и домик где-нибудь на испанском побережье. Даже те самые парни, отсидевшиеся в Смольном, не рвались на командные высоты. Мялись, как девочки, которых первый раз склоняют к интимной близости, и бормотали: мы где-нибудь в уголке, на рядовой работе, а командовать, нет, мы не готовы… Генерал Адамс был согласен сотрудничать даже с коммунистами и национал-патриотами. Черт с ними, лишь бы работали. Но ведь и этих не было. Те, кто пытался что-то там провозглашать до прихода американцев, растворились без следа. По слухам, сумели все-таки что-то украсть – и тоже исчезли из города.

Конечно, можно было бы выписать кого-нибудь из многочисленных русских демократов, сидевших в Америке. Из тех, кто в свое время, не жалея сил, обличал режим, а потом поспешно двинул за границу. Но те господа как-то тоже не особенно рвались на историческую родину. А если точнее – отмахивались обеими руками от подобных предложений, да так, что ветер поднимался. К тому же горький опыт среднеазиатских стран показал: продвижение «людей из обоза» чревато многочисленными неприятностями в дальнейшем. Потому-то, как было известно Джекобу, генерал Адамс и получил в верхах строжайшее указание – опираться на местные силы.

Нельзя, впрочем, сказать, что не имелось никого, кто хотел бы принять участие в деятельности новой администрации. Люди, желающие сотрудничать, пришли чуть ли не в первые часы появления в городе ограниченного контингента. Только вот трудно было разобраться – кто кого представляет и кто на что способен. Потому что многие из них смотрелись как обыкновенные жулики, другие – как сумасшедшие. В общем, всех записывали и приглашали на встречу, которая и должна была сейчас начаться. К тому же в развернутой походно-полевой типографии отпечатали множество листовок с приглашением на встречу. Их клеили на стены и разбрасывали на местных «рынках». Об этом же два дня подряд твердили разъезжавшие по городу джипы, снабженные звуковыми установками. И вот как раз теперь пришла пора смотреть, что же из этого всего получилось.

…Из дождливой хмари к Смольному тянулись люди – поодиночке и небольшими группами. Кое-кто прибывал на велосипедах – на обычных и на странных конструкциях на трех и даже на четырех колесах; порой – снабженных кузовами и даже чем-то напоминающим фургоны. Такие Джекоб уже видел в городе, успев поразиться технической сообразительности жителей, способных, кажется, собрать механизм из чего угодно. Но большинство все-таки двигало на своих двоих.

Публика производила странное впечатление. В большинстве это были невзрачные, очень плохо одетые люди, которые, едва миновав ворота, начинали просительно улыбаться и заискивающе смотреть на стоящих у ворот и дверей часовых. У всех на лицах светились жадным огнем тоскливые собачьи глаза, которыми визитеры озирали окрестности в поисках того, кто кинет им подачку. Друг на друга пришедшие бросали нехорошие взгляды. Наблюдая за этой публикой, Джекоб подумал, что чем-то это похоже на сцены, происходящие в Голливуде, когда какая-нибудь студия объявляет кастинг для массовки, и к воротам косяками идут бесчисленные молодые девицы, жаждущие выбиться в кинозвезды. Так вот, они глядят друг на друга с такой же ненавистью – каждая видит в других соперниц, которых готова съесть без соли. И так же все они готовы по первому движению пальца лечь под любого киношника, лишь бы он пообещал протекцию.

Только тут не калифорнийское солнце, а мутное северное небо – и вместо сексапильных блондинок и брюнеток по лестницам поднимаются плохо одетые и еще хуже выбритые суетливые мужчины средних лет, пачкая лестницы уличной грязью. При входе каждому давали по пачке сигарет, и эти ребята хватали сигареты так, будто им вручали по пачке долларов. И дело было не в том, что в городе было плохо с куревом. Конечно, с куревом было неважно (хотя на толкучках имелись как сигареты, так и сигаретный табак россыпью, но дорого). Но тут было другое. Пришедшие хватали эту пачку как пропуск в рай.

Вскоре помещения, примыкающие к залу, были забиты толпой. В воздухе повис затхлый запах мокрой одежды, слышалась ругань, на которую не скупились собравшиеся. Атмосфера была прямо-таки пропитана взаимной ненавистью.

– А! И ты сюда приперся! А вот я помню твою статью, в которой ты последними словами поносил бомбардировку Югославии!

– Ничего я не поносил! Я только выражал сомнение в эффективности этой меры. Я утверждал, что надо действовать решительнее. А вот ты в две тысячи пятом ездил в Киев и работал на Януковича!

– А ты заявлял в интервью, что Березовскому самое место в тюрьме!

– А кто Южную Осетию и Абхазию поддерживал? Скажешь, не ты? Продался за абхазские мандарины! И ты-то будешь себя называть либералом?.. Ты ж просто русский фашист!

В другом углу шел и вовсе непонятный базар насчет каких-то грантов, которые исчезли в неизвестном направлении. Собственно, споры о том, кто у кого и сколько украл, слышались чаще всего. Слово «доллар» все произносили с придыханием. Было понятно, что именно он является главным предметом их любви.

Хуже всего приходилось девушкам из отдела пропаганды, которые регистрировали новоприбывших. Считалось, что они знают русский, но знали они его довольно паршиво. С другой стороны, что ведь от них требовалось? Протянуть человеку анкету, в которой он должен был указать свое имя, кого он представляет (если кого-то представляет) и чем может быть полезен. Ага! Как бы не так! Все оказалось далеко не так просто. Чуть ли не каждый подходивший к стойке наваливался на нее грудью и начинал хриплым шепотом рассказывать о своих заслугах на ниве борьбы за демократию, не забывая полить грязью оппонентов… Несколько раз этот «оппонент» с жутким криком вываливался из толпы и бросался с опровержениями. Иногда спорившие сцеплялись – да так, что дюжие солдаты морской пехоты, следившие за порядком, с трудом могли расцепить драчунов.

* * *

Наконец всех пригласили в зал. Собравшаяся общественность ринулась толпой, пихая друг друга, спеша занять места поближе. Генерал Адамс, выйдя на трибуну, оглядел сборище, и было заметно, что он находится в некотором смятении, ему вообще-то не свойственном. Видимо, демократическую общественность он представлял себе как-то не так. Тем более собравшиеся встретили его бурными аплодисментами, переходящими в овацию. Генерал Адамс был все-таки военным, а не звездой шоу-бизнеса, поэтому он слегка обалдел.

В итоге речь, которую всю ночь готовила для него пресс-служба, генерал изрядно скомкал, ограничившись общими местами о том, что силы НАТО пришли в качестве друзей, что нужно наладить конструктивное сотрудничество…

– Санкт-Петербург, безусловно, является частью Европы и жемчужиной культуры. Я убежден, что у этого города большое будущее. Мы приложим все силы для восстановления в нем нормальной жизни. И я надеюсь, что с вашей помощью – не пройдет и нескольких лет – Санкт-Петербург станет грандиозным городом-музеем, таким же, каким теперь является Венеция, и в него так же потянутся туристы со всего света. Наша общая задача – способствовать тому, чтобы ваш прекрасный город как можно скорее влился в цивилизованный мир, – закончил генерал свою речь.

Зал снова разразился шквалом аплодисментов. Причем энтузиазм был такой, что Джекоб решил – сейчас генерала начнут рвать на сувениры, как это случается на концертах эстрадных звезд. Однако не все оказалось так просто. Под гром оваций несколько человек попытались прорваться к стоявшему возле трибуны микрофону, предназначенному для желающих сказать ответное слово. Хорошо еще, что около него несли дежурство два морпеха. Они после небольшой свалки пропустили одного – весьма потасканного мужчину с весьма благородной внешностью.

– Многоуважаемый генерал Адамс! Позвольте от имени питерской творческой интеллигенции выразить глубокий восторг от того, что вы и ваши солдаты наконец здесь. Много веков длилось противостояние азиатской варварской России и цивилизованного западного мира. И вот теперь Россия, величайшая ошибка истории, прекратила свое существование, ее неискоренимые имперские амбиции больше не угрожают свободному миру. Но наш город никогда не считал себя Россией. Мы всегда были уверены, что являемся частью Европы. И вот наконец точка поставлена! Мы решительно отворачиваемся от этой азиатской страны и поворачиваемся лицом к западной цивилизации. Под защитой дружественных войск НАТО мы приложим все усилия, чтобы оправдать возложенную на нас задачу…

Говорил этот тип долго. Джекоб довольно скоро потерял нить. Было в словах оратора что-то об «успешном преодолении великорусского шовинизма», об «общечеловеческих ценностях» и что-то про Сталина. Но главное, на что постоянно упирал говорящий, это на «необходимость создания условий для работы питерской творческой интеллигенции». Вокруг этих самых условий он кружил, как кот вокруг сметаны.

Джекоб пробрался в угол зала, где скучала одна из специалисток отдела пропаганды, изучавшая в свое время славистику.

– Анни, а что такое «творческая интеллигенция»?

– Ой, Джекоб, я не знаю. Мне кажется, это какое-то сексуальное меньшинство.

К микрофону рвались еще какие-то ораторы. В общих чертах они повторяли то же, что сказал первый. Из новых тем добавились повторяемые, как мантры, призывы к «борьбе с русским фашизмом». Джекоба это удивило. Он всегда полагал, что, для того чтобы с чем-то бороться, нужно иметь то, с чем ты борешься. А вот с этим было как-то не очень. Да, насколько он знал, прошлой осенью в городе произошли погромы, под которые угодили, как это тут принято было говорить, «лица кавказской национальности». Но ему удалось найти одного из очевидцев. Тот утверждал, что погромщикам, вообще-то, было глубоко наплевать, кого громить. По словам этого человека, главной причиной было то, что кавказцы владели магазинами, в которых продавалось спиртное. Так что воевать с инородцами было очень даже сподручно. Да и в любом случае погромами в этом безумном мире уже никого не удивишь. В демократических Америке и Европе иммигранты устраивали празднички куда повеселее. Да и антиглобалисты от них не отставали[6]. Но это все же было не вчера. Нынче же в городе не наблюдалось никаких политических организаций. Тем более экстремистского толка. А послушать этих господ – складывалось впечатление, что прямо за окнами маршируют многотысячные колонны штурмовиков, готовясь захватить Смольный и поднять над ним флаг со свастикой. Или какой там символ у русских фашистов?

Когда эту околесицу понес пятый оратор, у Джекоба мелькнуло циничное предположение. Он заподозрил, что все эти люди только тем и занимались, что с этими самыми фашистами боролись. Причем, судя по лексике и по облику ораторов, всю жизнь они вели бой с тенью. Но даже если этого самого фашизма и не было – неважно. Джекоб все-таки вырос среди евреев – и знал, что, скажем, антисемитизм при желании можно найти в чем угодно. Видимо, эти товарищи тоже что-то находили где-то – и тянули зеленые бумажки с американских налогоплательщиков.

– И сколько же всякой сволочи мы кормили… – будто бы прочитав его мысли, пробормотала Анни.

Количество желающих высказаться не убывало. Причем, поскольку трындеть в очередной раз одно и то же становилось бессмысленно, ораторы стали сворачивать на обличение предыдущих ораторов. Нет, не по существу дела. Все были за Америку и демократию. Но было важно указать, какие сволочи их оппоненты. Кое-кто из высказавшихся стал подпрыгивать на месте, явно намереваясь пойти на второй заход и дать достойный ответ.

Но генералу уже хватило. Он поспешил объявить обеденный перерыв.

Тут снова пришлось прибегнуть к помощи морпехов. Еды для гостей было заготовлено много. Всем бы хватило и еще осталось. Однако высокое собрание набросилось на пищу, как стадо оголодавших павианов. Джекоб бывал с миссиями гуманитарной помощи в глухих закоулках разных стран. Там, где люди по-настоящему голодали. Так вот, тамошние ребята вели себя куда приличнее. Хотя местные граждане, судя по их виду, отнюдь не умирали от недоедания. Творилось нечто невообразимое. Люди старались ухватить все подряд, что только было на фуршетных столах.

Впрочем, постепенно все утряслось. Собравшиеся набили не только желудки, но и карманы и портфели. За считаные минуты столы оказались подчищены так, что на них не осталось ровным счетом ничего. Затем началась вторая серия дурдома. Первоначально предполагалось, что дальше собравшихся начнут потихоньку пристраивать к делу.

Казалось бы, дело простое. Как объявила Анни, теперь желающие сотрудничать с новой администраций должны подойти к определенным людям и выразить желание заниматься тем или другим делом. Потом с ними побеседуют и найдут каждому место по способностям. Эти самые люди стояли тут же возле столиков, над которыми были вывешены таблички: «коммунальное хозяйство», «ремонт дорог», «охрана общественного порядка», «средства массовой информации» и все такое прочее.

Но здесь так не получилось. Толпа все клубилась вокруг опустевших столов, люди перемещались то туда, то сюда, сходились и расходились. Более всего это напоминало восточный базар, где все кричат в голос – и очень сложно разобраться, почему они так кричат. Только, в отличие от базара, тут ничего не покупали и не продавали. Тут просто кричали.

Внезапно толпу разрезала своим немаленьким бюстом Анни. Следом за ней двигалась рысью толпа русских, которые что-то на бегу ей внушали. Ловко вывернувшись, работница выскочила в коридор, промчалась по лестнице и скрылась в кабинете, охраняемом солдатом, скандалить с которым преследователи не рискнули. Туда же проник и Джекоб:

– Ну, что скажешь?

На лице Анни читалось отчаяние.

– Джекоб, это просто ужас! Ты думаешь, они хотят нам помогать? Как же! Они хотят, чтобы мы им помогали!

– Ну, так мы ведь затем и прибыли…

– Ты не понимаешь. – Анни обессиленно рухнула на стул. – Все эти люди кричат, что они элита, совесть народа и что-то такое еще. Ты вот можешь представить человека, который является совестью всех остальных? А эти кричат, что, дескать, только они понимают, что нужно народу. Хорошо, пусть так. Но проблема в том, что делать-то при этом они ровным счетом ничего не желают! Да и, если честно, не умеют. Они хотят «хранить культуру»!

– Так и прекрасно. Насколько я знаю, в этом городе множество музеев. Кто-то должен с ними разбираться, спасать то, что еще не разграбили.

– Да нет же! – воскликнула Анни со слезами в голосе. – Таких, кто всерьез готов этим заняться, – один-два человека. А остальные просто хотят «хранить культуру».

– Что-то я не понял.

– А я понимаю? Насколько я вообще разобралась, они полагают, что хранят ее одним фактом своего существования. А поэтому мы должны обеспечить, чтобы они безбедно жили. Ах да, есть еще политики. Эти говорят: наше движение будет вас поддерживать. Я им говорю: сейчас отведу вас к коменданту города, с ним решайте – пусть люди из вашего движения помогут с расчисткой хотя бы центральных улиц. А они: мы лучше предложим наши теоретические наработки. И тут же мне подсказывают другие – в его движении – пять человек… Я начинаю беседу с этими другими – и все повторяется по новой. Вон смотри. – Анни протянула Джекобу засаленную бумажку, на которой было нацарапано корявыми буквами: «План создания консультационного совета общественных организаций». – Вот таких бумажек у меня двадцать две штуки. Все они хотят консультировать. А кто будет работать?

Анни была крепкой женщиной, убежденной феминисткой, поэтому всегда и всюду пыталась доказать, что она ничем не хуже мужчин. Но общение с представителями местных демократических сил ее доконало. Она, как самая обычная женщина, уткнулась Джекобу в плечо и разрыдалась. А журналист с тоской подумал о том, что для успокоения оставшихся в Америке налогоплательщиков придется строчить материал об успешной встрече генерала с местными сторонниками. Джекоб стал смутно догадываться, почему с Россией случилось то, что с ней случилось…

Кончилось все, впрочем, не так уж грустно. Генерал Адамс в конце концов набрал некоторое количество нужных людей. По большей части это были бывшие чиновники, которые работали на разных мелких административных постах и хоть что-то умели. Подыскали какое-то количество бывших журналистов для издания местной газеты, радиотрансляции, а впоследствии – и местного телевидения. Людей, правда, все равно не хватало. Армейское начальство начало понимать, что придется воспользоваться помощью сектантов. Дело в том, что вместе с армией в Петербург каким-то образом проникли представители Свидетелей Иеговы, мунисты и прочая нечисть. Они сразу же предложили свои услуги в организации местного гражданского населения. Генерал Адамс отнесся к их предложениям более чем сдержанно. Ему не хотелось, чтобы «пришлые» захватывали тут все посты. А уж кто такие сектанты и какая у них хватка, он имел некоторое представление. Но, похоже, иного выхода просто не было.

Что же касается представителей местной демократической общественности, которых не удалось никуда запихать, о них тоже не забыли. Пока что всем сторонникам демократии назначили ежедневные пайки в размере армейского рациона. До тех пор пока в аналитическом отделе не придумают, что же с ними делать. Теперь же всех этих людей с собачьими глазами деликатно, но твердо выпроводили вон. Они медленно брели в свете прожекторов, освещающих площадь, поминутно останавливаясь, хватая друг друга за руки и продолжая бесконечные споры.

Хроника летающих балконов

Брошенный город похож на мертвый кулак. М. Комиссаров

В свое время на Джекоба произвели большое впечатление висящие в нью-йоркском Метрополитен-музее картины Джорджо де Кирико[7]. Любимой темой художника было изображение загадочных безлюдных улиц под безрадостным небом. Те картины были фантазиями, порождением кошмаров талантливого, но не очень здорового на голову художника. Мог ли журналист предполагать, что окажется внутри этих картин? Длинные пустынные улицы, тусклые стекла домов и витрин, трава, пробивающаяся сквозь асфальт, – все это затягивало, как наркотический трип[8]. Квартал за кварталом – все те же, выровненные как по линейке петербургские дома, в которых никто не живет. Джекоб увлекся путешествиями по пустому городу. В этом было какое-то извращенное эстетство – как на картинах все тех же сюрреалистов. Благо для американца такие прогулки были практически безопасны. Местная уголовная публика не трогала военнослужащих (а Джекоб носил военную форму, только без знаков различия). Это вам не Фергана и не Тегеран, где отойти или отъехать в одиночку от военной базу более чем на километр означало гарантированно лишиться головы. В буквальном смысле.

И ведь, несмотря на свою заброшенность, Петербург был дьявольски красив! Да, пожалуй, затея превратить его в город-музей будет иметь успех. Хотя когда по его улицам начнут шляться толпы горластых туристов, а в домах угнездятся рестораны и магазины сувениров, будет уже не то. Джекобу никогда, к примеру, не нравилась Венеция, с которой сравнивал генерал Адамс будущее Петербурга. Город, существующий исключительно ради туристов, – в этом было что-то неестественное. Но иного выхода не было. Все лучше, чем он просто развалится.

Нельзя сказать, что людей на улицах совсем уж не было. Попадались. Но они смотрелись как тени – возникшие непонятно откуда и исчезающие невесть куда. И то сказать, люди в Санкт-Петербурге жили кучно – эдакими колониями. И в этих местах было даже довольно людно. Кое-где клубились своего рода торговые точки, нечто вроде небольших базаров или, точнее, барахолок. Как успел заметить Джекоб, здесь уже вовсю торговали новенькой формой миротворческих сил, армейскими консервами, сигаретами и виски. Этого добра миротворческие силы захватили с избытком, предполагая распределять среди населения. Судя по тому, что все эти предметы в обилии появились на рынке, представители демократической интеллигенции уже освоились на своих новых должностях.

Джип вывернул на площадь и миновал ряды небольших магазинов, носивших следы тяжелого и длительного погрома. Как уже знал Джекоб, прошлой осенью Сенная оказалась одним из центров так называемого кавказского бунта. Хотя на самом-то деле били именно выходцев с Кавказа. А как водится, и всех остальных, кто попался под горячую руку. Заодно разграбили магазины и подожгли стоявший на площади огромный торговый центр – модернистского вида здание из стекла и бетона. Теперь оно торчало обгорелой руиной. Кстати, как успел отметить журналист, от погромов по какой-то непонятной причине пострадали именно здания, возведенные в годы «рынка» и демократии. Уж чересчур они выделялись своим стеклом и бетоном из окружающего пейзажа. Многочисленные маленькие магазинчики, кучковавшиеся на площади, выглядели не лучше – их разносили долго и упорно. Как успел узнать Джекоб от кого-то из местных, которые очень любили делиться городскими легендами, Сенная площадь чуть ли не с момента основания города слыла нехорошим местом. Вечно тут что-нибудь случалось. Демократические власти пытались придать ей приличный вид, но дух места оказался сильнее. Это было похоже на правду. Столь впечатляющих следов беспорядков Джекоб больше нигде в городе не видел.

Тем не менее, несмотря на мрачный вид, площадь была довольно людной. Но это не была очередная толкучка, подобная многочисленным другим. Тут творились какие-то более таинственные и темные дела. Между обгоревшими каркасами павильонов мелькали разнообразные темные личности. В двух местах молодые парни и девицы, сбившись в кучки, горланили что-то под гитары. Похоже, тут торговали наркотиками.

Но торговали тут не только ими. Согласно слухам, в городе некие деятели продолжали скупать всякие ценности, включая антиквариат, казалось бы никому не нужный в городе, где население заботится исключительно о выживании. И вот тем не менее. Впрочем, сведения были недостоверны и противоречивы. Но, как удалось узнать из расспросов, у горожан существовали довольно прочные связи с финнами, которые ходили к городу на небольших катерах.

Кстати, с финнами вышло вообще очень интересно и совсем непонятно. Джекоб, до приезда в Петербург весьма смутно представлявший, где находится Финляндия, из журналистской добросовестности познакомился с географией и историей этой северной страны. И был поражен ее нынешней политикой. Ведь казалось бы, сейчас финнам самое время отхватить себе обратно те земли, которые у них в 1940 году оттягал СССР. Возражать никто не станет, потому как просто некому. Ближайшим местом в России, где была какая-то власть, являлась Тверская республика – там вроде бы правили коммунисты. Но финны отнюдь не спешили накладывать руку на свои бывшие владения. Они оставили в покое даже Выборг – Виппури, по которому со времен Второй мировой в финской прессе было пролито множество слез.

Год назад в Выборге образовалось какое-то независимое правительство, которое было явно нацелено на присоединение к Финляндии. Они даже флаг себе выдумали с большим крестом – как у всех Скандинавских стран. Но финны, скидывая этим деятелям какую-то заваль в обмен на лес, не торопились присоединять их к себе. То ли сочли, что так выгоднее, то ли, как подозревал Джекоб, финны стали по-настоящему цивилизованными европейцами, то есть слишком любили спокойную жизнь без проблем и потрясений. И связываться с территориями, на которых творится черт-те что, у них не было никакого желания. Так что между Петербургом и Финляндией имелась «черная дыра» в сто сорок километров. Сущий рай для авантюристов всех мастей. Одним словом, публика на площади, судя по всему, как раз занималась какими-то авантюрными делами.

Примечательно, что завсегдатаи Сенной не обращали никакого внимания на стоявший у неработающей станции метро патрульный джип. Двое солдат, топтавшихся возле машины, тоже никак не реагировали на происходящее. Все ведь было тихо.

Вообще за неделю пребывания ограниченного контингента в городе никаких признаков сопротивления отмечено не было. Если, конечно, не считать нескольких перестрелок с бандитами, которые не успели убраться с дороги. Но складывалось впечатление, что преступные группировки предпочитали, завидя патрули, сидеть тихо и не отсвечивать. Возможно, они полагали, что новая власть станет жить по принципу «мы вам не мешаем, вы нас не трогайте». Они еще не знали, что их ждет в ближайшем будущем. Так или иначе, журналисты, впрочем, как и солдаты, могли передвигаться по городу свободно. Хотя, видимо, не совсем. Что-то случилось неординарное. Не зря же его Речел вызвала… Она вроде вороны – летит на падаль.

Речел Стилл была коллегой Джекоба – одной из журналисток, аккредитованных при штабе. После окончания колледжа Речел, как и многие другие молодые дурочки, попыталась прославиться на ниве музыкальной журналистики. Дело на первый взгляд выглядело простым и верным. Еще бы, кому не хватало ума писать про поп-звезд?

Но вот только у Речел ничего хорошего из этой затеи не вышло. Писать про музыку – ума и в самом деле не надо, но именно потому данную профессию осаждает толпа претендентов, как в гипермаркете во время распродажи. Это военными журналистами становятся такие редкие психи, как Джекоб. А телевизионные музыкальные программы и соответствующие издания не знают отбоя от желающих что-нибудь им написать. Так что конкуренция там страшная.

Мало того, то ли Речел по жизни была слаба на передок, то ли решила сделать карьеру, прыгая по постелям ребят из музыкальной и околомузыкальной тусовки… в общем, жизнь она начала вести веселую. Да только в том мире такое воспринимают без радости – музыканты относятся к крутящимся вокруг девицам, жаждущим попасть к ним в постель, без особой симпатии, хотя, конечно, при случае и пользуются их услугами. Оно и понятно. Все эти звезды, звездочки и люди околозвездных скоплений – затраханы в прямом и переносном смысле. Так что журналистка, которая всех и каждого пытается затащить в постель, никакой любви не вызывает. Возможно, была бы она хорошеньким мальчиком… Впрочем, мальчиков там крутится не меньше. В общем, с музыкальной журналистикой у Речел ничего не вышло.

После облома с музыкой журналистку за каким-то чертом понесло в Россию. С тем же успехом она могла отправиться куда угодно – хоть в Африку, хоть в Антарктиду. И не в том беда, что она ну совершенно ничего и ни о чем не знала, а в том, что решительно не желала чему-то учиться. Конечно, иные бойкие журналисты вполне обходятся без каких-либо знаний – и ничего, работают. Но есть одно исключение – военная журналистика. Когда работаешь с военными, армию надо понимать. Если не хочешь довольствоваться жвачкой с пресс-конференций – а ради этого посылать корреспондента незачем, все есть в Интернете. Чтобы добывать эксклюзив, нужно иметь друзей в действующих частях, которые могут подкинуть тебе живую, настоящую информацию.

Увы, Речел так и не научилась разбираться в количестве звездочек на погонях – и слабо представляла разницу между лейтенантом и двухзвездочным генералом. Не говоря уж о разнице между танком и самоходкой. Понимать подобные мелочи она полагала излишним, пытаясь выехать на непробиваемом нахальстве и запредельном апломбе. Известно, как в армии относятся к таким работникам средств массовой информации. То, что у нее все-таки появились информаторы, коллеги склонны были объяснять большими познаниями Речел в искусстве французской любви.

К тому же Речел была помешана на том, чтобы найти сенсацию. Дело, конечно, хорошее. Любой журналист об этом мечтает. В противном случае он не журналист. Но сенсации на дороге не валяются. Для того чтобы до них добраться, нужно пахать и копать. Речел же все надеялась сорвать ее просто так, на халяву. Поэтому большинству офицеров она надоела по самое не могу.

К Джекобу эта девица тоже всячески подъезжала. Все хотела выпытать секрет – почему генерал Адамс выделяет из всех журналистов именно его и порой сообщает ему то, что другие не узнают никогда. Она думала, что у Джекоба имеется какой-то ключик к сердцу командира.

Ключик-то, конечно, имелся. Когда журналист пять лет помотается по горячим точкам – в глазах военных он становится уже как бы наполовину солдатом. Почти своим. Человеком, которому можно доверять. Информаторы знали: Джекоб их не подставит неосторожным репортажем под гнев начальства или под огонь каких-нибудь правозащитников. Которые, хоть ты тресни, не в состоянии понять простой вещи: война и права человека – понятия, несовместимые по определению. И всякие там конвенции и прочий либеральный бред вылетают из головы сразу же после первого выстрела в твою сторону.

Речел подобных тонкостей не понимала в принципе. Она, впрочем, вообще ничего не понимала. Что давало ей шанс стать в будущем телезвездой. Зрители любят, когда по ту сторону экрана маячит такой же идиот, как и они сами.

Сейчас Речел вызвала его, сообщив, что происходит нечто интересное. Каких-то срочных дел у Джекоба не было, а потому он решил прокатиться.

Джип свернул с Садовой в одну из типичных питерских длинных и узких улиц – и Джекоб еще издали увидел мечущуюся рыжеволосую девицу, за которой едва поспевал оператор. Завидев выходящего из машины журналиста, девица кинулась к нему. Она сияла, точно получила приглашение на должность ведущего новостей MTV.

– Привет! Ну вот, наши войска снова несут потери! – радостно сообщила она.

– Что, неужели появились боевики?

– Нет, – с некоторым сожалением протянула Речел и показала на груду строительного мусора, над которой клубилась красноватая пыль. – Видишь, вон под этим завалом лежат пятеро солдат. Сейчас прибудут инженерные части и будут разгребать.

Она простерла руку в сторону огромного темно-красного дома, фасад которого был обильно украшен массивными балконами, разными лепными финтифлюшками и прочей тяжеловесной декорацией. На уровне второго этажа на стене зияла огромная плешь, обнажающая кирпичную кладку. В середине этой проплешины виднелась ободранная балконная дверь, возле которой торчали причудливо изогнутые ржавые куски арматуры. Обломки кирпичей завалили половину узкой улицы, а на стене второго этажа красовалась надпись, выполненная ядовито-желтой краской: «Vasya forever».

– А что случилось-то? – поинтересовался Джекоб.

– Точно не знаю. Но, как я поняла, на группу наших солдат балкон обрушился. И вместе с ним – часть стены. Солдаты там, под завалом. Я, впрочем, не очень поняла. Вот стоит свидетель, я его держу, пока ты не приехал.

В стороне стоял, слегка покачиваясь, усатый светловолосый мужчина лет пятидесяти, довольно приятной наружности, одетый в донельзя заношенное черное драповое пальто. Поняв, что говорят о нем, он вынул из кармана пластиковый стакан и протянул Речел.

У той откуда-то возникла в руке бутылка «Джонни Уокера» с черной этикеткой. Речел сноровисто наполнила емкость. Судя по уровню жидкости в сосуде, удерживать свидетеля было делом, требующим изрядных спиртовых вливаний.

– Ваше здоровье, ребята! – Мужик приподнял стакан и одним движением выплеснул в глотку содержимое. Оба-на! Джекоб, хоть и являлся вроде бы русским, так бы не смог. Все-таки черная этикетка – это шестьдесят градусов. А мужик сглотнул за милую душу и не поморщился.

– Ты, что ли, все видел? – спросил журналист усатого свидетеля.

Тот помолчал, осознавая, что с ним говорят на родном языке, и только потом ответил:

– А то! Все видел. От начала и до конца. Значит, так. Эти ваши ребята, их было человек десять, перлись по тротуару. Когда они под балконом оказались, один из них возьми да и кашляни. Ну вот. Эта хренотень, значит, и обрушилась им на головы. И все. Никто и крякнуть не успел, сразу оказались под обломками. – Мужик снова протянул стакан.

Журналистка снова налила.

– Господи, упокой их души. – Свидетель столь же легко выплеснул в глотку еще одну порцию виски.

– Что же, от кашля балкон рухнул? – уточнил журналист.

– А хоть и от кашля! Да от чего угодно! Он ведь и просто так мог упасть. Сам по себе. Ты пойми, браток, – это ж питерский балкон! Он, пока хочет, висит, а когда ему надоест – он падает. Так уж у нас заведено. А ваши ребята сами виноваты. Где ж это видано – под балконами ходить! Ты по центру улицы иди – здоровее будешь. А балконы, они у нас и при коммунистах падали, и при демократах падали… Вот погодите – придет зима, тогда еще и сосульки с крыш будут падать. У нас поосторожнее надо.

Джекоб перевел слова мужика Речел.

– Так… Значит, все это знают, а командование не считает нужным должным образом инструктировать солдат. Не заботится об их безопасности. Интересно…

Джекоб вздохнул. Речел была не просто дурой, а дурой, активно ищущей приключений на свою задницу. Такие вот деятельницы на Востоке бегали в обозе армии и мечтали взять интервью у какого-нибудь главаря сопротивления. Кончались обычно такие игры печально. Деятельниц в лучшем случае приходилось выкупать, а в худшем – американцы получали в подарок их головы.

Ну а тут, раз нет сопротивления, она будет портить нервы командованию – а потом удивляться, что ее не приглашают на разные интересные дела. Конечно, в журналисте, который лишь переписывает материалы, предоставляемые пресс-службой, тоже нет ничего хорошего. С такой работой может справиться и говорящий попугай. Но нельзя ведь писать исключительно про дерьмо! Особенно если ты даже не понимаешь, о чем пишешь. Вот выйдет репортаж, что генерал Адамс не заботится о безопасности солдат. А в Штатах и так уже, кажется, забыли о том, что солдат – это довольно опасная профессия. Джекоб сталкивался с ребятами, которые, угодив в горячую точку, искренне удивлялись: оказывается, с войны порой и не возвращаются…

Пока не прибыли инженерные части, Джекоб решил пообщаться с представителем местного населения. Он отобрал у Речел бутылку. Мужик, догадавшись, в чем дело, достал из кармана второй стакан. О его чистоте Джекоб решил не думать. Впрочем, на Востоке приходилось сталкиваться и не с такой антисанитарией. В конце концов, виски – это еще и дезинфектор.

– Ну, будем.

Мужик опорожнил емкость, Джекоб лишь пригубил.

– Ты что, тоже типа журналист? – спросил его мужик.

– Ну да.

– Слушай, а что, правда, говорят, ваши будут на площадях ставить большие телевизоры?

– Будут. В нашу задачу входит снабдить вас всем жизненно необходимым.

Такой план и в самом деле существовал. Дело тут было, конечно, не в альтруизме. Кто ж не знает, что лучшее орудие пропаганды – это именно телевизор. Тем более что иные способы пока что действовали как-то не очень. Работать на новую власть люди все так же не рвались. На том же Востоке – там все проще. Надо лишь договориться с местным шейхом или каким-нибудь иным вождем – а уж он объяснит своим, что от них требуется. А в Петербурге так и не поняли, с кем надо договариваться. Азиатские методы в этом городе не действовали. Решили попробовать европейские. Конечно, это было делом будущего. Чтобы наладить телевидение, нужно было множество специалистов, которых опять-таки не было.

– Телевидение… Тоже мне, нашли жизненную необходимость. Вот что нам жизненно необходимо. – Мужик кивнул на бутылку. – Без этого дурацкого ящика я как раньше жил, так и дальше проживу. А вот с бухлом – тут у нас и в самом деле большие трудности. Самогон выменивать – дорого. А как эти придурки с Сенной, грибочки жрать… Не привык я к ним.

– Ты вот сказал про самогон. Слушай, а ты на что его вымениваешь?

– Как на что? Город вокруг видишь? Дома видишь? – Мужик обвел рукой окрестности. – В домах есть квартиры. И знаешь, сколько всего осталось в этих квартирах? Книги старинные, картины, антиквариат. Все брошено. Наберешь сколько надо – и на Сенную. Там все берут.

– А кому это здесь нужно? – Джекоб решил проверить имеющиеся у него сведения.

– Кому-то, значит, нужно, раз покупают. У нас и в блокаду покупали. А тогда было куда веселее. Тем более курево-то у нас и до вашего прихода было. Ну, табак россыпью, это с табачных фабрик таскают, с Пулково. А сигареты? Кто-то, значит, привозит. А раз привозит – значит, что-то и увозит. Правильно?

Джекоб толком не понял, что имел в виду собеседник под словом «блокада». Помнилось, что мамаша иногда упоминала это слово – как синоним какого-то запредельного ужаса. Но расспрашивать не стал. Потом в Интернете посмотрит.

Выпив еще по одной, собеседники, как это обычно бывает, почувствовали взаимное расположение.

– Толян, – представился мужик.

– Джекоб.

– Это как по-нашему-то?

– Яков.

– Ну, будь здоров, Яшка. У меня друг был, тоже Яшка. Душевный парень. Тоже из ваших. Он-то сдернул за бугор. В самую последний момент успел… А вообще я так тебе скажу: некоторые ваших не любят, а я так очень уважаю. Хоть русских, хоть американских. Потому как вы умные и устраиваться умеете.

Джекоб не сразу сообразил, о каких «ваших» идет речь, и лишь секунду спустя просек. И не стал говорить, что в далеком детстве фамилия у него была не Абрамс, а Абрамзон. Кто знает, как они тут относятся к эмигрантам… Вместо этого он спросил:

– Слушай, а как тебе новая власть? Только честно. Можешь говорить что думаешь, мы ведь за свободу слова…

Мужик засмеялся:

– А у меня всегда была свобода слова! И при коммунистах, и при демократах. Вон, видишь – там за углом была пивная. Так в этой пивной всегда что хотели, то и говорили. И плевать на всех при этом хотели. А если про твоих американцев разговор зашел… Я так скажу: мне по барабану. Жратву и одежду стали раздавать – спасибо, дело хорошее. Я вот уже три комплекта на Сенную сволок. Там за куртку две пол-литры самогона дают. А за ботинки – и вовсе три. Такой подход мне очень даже нравится. А то, что над Смольным теперь флаг с полосками и звездочками, – так мне-то что! Был красный, потом трехцветный, кому какое дело! А то, что говорят: мы хорошо теперь жить будем, я в такую байду не шибко верю… Ерунда все это. Никогда мы не жили хорошо, никогда и не будем. Не рождены русские для того, чтобы хорошо жить. Вон сколько лет нам втюхивали по ящику всякие хренососы: погодите, наступит, блин, экономический подъем. Инвестиции, хрениции, скоро жизнь наладится. Ну да, наладилась. Всё снова рухнуло, все снова в заднице. Как всегда. Вот вам и демократия, вот вам и реформы. Ну их всех! Но, с другой-то стороны, если вдуматься – а на фиг это «хорошо» нам нужно? И вообще. Если где и хорошо – так это на Петроградской. Там, говорят, стоят французы, так они каждый день вместе со жратвой раздают по два литра вина. Вот это называется – понимающие люди. Правда, вино слабенькое, кислое. Но если стакан самогонки влить – очень даже ничего выходит.

В глубине улицы показались инженерная и санитарная машины. Джекоб отдал остатки виски Толяну, а сам взялся за выполнение своих прямых обязанностей.

…Завал разбирали долго. Когда наконец сумели добраться до солдат, под обломками оказались только мертвые.

– Эх, не повезло парням, – покачал головой доктор.

– Да уж, в этом городе не стоит гулять вдоль стен, – согласился Джекоб.

– Да не в этом дело, вдоль стен они ходили или поперек, – усмехнулся доктор, очкастый мужик лет под сорок, в глазах которого читался профессиональный цинизм. – Вон глядите – обломки-то небольшие. А тут – одного в висок, другому череп раскроило аж напополам. Третьему вшивенькая железка рассекла артерию. И так далее, и тому подобное.

– Редкое невезение, – согласился Джекоб.

– Не такое уж… – Доктор оглянулся. – Ладно, вам я могу кое-что сказать. Я читал ваши репортажи из Узбекистана и Ирана. Пока этой рыжей стервы рядом нет, слушайте… Все равно журналисты пронюхают, так лучше пусть вы первый. Так вот. Дело в том, что как-то не везет нашим солдатам в Петербурге. Вчера там, за рекой, этой… как ее… Фонтанка, такой случай был. Проверяли дом, обрушилась лестница. Семь человек насмерть. А высота – только ноги поломать. Грузовик с солдатами столкнулся с другим на мосту – оба упали в воду. Не в Неву, в одну из этих речек. Глубина там – не больше двух метров. Из двадцати человек в кузове никого не спасли. Как они могли захлебнуться? В люки патрульные падают… Вот один недавно – на какую-то железку напоролся, как на кол…

– И почему это происходит, как вы считаете? – заинтересовался Джекоб. Ему уже приходилось слышать о разных подобных происшествиях. Потому-то он и примчался сюда на звонок Речел. Но вот то, что это тенденция, – он не догадывался.

– А что тут удивляться? Солдаты, чтобы их!.. Набрали в корпус кого попало, каких-то недоделанных бойскаутов. Вот такие идиотки, как эта рыжая, и такие же дебилы из Голливуда внушили парням, что армия – это бесплатная турпоездка в экзотические страны, что они два года по контракту отслужат, денег заработают и льготы свои получат. А про трудности службы – ни слова. Вот и приходят раздолбаи. Ладно, заболтался я. Работать надо.

* * *

Обратно Джекоб возвращался в некоторой задумчивости. До этой командировки он работал в Узбекистане. Там было веселее. Мусульманские фанатики стали стрелять в спины чуть ли не с первого дня. Потом начались разборки между различными феодальными бандами, которые для красоты называли себя политическими партиями. Одни поддерживали американцев, другие не поддерживали. Впрочем, те, кто поддерживал, тоже лихо разбирались друг с другом.

В итоге доставалось всем, в том числе и солдатам НАТО. А потом и вовсе началась кровавая каша, из которой до сих пор не знают, как вылезти. Но в люки там не падали. Возможно, на этот раз и в самом деле набрали абы кого. Воевать тут никто не предполагал. Собственно, и сам Джекоб, получив в Ташкенте пулю в плечо, решил, что стоит немного передохнуть. Поэтому он, воспользовавшись своим знанием русского языка, и добился командировки в Петербург.

Джекоб внезапно вспомнил своего недавнего собеседника, Толяна, в голову ему заползла нехорошая мысль. Он подумал: а если представить, что в его родной Бостон пришли чужаки? Ну, допустим, инопланетяне. И не стали, как в голливудских фильмах, крушить все, на что глаз упал, а оставили как есть, только посадили наверху своих людей. Стал бы кто-нибудь сражаться против них? Ни черта не стал бы! Приспособились бы. Так что от Толяна его соотечественники отличались только уровнем потребностей. И ничем больше.

Пока он добирался до Смольного, на город упал туман. Густой – как молоко. Город, и прежде производивший сюрреалистическое впечатление, стал совсем загадочным, призрачным. Продвигаться приходилось черепашьим ходом. Дома выступали из тумана, как скалы какой-то заколдованной страны. От всего этого в голову лезли нехорошие мысли.

И на тебе – пришло им подтверждение. Пискнула рация. На связи оказался Риккардо, которого Джекоб оставил в пресс-службе – мало ли что. И не прогадал.

– Шеф, вы где? Приезжайте быстрее. Тут такое… Тут такое…

Быстрее, правда, не вышло. Увеличивать скорость – значит рисковать напороться на какие-нибудь обломки, которые во множестве валялись по улицам. За очистку их никто и не принимался. И, судя по деловым качествам местной администрации, которым поручили это дело, примутся еще не скоро. Но в конце концов в тумане показался Смольный.

…В штабе царил полный бардак, а пресс-служба превратилась в дурдом. Армейские чины, отвечающие за связь с общественностью, бегали с растерянным видом, что-то неопределенно блеяли в ответ на настойчивые вопросы журналистов и норовили укрыться в своих кабинетах.

– Пожар в бардаке, – прокомментировал ситуацию один из коллег Джекоба.

Больше всех знал Риккардо. Этот парень пообтерся, крутясь вокруг журналистов, и прекрасно понял, что такая служба куда приятнее строевой. К тому же, как подозревал Джекоб, Риккардо научился извлекать из своего положения кое-какие мелкие финансовые выгоды. В итоге он держался за свою нынешнюю должность, а потому старался быть полезным своему шефу. Получалось это у него неплохо. Будучи обаятельным, нежадным и общительным, Риккардо завел обширнейшие связи среди латиносов, которых в корпусе было немало, и теперь мог разузнать очень многое раньше, чем это становилось известным другим журналистам. Вот и теперь он знал больше всех.

А происшествие оказалось и в самом деле какое-то дикое. Колонна из десяти грузовиков с солдатами двигалась по Троицкому мосту через Неву. Черт знает, зачем их туда понесло, но теперь это уже не имело никакого значения. Надо же так случиться, что именно на подъезде к переправе их настиг туман. Машины дошли до середины моста – и тут по какой-то причине бронетранспортер, двигавшийся впереди колонны, свернул в сторону, пробил ограждение и рухнул в реку. Мало того, вслед за ним один за другим нырнули все десять грузовиков. Как могло такое случиться, никто понять не мог. Спрашивать было не с кого. Не выбрался ни один человек. А для подъема машин и трупов из этой долбаной речки требовалось неизвестно сколько времени. Точнее, никто не знал – возможно ли вообще их поднять. В корпусе не имелось нужного оборудования, чтобы лезть в глубокую и очень быструю реку. Так что более двухсот трупов лежали пока на дне – и будут лежать, пока не найдут оборудование на месте. Доктор был прав. Миротворческому контингенту НАТО в этом городе и в самом деле не везло.

Здесь веселые встречи случаются

Дело было закончено. Солдаты из разведвзвода батальона морской пехоты выталкивали по одному арестованных в наручниках из подъезда и строили в ряд во дворе. Хотя если уж говорить точно, то это были не «арестованные», а «пойманные». Потому что зачитывать им права и баловаться прочей демократией никто не собирался.

Тех, кто в наручниках, было человек десять – все больше крупные парни, чей вид рождал предположение, что некоторые люди произошли не от обезьяны, а от быка. В многокомнатной квартире на втором этаже, которая, видимо, когда-то служила жилищем богатого человека, а потом превратилась в логово одной из питерских банд, остались лежать еще пять трупов, которые не сообразили вовремя поднять руки. Отстреливаться пытались, дурачки. Хотя по тому, как это они делали, к армии никто из них и близко не подходил.

Теперь все оставшиеся в живых бандиты стояли во дворе. Возле парадной морпехи раскладывали для предстоящей телесъемки изъятый у бандитов арсенал – автоматы Калашникова, пистолеты, ножи и несколько единиц странного вида оружия, которое тут называли obrez. Сержант, рыжеволосый детина таких габаритов, что Шварценеггер по сравнению с ним выглядел бы заморышем, с руками размером с ляжку среднего человека, вразвалку приблизился к Джекобу:

– Слушай, журналист, троих приказано выделить на вашу долю. Давай, сам выбирай из этой сволочи тех, которые вам для работы нужны.

Джекоб оглядел уныло топтавшихся парней и указал на двоих, чей вид не просто говорил, а прямо-таки кричал, что их дом – тюрьма. Они являлись практически идеальной иллюстрацией к теориям Ломброзо. Потом, поколебавшись, журналист ткнул пальцем в сторону третьего. Тут он руководствовался уже не профессиональными соображениями – в глазах у этого парня оставалось нечто человеческое. Последнего ему стало просто жалко – Джекоб знал, что будет дальше.

Сержант кивнул – и этих троих потащили к грузовику и без особых церемоний зашвырнули внутрь, туда же прыгнули двое морпехов. Пойманным бандитам сковали наручниками и ноги. От греха подальше. Эти трое будут теперь служить, так сказать, агитационно-пропагандистским материалом. Бандитов запечатлеют во всех ракурсах аккредитованные при армии журналисты – и их рожи пойдут гулять по эфиру в качестве доказательства, что, во-первых, корпус генерала Адамса активно трудится по наведению порядка в Петербурге, а во-вторых, что все происходит с соблюдением демократических процедур и прочего гуманизма, о которых в Европе и Штатах не дает забыть толпа либеральных горлопанов, которые очень заботятся о правах бандитов – видимо, их самих никогда не грабили, а их дочерей не насиловали. Джекоб за время пребывания в Петербурге успел узнать, что вытворяли здесь эти быкообразные рожи и им подобные. Крупные преступники, которые все-таки умеют поддерживать порядок в уголовной среде, давно убыли в иные страны, где у всех у них имелись банковские счета и недвижимость. Осталась всякая сволочь – лишенная мозгов, зато полная совершенно первобытной свирепости.

Проследив за своими подчиненными и убедившись, что наглядный материал надежно упакован, сержант снова кивнул и, усмехнувшись, оглядел оставшихся. Его усмешка не сулила ничего хорошего тем, кому не повезло попасть в кузов машины.

– Я требую адвоката! – вдруг заорал один из бандитов на ужасном английском. Видимо, он вспомнил какой-то фильм из американской жизни.

– Сейчас будет тебе адвокат. И судья будет. Добрый старый американский судья. По фамилии Линч, – хмыкнул сержант. И скомандовал своим: – Давайте их всех вон под ту арку!

Бандитов погнали на задний двор, где была очень удобная стенка. Вскоре оттуда послышалось деловитое тявканье штурмовых винтовок…

Это была рядовая операция по зачистке – такие теперь в пожарном порядке проходили по всему городу. Кроме непосредственной задачи – очистки города от криминальных элементов, имелись и, так сказать, внутренние причины лихорадочной спешки, с которой проводилась эта акция.

После происшествия с грузовиками генерал Адамс слегка озверел и решил, что солдаты разложились от безделья. Так оно, впрочем, и было. Солдаты наконец-таки осознали, что город не совсем еще разграблен, что в нем полно бесхозных ценных вещей. Петербург неудержимо потянул солдат к себе. Так что компании солдат, с рассеянным видом шатающихся по улицам и разглядывающих окна домов в рассуждении, куда бы залезть, – стали совершенно обыденным зрелищем. Сразу же неведомо откуда появились специалисты, прекрасно разбирающиеся в тонкостях высокого искусства мародерства. Конечно, тон задавали те, кто ранее побывал в горячих точках. Но и среди новичков нашлось множество таких, кто очень хорошо соображал – куда лезть и что брать. Кстати, офицеры не отставали. Они шарили по квартирам и недоразграбленным магазинам наперегонки с солдатами. Джекоб подозревал, что на обратном пути миротворцы будут напоминать караван навьюченных ишаков – это когда из-под горы поклажи торчат только ноги.

Хватало и обыкновенного раздолбайства. Участились пьяные драки. И если бы все ограничивалось виски. Кое-кто из военнослужащих, несмотря на строжайшие запреты, успел проложить дорогу на Сенную площадь, где задешево продавались сушеные грибочки, которые, как уверяли знатоки, были почище ЛСД. В результате большой бетонный дом возле Смольного пришлось спешно оборудовать под госпиталь. Точнее, под психиатрическое отделение, потому как многие попробовавшие местного кайфа как ушли в тонкий мир, так оттуда и не вернулись. Теперь лежали на койках и ходили под себя. Ничего удивительного во всем этом не было. Солдаты торчали в городе без особой цели. В такой ситуации даже великая армия Наполеона превратилась в Москве черт знает во что. Что уж говорить о сброде, который имелся у генерала Адамса. Следовало срочно предпринимать активные действия, дабы солдаты совсем не озверели от безделья.

Было и еще одно обстоятельство. Предстояла дележка большого пирога – и многие торопились застолбить участки на питерской земле. Город рассматривался как своеобразный плацдарм для дальнейшего процесса внедрения цивилизации в Россию. Предполагалось, что, превратив Петербург в эдакий форпост западного мира, американцы найдут множество убежденных помощников в других, куда более нужных в стратегическом отношении регионах. Серьезных помощников. Потому что прошлые демократические друзья американцев, как оказалось, умели только воровать. Они подходили для развала страны, но эту задачу они уже выполнили. А больше эти господа ничего не умели.

Поговаривали к тому же, что президент и его команда связывали свои надежды на второй срок именно со скорым и успешным завершением операции в Петербурге.

В общем, генерала Адамса торопили. И дали понять: о демократии разговоры будут позже. А пока надо любыми средствами очистить город от сомнительных элементов. В общем, солдатам был дан приказ стрелять на поражение при любых попытках сопротивления. Да и без них тоже.

Этому радовались все. Генерал – потому что ему не улыбалось строить концлагерь, охранять его и кормить свору выловленных уголовников. Солдаты – потому что такой метод зачистки был куда проще и веселее.

Нет, все происходило очень даже гуманно. Для начала с помощью листовок и джипов-«звуковок» генерал объявил, что дает бандитам три дня на то, чтобы сдать оружие и встать на учет. Разумеется, никто не сдал и не встал. Бандиты, как выяснилось позже, решили, что генерал в игры играет. Но мистер Адамс был боевым генералом, а не парламентским болтуном. За свои слова он привык отвечать. Так что через три дня началось большое веселье. Благо убежища бандитов были прекрасно известны. Местные жители не питали к ним никаких добрых чувств, а потому с радостью их сдавали. Так что дело было нехитрое – ездить по известным адресам, вылавливать и ставить к стенке.

Конечно, кое-кому из пойманных бандитов все-таки сохраняли жизнь – для презентаций, для показа по новостям. Цивилизованному миру ни к чему знать, какими методами наводят порядок за его пределами. Но с остальными уголовниками не церемонились.

Понятное дело, на такие зачистки журналисты не допускались. Но для Джекоба было сделано исключение. Генерал мыслил так – если никому не позволить, начнут искать обходные пути. И ведь все равно найдут. Значит, кого-то нужно допустить. Джекоб парень надежный. Он бывал на настоящей войне и не верит во всякие глупости вроде прав человека. Он расскажет только то, что надо будет рассказать.

– Сержант, что у нас еще на сегодня? – спросил журналист после того, как солдаты вышли из подворотни, а трупы покидали в другую машину.

– Есть один объект. Там ожидается кое-что повеселее, чем расстреливать этих тупых обезьян. О нем только сегодня утром стало известно – и его велели ликвидировать обязательно сегодня, пока тамошние ублюдки не расползлись. По машинам!

* * *

Район, куда они направлялись, если верить карте, назывался Коломной. Забавное это было место. В других центральных районах города оставались следы последнего кратковременного экономического бума, который так внезапно закончился, – и посреди потрепанных, но красивых старых домов торчали спешно слепленные постройки, которые местные архитекторы, судя по всему, передрали из третьесортных американских архитектурных журналов. В Коломне ничего такого не наблюдалось – видимо, истерическое процветание, которое, как оказалось, было лишь агонией, сюда добраться не успело. Вокруг, куда ни взгляни, простирались донельзя обветшавшие улицы. Впрочем, кое-что пытались соорудить и здесь. На берегу канала, позади великолепного старинного театра, находилась громадная пустая площадка, обнесенная бетонным забором, за которым просматривался хаос каких-то бетонных конструкций. Видимо, тут что-то строили, строили, но так и не построили.

Но дальше снова тянулись ветхие, но все-таки очень красивые дома. Джекоб ощутил странное чувство – будто что-то втягивает его в эти улицы, будто старые дома должны сказать ему нечто важное. Так с ним уже неоднократно случалось в этом городе. Странно. Он видел много красивых старых городов – от Парижа и Рима до Багдада и Самарканда. Но такого с ним не случалось никогда. У одного из переулков стоял бронетранспортер, возле которого откровенно маялись дурью несколько солдат при полном параде – в касках, бронежилетах и с автоматами в руках. (Так в городе никто не ходил, даже патрули передвигались в обычной форме, а не в боевом сняряжении. Оно и понятно. Никакой опасности нет. А от местных со всех сторон градом сыплются насмешки. Дескать, ребята, а спите вы тоже в бронниках?) Но здесь был особый случай. Здесь находилась синагога. В первый же день после высадки к генералу Адамсу пришла делегация с требованием установить повышенную охрану культового сооружения. Ввиду возможности антисемитских выходок. Хотя у евреев и собственная охрана была очень даже ничего, да и за год безвластия антисемитские выходки ограничились парой надписей на окрестных стенах. К тому же окрестные районы были практически пусты. Но раз просят – пожалуйста. Менее всего генерал хотел портить отношения с представителями какой-либо конфессии. Так что теперь у солдат дежурство возле синагоги было самым неприятным моментом в службе. Этому радовались только офицеры, которые получили дополнительную возможность наказывать подчиненных. Когда машины проезжали мимо поста, Джекоб подумал: интересно, защищают ли такие вещи от антисемитизма или, наоборот, способствуют его росту?

Машины свернули с бесконечно длинной, узкой, прямой улицы на поперечную, столь же узкую, – и приблизились к скверу, который зарос так, что издали походил на лес. Возле сквера возвышался огромный шестиэтажный дом грязно-желтого цвета. Над ободранными парадными висели флаги: один просто черный, другой – черный с кельтским крестом, третий – красный с серпом и молотом в белом круге. Все стены были разрисованы грубо выполненными граффити и лозунгами, из которых следовало, что бить надо всех. Кроме того, имелись во множестве названия «тяжелых» западных рок-групп, а также замечательный лозунг: «Rossya for rossan»[9]. Джекоб не сразу понял, что это лозунг «Россия для русских» с тремя грамматическими ошибками. Непонятно было другое: почему националистический лозунг надо писать на чужом языке, которого к тому же не знаешь? Рядом с особой любовью был выполнен призыв «Все отнять и поделить».

Джекоб слышал об этом месте. Его искали несколько дней – и вот сегодня утром удалось установить координаты. Здесь обосновались те, кто называл себя анархо-фашистами. Реально же в этом доме сбилась разнообразная молодежная шпана из различных маргинальных группировок, которая существовала, строго придерживаясь принципа, изложенного в лозунге на стене. Отнимали они у кого только могли, а делили, разумеется, между собой. Последним их подвигом был угон среди бела дня с Садовой трех машин, груженных гуманитарной помощью. Власти слишком расслабились – и послали груз в сопровождении местных полицейских из тех, которых спешно набирали в последнее время. Полицейским, или, как называли их местные, полицаям, попросту начистили физиономии. Однако из терпения генерала Адамса вывело даже не это, а то, что они с методичной регулярностью били телевизионные экраны, которые власти устанавливали в людных местах. (Правда, экраны пока что не работали. Наладить телестанцию оказалось куда труднее, чем думали вначале.) Как успел заметить Джекоб, русские вообще склонны к бессмысленному вандализму, но экраны люди не трогали. К тому же украсть их было непросто, а от камней они были защищены стальной сеткой. Но анархо-фашисты ухитрялись. Один попросту взорвали с помощью гранаты. Что уже тянуло на политику. Последнее обстоятельство, как это ни странно, у многих начальников вызвало прилив энтузиазма.

Причина подобной реакции заключалась в том, что если сначала в штабе радовались тому, что никакого сопротивления новым властям нет, то потом несколько занервничали. В абсолютной пассивности населения было что-то ненормальное. Особенно это напрягало тех, кто ранее побывал в мусульманских странах. Нет, конечно, никому не хотелось, чтобы и тут начался такой же дурдом, как там. Но ведь всегда хоть кто-то должен быть против! Что там мусульмане! Вон, в Европе организации антиглобалистов уже давно перешли с погромов «Макдоналдсов» на самый настоящий терроризм, с которым спецслужбы не могли ничего поделать. А тут не было никого, кто выражал бы недовольство визитом американских войск. А как говорила Анни из пресс-службы, правительство потратило огромные деньги, финансируя организации, которые боролись с русским фашизмом. И где он, этот самый фашизм, с которым боролись?

В общем, как понял Джекоб, гнездо анархо-фашистов сегодня перестанет существовать – и это будет продемонстрировано миру как борьба с экстремистами. Хотя солдаты имели приказ, в отличие от разборок с бандитами, действовать по обстоятельствам. Если сдадутся – доставить куда надо. Наверное, тоже для пропаганды.

…Как раз в тот момент, когда машины подходили к садику, со стороны Мойки вывернула другая колонна, в которой для пущей важности имелся бронетраспортер. Для разборки с бандой малолеток отрядили серьезные силы и проводили операцию по-взрослому. Солдаты начали деловито окружать дом – одновременно группа ворвалась во двор, в котором сгрудилось несколько десятков диковатого вида мотоциклов, похожих на транспортные средства, на которых ездят в голливудских фильмах, повествующих о последствиях глобальной катастрофы. Ого! Значит, у них и бензин имеется.

– Менты! – раздался откуда-то сверху истошный крик.

Из окон хлестнуло несколько автоматных очередей. Тут стало не до церемоний. Солдаты прижались к стенам и начали отвечать. Во двор въехал «хаммер» с пулеметом, из которого стали садить по окнам. Впрочем, много было чести для этих парней – поднимать ради них такой шум. Судя по всему, они очень смутно представляли себе, как обращаться с боевым оружием. Из окон садили длинными очередями в белый свет. Пули даже близко не ложились рядом с солдатами. Как только из джипа врезали по окнам – огонь тут же умолк. То ли стрелков зацепили, то ли, что скорее, те сообразили: игры закончились, дело пахнет керосином. И взяли ноги в руки. Хотя бежать им было уже некуда.

…Благодаря длительному опыту работы Джекоб ухитрился втереться в головную группу – а потому вслед за солдатами ворвался в один из подъездов. В полутьме было видно, что подъезд загажен, а стены разрисованы всякой дрянью. Когда штурмующие достигли площадки первого этажа, из покосившейся двери выскочил какой-то бритый наголо тип с охотничьим ружьем и выстрелил из двух стволов прямо в лицо сержанту, от головы которого осталось лишь воспоминание. Ублюдка пристрелили и ворвались в квартиру, паля направо и налево. Длинный темный коридор заканчивался огромным залом, сооруженным, видимо, с помощью лома из нескольких комнат. Джекоб с порога успел разглядеть, что пол помещения сплошь покрыт грязными матрасами, на которых копошились полуголые и вовсе неодетые юнцы и девицы. Видимо, они находились так далеко в астрале, что даже пальба за окнами не вернула их на грешную землю. Спиртной дух просто валил с ног. Да и, наверное, не только спиртное тут использовали. А потом…

– Суки!!!

В дальнем конце зала открылась комната, на дверях которой готическим шрифтом было написано «ВАСЯ». Оттуда с невероятной скоростью вылетел волосатый бородатый парень с огромным брюхом – без штанов, но в косухе. В поднятой руке он держал громадную ржавую гранату[10]. Рявкнули сразу три автомата – и парня отбросило назад. И тут раздался невероятный грохот, после которого на журналиста навалилась тьма…

Когда Джекоб очнулся, первое, что он почувствовал, – под его рукой пустота. Он осторожно открыл глаза и обнаружил себя лежащим на спине на краю небольшого карниза. Руки-ноги вроде бы были целы. А вот зала не было. Как не было ни ближайшей стены, ни потолка, ни пола. Высоко вверху синело небо. А перед ним находились развалины – три дальние стены, а где-то впереди виднелась лестница. Не та, по которой они пришли, а другая. Получалось – целый фрагмент дома рухнул.

Джекоб медленно ощупал себя и с удивлением обнаружил, что на нем нет ни одной царапины, ни единого синяка. То есть ему не просто повезло, а повезло фантастически. А вот о том, что произошло с ребятами, которые ворвались в зал перед ним, страшно было и думать. Они лежали где-то внизу, под многотонными обломками рухнувших перекрытий.

Лестница, по которой они поднимались, уцелела – и Джекоб выбрался во двор. Тут журналист убедился, что неприятности оказались еще серьезнее, чем ему показалось вначале. «Хаммер» попал аккурат под обрушившуюся стену и теперь представлял собой груду металлолома. Полностью погибла и группа, ворвавшаяся в соседний подъезд. Выйдя на улицу, Джекоб увидел, что там, где стоял бронетранспортер, зияет яма, откуда торчат обломки гнилых почерневших бревен и бронированный передок. Из ямы доносился едкий запах какой-то химии. Почему-то журналист сразу понял, что спасать в яме уже некого. Как он узнал позже, бронестранспор свернул в сад в поисках лучшего угла обстрела – и вдруг провалился в какую-то яму, которая была кое-как заделана бревнами. Возле дома лежали тела, земля и асфальт были заляпаны кровью.

Появление Джекоба сопровождалось изумленными криками – на него глядели, как на вернувшегося из командировки на тот свет. Судя по всему, он долго валялся без сознания. Неподалеку стояли инженерные машины, вокруг которых разворачивались саперы. Остальные солдаты, видимо, почли за лучшее не лезть не в свое дело – и пассивно наблюдали со стороны за спасательными работами. Хотя вряд ли тут можно было кого-то спасти…

– Вы живы? – подбежал к нему какой-то саперный капитан.

– Как видите. Ни царапины. Уж повезло так повезло. Но, судя по всему, из тех, кто ворвался со мной в подъезд, спасся я один. Они передо мной вбежали в зал, когда все рухнуло.

– Могу вас поздравить со вторым рождением. Думаю, больше живых мы уже не найдем.

– Капитан, что это было? Я видел парня с гранатой. Граната была, конечно, на вид мощная, но не могла же она… Я все-таки кое-что понимаю в военном деле.

– Да уж. Вы правы. Таких гранат просто не существует. Все это больше похоже на взрыв мощной авиационной бомбы. Но откуда здесь она?

И тут у Джекоба словно включился какой-то заблокированный до этого файл в памяти. Так бывает: что-то когда-то читал, но забыл за ненадобностью. Но правильно говорят, что никакая информация, попавшая в мозг, не теряется. Вот тут, видимо, стресс что-то такое и включил…

– Капитан, я что-то смутно вспоминаю: во время Второй мировой немцы сильно бомбили этот город.

Сапер попытался почесать в затылке, но, наткнувшись на каску, отдернул руку.

– Хм. Теоретически неразорвавшаяся бомба могла застрять где-нибудь в перекрытиях[11]. Судя по обломкам, этот дом никогда не ремонтировался. А перекрытия, кстати, дерьмовые. Можно предположить, что где-то там и в самом деле была бомба, которая сдетонировала от взрыва гранаты… Такое маловероятно, но возможно. По крайней мере вероятней того, что у этих ублюдков хранилась в их логове пара сотен килограммов гексогена. А меньшим количеством такой дом старой постройки не разнесешь…

Саперы принялись за работу без особого энтузиазма. Почему-то Джекобу вспомнилась непонятная фразочка, слышанная в детстве от мамаши: «Артель напрасный труд». Значения фразы он не понимал[12], но ему показалось, что эти слова очень подходят к тому, чем занимались солдаты инженерных войск. Даже трупы-то вряд ли удастся откопать. С последствиями попадания бомб Джекоб был не очень знаком, но что остается от обитателей дома, в который угодила ракета или крупнокалиберный снаряд, он нагляделся. Вообще Джекоба, видимо, все же приложило по голове. Или это бывает со всеми, кто чудом вернулся из-за последнего порога? На окружающий город он смотрел теперь несколько иными глазами. Теперь это было не просто сюрреалистически красивое чужое место. К городу протянулась какая-то ниточка связи. Петербург стал теперь как бы и не совсем уже чужим. И тут пошла уже и вовсе чертовщина. Журналисту вдруг почудилось, что он чувствует пульс этих домов… Словно они живые… Нет, контузия – вещь неприятная. Так, глядишь, и камни заговорят.

Размышления Джекоба прервал резкий хлопок пистолетного выстрела, донесшийся из менее пострадавшей части дома. Саперы, до этого работавшие с энтузиазмом гарлемских хулиганов, осужденных на общественные работы[13], зашевелились и поспешили к месту, откуда стреляли. Появилась надежда, что удастся откопать кого-то из своих ребят. И в самом деле, откопали. Только не того, кого искали.

Саперы вернулись, толкая перед собой некое существо. При виде его в памяти Джекоба всплыло еще одно мамино выражение «метр с кепкой». Когда они подошли ближе, выяснилось, что существо является девицей лет пятнадцати. Впрочем, для того, чтобы установить ее пол, нужно было изрядно приглядеться – девчонка была тощая, как помоечная кошка, да к тому же облачена в драную и добела затертую косуху размера на три больше. Также на ней были кожаные штаны и огромные псевдоармейские ботинки – в таких во всем мире ходит молодежь, желающая подчеркнуть свою крутизну. На кожанке красовался значок Южной Конфедерации. В общем, подобный прикид можно увидеть и в клубе Нью-Йорка, где играют хеви-метал или панк-рок. Разве что у тамошних посетителей шмотки поновее. Впрочем, байкеры бывают и более грязные. Стрижена была девица очень коротко, у нее были высокие скулы и азиатский разрез глаз. Саперы рассказали, что нашли ее под обрушившейся балкой, в руках чертовка держала разряженный пистолет. Пока саперный сержант докладывал, пленная поймала взгляд Джекоба и улыбнулась. Улыбочка у нее была та еще – два клыка выдавались вперед и имели форму… ну почти как у вампиров в кино. Что-то в девице было волчье…

– Что с ней делать? – спросил саперный капитан спецназовского майора, который был тут за главного.

– Хм… Мистер журналист, вы не подвезете ее в штаб на своей машине? А то у меня нет лишнего транспорта. Она, конечно, не сильно-то нужна… Я дам вам в провожатые человека. Рядовой Снайдер!

Рядом с Джекобом появился здоровенный парень с красной круглой добродушной рожей.

– Поможешь доставить эту…

– А чего ее доставлять?

– А это уже как журналист решит…

Джип выехал на улицу и двинулся по направлению к Смольному.

– Слушай, а ты понял: на кой хрен она нужна в штабе? – спросил солдат.

– Да ни на фиг. Ну разве что будут показывать журналистам: вот, поймали экстремистку. А потом законопатят в какой-нибудь концлагерь. А вообще-то она теперь не слишком нужна. Вряд ли начальству захочется привлекать особое внимание к тому, что тут произошло. Так что запрут куда-нибудь…

– Как-то мне ее жалко. У нее вон – наш флаг, южан. Я так сразу вспомнил родной Техас…

– Да и мне жалко. Наши контрразведчики от безделья озверели, навалятся, так уж потом ничего не останется.

– Вот и я говорю. Что с нее взять?

– И черт с ней. В конце концов, за нее я отвечаю. А если она сбежит, что с меня взять, со штатского лопуха? А тебе ведь стрелять, если она сбежит, приказа не давали?

– Да нет.

– Ну вот. А без приказа ты стрелять не стал. Или, если будут вопросы, я, гуманист хренов, тебе помешал. Согласен?

– Точно. Ну ее…

Джекоб остановил машину. Солдат все понял, поднял девицу за шиворот куртки, поставил на землю и слегка подтолкнул. Та не заставила себя упрашивать – метнулась в какую-то подворотню – и исчезла.

– Пожрать надо было ей что-нибудь дать… – запоздало спохватился солдат.

– Почему-то мне кажется – такая не пропадет.

– Тоже верно… Меня Тони зовут.

– А меня Джекоб.

Этот эпизод как-то сблизил случайных спутников – Тони полез в карман и вытащил плоскую флягу:

– Хлебнешь?

– А почему бы и нет?

Как это всегда бывает, после глотка завязался разговор.

– Зря я в эту фигню влез, в смысле, что в армию пошел, – говорил Тони. – Правда, у меня иного выбора не было из-за кое-каких дел. Но все одно – не нравится мне дурь, которую янки[14] затеяли.

– Почему?

– Понимаешь, непростая эта земля. Очень непростая. Что-то тут есть такое… Точно не могу сказать, но не стоило сюда соваться. Я ведь из ковбоев, я такие вещи чувствую.

– И что же ты чувствуешь? – спросил журналист. После того как Джекоб очнулся от взрыва, он ощущал нечто странное в атмосфере города.

– Опасность. Вот вроде все мирно, все хорошо. А ведь не отпускает. Один раз со мной в Техасе такое было. Сидел я, значит, в салуне, мирно выпивал, никого не трогал. И тут навалилось… Ощущение, что вроде как надо сваливать. И чем быстрее, тем лучше. Я к этому делу прислушался. Вышел да и поехал домой. Я-то милях в десяти от города жил. И не прогадал, как оказалась. Ведь что ты думаешь? Вечером смотрю телевизор, по местному каналу сообщают – через полчаса: над городом торнадо нарисовался. Откуда он взялся – черт его знает. Все эти парни, кто их изучает, только руками развели. Впрочем, они всегда руками разводят. И за что им бабки платят? Ну, так вот. Этот самый торнадо аккурат салун и накрыл.

– И что?

– Пять трупов, вот что! И все в том углу сидели, где я был. Вот и думай теперь. И здесь мне что-то не по себе. Нет, не кончится все это добром, точно я тебе говорю – не кончится.

До самого вечера Джекоб утрясал с пресс-службой то, как подать случившееся, а потом строчил материалы. Про погибших солдат сперва хотели умолчать. Но потом все же подумали, что это будет уж чересчур залихватское вранье. Поэтому приняли решение, сократив число жертв до пяти человек, довести случившееся до сведения журналистской общественности как про убитых в бою с бандитами, а про погибшую под развалинами шпану упомянуть как про ликвидированную немногочисленную банду экстремистов. Одну из немногих. Что было, в общем, мудро. Публика не верит, когда идет все слишком уж гладко. Начинает подозревать, что ей врут. Так что какой-то оживляж надо время от времени подкидывать. Кстати, про девицу никто из начальства Джекоба не спросил. Исчезла – и хрен-то с ней. В общем, оно, конечно, и правильно. Журналист представил, как ее демонстрировали бы как страшного боевика. Просто подарок для карикатуристов из оппозиционных газет и сайтов.

Было уже поздно, когда он спустился в бар пресс-клуба, оборудованный в одном из бывших буфетов. Он ждал, что на него накинутся с расспросами, но вместо этого ощутил какое-то молчаливое, но явственное неприятие. На него старались не смотреть, а если он сам заговаривал, отвечали нехотя и спешили прервать разговор. В общем-то, это понятно. Другим журналистам ничего не сообщили, кроме сухой официальной информации. А тех, кто пытался узнать что-то дополнительно, не подпустили к месту происшествия на пушечный выстрел под предлогом, что данное место опасно. А работники прессы, хоть и были лохами в военной журналистике, все же понимали, что от них что-то скрывают. Получалось, Джекоб ходит в эдаких любимчиках, которому дозволено то, что нельзя остальным. Джекоб был уверен: теперь поползут слухи, что он работает на ЦРУ, ФБР, АНБ и все остальные разведки[15].

Особенно злобствовала Речел, она прямо-таки исходила ядом. Еще бы! Мимо нее со свистом пронеслась сенсация. Джекоб и сам ощущал себя странно. Так, будто он после сегодняшнего происшествия оказался отгороженным от коллег каким-то тонким стеклом. Наверное, так и должно быть. Видимо, человек, чудом избежавший смерти, некоторое время смотрит на повседневные заботы ближних несколько отстраненно. Если не из вечности, то с некоторого расстояния. Ну, в самом деле, кого волнует вопрос, который занимал умы акул пера: какой политической ориентации были люди из того дома? Сейчас они спешно перетряхивали Интернет, пытаясь найти сведения о Национал-большевистской партии, русских анархистах и националистах, пытались вычленить хоть что-то разумное из того бреда, который они там обнаружили. Получив список погибших, журналисты стали звонить их родным. Впервые в жизни Джекобу пришла мысль, что его профессия – довольно-таки паскудное дело. Журналист представил, какие некрологи вышли бы о нем в завтрашних газетах, если бы он тоже остался под завалом, – и ему стало совсем неприятно. Прихватив бутылку виски, он отправился к себе в комнату.

Его комната была раньше кабинетом, в котором сидел некий не слишком крупный начальник – со стенами, обшитыми деревянными панелями, и большим рабочим столом. Странно смотрелся в этом кабинете большой кожаный диван непонятного назначения. Впрочем, понятного. Видимо, у русских еще не было закона о сексуальных домогательствах на работе – и начальник валялся тут со своей секретаршей. Ко всем эти остаткам роскоши Джекоб добавил армейскую койку, свой рюкзак, камеру и ноутбук. Риккардо спал в приемной, где, наверное, раньше сидела секретутка.

…Увидев, что в кабинете горит свет, журналист подумал, что просто забыл его вырубить, но, войдя, увидел зрелище, от которого застыл на пороге с разинутым ртом. На стуле сидела, как у себя дома, та самая девица – и с интересом изучала содержание его ноутбука. На ней была драная майка с символикой какой-то «металлической» группы, куртку она бросила на пол. Ничего себе! Джекоб, вместо того чтобы задать ряд вопросов: как она сюда попала, миновав все посты, и, что самое главное, как ей удалось взломать компьютерный пароль, который, как уверяли представители фирмы-продавца, абсолютно хакероустройчив… Так вот, он вместо всех этих закономерных вопросов сказал самое глупое, что только можно было сказать:

– Жрать хочешь?

Та кивнула – Джекоб полез в рюкзак и извлек оттуда какие-то консервы. А заодно, поколебавшись, все-таки достал и разлил по стаканам виски. Пила девица по-русски, даром что маленького роста и юного возраста. Спокойно влила в себя стакан. Ела она тоже будь здоров – не отвлекаясь и не останавливаясь, как хищный зверь. То ли у них там в этом доме со снабжением было не ахти, то ли просто аппетит был такой. Джекоб не успевал ей подкладывать. Она слопала столько, что хватило бы на трех спецназовцев. Потом встала и деловито стянула с себя майку, неторопливо расшнуровала ботинки, вылезла, как змея из кожи, из своих штанов… Потом выпрямилась во весь свой хлипкий рост и улыбнулась волчьей улыбкой.

Зрелище она представляла то еще. Девчонка была худая – торчали все ребра, но на руках виднелись маленькие, но твердые бицепсы, и фигурой она больше походила на мальчишку, занимающегося, скажем, бегом на длинные дистанции. Впрочем, особо разглядеть ее Джекоб не успел. Девица подошла к нему, твердо взяла за руку и повела к дивану. Все это она проделала с таким видом, будто другого развития событий и предположить невозможно. И Джекоб, сам не понимая почему, не стал возражать, хоть девка была совсем не в его вкусе. Джекоб с кем попало не спал и умел отказывать женщинам. Одна сокурсница забралась было к нему в кровать, но он не только сумел ее отвадить, но – что почти нереально – сохранил с ней хорошие отношения. А вот сейчас сбросил одежду и повалился рядом с девицей на диван.

Что-либо осознавать Джекоб стал только под утро. Он лежал на спине, и ощущение было такое, будто все это время грузил уголь. Голова девицы мирно покоилась у него на животе. Что тут можно сказать? Джекоб к своим тридцати двум годам много где побывал, со многими женщинами успел переспать. Но то, что вытворяла эта девица, было чем-то совершенно запредельным. А весело жили эти анархо-фашисты, если у них все девчонки были такими, подумал журналист. Тут он запоздало спохватился. Вот дела – завалился спать с кем попало, с девкой черт знает откуда. Но почему-то он был уверен, что никаких неприятностей у него не будет.

– Слушай, а как тебя зовут-то хоть? – спросил Джекоб, когда девица зашевелилась.

– Василиса.

До журналиста дошло, что он впервые слышит ее голос. Он был низкий и хрипловатый, но в общем-то красивый – просто мечта продюсера, ищущего вокалистку для группы, играющей блюз-рок.

– Василиса, – повторила она. – А для друзей просто Васька.

В голове у Джекоба вертелось много вопросов, но он не знал, с чего начать и как их сформулировать. Как-то все получалось глупо. Ну в самом деле, не начинать же волынку: а откуда ты, кто твои родители и как ты попала в банду отморозков? Он решил начать с простого:

– Васька, а как тебя сюда пропустили?

– Никто меня не пропускал. Делать мне нечего всяких придурков спрашивать! Я сама прошла.

Все было понятно. То есть ничего непонятно. Джекоб подошел с другой стороны:

– А как тебе удалось взломать пароль на компе? Ты что, училась программированию?

Хотя, честно говоря, чтобы сломать этот пароль, надо было не просто учиться программированию. Надо было его очень хорошо знать. Эту защиту не смог на спор сломать профессиональный программист, выпускник Массачусетского технологического[16]. А в этом учебном заведении дураков не держат.

– Какой пароль? – искренне удивилась девица.

Джекоб вскочил в кровати и метнулся к компьютеру, перезагрузил машину. Вместо того чтобы сказать «enter password», ноутбук с наглым видом тут же выдал картинку рабочего стола. Пароль исчез!

Видя ошарашенное лицо Джекоба, Васька сочувственно сказала:

– Да ты не парься. И нас тут и не такое бывает.

В дверь просунулся Риккардо. Смотрелся он как кот, который поутру возвращается с мартовской гулянки. Да, впрочем, так оно и было. Джекоб, не особо нуждаясь в услугах «ординарца», отпускал его в свободное плавание. Чем тот пользовался на всю катушку. Дело в том, что чуть ли не с первого дня пребывания сил НАТО к расположению их частей стали приходить многочисленные девицы и женщины. Непонятно было даже – откуда их так много взялось. Причем не какие-нибудь замухрышки, а красивые, иногда даже очень красивые. Возможно, подтянулись из деревень и окрестных городов. Денег с пришельцев девицы, можно сказать, и не брали. У них были иные цели – каждая хотела подцепить солдатика в качестве транспортного средства для перемещения в Европу или за океан. И, судя по энтузиазму интернациональных миротворцев, шансы имелись у многих. Впрочем, ничего нового в этом не было. Термин «трофейная жена» появился после войны во Вьетнаме. В мусульманских странах с этим было сложнее, хотя тоже случалось. Ну а тут все вернулось на круги своя.

Первыми навели порядок французы, которые стояли на Петроградской стороне. Их начальство, сообразив, что сколько ни запрещай, а до девиц военнослужащие все равно доберутся, привело это дело в норму. Девиц поселили в отдельном доме, провели туда электричество и даже оборудовали души. Примеру французов последовали все. Риккардо, видимо, пропадал именно в подобном доме, который был расположен недалеко от Смольного.

Теперь он с некоторым ужасом глядел на Ваську, которая, лежа на животе, беззаботно смолила сигарету.

– Что глаза таращишь? – наконец обернулась она к нему. – Девок голых не видел?

– Простите, синьорина, – взял Риккардо светский тон и обратился к Джекобу: – Ох, слава богу, шеф, а то я уж испугался, что вы из этих козлов… Тех, которые иной ориентации. Только есть в этом городе девушки и получше…

Риккардо, как истый латинос, полагал, что мужики не собаки, им кости ни к чему. Поэтому Васька его не вдохновляла. И по причине же своего латиноамериканского происхождения он люто ненавидел гомосеков – таким парням, как он, сколько ни прививай политкорректность и прочую толерантность к пидорам – не в коня корм.

– Шеф, тут дела-то какие творятся… Все на ушах стоят. С компьютерами чудеса происходят. Я в этом ничего не понимаю, но все бегают, будто конец света наступил.

– У них тоже!

Джекоб торопливо оделся и выскочил в коридор, в котором располагались комнаты аккредитованных журналистов. Там царила обстановка, более всего напоминающая растревоженный курятник. Журналисты носились туда-сюда с квадратными глазами. Постепенно обстановка стала проясняться. Оказалось, что Джекоб, у которого с машины всего лишь исчезла защита, отделался легким испугом. Взбесились все армейские компьютеры. Они глючили – и глючили как-то очень странно. Что же касается журналистских ноутбуков, то машина Джекоба осталась единственной, которая работала. У остальных все было куда хуже. Самое же удивительное было то, что машины пострадали по-разному. У одних, к примеру, вылетел BIOS[17]. У других же винчестеры переформатировались сами собой. Вот так вот просто – ни с того ни с сего жесткие диски стали жрать самих себя. И сожрали ведь у тех, кто не успел вовремя прекратить это безобразие.

Самое интересное было у Речел. На все команды ее машина реагировала односложно – сообщением во весь экран на русском: «Дайте водки, суки!», сопровождавшимся музыкой – началом песни группы Deep Purple «Smoke on the water», после чего безнадежно висла. После перезагрузки все повторялось по новой.

– Слушай, а может, дать компу водки, если он так просит? – предположил Джекоб.

– Ты все остришь! Это теракт! Нас атаковали русские хакеры! – завопила Речел.

Журналист только покачал головой. В отличие от Речел, которая разбиралась в компьютерах на уровне домохозяйки из глубинки, он кое-что знал о хакерах. И понимал, что такая хакерская атака очень маловероятна. Точнее, невероятна вообще. Ведь что получалось? Какие-то неведомые взломщики разом выпустили чуть ли не табун разных вирусов – уж больно разнообразны были повреждения. Причем вирусы тоже должны быть неведомыми – защита у армейских машин что надо – и при этом обладать силой атомной бомбы. Да и то сказать – русские, конечно, считались лучшими хакерами в мире, но проделать такое… Нет, поверить в это трудно.

Тем более накрылись и такие армейские компьютеры, которые были вообще ни с чем не связаны. У них не имелось ни CD-ромов, ни даже даже USB-портов!

Все это Джекоб узнал уже в пресс-центре, где царила не меньшая паника, чем среди журналистов. Впрочем, так было всюду. Как оказалось, армия без компьютеров чувствовала себя очень неуютно. Полетела связь, еще много чего полетело. Не говоря уже о такой мелочи, как Интернет. Как оказалось, без компьютеров воевать трудно.

– И что вы об этом думаете? – спросил кто-то из разъяренных журналистов инженера, спешно доставленного в пресс-центр и топтавшегося вокруг погасшей аппаратуры.

– Вскрытие покажет! – огрызнулся он.

– Но вы можете хотя бы предположительно назвать причины?

– Могу. Даже две. Атака инопланетян или черная магия. Выбирайте по вкусу.

– Это дьявол! Это происки дьявола! – заорал вдруг один солдат. Это был просто рядовой боец из взвода охраны, для порядка направленного в пресс-центр ошалевшим начальством. Хотя ну кого или что здесь можно было ловить и от кого что охранять? Даже если дело все-таки было в вирусах – их с помощью войск не поймаешь.

– Что он там вопит? – обратился Джекоб к сержанту.

– Сэр, не обращайте внимания. Он у нас такой… Адвентист. Религиозный шибко. Он, как прибыли в Россию, всюду видит происки дьявола.

– А были причины?

– Да никаких. Ну да, десять человек провалились в подвал с горячей водой. Правда, откуда там взялась горячая вода? Но мало ли. В таком-то городе. А он орал о том, что во всем дьявол виноват.

Джекоб посмотрел на солдата. Это был худой чернявый парень, на котором обмундирование смотрелось как-то нелепо.

– Что, брат, ты думаешь, все тут от нечистого?

Парень посмотрел на Джекоба – и глаза его стали совсем дикими.

– И ты знаешься с нечистым!

Джекоб махнул рукой и пошел прочь.

Вернувшись в свою комнату, он обнаружил там Риккардо и Ваську, сидевшую в одной майке, с мокрыми волосами. Латинос что-то ей увлеченно рассказывал. Излагал он на испанском, энергично размахивая руками. Девица ухмылялась.

– Я ее в душ проводил, – доложил латинос.

– Ты что, знаешь испанский? – спросил Джекоб девицу.

– Откуда? Но анекдот про мужика, который голый спрятался от мужа в шкафу и вылез с криком «Я моль!» я и на русском слышала. А этот… Риккардо душевно рассказывает.

…До конца неосознанная мысль, всплывшая в голове Джекоба, пропала. Нет, в самом деле, ну не могла эта девица сотворить подобную диверсию! Уж скорее можно было бы поверить, что анархо-фашисты имели в своем доме крылатые ракеты с ядерными боеголовками. Но даже если такое предположить – трудно представить столь крутого террориста, который после выполнения ТАКОГО задания будет сидеть в расхристанном виде и слушать болтовню разгильдяя-солдата. Чушь. Собственно, такая нелепая мысль мелькнула у Джекоба лишь потому, что девица снова лениво тыкала пальцем в клавиши ноутбука.

– Что ты там смотришь?

– Ваську. Красивая картинка у тебя. Прямо хеви-метал.

– Не понял.

– Ну, Васильевский остров.

Журналист глянул в монитор. Да, этот снимок подарил ему кто-то из русскоязычных знакомых, узнав, что он собирается в Питер. Вроде как талисман. На фотографии был изображен сфинкс – египетское чудовище, занесенное на набережную Невы. Снимок и в самом деле смотрелся сильно – каменное изваяние сидело, упираясь головой в красное закатное небо, по которому неслись клочья черно-синих облаков. От фотографии веяло непонятной угрозой.

– Красиво. Но как-то мрачновато… – оценил Риккардо, глянув в свою очередь на фотку.

– А вы думали! А уж если они разозлятся…

Как это ни странно, невиданное ЧП с компьютерами не произвело какого-то особого шума. Паника улеглась, технику кое-как восстановили. Не всю, правда, да и работала электроника теперь весьма своеобразно… Но военные инженеры все-таки обнаружили причину – какой-то технический сбой. Никто из их туманных пояснений на наукобезобразном языке, напичканном разными техническими терминами, ничего не понял. Поняли только, что вероятность такого сбоя была одна на миллион. Уникальное сочетание разных обстоятельств. Но ведь десять в минус шестой – это все-таки не ноль. Шансов выиграть главный приз в лотерее только чуть больше. Но кто-то ведь выигрывает! Ну, а тут не выиграли, а проиграли. Вот и все дела.

Что же касается журналистских ноутбуков, то от этого просто отмахнулись. Мол, армия не отвечает за то, что творится в ваших компьютерах. Особенно все потешались над Речел, которую откровенно недолюбливали. Водки машине пожалела! Как это часто бывает, за смехом все и проехали.

Что касается Васьки, то неожиданно для себя Джекоб не захотел с ней расставаться. Понравилась ему эта странная девица. Поэтому журналист пристроил ее в качестве консультанта – поскольку сотрудничество с местными жителями всячески приветствовалось, вопросов никто не задавал. Тем более что подружки из местных, тоже как-либо оформленные на службе, имелись у многих. Начальство против этого не возражало. Риккардо переворошил вещевой склад и отыскал маленький комплект формы, в которой девица смотрелась вполне пристойно.

Добро пожаловать в резервацию!

Без особой цели Тони брел по улицам Петербурга. Он находился в увольнении. Впрочем, дисциплина в корпусе разболталась – и четкой разницы между увольнением и самоходом не было. Почему-то вместо того, чтобы квасить пиво с сослуживцами, Тони потянуло пошататься по улицам. Благо район Владимирского проспекта, где располагалась его часть, считался практически безопасным.

Его завораживал этот город, где улицы были похожи на горные ущелья. Казалось бы, большинство домов стояли пустыми. Но Тони не зря вырос на природе – он чувствовал, что там, за этими стенами, что-то происходит. Там была какая-то своя жизнь, которой он не понимал. И недоброй была эта жизнь. Тони чувствовал исходившую от города скрытую враждебность. Пока скрытую.

На площади, носившей невыговариваемое название «Владимирская», возле огромной красивой церкви шло торжище. Стояло несколько телег, запряженных лошадьми, с них торговали сельскохозяйственными продуктами. Точнее, не совсем торговали. С приходом американцев пришли и доллары. Но целый год в Петербурге господствовал натуральный обмен. Люди к нему привыкли и не спешили возвращаться к обычным товарно-денежным отношениям.

Тут же толпились люди, предлагавшие пластиковые бутылки с самогоном, а также консервы и прочую армейскую еду – из той, которые раздавали представители миротворческих сил. Множество людей держали в руках разнообразные побрякушки – большие и малые. Какие-то подсвечники, украшения и прочее. При виде американского солдата именно эти, последние, толпой бросились к нему и стали наперебой предлагать свой товар. Русского Тони, понятное дело, не понимал, но иногда проскакивали и безбожно исковерканные слова «absolutely cheaply[18]». Но вот чем не страдал Тони, так это страстью к сбору трофеев. Он вообще был равнодушен к вещам. Тем более что к нему уже пару раз приближались какие-то деятели и шепотом на неплохом английском предлагали продать патроны. Судя по уверенности, с которой они действовали, многие солдаты промышляли этим бизнесом. Скоро винтовки начнем продавать, мелькнуло в голове у Тони.

Все эти дела его не интересовали. Поэтому он протиснулся сквозь толпу и двинулся вдаль по улице, в начале которой восседал на постаменте какой-то бородатый тип.

Улица была вымощена камнем, кое-где торчали обломки скамеек. Видимо, раньше ее делали с некоторой претензией. Теперь вся эта претензия смотрелась весьма ободранно. Но район был людным. Окрестные дома носили признаки обитания, из многих окон торчали трубы самодельных печек. Да и люди то и дело сновали туда-сюда.

Тони наугад свернул в переулок и обнаружил там непорядок. Человек пять парней лет по четырнадцать-пятнадцать напали на прижавшегося к стенке пожилого человека. Тот, даром что на вид был типичный ботаник, да еще и в очках, – все же довольно удачно не давал им приблизиться. Но, конечно же, участь его была решена, если бы Тони не ринулся на помощь.

Солдата чуть ли не с первого дня, когда он подписал контракт на службу в Петербурге, навязчиво воспитывали в том ключе, что он должен поддерживать порядок и защищать мирных жителей от хулиганов и прочих панков[19]. Но главное, честно говоря, было в другом. Парни были одеты пусть и в видевшее виды старье, но все-таки в их прикидах угадывался стиль американских рэпперов. Тони терпеть не мог эту категорию двуногих. Хотя бы потому, что, как и большинство белых жителей Техаса, он в душе не мог согласиться, что чернокожий равен белому, – и это его убеждение не могла вытравить никакая проповедь политкорректности. Но если негров он просто недолюбливал и первым их никогда не трогал, то белых, которые подражали приколам черномазых, просто ненавидел. Рэпперов он бил всюду, где встречал. Поэтому и не стал, как следовало бы по инструкции, стрелять в воздух и кричать, чтобы разошлись, а молча бросился в атаку. Одного вырубил ударом приклада, второго, успевшего обернуться, достал ногой ботинка в живот. Остальные, увидев атакующего амбала, да еще одетого в военную форму и вооруженного, кинулись бежать – но Тони успел залепить прикладом еще одному меж лопаток. Тот заорал и впечатался мордой в асфальт. Потом, правда, встал на четвереньки да так и двинулся прочь, хныча и вытирая кровавые сопли.

– Ох, благодарю вас, – сказал человек на правильном английском языке. Таком, который у себя в Техасе Тони слышал только из телевизора – да и то по центральным каналам. У южан была собственная гордость, они принципиально говорили по-своему.

– Не стоит благодарности, сэр. Это наша работа. Мы получили приказ расправиться с бандитами и хулиганами.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания