Веста Спиваковская

Громче, чем тишина. Первая в России книга о семейном киднеппинге

Предисловие

«Этого не может быть!» – вот что я слышу последние семь лет чаще всего.

Моя история – это смесь судебного произвола, зловещих совпадений, слепых пятен в законе, клеветнических инсценировок, родовых динамик, мировоззренческих конфликтов, несправедливых обвинений, а также – абсурда, кафкианства и мистики. Ну и результат моей наивности, конечно.

Кто-то уверен, что все это лишь постановка. Кто-то видит в ней исключительно черную магию и «отработку кармы». Однако многие все же предпочитают считать, что это «просто семейный конфликт», и держаться подальше.

Итак, меня зовут Веста. Мой личный апокалипсис случился летом 2010 года, когда у меня похитили двухлетнюю дочь. Более семи лет и по сей день я не вижу свою Ксюшу. Бывший муж и свекровь решили навсегда разлучить нас. В книге, которую вы держите в руках, описана хронология событий с того момента, что навсегда изменил мою жизнь.

Я решила опубликовать эту книгу по нескольким причинам. Во-первых, потому, что меня слишком долго заставляли молчать. Роман Проценко, а также его семья и сообщники, вероятно, исполнены уверенности, что можно бесконечно прятать не только маму от Ксюши и Ксюшу от мамы, но и скрывать правду о том, что случилось с мамой Ксюши на самом деле.

Пока готовилась эта книга, Роман Проценко, похитивший Ксюшу, стал финалистом престижного конкурса «Лидеры России – 2018». Это обстоятельство указывает на многое. В частности, на то, что демонстративное пренебрежение к закону – легитимизировано, а сам госслужащий, забравший у матери ребенка, может легко оказаться в будущей «элите» управленцев России.

Во-вторых, описывая события, происходившие со мной на протяжении долгих лет в поисках и борьбе за ребенка, я надеюсь помочь таким же, как я сама, родителям – матерям и отцам – не отчаиваться и не сдаваться. Эту книгу кто-то уже окрестил «пособием» на тему «Что делать, если у вас украли ребенка?».

Моя история также о том, как жить, когда кажется, что изменение ситуации так же невообразимо далеко от вас, как и смирение с ситуацией.

В-третьих, книга писалась на протяжении долгих шести лет… За это время я буквально прожила несколько разных жизней и могу сказать, что умирать страшно только первые три раза. Благодаря подробной «летописи» в книге можно проследить некоторые из этих трансформаций. Несмотря на то что мне самой бывает некомфортно читать некоторые главы, я оставляю их такими, какими они были написаны. Ведь историю не всегда возможно переписать: ее можно лишь интерпретировать, а я предпочитаю не играть со смыслами, а оставаться честной даже в своем писательском несовершенстве, да простит меня читатель.

«Громче чем тишина» начиналась как дневник и письма к дочери. В начале пути письменная фиксация треснувшей «реальности» помогала мне просто не сойти с ума, и я даже не думала, что когда-либо опубликую этот личный «саспенс».

Однако процесс запустил осознание того, что именно молчание делает из жертвы жертву. Многие из нас столкнулись с насилием в той или иной форме, но в нашем обществе по-прежнему не принято публично высказываться об этом. Мне бы хотелось вдохновить людей не только на то, чтобы обращать внимание, если рядом происходит что-то вызывающее беспокойство, но и не бояться об этом говорить. Так мы станем более чуткими друг к другу и в особенности к тем, кто отважился не хранить молчание.

Более семи лет вынужденной разлуки с Ксюшей подарили мне встречи с десятками, а затем и сотнями матерей, отважных и беспомощных (при современной правовой системе) женщин, которые днями, неделями, годами живут с подобным горем в сердце. Каждая из таких историй не менее потрясающая, чем написанная здесь.

«Семейный киднеппинг» в России проявил не только дыру в законодательстве, но стал настоящим стихийным бедствием, незаметным при этом для большинства граждан страны. Он объединяет родителей в борьбе за свои права, но при этом оставляет их в «одиночной капсуле» общественной стигмы. Отсутствие реакции законодателя вынуждает меня делать из личной трагедии публичную, чтобы вновь заставить наше правительство обратить внимание на недостаток существующих правовых механизмов в разрешении семейных конфликтов.

Пока рейдерский захват собственных детей происходит ежедневно и остается безнаказанным, пока разлученный родитель не имеет действенных правовых инструментов для защиты своих гражданских прав, пока правами ребенка распоряжается тот, кто сильнее, я могу сказать лишь одно. Моя собственная травма уже перестала быть личной, но стала общей, публичной травмой. Эта книга является попыткой обратить внимание на острую и очень больную общественно-политическую рану. Залечивать раны в публичном поле не только становится трендом (о чем ярко свидетельствуют флешмобы #янемогумолчать и др.), но и является необходимой практикой!

Эта книга призвана донести до сознания каждого родителя или того, кто собирается им стать, что подобная драма может случиться в совершенно обычной семье. Пока в обществе не сформируется ответственность за собственное излечение, оно будет продолжать болеть насилием. Закон сам по себе не изменится. Закон – это мы с вами. Выздоравливать поодиночке не получается.

Наконец, главная цель этой книги совершенно очевидна и проста. Она адресована моей любимой дочери Ксюше.

В конце мне бы хотелось сказать слова благодарности всем героям книги, которые одновременно являются и соавторами событий, здесь описанных, а также тем, кто поддерживал меня долгие годы. Вы – замечательные друзья, спасибо за то, что незримо были рядом в самые отчаянные минуты. Вы помогали налаживать связь с той реальностью, которая иногда казалась мне недостижимой. Андрею, который по-прежнему живет в Краснодаре, я благодарна за то, что мы, будучи разлученными родителями, да к тому же еще и психологами, могли часами делиться друг с другом переживаниями, осознанно проживая самое тяжелое. Жителям солнечного Новороссийска – Татьяне Анатольевне, Елене, Юлии, Наташе – спасибо вам за отзывчивость! Всем неравнодушным людям из солнечного Краснодарского края – низкий поклон.

Благодарю судей, которые вопреки соблазну и несмотря на все препятствия следовали букве Закона и не искажали Справедливость; всем тем судьям, кто выносил в моем деле честные приговоры и решения суда. В глубине души я считаю вашу работу подвигом.

Благодарю Ларису Федоровну Горчакову за оказанное мне доверие представлять Региональную общественную организацию «Женщины нашего города» в Санкт-Петербурге.

Екатерине Шумякиной, Татьяне Бренник, Максимилиану Бурову, Нате и Марианне и всем волонтерам некоммерческой общественной правозащитной организации «СТОПКИДНЕППИНГ» (www.киднеппинг.рф) в Москве – за то, что несут вахту, оказывая круглосуточную поддержку жертвам семейного киднеппинга. Вы выполняете невероятно тяжелую работу.

Я благодарна своим юристам (их было слишком много, чтобы перечислять по именам), близким друзьям – Катрин Штейн, Сергею Ушану, тете Эле, Косте Сверх, Жене Железняк, Лене Буш, Льву Г., Ладе Разуевой, Павлу Баденскому, Инне Эргин, Кристине Курочке, Кириллу Гопиусу, Алле-Алисе, Егору Яковлеву. Тем, кто помогал работать над книгой, – Лизе Чукреевой и Саше Маркидоновой, Паше Щуру, фотографу Carolina Trujillo Rocha. А также моим соратникам и коллегам в Индии, Германии, Голландии, Австралии, Турции, Америке, Перу, Англии, Израиле и во всем мире.

Я благодарю маму и дедушку, которых уже нет рядом, но чей свет и тепло оказывают поддержку сквозь время и расстояние. Моего отца, которому я многим обязана, в том числе, большинством своих жизненных уроков. Я благодарю за качество и неотвратимость этих уроков, а также за то, что предложил мне свое плечо, когда я уже совершенно на это не рассчитывала. Моего любимого брата Антона, за его бесконечно доброе сердце.

Благодарю Регину Ибрагимову за то, что придала мне сил и веры на самой тяжелой стадии – финишной прямой. Тем же, кто предал меня и по разным причинам дистанцировался, я также благодарна, поскольку этот опыт многому меня научил.

В эту книгу не вошли некоторые главы, а также фотографии и документы. Их вы сможете найти на сайте: www.громчечемтишина.рф

Напоследок хочу сказать всем тем женщинам, которые не имеют детей, которые потеряли ребенка, которые не могут быть рядом с ребенком по какой-то причине и которые лечат своего внутреннего ребенка: я вижу вас.

Часть первая

Глава 1

– Дорогая, – ласково улыбнулся он, – я тоже очень скучаю по Ксюшке, но я уверен, что мы поступаем правильно, ведь ей сейчас полезно немного отвыкнуть от нас и побыть с бабушкой. Скоро наша домашняя девочка пойдет в садик, где ни тебя, ни меня не будет рядом.

Я кивнула. Стало немного легче. Может, моя привязанность к ребенку действительно превышает норму?

Рома достал из кармана небольшой конверт и продолжил: – Я знаю, как ты устала. Каждый день ты проводишь с ребенком, а еще успеваешь работать. Наверное, поэтому сейчас тебе так сложно перестроиться, когда Ксюша с бабушкой в Новороссийске, а я работаю в Москве. Поверь, для нее полезно немного отвыкнуть от нас, да и нам нужно о многом подумать. Я хочу измениться, чтобы лучше понимать тебя. Желаю, чтобы моя любимая жена всегда была счастлива со мной. Пойми, все дети вокруг отдыхают летом с бабушками. Это нормально! Я вот, например, до семи лет жил у бабушки и дедушки. И что? – он говорил мягким ровным голосом, в непривычной пропорции сочетая трепет и жесткость.

Я понимала, что мой муж, как всегда, прав. Разве что взгляд его светло-карих глаз излучал неподходящее случаю напряжение, но, наверное, это из-за ответственной работы и волнения за наше будущее, думала я и продолжала молча глядеть на него. Внутри разливалось тепло и росла благодарность за его мягкую поддержку, нежность и любовь, особенно в тот момент, когда они мне были так необходимы.

Затем он положил мою руку в свою большую теплую ладонь и продолжил уже более решительно:

– Обещаю, скоро все в нашей жизни изменится. Осталось уладить вопрос с квартирой и детским садом для Ксюшки, и мы переедем в Москву. А сейчас, дорогая, у меня для тебя сюрприз.

Он вручил мне синий конверт, который все это время держал в руке. Я продолжала непонимающе смотреть на своего заботливого супруга. Потом развернула лист и прочитала. Это была путевка. На остров Бали. От неожиданности я, кажется, онемела.

– Рома! Ты хочешь отправить меня в Индонезию? Одну? А как же ребенок и моя поездка в Новороссийск? – я выдернула руку. Снова что-то не состыковывалось.

– Светик, тебе надо отдохнуть. Одной, без Ксюши. Ты это заслужила, – Рома тщательно подбирал слова. – В конце концов, это поможет тебе расслабиться и отвлечься от дурацких мыслей. Ксюше там хорошо с бабушкой, и я обещаю, что к твоему возвращению я привезу их в Питер. Главное для меня – снова видеть в твоих глазах свет, обо всем остальном я позабочусь, – он улыбнулся и притянул меня к себе. Сил на споры не осталось.

Мы тепло расстались. Рома спешил на скорый поезд до Москвы, поэтому, получив молчаливое согласие принять подарок, он отказался от чая и быстро уехал. Однако после моего четырнадцатичасового перелета до Индонезии ни скайп, ни мобильный мужа не отвечали. Дозвониться до Ромы никак не удавалось. Что бы это значило? То ли вопрос в часовых поясах, то ли в полевых работах по плановой газификации Московской области. Может, у него украли айфон? Муж как будто растворился, забросив меня за восемь тысяч километров и совсем не волнуясь, как я долетела и что там со мной происходит. Но еще страшнее стало, когда я вернулась обратно и Рома не встречал меня в Домодедово. Он ведь прекрасно знал, что у меня нет денег даже на обратную дорогу до Питера. Как он мог обо мне не позаботиться? Как мог допустить, чтобы я осталась одна в чужом городе без возможности добраться домой? Он что, умер? Или попал в больницу? Я помчалась в Питер, заняв деньги на билет у московских друзей. Оттуда сразу стала звонить университетской подруге Ире, которая находилась в тот момент в Новороссийске. Но та отвечала невнятно и односложно: «Ксюша в порядке. А Рома? Нет, не видела». Кое-как достав денег, я взяла билет до Новороссийска.

Глава 2

20 августа в поезде из Санкт-Петербурга в Новороссийск я не переставая вспоминала последнюю встречу с Ромой, которая совпала с годовщиной нашей свадьбы. Несмотря на рабочий день, муж специально прилетел из Москвы, чтобы поздравить меня. Заметив мою тоску по дочке, он упрашивал меня не обижаться на свекровь, которая под предлогом бесконечно гостивших у нее родственников уже дважды настояла на том, чтобы я сдала билеты до Новороссийска. Она уверяла, что Ксюша прекрасно себя чувствует, что у них сложились замечательные отношения, и если ребенок и скучает по маме, то не слишком. Получив воспитание в семье, где всегда уважали мнение старших, мне ни разу не пришло в голову подвергнуть слова свекрови недоверию или критике. Сразу после отъезда Ксюши с бабушкой на душе стало невыносимо тяжело. Я перестала спать, есть и не могла ни о чем думать. Один раз даже вызвала скорую, но врачи не нашли ничего страшного на кардиограмме, посоветовали успокоиться и что-то прописали. Оставшись летом в опустевшей квартире наедине с детскими вещами и игрушками, я не могла заниматься тем, о чем давно мечтала. Несмотря на то что уже были распечатаны изображения на фотохолстах и со дня на день предстояло открытие моей выставки. Кроме того, давно ждал запуска проект дискуссионного клуба на основе древнееврейской традиции толкования текстов, с которой я впервые столкнулась во время образовательной поездки в Израиль. Однако как я ни пыталась взять себя в руки и сосредоточиться – это абсолютно не удавалось, я жила исключительно ожиданием скорой встречи с дочкой и поездкой к ней в Широкую Балку. Но в то лето время тянулось мучительно медленно и напоминало летаргический сон.

Поэтому, когда мой дорогой Рома приехал, обнял меня и произнес: «Ты прекрасная мама! Спасибо тебе за нашу чудесную девочку!», я смогла наконец-то выдохнуть. Затем, как и пять лет назад, он опустился на одно колено, будто снова собирался сделать мне предложение, и прижал мою ладонь к губам. Я беззвучно заплакала, уже не понимая, зачем мне нужно оставаться в Питере и почему я не могу поехать, наконец, к ребенку.

Глава 3

Под мышкой у меня папка с бумагами – в прокуратуре и милиции сегодня был неприемный день. Понедельник в Новороссийске и рабочим-то днем сложно назвать, не то что приемным. Зато в этот не-знаю-какой-по-счету приезд в Новороссийск я приняла любезное предложение подруги Риты и остановилась в ее большом частном доме, разделив жилплощадь с ее дружной семьей, множеством детей и домашних животных. Жить в частном секторе оказалось приятнее, чем в равнодушных гостиницах советского типа, равно как и в прокуренных стенах съемных квартир, где горячую воду давали только до 10 утра. Кроме того, бесценным подарком стали попутные уроки краснодарской антропологии. «Обещать – не значит жениться» – вот главное правило Кубанских земель, озвученное мне местными. Иными словами – тут никому нельзя верить! Я со своей неискоренимой доверчивостью поначалу то и дело попадала впросак: то понадеюсь на сердобольного сотрудника милиции, а он исчезнет, то поверю авторитетам, пообещавшим помочь вернуть ребенка, и попаду на деньги.

Домой к Рите приходилось подниматься в гору – вернее, официально эта гора называется Второй Бугор. За высокими заборами здесь располагается частный сектор.

Подойдя к импровизированной остановке, я села в такси, где уже находилось несколько пассажиров. По их усталым лицам сразу стало понятно, что едут они после работы домой и ждут именно меня, четвертую, для того чтобы всем скинуться и заплатить таксисту за подъем на этот самый Второй Бугор. Молча отъезжаем, юноша-армянин что-то отстукивает за рулем, наверное, любимую мелодию. Мотор гудит, машина идет в гору, и пассажиры вдавливаются в спинки кресел.

– Сколько стоит проезд? – спрашиваю.

– 15 рублей, – отвечает водитель почти без акцента.

Наш автомобиль не торопясь ползет вверх по узкой и плохо освещенной дороге. Пассажиры молча выходят один за другим. Механизм отлажен до безупречности. Кажется, что таксующий юноша вовсе даже и не юноша, а старик-извозчик, который многие годы кружит по городку на своей кряхтящей лошадке и давным-давно выучил, кто и на какой улице живет. Но, скорее всего, дело просто-напросто в том, что Новороссийск – крошечный, и все пассажиры здесь – постоянные, знают всех таксистов в лицо и, быть может, даже выучили наизусть непростую родословную каждого из них и неизменный плей-лист армянских шлягеров. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь не пропустить нужную остановку.

Незаметные под звездным южным небом улочки Павлика Морозова и Лизы Чайкиной увиты плющом и засажены грецким орехом. На домиках, за заборами, висят спутниковые тарелки с логотипом телеканала, на котором я когда-то работала ведущей ток-шоу. Тарелки приветливо поблескивают, отражая свет нашей повозки. На каждой остановке такси из темноты улиц слышится лай собак.

В такси остаюсь я одна, и водитель ненавязчиво интересуется:

– А вам, девушка, куда?

– До конца, – отвечаю я. Почему-то мне кажется, что там, куда мне надо, на самую вершину Второго Бугра, у таксистов и есть конец маршрута. Я стараюсь косить под местную, но напрасно: по мне за версту видно, что я не отсюда. Однако с каждым приездом я все глубже врастаю в эту обожженную солнцем землю.

– Вам нужна Харьковская? Так это не конец! – у таксиста, кажется, поднялось настроение, и он решил поддержать мою игру: «Не местная – не умничай!»

– А где же тогда конец? – уточнила я, попутно размышляя, что за Харьковской город, кажется, вовсе заканчивается и дорога уходит в направлении курорта с гордым названием Широкая Балка.

Надо сказать, что населенный пункт – урочище Широкая Балка значит для меня больше, чем простое географическое обозначение на карте. Именно дорогу в Широкую Балку я неоднократно сравнивала то с Монте-Карло, то с Монтенегро из-за красивой горной автострады, разрезающей пейзаж на парящие бескрайние холмы и зависшие в морской глади корабли. Завораживающий вид! Редкие виноградники, выцветшие домишки. Вдали, за горой Колдун, виден кусочек моря и всегда одинокая, будто нарисованная, нефтяная баржа. Здесь начинается не разбавленная урбанизмом романтика, за которой приезжает искушенный турист. Извилистые повороты захватывают дыхание, а атмосфера безмятежности и вечности врывается вместе с ветром в открытое окно автомобиля. Это и был единственно верный путь. Это и была свобода. Или нет, точнее: непереводимое ни на один язык слово «воля». Эта наполненная летом и молодостью дорога в Широкую Балку осталась у меня в почти потерянном прошлом, если время, конечно, делится на какие-то временные слои.

– Конец – это Широкая Балка! – пошутил таксист, а может, просто захотел на мне подзаработать.

– О, да! Широкая Балка – всем концам конец! – согласилась я, понимая, что таксист как никто лучше выразил то, что происходит со мной в последнее время.

13 сентября, ровно год назад, я в последний раз обнимала свою крошку. С тех пор это было самое сложное для меня, самое неприкаянное воспоминание.

Глава 4

Широкая Балка оказалась не только концом дороги, ведущим из портового города-героя к многочисленным санаториям и здравницам, но и своеобразным венком, возложенным на могилу моего прошлого. Именно здесь цветная кинолента резко прервалась – ее зажевало неизвестное доселе устройство, на месте привычной картинки появились размытые цвета, треск и грохот, а затем казалось, что экран и вовсе погас. Даже сейчас, спустя несколько лет, ту поломку кинопроектора нашей жизни по-прежнему невозможно переоценить. И тот день вновь и вновь отравленной стрелой пронзает мою память.

Итак, 20 августа 2010 года я села на поезд, идущий из Санкт-Петербурга в Новороссийск. Двое суток пути пронеслись незаметно – все это время я пыталась осмыслить события последних дней. С одной стороны, я предвкушала долгожданную встречу с дочкой, ведь мы еще никогда не расставались так надолго – на целое лето. С другой – из головы не выходил последний разговор со свекровью. Лариса отвечала на вопросы о Ксюше так, словно нас с дочкой ничего не связывало, а меня вообще не существовало в их жизни. Наверное, у свекрови за лето разыгрался материнский инстинкт, успокаивала я себя, разглядывая людей на редких полустанках.

«Этого можно было ожидать, – я пыталась мыслить здраво и логично, представляя себе свекровь, погрузившуюся в заботу о внучке. – Во-первых, Ксюша на редкость чудесный и разумный ребенок. Во-вторых, Лариса, родив троих сыновей, всю жизнь мечтала о дочери». Я вспомнила взгляд свекрови, когда она впервые пришла в роддом и увидела мою крошку. И затем она приходила каждый день, хотя ее помощь совсем не требовалась, и тогда я попросила Рому сократить количество ее визитов. Потом в памяти всплыло, как Лариса хранила самодельные маленькие платья, сшитые еще ее прабабушкой. Прошлым летом она любовно наряжала в них подросшую Ксюшу. В-третьих, размышляла я, всем известны истории переноса материнских чувств на внуков. Принимая во внимание тот факт, что все трое сыновей росли не с Ларисой, тогда еще молодой студенткой, а воспитывались до семи лет ее матерью, под тем же самым, кстати, южным солнцем, становится понятно, как долго материнские чувства подавлялись и ждали своего часа.

Все пять лет знакомства с Ромой летом мы приезжали в Широкую Балку, на берег Черного моря, в родовое гнездо мужа. Если верить экскурсоводам – небольшое садоводство Широкой Балки граничило с заповедными территориями, горой Колдун и бывшей резиденцией царицы Боспорского царства. Мы с Ромой исследовали все окрестности, вместе погружались в историю, любили друг друга и собирали заповедные сосновые шишки, которые затем хранили как воспоминание о южных ночах. Еще до рождения Ксюши в 2008-м в этих живописных районах Черноморского побережья я вела фотодневник своей долгожданной беременности. Впервые в Широкую Балку Ксюшка приехала, когда ей было шесть месяцев. На южном солнце, всего за месяц, у нее прорезалось сразу восемь первых зубов. Было жаркое время во всех смыслах. Ксюша плохо спала, и я тоже, но особенно сложно было ужиться со свекровью, которая могла бесцеремонно подойти и забрать Ксюшу прямо во время кормления грудью. Несмотря на мое едва сдерживаемое возмущение, Лариса настаивала на отлучении от груди после полугода кормления и напускала на себя вид благодетельницы, которая спасает меня – изнемогающую мать. Договориться со свекровью мог только Рома, который приезжал к нам во время отпуска и обычно резко, а порой жестоко ставил мать на место. По-другому с ней не получалось. Свекровь всегда тихо проглатывала обиду.

Возвращаясь в Петербург после летнего отдыха, свекровь также не упускала случая остаться с внучкой наедине. Я редко обращалась к Ларисе за помощью, но всегда знала, что она не откажет. Детский садик, который нашла бабушка, находился во дворе дома, где она жила с мужем и сыновьями. Когда были улажены все формальности с документами для садика, свекровь предложила нам отправить ее вдвоем с Ксюшей на отдых в Широкую Балку.

К тому времени у нас с Ромой появилась трещина в отношениях – было нужно время, чтобы вдвоем разобраться с накопившимися разногласиями. Параллельно мне предстояло открытие персональной выставки фотографий, а Роме – выход на новую работу в Москве. К тому же мы собирались расплатиться с ипотечным кредитом за квартиру, который оформили, когда только готовились стать родителями.

Отношения со свекровью у меня всегда были натянутыми. Поведение Ларисы не изменилось даже тогда, когда ребенок стал открыто отказываться идти с ней на прогулку. Свекровь делала вид, что не замечает этого. Непрошеные советы и визиты ее в наш дом участились, а скрытое соперничество свекрови со мной в вопросах воспитания ребенка удавалось сдерживать только Роме. Но поскольку летняя поездка ребенка в Широкую Балку считалась в нашей семье обязательной, мы, взвесив все «за» и «против», решили отправить Ксюшу с бабушкой. Лариса обрадовалась и тут же начала приготовления к отдыху, составив список из не менее чем ста заболеваний, с которыми могла столкнуться абсолютно здоровая Ксюша.

Глава 5

До Новороссийска оставались считаные минуты, в нетерпении я вышла в тамбур со своей небольшой сумочкой. Последующие воспоминания принимают форму протокола.

В 10 утра 22 августа 2010 года я вышла из поезда на платформу раскаленного жарой Новороссийска. Поймала такси и, не заезжая на центральный рынок за фруктами, рванула в Широкую Балку. Вещей с собой у меня почти не было – только книжки для Ксюши, подарки и ее любимый Чебурашка. Я крепко сжимала игрушку в руке, словно этот говорящий Чебурашка мог гарантировать привычную, ускользавшую от меня реальность. Интересно, Ксюша до сих пор считает Чебурашку девочкой? Несмотря на грызущее душу волнение, я смогла улыбнуться этому безобидному ушастому существу, какого бы пола оно ни было…

Машина остановилась возле дома, в котором я гостила несметное количество раз. Дачная соседка Неля, по своему обыкновению, немедленно начала скандалить с таксистом из-за того, что он посмел въехать в ворота, которые «только для своих». Но на этот классический кубанский спор я уже не обращала внимания. Вопреки ожиданиям, никто не выбежал мне навстречу, и возле дачи не было ни души.

– Ксюша! Рома! – позвала я. И сразу успокоилась, решив, что, скорее всего, они ушли на море. Водные процедуры до полудня всегда числились в списке семейных традиций.

Таксист продолжал парировать соседке Неле. Я долго стучала в дверь, пока не появилась свекровь. Увидев ее, я отступила назад. Лицо Ларисы не выражало не то что радости, но даже равнодушия.

– Ах, вот вы где! А где же Ксюша?

Поджав губы, свекровь демонстративно молчала, враждебно поглядывая то на меня, то на ругающихся таксиста с соседкой. Затем она начала что-то тихо бормотать себе под нос и тревожно всматриваться в заросли возле дороги, будто в них мог кто-то прятаться. Соседка Неля тем временем закрыла ворота, заблокировав тем самым таксисту выезд на дорогу. Видимо, она желала показать, кто здесь главный. Таксист громко пыхтел за своей баранкой, решительно газовал, включая то задний ход, то подавая вперед. Высовывался всем своим дородным телом в переднее окно «жигулей» и ругал Нелю сочными и перчеными, одному ему известными армянскими проклятиями.

Иногда отражение в зеркале бывает более реально, чем сам объект. Эта фраза была прямо написана на зеркале заднего вида в такси. Но только сейчас до меня дошло, что это значит. Вид свекрови в зеркале не оставлял мне ни возможности, ни места для маневра. В этот момент и начала рваться кинопленка моей реальности. Кинопроектор затрещал и сломался, зажевав напоследок ненужный более кусок сценария – тот, где могли быть вежливые фразы, поцелуи в щечку и долгожданный хеппи-энд.

Заметив, что соседка наконец отвлеклась от нахального таксиста и обратила внимание на нас, свекровь громко заявила:

– А Ксюши – нет! Раньше надо было приезжать, милочка! А то шляется не пойми где, бросила ребенка, а нам нянчиться! – она театрально бросила взгляд жертвы на Нелю и соседей, которые сидели разомлевшие под сенью массивных грецких орехов у своих домиков. – Да вы только посмотрите на нее! – она смерила меня ледяным взглядом с головы до ног. – Разве ж это мать?! – она тут же перевела глаза на невольных наблюдателей.

– Где мой ребенок?! – ввязываясь во что-то непоправимое, услышала я собственный голос. Выждав паузу, свекровь завершила свою триумфальную речь:

– Ксюша с папой. Но ты больше сюда не приезжай и их тут не ищи!

Вдруг стало тихо. Крикнув, что обращусь в милицию, я побежала прочь. Ворота тут же открылись. Свекровь выкрикивала мне вслед что-то в духе: «Какая из тебя мать?» Но я уже ничего не видела и не слышала. Эти слова уже давно за мной опоздали. Я неслась по крутой лестнице вниз с холма. Падала, словно сбитый с орбиты спутник. Преодолев пролесок вдоль санатория «Океан», наконец, выбежала на дорогу, потом на тропинку. Я бежала в участковый пункт, который, конечно, должен был быть где-то в самом конце этого невозможно длинного пляжа Широкой Балки. Таксист, оказывается, все это время ехал за мной. Он выразил желание дать показания милиции, как случайный свидетель явно чего-то страшного.

Вдруг я поняла, что нахожусь внутри маленькой будки на галечном пляже. Два молодых утомленных жарой милиционера подняли на нас с таксистом удивленный взгляд.

Глава 6

– …Так вы говорите, что муж ваш сейчас работает в Москве? – лениво переспросил молодой участковый. От слез я не видела ни лиц милиционеров, ни вообще ничего. Второй участковый пытался меня успокоить: «Девушка, да не волнуйтесь вы так, с вашим ребенком все будет хорошо». Через какое-то время его коллега, поговорив по телефону, бодро произнес:

– Свекровь ваша сообщила, что ее сын сейчас в Новороссийске. И ребенок – с ним, – мы все растерянно переглянулись.

– Ничего не понимаю! Что вообще происходит? – в будке стало невыносимо жарко, было сложно дышать. Кто-то принес стакан воды. – Ксюша отдыхала летом в Широкой Балке, со своей бабушкой, со свекровью… Рома, муж мой, работал в Москве на газовых станциях, знаете, такие бывают в Московской области?

Милиционер посмотрел на меня вопросительно.

Мимо окна будки не спеша проходили люди в купальниках и дети в панамках, то и дело мелькали разноцветные надувные матрасы, придавая происходящему привкус кафкианского комикса.

– Через четыре часа я должна сесть с ребенком на обратный поезд домой, в Питер, у нас ведь через неделю садик! Ксюша в первый раз идет в детский… – мой монолог прервал звонок мобильного, и милиционер, извинившись, вышел с телефоном на улицу.

Я впервые в жизни оказалась в милиции и надеялась, что сейчас участковые встанут и найдут моего ребенка. Но почему-то этого не происходило. Сотрудник вернулся в будку, молча сел за стол и только затем обратился ко мне:

– Мы вызвали вашего супруга, он скоро сюда подъедет. Ждите пока на пляже, искупайтесь хоть. Жара ведь, – милиционеры пожали плечами. Таксист, окончательно проглотивший к тому времени язык, нацарапал милиционерам свой номер телефона и уехал в поисках более удачных клиентов. Обычное дело – семейный скандал, подумали одновременно таксист и молодые участковые. Только вот на алкоголиков тут вроде никто не похож. Странные люди эти питерские, ей-богу!

Рома приехал не сразу. Причем, войдя в милицейскую будку, он не проявил совершенно никакого интереса ко мне и сразу направился к участковому, сидящему за потертым деревянным столом. Роме я очень обрадовалась. Сразу отлегло от сердца – он жив, здоров, рядом, значит, все нормально. Сейчас он обо всем позаботится. Наверное, Рома был очень занят и не смог урезонить свою мамашу. Я ждала, что он обнимет меня. Бросилась было навстречу, но по взгляду поняла, что мужа как будто подменили. Он смотрел на меня как на чужую. Я ничего не понимала. Отходя от шока, я заметила, что Рома сует одному из сотрудников какие-то бумажки и доверительно шепчет на ухо что-то якобы сверхконфиденциальное. Несмотря на сорокаградусную жару, он надел новый синий костюм – не из тех, что я покупала ему. Я сидела напротив и смотрела на мужа, такого родного и притворяющегося таким чужим. Что и где я пропустила?

– Эта гражданка, – начал Рома, с нетипичным для него пафосом указывая на меня левой рукой, – все лето где-то шлялась, ребенком не интересовалась. Фактически, – он вздохнул, – Светлана Александровна бросила свою дочь. Наконец Рома посмотрел на меня в упор. – Знаете, где она отдыхала? – сотрудники милиции вертели головой, переводя взгляд с меня на Рому, словно наблюдая за игрой в пинг-понг. Рома же, не снижая оборотов, прибавлял газа, совсем как на своем турбированном авто. – Она не приезжала к дочери все лето и вообще улетела отдыхать, – тут он сделал передышку, взглянув на сотрудников, – на Бали! – повисла неловкая пауза. Рома поспешил с объяснениями: – На остров Бали со всего мира съезжаются наркоманы и сексуально озабоченные туристы!

Милиционеры начали потеть, Рома торжествовал. Не замечая ничего вокруг, он хладнокровно продолжал, не меняя тона.

– Она сектантка, – прошипел он. – Поэтому я забрал ребенка, и теперь дочка будет жить со мной в Новороссийске, где я проживаю и работаю. – И он снова протянул им какую-то бумажку.

Мне захотелось ущипнуть себя, чтобы очнуться от абсурдного киносновидения, в котором мы все невольно оказались и как герои, и как зрители. Эта будка милиции, урочище Широкая Балка, жара, конец августа, молодые милиционеры, мой муж, такой любящий и положительный. Всегда, но почему-то не сейчас. Почему я молчала? Я ведь сильная и могу постоять за себя. Но тогда меня будто парализовало. Моим слабым местом было неумение участвовать в конфликтах, доказывать свою правоту, и Рома это знал. Он застал меня врасплох.

Я пыталась спрятаться от несправедливости где-то внутри себя. Сколько раз я затем возвращалась в тот день и думала, что могла поступить иначе – если бы не подавила свои чувства, а позволила им вырваться наружу. Если бы вцепилась Роме в глотку или просто не уезжала бы из Новороссийска. Что бы тогда произошло? Но моя воинственность куда-то предательски дезертировала. Возмущение парализовало меня. Я не умела постоять за себя, не знала, как выразить гнев и боль, переполнявшие меня изнутри. Боялась идти на открытый конфликт при незнакомых людях. Рома пользовался моей беспомощностью и продолжал беспощадно крушить мои волю и достоинство, пока они не превратились в порошок.

Милиционеры, внимательно выслушав Ромину речь, посоветовали мне скорее подавать в суд заявление на развод, чтобы определить место жительства ребенка. Оказалось, что у них нет никаких мер воздействия на нерадивого родителя, пока супруги находятся в законном браке.

До поезда в Петербург оставались считаные часы. Рома снова принялся говорить обо мне гадости, причем не лично мне, а тем же сотрудникам милиции, которые к тому времени уже были не в силах разобраться, что за бес попутал двух красивых, с виду вполне нормальных, молодых супругов.

Тогда неожиданно для самой себя я влепила Роме пощечину. Она была настолько же жалкой, насколько и бессмысленной. Бессмысленно задергивать шторы при атомной бомбардировке. Но Рома этого жеста от своей супруги, которая доселе не могла себе позволить даже повысить на него голос, явно не ожидал. На мгновение мне удалось сорвать с него маску. За равнодушной и еще не знакомой мне улыбкой прятались привычные честолюбие, неуверенность в себе и обида. Но была ли это обида на меня? Или она имела более глубокие причины? Ответ я увидела на лице Ромы. Его обида принадлежала маленькому мальчику, который боялся остаться никому не нужным.

Рома тут же отвернулся и направился в сторону дачи. Я побежала за ним, умоляя остановиться. «Где ты спрятал ребенка?» – кричала я, рыдая, ему в спину. Проходившие мимо отдыхающие удивленно останавливались и глядели на нас. Милиционеры прикуривали друг у друга, гадая, чем все-таки закончится дело и стоит ли, учитывая, что никакого заявления от нашего визита не осталось, сообщать об инциденте старшему участковому. Меня же уже практически не существовало. Остались только мольбы:

– Рома! Остановись, давай поговорим, давай все обсудим! Что с Ксюшей? Что происходит?

Дрожали ноги и кружилась голова. В ответ Рома чеканил шаг, как Терминатор. Единственное, что он позволил себе сказать, было твердое и беспощадное, как камень: «Я все решил. Ксюша будет жить со мной. Ты нам больше не нужна».

Глава 7

Что испытывает земля, из которой неведомая сила с корнем выдирает живое дерево? Земля кричит от боли. И хотя этого никто не может услышать, образовавшаяся внутри нее пустота становится такой огромной, что поглощает все вокруг. Этот крик невозможно ничем заглушить, он беззвучный, но душераздирающий.

…Еле успела на обратный поезд до Питера. В голове звучали слова милиционера: «Скорее идите в суд!» Эта фраза и была той единственной, едва различимой точкой впереди, которая помогала мне хоть куда-то идти. Двое суток в пути вспоминаю стоп-кадрами: незнакомая женщина в купе отпаивает меня сердечными каплями. Потом плачу у нее на коленях. Грудную клетку сдавливает и разрывает. Левую руку, как гипс, плотно прижимаю к телу, словно прикрываю кровоточащую рану. На станции подходят какие-то врачи, но я ничего не могу им сказать. Спать не могу. Не получается даже залезть на верхнюю полку. Не могу ехать. Не могу ничего есть. С трудом могу дышать. Как же мне теперь жить? Тело назло продолжает функционировать, хотя совсем не слушается. За последние дни августа моя жизнь, кажется, сократилась на треть.

Вместе со стуком колес в голове стучало имя моего ребенка. Сознание цеплялось за воспоминания о Ксюше, как больной за кислородную трубку. Кто-то в купе гладит меня по голове. Значит, весь этот сюрреализм не случайность, не следствие невнимательности, а меня просто обвели вокруг пальца. Значит, все было заранее подготовлено. Моей новой реальностью неожиданно стала война, в условиях которой я не знала ни как жить, ни что делать, ни к кому обращаться.

Глава 8

В Питере я не теряю ни минуты. Сразу – в первую попавшуюся юридическую контору на улице Рубинштейна, там от руки и под диктовку маловразумительной тетеньки составляю исковое заявление и мчусь с ним в районный суд. Потом – в районную опеку. В розыскной отдел полиции. В телефонную компанию – распечатать свои звонки в Широкую Балку за все лето. В кризисные службы по защите женщин и детей от домашнего насилия, в общественные организации, приемные депутатов. Я еще не научилась сдерживать слез и сама до конца не верю в то, что рассказываю.

«У меня украли и прячут ребенка!»

Хотя везде ответом мне одно лишь сочувствие, я двигаюсь дальше, от одного кабинета к другому, наивно полагая, что просто стучусь не в те двери. Каждый день я обхожу все инстанции, которые только попадаются на пути. Я учусь писать заявления и изучаю этот новый – сухой и официальный – язык войны, на котором надо обращаться к чиновнику, чтобы он хотя бы просто тебя услышал.

Наконец, у меня появляется первый союзник. Адвокат Саша Кабанов сотрудничал с «Радомирой» – кризисным центром для женщин, подвергшихся насилию. Сюда я обратилась, прочитав объявление в лифте. Когда я пришла на назначенную встречу, Александр уже ждал в кабинете и сразу произвел на меня приятное впечатление. Молодой, амбициозный, он видел самую суть дела и задавал точные вопросы. Мы проговорили пару часов, и только тогда я впервые смогла выдохнуть и хоть немного успокоиться.

– У вас осталась копия искового заявления, которое вы подали в суд?

– Нет, – удивилась я. Как любой нормальный человек, я никогда в жизни до этого не была в судах и вообще ничего не знала о юридических и судопроизводственных деталях. Естественно, я подала свое от руки написанное заявление без необходимых копий по количеству участников, не указала третьих лиц, не приложила свидетельство о рождении ребенка. Адвокат на Рубинштейна, видимо, была слишком увлечена маникюром и просто не посчитала нужным предупредить об этих формальностях. Поэтому вскоре районный судья направил мне определение о том, что рассмотрение моего дела приостановлено до момента устранения недостатков.

В тот же вечер Саша прислал мне измененный текст искового заявления, которое следующим утром я отнесла в суд. По дороге сделала ксерокопии всех требуемых документов и оплатила пошлину по количеству заявленных требований.

– Есть хорошая новость, – сообщил Саша. – В конце недели мне надо быть в Ставрополе, так что могу на обратном пути заехать вместе с тобой в Новороссийск.

Моей радости не было предела. Саша уверял, что знакомство с местными органами опеки должно нам быстро помочь поставить точку в этой неразберихе.

– Это сейчас самый зубастый механизм! – вдохновенно пояснил он. – В любом споре о детях именно им вверено право заключительного слова. Когда ты сообщишь, что от тебя муж со свекровью спрятали дочку, органы опеки тут же выступят с ходатайством в суде о передаче ребенка матери! – Саша тоже воспитывал дочь, и хотя отношения с женой у него не складывались, он признался, что никогда не смог бы поступить подобным образом со своим ребенком.

Каждый поход в новую организацию сулил мне надежду. В Новороссийске мы с Сашей ошиблись адресом и вместо указанной в справочнике опеки зашли в судебно-психиатрическую службу «Диалог». Изнутри помещение напоминало старую усадьбу. Если в Питере в любой службе на посетителя выкраивались считаные минуты (из-за чего сразу начинаешь чувствовать себя гоголевским маленьким человеком), то здесь все было наоборот. Редкому посетителю уделялось много внимания, чиновников интересовали подробности, и они реагировали на проблемы как простые люди, по-человечески. Появилась надежда, что и работники опеки отнесутся к моему делу так же неформально.

В «Диалоге» нам подсказали, что опека, вернее Управление по вопросам семьи и детства, находится на улице Героев-десантников, напротив Южного рынка. Туда мы и отправились. Люди с авоськами равномерными потоками растекались по сторонам. Во дворе дома гирляндами сушилось на солнце белье. Я обратила внимание на асфальтированную детскую площадку и качели, на которых отдыхали коты. Мы с адвокатом вошли в укромное помещение на первом этаже девятиэтажного дома. Объяснять сотрудникам опеки сложившуюся ситуацию мне помогал Саша – я то и дело начинала плакать, все еще не в силах до конца поверить в происходящее.

– Вы из Питера? – ахнули в приемной. – Тогда пишите заявление и идите к начальнице.

Начальница, прочитав мою фамилию, тут же удивленно вскинула бровь.

– Проценко? Муж у вас – Проценко? – я кивнула. Начальница вышла из кабинета и скоро вернулась с какой-то папкой. Мы с Сашей сидели молча: в конце концов, мы планировали уже сегодня добиться встречи с Ксюшей, и, конечно, я в глубине души надеялась, вооружившись поддержкой госслужб, увезти ее домой в Петербург.

– У нас уже заведено дело по вашему случаю, – деловито сообщила она, листая бумаги в своей папке, – ваш муж уже был у нас и тоже обращался за помощью.

Повисла нелепая пауза. Такого поворота никто не ожидал. Неужели Проценко нас опередил? За какой еще помощью он мог обращаться в органы опеки? В конце концов, в суд подала я, а не он. Ребенка скрывает он, а не я! Мысли путались в голове. В фигурах работниц органов опеки я по-прежнему старалась разглядеть ангелов спасения моего несправедливо попранного материнства.

– И за какой же помощью к вам обращался мой муж? – наконец я решилась нарушить всеобщее недоумение. Начальница смущенно стала перебирать бумаги и цитировать: «Моя жена такая-то такая-то отказалась от ребенка такого-то года рождения… Тем самым причинила вред психическому здоровью… Совершала действия сексуального характера…» Далее начальница устало зевнула, перестала читать и наконец взглянула на меня с пониманием. Это вот, значит, как? Рома решил сделать из меня чудовище, чтобы забрать Ксюшу? Или чтобы унизить меня перед тем, как я обращусь за помощью? В любом случае муж уверенно обвинял меня в грехах, которые не имели ко мне никакого отношения. До этого – в милиции, а теперь уже в письменном виде, в органах опеки. Саша поспешил взять все в свои руки.

– Мы бы хотели проехать по указанным в заявлении Проценко адресам, чтобы мать могла встретиться с дочерью, – уверенно сказал он. Начальница тут же перепоручила это инспектору, которая велела ожидать в коридоре.

Два часа бездействия были пыткой. Я то и дело выходила на крыльцо и глядела по сторонам. Ксюша совсем-совсем рядом! Наконец, в сопровождении участкового милиционера и двух специалистов опеки мы сели в машину. Первый адрес – улица Волгоградская – квартира бабушки Ромы. Старушка открыла дверь и долго демонстрировала свое недовольство, так и не сообщив, где находится Ксюша. По второму адресу, на улице Новороссийской Республики, никого не оказалось, а других в Ромином заявлении не было. Тогда я раскрыла карты, сообщив последний известный мне адрес – дачу в Широкой Балке. Инспектор из опеки, самая равнодушная женщина из всех, кого я когда-либо встречала, решила позвонить Роме на мобильный.

– Роман Борисович, это Ирина Олеговна Беспирстова. Скажите, где вы находитесь? На работе? А где сейчас находится ваша дочь? (Пауза) Дело в том, что у нас сегодня проходит плановый объезд проблемных семей, хотелось бы обследовать условия пребывания Проценко Ксении, – про мой приезд она предусмотрительно ему не сообщила. Я тут же простила ей равнодушие.

Мы выехали из города и свернули на извилистую горную одноколейку. Рома ничего не ответил инспектору, так что наш визит в Широкую Балку был для него сюрпризом. Машину оставили перед воротами. Дверь дома, однако, была закрыта. Отдыхающих в соседних дачных домиках уже не было. Соседка Неля, увидев подъезжающий автомобиль, набитый людьми, поспешила заскандалить, но, заметив среди нас сотрудника милиции, тут же успокоилась.

Сердце кольнуло и забилось: несмотря на запертые двери и окна, я сразу поняла, что моя дочь находится именно здесь! Будто собачьим чутьем я почувствовала ее запах и заметалась. Обошла вокруг дома, принюхиваясь и прислушиваясь. Затем затаилась под лестницей и окнами, чтобы не попадаться на глаза «враждебно настроенных родственников» – как мне участливо подсказали специалисты опеки. Беззвучно рассредоточившись по периметру дачного участка, все присутствующие будто приготовились к штурму дома среди звенящей сентябрьской тишины. Наконец, сотрудницы опеки постучали в металлическую входную дверь дома. Послышалось, как Ксюша пискнула, но тут же звук прервался, как будто кто-то закрыл ей рот рукой.

Что-то дернулось в теле и тут же свелось в одну точку, приходилось сдерживаться из последних сил, чтобы не влезть прямо в окно. Чтобы сохранить самообладание, я смотрела на Сашу, опеку и милиционера. Такое безрассудство с моей стороны, к тому же в присутствии чиновников, было абсолютно непозволительно. «Осталось совсем немного, потерпи еще чуть-чуть, и все решится», – убеждала я саму себя. Было очевидно, что сейчас все, наконец, убедятся, что родственники моего мужа сошли с ума, и заставят их прекратить незаконное удержание, заставят вернуть ребенка домой, ко мне.

Глава 9

Svetaspy

337 дней без Ксюши.

Дорогая моя девочка!

Я никогда не думала, что придется писать тебе письма, но увидеться нам с тобой становится все сложнее. Ты помнишь нашу последнюю встречу, когда нам, наконец, позволили обняться на даче у папы и бабушки? Я помню, это было 13 сентября, ровно год назад. Ты тогда так крепко обнимала меня, а я тебя. Минут сорок папа позволил нам провести вместе, я умоляла его позволить мне остаться, но он не разрешил мне даже пошевелиться. Ты тогда сказала мне шепотом: «Мамочка, я болею». Ты никогда не болела, когда жила со мной, но в тот вечер была очень горячая и влажная. Наверное, у тебя поднялась температура. Боже, как я тогда желала быть рядом с тобой, чтобы ты скорее поправилась! Но нас окружило множество людей, среди которых были твой отец, бабушка, мой адвокат и органы опеки. Все они пытались контролировать ситуацию, словно нашу любовь следовало держать под контролем.

«Ребенок должен оставаться там, где находится, пока суд не примет решение», – повторяли мне органы опеки.

Помнишь, мы договорились с тобой, что не будем плакать. Я целовала тебя, а ты просила: «Мама, не уходи!» Ты была такой горячей, и затем я еще долгое время ощущала твое тепло у себя на груди. Затем тебя силой оторвал от меня папа и унес в дом, а меня под руку увел адвокат, успокаивая тем, что это продолжится только до решения суда…

Как бы мама ни старалась, что бы ни делала с тех пор, чтобы снова быть рядом, обнять тебя, рассказать о том, как я скучаю, – ничего не получается. Твой домик находится в неизвестном месте, и мама никак не может его найти.

Мама ходит повсюду уже год и везде ищет тебя… Так решили твой папа и твоя бабушка. Почему они так делают? Я не знаю. Думаю, что у каждого человека живет в сердце своя собственная любовь. Иногда она может превратиться в ревность, боль и другие чувства. Иногда любовь может стать настолько неуправляемой, что приносит разрушения, хотя и называется любовью. Понимаешь, любовь как лестница: только кто-то идет по лестнице вниз, а кто-то наверх. Вера в то, что я приду к тебе, – это перила на моей лестнице.

Моя любимая Ксюшенька! Мы обязательно будем вместе! Мама никогда не оставит попытки тебя найти. Каждую ночь и каждый день мама думает о тебе и очень скучает. Мамина любовь никогда не исчезает. Мамина любовь течет, как ручеек, сквозь все преграды – к тебе. Даже если в этот ручеек положить много больших и тяжелых камней, чтобы источник пересох, – то все равно ручеек капля за каплей будет достигать своей цели. Любовь мамы вечна – таков закон жизни.

«У ребенка открылись психические нарушения, Ксюшу наблюдают врачи, и ей не рекомендовано менять социальное окружение», – написано в заявлении органам опеки Проценко Р. Б. от 23 августа 2010 года.

Малыш-золотыш, ты же помнишь, так я называла тебя? Мама очень гордится тобой и лучше всех знает, какая ты умная и сильная девочка! Каждый день я думаю о тебе, о том, как ты растешь. Я смотрю на твою курточку и платья, в ожидании тебя они потускнели. Проведенные без тебя дни даются очень тяжело, но мы с этим справимся! Я обещаю тебе! Мама тоже будет сильная и умная и обязательно выдержит эту разлуку! Люблю тебя несмотря ни на что!

Глава 10

После встречи с Ксюшей 13 сентября 2010 года, которая больше всего напоминала хирургическую операцию по изъятию сердца из живого человека, я летела в Петербург абсолютно разбитая. Рука прикрывала сквозную рану в том самом месте, где еще недавно теплилось прикосновение моей дочери, жизненно необходимое нам обеим. «Я не смогла, не смогла! Не защитила тебя, не спасла!» – упрекал меня мой собственный голос, не повинуясь никакой логике. Я еще не поняла, что с помощью упреков человек способен расправиться сам с собой не хуже иных врагов. Не хотелось ни спать, ни просыпаться. Жизнь без возможности видеть ребенка оказалась невыносимой пыткой.

Я открыла глаза, когда стюардесса предложила мне чай. За окном справа застыли молочные облака, а слева – адвокат Саша. Он был темнее тучи. Я что, до сих пор существую? Снов я не видела уже так давно, что перестала отличать реальность от триллера. Кулаки все время непроизвольно сжимались. От этого сводило сухожилия на запястьях. Слов не осталось никаких. Саша тоже молчал. Облокотившись на ручку сиденья, он массировал себе виски, переваривая события, и, видимо, размышлял, что делать дальше. Такого осложнения и яростного сопротивления от семьи Проценко мой адвокат явно не ожидал. Когда Лариса кинулась на него с кулаками, решив во что бы то ни стало не пустить его в дом, Саша продолжал сохранять спокойствие и хладнокровие. Не поддавшись на провокацию и вопли свекрови, адвокат еще не догадывался, какими ужасными последствиями скоро обернется для него эта встреча.

Сейчас оставалось только сдерживать эмоции и собирать документы, которые, естественно, фильтровал Саша. Я училась у него искусству войны. Саша рассказал, каким образом в суде характеризуется личность, что в ней нет места человеческим отношениям, но огромное значение придается правильно подобранным бумагам, которые стали моими доспехами и оружием. Эти документы создавали мое новое лицо. И, глядя на это лицо, я старалась убедить себя: «Со мной все в порядке. Я имею все права на своего ребенка».

Ссылаясь на судебную практику, Саша уверял меня в том, что аргументы мужа несостоятельны. Стало очевидно, что весь этот кошмар скоро закончится. Цель жизни сводилась к одному: выиграть суд и определить, что ребенок будет жить со мной. Было заметно, что Саша неформально относится к моему делу, и это меня очень радовало. Он увидел ситуацию своими глазами, и в нем проснулась какая-то не столько юридическая, сколько даже спортивная злость. Он с нетерпимостью высказывался о людях, которые нарушают закон. И преград на пути восстановления прав для него, кажется, не существовало.

Ни у кого из моего окружения, в том числе у чиновников, которых я посещала, не было сомнений в том, что суд оставит Ксюшу со мной. Это был первый суд в моей жизни, и, не зная никаких процедурных деталей, я приходила на каждое заседание со свидетелями. Среди них были наши с Ромой соседи, воспитатели кружков для самых маленьких, куда я водила Ксюшу, родственники и друзья нашей семьи. Свидетели сидели в коридоре. К сожалению, суд так и не перешел к рассмотрению дела по существу, решая лишь вопрос, где должно проходить судебное заседание – в Петербурге или Новороссийске? На том, чтобы дело передать в Новороссийск, настаивали Ромины адвокаты. Таким образом, никого из моих свидетелей суд так и не опросил.

Я не оставляла попыток дозвониться до Ромы в надежде смягчить его сердце и уладить конфликт. Что все-таки заставило его так поступить со мной и Ксюшей? Но муж не отвечал на звонки. А если вдруг удавалось поговорить, то его ответы были такими же лаконичными и жестокими, как и при нашей последней встрече. Наши друзья, с которыми еще недавно мы вместе проводили время, в один день, так же, как и я, стали его личными, непримиримыми врагами. Например, Палыч. Он был свидетелем на нашей свадьбе, потом отдыхал с нами на даче в Широкой Балке. Однажды Палыч дозвонился до Ромы и предложил по-мужски обсудить то, что происходит. Но тот его резко прервал, назвал «жидовской мордой» и обвинил в том, что мы с Палычем «спали». Все это было настолько нелепо и неразумно, что не могло иметь никакого объяснения. Не имея иного выбора, я продолжала бегать по инстанциям. Оставалось лишь превратиться в существо, в котором все неизмеримые по силе материнские чувства стали превращаться в арсенал женщины-воина.

Что дальше? Никогда еще я так тщательно не подбирала слова, пытаясь уложить свое послание в регламентированный лимит в 2000 знаков. Мое первое обращение к президенту стало настоящим событием и сулило надежду. Ведь письмо было адресовано Самому Главе Государства, от единого слова которого зависит все в нашей стране. Так я думала еще даже тогда, когда получила ответ. Прямо на почте, сдерживая дрожь в руках, я радостно вскрыла конверт, в котором лежала обычная бумажка, сгибами разделенная на три равные прямоугольника.

«Уважаемая Светлана Александровна!

Ваше обращение, поступившее в Управление Президента Российской Федерации, будет рассмотрено в соответствии с законодательством Российской Федерации».

И все.

Глава 11

Собака Эби (в переводе с японского имя означает «тигровая креветка») была альфа-версией нашего с Ромой родительства, щенячьей репетицией, наступившей за два года до рождения Ксюши. Как истинный питбуль, Эби была холериком, исполненным любви, а благодаря великолепной генетике (папа – чемпион мира!) понимала команды с рождения. Помню, как появление Эби изменило нашу жизнь. Мы только поженились и сняли квартиру, и мне невообразимо захотелось собаку. Дважды я уговорила Рому заехать на Кондратьевский рынок. Мы ходили там, как заблудившиеся иностранцы, бесцельно глядя на щенячье многообразие в прозрачных боксах. Некоторые щенки были умилительными, но большей частью вызывали жалость и тоску. Тогда Рома покупал мне какую-нибудь пуховую шаль или шерстяные тапки, чтобы оправдать поездку на птиче-щенячий рынок. В тот день, в конце ноября, я уже не рассчитывала сразу найти здесь свою собаку. Промозглый ноябрь пробирался сквозь ребра в незащищенную плоть. Поэтому живность на рынке ежилась и спала, уткнувшись друг в друга: кошки в собак, собаки в кошек. Разноцветные комочки шерсти. Только Эби не спала. Эби не просилась на руки к хозяйке, не скулила, как остальные. Нет! Она тихонько сидела в боксе, наблюдая из-за стекла за жизнью вокруг, готовая в любой момент излить этому странному миру всю свою любовь. В этот момент Эби и появилась в поле моего зрения. Тигровый комочек с розовым пузиком, ей не было и двух месяцев. Хвост щенок прижимал к пупку. Несоразмерно большие уши подрагивали от холода. Из Эби, в отличие от других щенков на рынке, била жизнь. Взяв малюсенькую Эби на руки, я уже не смогла вернуть ее. «Внеплановый помет», – объяснила хозяйка не слишком высокую для породистых щенков цену.

Тем не менее родословная к Эби прилагалась. Женщина показала фотографии своей собаки, с которой повязали кобеля-чемпиона – американца, увешанного орденами и носившего двойное имя. У него были такие же белые вставки на груди, животе, лапках и хвосте, а также черно-белый нос, как у малышки Эби. Когда на рынке появился Рома, Эби уже притулилась ко мне, выглядывала из-за воротника пальто и все время облизывала все теплое до чего могла дотянуться. Рома уже не мог ничего поделать. К тому же его очень привлекала идея купить породистого щенка за такие смешные деньги.

В нашей семейной жизни началась пора, полная счастья, творожка из хлористого кальция, супчика в блендере, описанных пеленок по всей квартире и маленького ушастого хулигана. За полгода мы с Эби прошли, наверное, все этапы первых лет жизни ребенка: кормежка с ложечки, приучение к туалету, штудирование специальной литературы о пит-булях, а также грамотная дисциплина. У собак таких бойцовых пород авторитет хозяина должен быть непререкаем.

Впервые у меня появилась собака, которая была наглядным пособием «генетической памяти». Эби действительно знала команды будто с рождения, ей нужно было их только вспомнить. В этом мы убедились, когда месяца в четыре, еще не выходя из дома, разучивали команды «сидеть» и «лежать». Говорят, собачьи родители передают щенкам не только морфологические признаки и выставочный экстерьер, но и жизненный опыт и – не в последнюю очередь – понимание своего места возле человека (собаки-компаньона или собаки-бойца).

На кровать мы с Ромой Эби не пускали. Она спала на подстилке около входной двери и чутко прислушивалась, если кто-то проходил мимо. Мы снимали квартиру на первом этаже в доме, во дворе которого частенько проходили съемки кино, и Эби любила наблюдать за процессом, передними лапами упираясь в подоконник и с любопытством поглядывая в окошко. Ее интересовало все: воркующие голуби, машины, дети на площадке, съемки телесериала. Собачий хвост, затвердевший от постоянного виляния, как канатный трос, редко останавливался. Особенно подрастающая Эби обожала играть с палками – таскать их, бегать, прыгать за высокими ветками на деревья, искать палку в траве. Эби влюбляла в себя всех. Поначалу другие собачники переходили на другую сторону дороги, опасаясь отпускать с поводка своих терьеров, но миролюбивость и дружелюбие Эби очаровывали, скоро при встрече нас уже радостно приветствовали. Эби всегда подбегала сначала к хозяину собаки, выражая свое почтение, а уже потом играла с очередным четвероногим соседом. Даже наши друзья, испытывавшие страх перед собаками, забывали детские страшилки, познакомившись с Эби. Эби слизывала с людей страх. Она прыгала гостям навстречу, целовала всех без разбора, залезала на ручки, как кошка. Намордника у Эби не было, даже вопрос такой не стоял, а закон о намордниках для собак тогда еще не вышел. Эби была как человек.

Игривость и дружелюбие Эби тем не менее некоторых смущали и заставляли делать самые страшные прогнозы. То и дело я слышала: «Вот увидите, вырастет ваша собачка и начнет всех подряд кушать!» По телевизору показывали новости об очередном смертельном случае нападения бойцовой собаки на человека. Особенно на этой опасности – взрастить «на своей груди» чудовище – с видом прорицателя настаивала свекровь, но при этом, приходя к нам домой, по-тихому прикармливала Эби. Собака росла чудесным созданием, неутомимым и бесхитростным, настроенная доброжелательно по отношению даже к своим исконным врагам – кошкам. Все детство Эби провела на Английском проспекте, в старом доме на углу с улицей Декабристов. Мы гуляли с ней по набережной реки Пряжки и даже заглядывали на Матисов остров – редкие и малоизученные диковины Северной столицы. За те месяцы, что мы снимали квартиру, в Крюковом канале и в Пряжке было утоплено не менее дюжины собачьих мячей. Эби выросла в центре культурной столицы, видела стройку Новой сцены Мариинского театра, гуляла в садике у Никольского собора. Я и работала неподалеку – все так удачно сложилось – на студии документальных фильмов. От дома до работы идти было минут десять пешком. Только потом мы с Ромой и Эби, ожидая ребенка, переехали в новый дом в Веселом Поселке. В клубе служебных собак, где Эби прошла подготовку в возрасте шести месяцев, мне наглядно продемонстрировали, как именно питбули становятся убийцами. На самом деле эти собаки генетически наделены идеальными физическими данными – сплошные, равномерно развитые мышцы, челюсти тридцать атмосфер, заниженный болевой порог, быстрая реакция и дерзкий нрав. Порода питбуль (от англ. pit – яма, bull – бык) была выведена в Америке в 70-х годах XX века для участия в собачьих боях. Они способны уложить человека на лопатки за пару секунд. Однако свою природную агрессию психически здоровая собака никогда не обратит на человека. В собачьих боях в любой момент человек мог зайти в яму и разнять псов. Если только человек не сломает ей психику сам.

Мы с Эби прошли в клубе начальный курс подготовки городской собаки: стандартные команды, поисковые навыки, тестирование. Нам предложили продолжить совершенствовать навыки собаки в боевом «охранном» курсе. Это означало целенаправленную притравку Эби с другими собаками, а также натравку на фигуру человека, несущего опасность (с целью пробудить в ней боевой дух и охранный инстинкт).

– Их психику можно перешить, как программу на смартфоне, – улыбнулся инструктор-собаковод. Я видела, как пылают от ярости сдерживаемые в вольере «перешитые» собаки, и приняла решение, твердое, как хвост Эби. Я смотрела на нашего тигрового питомца и пыталась представить, как она, скаля зубы, несется, чтобы вцепиться кому-то в глотку. Дома мы с Ромой обсудили будущее Эби.

– Порода должна быть сохранена! – настаивал он. Это означало, что отныне Эби станет настороженной, недоверчивой бомбой замедленного действия. Любой щелчок – и она просто превратится в убийцу.

– Ты понимаешь, что после охранного курса Эби перестанет быть сама собой? – спорила я. – Собака росла в любви, купалась в ней, у нее не было нужды в агрессии. Собака – наш преданный друг, источник теплой безусловной верности, превратится в робота, с заложенной программой на уничтожение.

– Зато она будет охранять нас и дом, – аргументировал Рома.

Мне все-таки удалось настоять на мирном пути развития событий. Мы не пошли на курс, даже не купили намордник, и спокойно жили себе, облизывая все больше случайно попавших в наше поле зрения людей, меняя сложившийся стереотип об «опасных питбулях».

Однажды во дворе Эби впервые встретилась с кошкой. Та целенаправленно двигалась по направлению к собаке, которая воспринимала кошку как еще не знакомого нового друга. Все произошло быстро. Подойдя вплотную, кошка замахнулась и лапой ударила Эби в глаз. Мы такого не ожидали! Собака взвизгнула, а мы скорее помчались к ветеринару. Чудом глаз удалось спасти. Но собака с тех пор уверенно воспринимала представителей кошачьих как зло, бежала за ними сломя голову. Тогда я впервые осознала, что отношения «как кошка с собакой» – не просто устойчивое и вечное как жизнь противостояние. Оно всегда имеет начало, свою точку отсчета. Ту кошку тоже, видимо, в свое время обидела собака, и она отыгралась на Эби, увидев в ней врага, и передала это зло дальше по цепочке. Однако наша Эби так и не узнала о том, что она тигровый питбуль, и до сих пор осознает себя кем-то вроде абрикосового пуделя.

Когда родилась Ксюша, акценты в семье сместились. Эби приняла изменения не то чтобы смиренно, но даже ответственно для собаки. На второй неделе после возвращения из роддома я случайно заметила у собаки набухшие молочные железы. Молоконосность никогда не рожавшей собаки я восприняла как чудо. Эби украдкой подходила к детской кроватке и как бы предлагала свое молоко, безмолвно глядя на меня, но больше на маленького ребенка. Сначала это приводило в замешательство, но в целом было не до этого, и я рассчитывала, что все само собой решится, рассосется. Однако ситуация усугублялась, и железы Эби неизвестным образом продолжали вырабатывать молочный секрет. Как-то вечером, пока Ксюша спала, я подошла к собаке и стала ее гладить. На ее животе я пальцами почувствовала густую желтоватую жидкость, по консистенции похожую на мед. Липкая и пахучая, она была собачьим молозивом. Эби вопросительно смотрела на меня. Собака лежала на спине и с трудом шевелилась. Тогда мне пришлось серьезно с ней поговорить.

«Эби, это у мамы родился ребенок. И Ксюшу кормит мама», – спокойно, подбирая слова, объяснила я собаке и увидела в собачьих глазах небольшую обиду, смешанную с пониманием. Ни до, ни после я не видела у Эби таких глаз: полных тысячи слов и немых одновременно. Но вскоре молоко у собаки ушло, рассосалось, хотя ветеринары уверяли, что собачий лактостаз – дело не менее серьезное, чем человеческий.

Сейчас, имея почти двухлетний опыт кормления грудью, я еще больше понимаю ценность этого чудесного явления. Прикладывание к груди для матери и ребенка – высшая форма связи – глубокой, биологической, архаичной любви. В эти моменты происходит импринт всасывания и получения жизни. Каждая мать, кормившая свое дитя грудным молоком, оставляет память об этом, и в любой момент, даже спустя много лет, при необходимости грудные железы могут снова начать его производить. Даже просто услышав плач чужого ребенка.

Теперь я возвращалась туда, где меня ждала Эби. Я обнимала ее.

Рома забрал у меня все, кроме собаки. Видимо, Эби, так же как и я, казалась ему бесполезным и потерявшим свою функцию существом.

Глава 12

У Саши было по несколько судов в день, он был востребованным юристом, но мое дело взял под особый контроль. Он все время упоминал про какие-то «депутатские запросы» и прочие действия, которые должны были непременно остановить адскую машину, запущенную Проценко. Я еще плохо разбиралась в формальных процедурах, поэтому лишь согласно кивала, всецело доверяя опыту и профессионализму своего первого адвоката.

– Видела символ Фемиды? Чаши весов на нем изображены неслучайно. Суд никогда не ищет истину, он лишь взвешивает доказательства, которые предоставляют стороны по делу, – сообщил Саша. – Поэтому тебе надо получить как можно больше бумажек, подтверждающих, что ты – классная!

«Что ты – классная!» – эта фраза моего первого адвоката запомнилась на всю жизнь. Он растягивал слово «кла-а-а-сс-ная» и улыбался так, что я сразу начинала чувствовать себя увереннее. Тем более что всевозможных характеристик у меня набиралось с лихвой – с трех работ, из центров раннего развития, куда я водила Ксюшу с десяти месяцев, и даже из жилищной конторы. Все – под шапкой «в суд», как полагается. Каждый день я делала что-то впервые: стояла в очередях, стучалась в кабинеты чиновников, писала заявления и запросы, получала бумажки и складывала их в папку. «Это укрепит мои позиции на суде», – убеждала я себя, чтобы как-то придать смысл всем этим бессмысленным, по большому счету, процедурам.

В первые же месяцы борьбы я стала замечать, что родственники и друзья постепенно начали отстраняться от моего внепланового горя. Возможно, они рассчитывали, что ситуация вскоре разрешится сама собой, а может, отходили в сторону из-за элементарной невозможности поверить в происходящее. Мне некогда было глубоко это анализировать.

В нашу с Ромой семейную квартиру возвращаться не было сил, поэтому я жила у своего отца, к которому переехала с Эби.

Однажды я собралась с духом и впервые после отъезда Ксюши отправилась на старую квартиру, чтобы забрать, кажется, документы и вещи. Хотя при чем тут вещи? Я шла, скорее, как лунатик на манящий свет, надеясь найти хоть какую-то ниточку, ключ, ответ. Ведь там, за большой металлической дверью, еще недавно был наш дом. Там родилась и выросла Ксюша. Страшно вернуться туда, где ты был счастлив. А вдруг окажется, что того мира и вправду уже не существует? С другой стороны, хотелось войти в нашу квартиру, закрыв за собой дверь, залезть на большой подоконник, свесить ноги, поглядеть сквозь стекло на большой парк, исхоженный нами вдоль и поперек, и сразу ощутить себя как раньше, как будто ничего не было и все это лишь страшный сон. И детские вещи, которые там были, дневники и рисуночки, бирочка из роддома… Воспоминания, которые вернули бы мне прошлое, что оно и правда было, что хоть где-то до сих пор лежат сокровища, которые еще не успели разграбить. И я шла туда, как следопыт, как кладоискатель в поисках утраченного. И вдруг – дверь не открылась моим же ключом!

Но меня опередили и здесь! На том, что казалось мне абсолютно безопасной частью моего прекрасного доброго мира, стояла железная ловушка из мира нового и враждебного. Неужели мне не позволят вернуться даже в свое прошлое?

Я быстро решила, что попаду в квартиру любой ценой. Ощущая за собой полное право на проникновение в собственный дом, я вызвала рабочих, которые вскрыли замки. Без лишнего шума и суеты дверь покорилась, и я наконец переступила порог дома.

Первое, что бросилось в глаза, – наши фотографии. Развешанные на стенах портреты были сорваны, рамы и стекло разбиты, а редкие фрагменты наших с Ромой счастливых лиц хаотично валялись на полу.

Медленно и осторожно я обошла квартиру, стараясь не наступить на разбитое стекло. От прошлого не осталось и следа: все было уничтожено и тщательно затерто, как будто меня здесь никогда не было. Все мои и Ксюшины вещи, даже документы, из квартиры исчезли. Открывая дверцы комода и ручки шкафов, я находила лишь пустоту. Вернувшись в коридор, я с надеждой посмотрела на пузатый шкаф-купе. Его зеркальная дверь, как всегда, безропотно поддалась легкому касанию. Пустые полки вопросительно уставились на меня. Вдруг огромная зеркальная поверхность, слегка простонав, сорвалась с верхней петли и завалилась набок. В зеркале, как в гостиничном номере, отражались лишь безликие предметы мебели. Я бросилась в комнату к стеллажу, на котором были расставлены Ксюшины фотоальбомы. Полки, конечно же, пустовали. Пропал и детский дневник, который я вела с начала беременности. Ксюшины вещи из квартиры также исчезли, как и медицинские карточки и справки, собранные к детскому саду. Вандализм уже стал моим спутником. Одной и той же рукой закрывались родные двери, расхищались дорогие мне вещи, подписывались бумажки, которые стирали с лица земли все, что было когда-то основой моей жизни. Это разоренное гнездо меньше всего походило на наш дом.

Мне оставалось лишь горько плакать среди обломков словно потерпевшей кораблекрушение квартиры, пока не приехали мои друзья и не предложили вызвать милицию. Мы сели на кухне в ожидании сотрудников, но эта кухня уже не была той, на которой я когда-то готовила, играла с Ксюшей и принимала гостей. Ни валерьянка, ни друзья рядом не помогали успокоиться. Приехали сотрудники местного отделения милиции. Я давала им под диктовку объяснения, они составляли опись пропавшего имущества, безмолвно фотографируя разорванные пополам наши с Ромой и Ксюшей семейные фотографии, с которых смотрели улыбающиеся лица некогда любивших друг друга людей. Все кончено. Но подождите. Ведь на этом не заканчивалась история… По факту «взломанных» замков семья Проценко еще долго пыталась возбудить против меня уголовное дело – якобы в квартире в тот день на «ответственном хранении» в кухонном шкафчике находились личные деньги моего свекра Бориса, в твердой валюте. Он даже не стеснялся указывать сумму наличности – 2500 евро. Странно, но эта инсинуация в тот раз не сработала. Хотя, как выяснилось значительно позже, с некоторыми сотрудниками местного отделения полиции у Проценко уже в то время были установлены довольно тесные и взаимовыгодные отношения.