книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Карина Шаинян

Долгий путь на Бимини

Тому, без кого этого романа не случилось бы, – с любовью и благодарностью

Пролог

Мышь тревожно мечется по маленькой клетке, стоящей в углу лаборатории. Из-за решетки ей видны полки, сколоченные из толстых досок; светильники бросают маслянистые отблески на реторты, ступки, стальные ящики с тонким и страшным инструментом. Шкафы полны флаконами с загадочными жидкостями и картонками с порошками. Стены, сложенные из грубого надежного камня, теряются в полумраке. Через зарешеченное окно полуподвала виден кусочек мощенного булыжником двора, освещенного факелами, и подножие крепкой стены. Над ужасающе белым, без единого пятнышка, мраморным столом жадно нависает огромная лампа.

Посреди лаборатории стоит Страшный Человек. От него едко пахнет химикалиями, сталью, кровью. Мышь дрожит, нервно подергивая носом. Она знает, что когда-нибудь Страшный Человек откроет клетку, ухватит ее поперек туловища и потащит на белоснежный стол, под беспощадный свет. Однажды он уже сделал это, – и рано или поздно боль и ужас, пережитые мышью, повторятся. Но сейчас Страшный Человек занят. В его руках – большая банка, наполненная слабо фосфорицирующей жидкостью. Жесткие темные пальцы обхватывают стекло почти нежно. Глаза у Страшного Человека покраснели и слезятся от усталости. На заросшем щетиной твердом лице – напряжение и надежда.

В банке вяло шевелит плавниками большая толстая рыба. Ее белесая кожа, лишенная чешуи и никогда не знавшая солнечного света, лоснится; безглазая губастая морда полна тупого отвращения. Иногда рыба заваливается на бок, и тогда становится виден длинный багровый шов на раздутом брюхе.

– Где? – вопрос Страшного Человека звучит, как удар хлыста.

Рыба вздрагивает и медленно поворачивается вокруг оси. Описав три четверти круга, она останавливается и замирает, едва поводя жабрами.

Лицо Страшного Человека раскалывает хищная улыбка. Он крутит банку – и рыба послушно вращается, снова указывая прежнее направление.

От этого занятия Страшного Человека отвлекает резкий звон тюремного колокола. Человек вскидывает глаза к двери, прислушивается, склонив голову набок. Досадливо дергает плечом и возвращается к банке.

– Где?

Торопливые шаги в коридоре, стук. Страшный Человек кривит рот, не отрывая взгляда от рыбы.

– Доктор Анхельо! Доктор!

В дверь барабанят кулаками. Страшный Человек, чертыхнувшись, ставит банку на стол, – с крышки с глухим стуком падает какой-то увесистый предмет, но человек не обращает на это внимания.

– Что такое? – раздраженно спрашивает он, распахивая дверь.

– Побег!

– Я тюремный врач, а не охранник, – ядовито отвечает Страшный Человек. Пришедший, низенький толстяк в шинели, из-под которой торчат голые ноги, шепчет, опасливо поглядывая через плечо. Страшный Человек секунду пристально смотрит на толстяка; потом они вместе выходят из лаборатории. Какое-то время еще слышен резкий голос – доктор спрашивает что-то; ему отвечают виноватым фальцетом. Потом голоса затихают.

Вскоре дверь приоткрывается, и мышь чувствует на себе внимательный взгляд. В комнату просовывается тонкопалая, с черной каймой под обкусанными ногтями, рука, хватает банку с рыбой и исчезает. Слышен удаляющийся топот бегущих ног.

За оконной решеткой мечутся по булыжнику огненные пятна.

Три минуты спустя кто-то бросает факел в подвал, где хранится порох, и здание тюрьмы взлетает на воздух.

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Солнце пробивалось сквозь частый переплет окна – большая часть стекол в нем была белая, и лишь одна ячейка светилась чистым оранжевым цветом. На широком подоконнике в террариуме, щедро украшенном корягами и тропической зеленью, застыла древесная игуана, яркая и причудливая, как китайская игрушка. Иногда с мокрой листвы на ящерицу стекали теплые капли, и тогда она обиженно моргала; ее широкий рот был растянут в надменной улыбке отлученной от трона королевы. Солнечные лучи, полные золотой пыли, падали на книжные шкафы из темного дерева, скользили по столу, заваленному гроссбухами, лупами и истрепанными рукописями. В запертых сундуках таились мхи и травы, слишком сильнодействующие, чтобы оставлять их без присмотра внизу, в лавке. На спинку тяжелого кресла небрежно набросили белый халат.

Клаус Нуссер, фармацевт, оптик и исследователь, стоял посреди кабинета, глубоко засунув руки в карманы твидового пиджака, и мрачно рассматривал лежащую на столе монету. Аптекарь сосредоточенно хмурил красное лицо, шевелил пышными седыми усами, посвистывал, и, наконец, решительно сгреб монету в кулак. Завел глаза, шевеля губами, набрал в грудь побольше воздуха.

– Всегда ли… – начал он завывающим голосом, но тут дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула темноволосая девушка с упрямой гримаской на живом скуластом лице.

– Пап, я собираюсь…

– Подожди, Элли, не мешай, – сердито отмахнулся Клаус, и девушка с притворным смирением закатила глаза. – Всегда ли яблоко, оторвавшись от ветки, падает на землю? – торжественно проговорил аптекарь, глядя в пространство. – Орел – да, решка – нет.

Клаус зажмурился и бросил монету. Медный кружок прокатился по столу, завертелся волчком и с дробным бряканьем улегся на дощатом полу. Фармацевт грузно присел, хрустнув коленями, поправил очки и тяжело вздохнул. Решка. Он встал и тоскливо уставился в опустевший кошелек.

– Опять? – с нежной насмешкой спросила девушка.

– Представляешь, все монеты бракованные! – Клаус возмущенно махнул рукой на кучку мелочи, лежащую на столе.

– Яблоко не всегда падает на землю, – улыбнулась Элли. – Оно может застрять в ветках или упасть на крышу дома.

Клаус склонил голову набок, насвистел пару тактов из «Болеро» и расплылся в улыбке.

– И правда! Я бы без тебя пропал, – он умиленно взглянул на дочь и уставился в стену, вытянув губы трубочкой.

– Ты же все равно веришь всему, что говорят монеты, – пожала плечами Элли.

– Не просто монеты, а калиброванные! – возмутился Клаус. – Я не собираюсь доверять первому попавшемуся медяку. Монета может рассказать обо всем, – Клаус наставительно поднял палец. – Главное – уметь ее выбрать… и задавать правильные вопросы, конечно, – он сжал монету в кулаке и снова задумался.

– Спроси, всегда ли яблоки падают вниз, – посоветовала Элли.

– Отлично, отлично! – пробормотал Клаус. – Именно это я и собирался сделать.

Монета глухо звякнула об стол. Орел.

– Вот видишь, – ободрила его Элли, – все в порядке.

– Погоди… нужно еще провести контрольное испытание. Всегда ли ты говоришь правду? – строго обратился Клаус к монете.

Орел.

– Вот теперь можно браться за дело, – Клаус потер лоб и выжидающе взглянул на Элли. Девушка перестала улыбаться и слегка прикусила губу; ее лицо снова стало упрямым.

– Говори быстрее! – подогнал Клаус, слегка раздражаясь. – Видишь же, я занят!

– Мы с Гербертом собираемся сходить в кино, – Элли смотрела на отца с вызовом.

– Мы с Гербертом! – желчно повторил Клаус.

– Я просто зашла предупредить, – с хмурой решительностью объяснила Элли.

– У тебя куча дел, а ты идешь в кино с каким-то…

– Ты же знаешь, что дел у меня сегодня никаких. Аптека закрыта. Если кому-то срочно понадобится лекарство – ты и сам справишься…

Начинающий багроветь Клаус набрал в легкие воздуха.

– Твоя мама тоже… – зарокотал он, но Элли предупреждающе вскинула руку.

– Я – не моя мама. И я все равно пойду. Что бы ты ни говорил.

Вскинув голову и выпячивая челюсть, она вышла из кабинета.

Клаус покачал головой. С утра его мучило беспокойство, зудящее под ложечкой предчувствие необычных и важных событий. Вряд ли добрых: неожиданности редко бывают приятными. И вот пожалуйста: дочь отправляется в кино с молодым человеком. Ничего особенного, в конце концов, ей уже девятнадцать… ох, нет! двадцать лет. Но лучше бы она сидела дома: мало ли что может случиться на улице, особенно с такой девушкой, как Элли.

Это все индейская кровь, в который раз подумал Клаус. Будапештская родня еще год после свадьбы заваливала его возмущенными письмами, грозя всякими ужасами. Что же, в каком-то смысле они оказались правы. Его жена пропала без вести через три года после переезда в Клоксвилль и рождения Элли: просто вышла однажды из дома прогуляться – и не вернулась. А дочка… Нет, с дочкой все в порядке: симпатичная, умная девочка с приветливым характером, разве что слишком упрямая. Да, с его принцессой все в порядке. Но Клаусу все время казалось, что Элли уходит от него. Уходит все дальше, сама не зная куда, и однажды просто бесследно растает в воздухе, как когда-то – ее мать. Аптекарь никогда не понимал, что творится в голове его дочери. Одно Клаус знал точно: исчезновения Элли он не переживет и сделает все, чтобы она осталась рядом. Да, пойдет на все, – Клаус стукнул кулаком по столу так, что задребезжала горсть мелочи, и покосился на краешек обгорелой рукописи, торчащей из-под конторской книги.

Неожиданно лицо Клауса исказила болезненная гримаса, и аптекарь схватился за сердце. А вдруг Герберт сделает Элли предложение, и она согласится? Ведь все к тому идет… Тогда Клаус вообще не сможет присматривать за дочкой, и кончится тем, что Элли исчезнет до того, как он успеет расшифровать записи.

Аптекарь украдкой взглянул на игуану и высунулся на лестницу.

– Элли! – крикнул он.

– Ммм? – Элли выглянула из своей комнаты, зажимая в губах ярко-зеленую резинку и собирая короткие волосы в пучок.

– Пообещай, что вернешься не позже девяти. И пусть Герберт проводит тебя до самой двери.

Элли рассмеялась и принялась обвязывать хвост.

– Ну папа, он и так всегда…

– Элли Бриджит Нуссер! – возмущенно отчеканил Клаус.

– Ну хорошо, хорошо, обещаю…

Слегка успокоенный, Клаус вернулся к монетам. Первым делом нужно было понять, не относится ли его предчувствие к Элли. По ответам монеты выходило – сегодня с ней не случится ничего плохого. Тревога за дочь на время утихла, но чувство надвигающейся беды не оставляло аптекаря. Что-то близилось, огромное и пугающее, и Клаус не мог этого остановить, но мог попытаться узнать и подготовиться. Он тряс усами, сердито забирал в кулак нос, дудел обрывки из оперных арий и спрашивал, спрашивал, спрашивал. Калиброванная монета глухо звенела по столешнице. Игуана сползла с коряги и укрылась за влажным кустиком бегонии. Солнце опустилось за кленовые кроны, и свет в окне из золотого стал зеленым.

В конце концов Клаус так умаялся, что уже не мог отличить орла от решки. С помощью длинной цепочки вопросов он выяснил, что события начнутся ранним вечером на вокзале. Кто-то прибудет в город? Да, сказала монета, и Клаус сердито хмыкнул. Поездом? Снова выпал орел. Клаус покачал головой. Клоксвилль не был важной станцией: пассажирские поезда останавливались в нем лишь дважды в день, утром и поздним вечером; но монета явно не имела в виду ни один из них. Аптекарь разочарованно бросил монету в общую кучу: опять сбилась настройка, и, похоже, давно. Только зря терял время.

Клаус сгреб деньги обратно в кошелек и уселся в кресло. Попытался читать – «Анатомия рептилий», книга старая, но полная надежных и ценных сведений, – но поймал себя на том, что думает о поездах. С шелестом перевернулась страница, но Клаус не заметил этого. Он думал об элегантных скорых с шелковыми занавесками на окнах; о громыхающих товарняках, груженых лесом, в клубах медной пыли; о шумных и медленных пассажирских, набитых едущими на побережье семействами; о длинных связках остро пахнущих цистерн. Кто и что кроется в железных недрах проходящих сквозь город составов? Что они несут? Никто не знает. Железнодорожник машет флажком, мигают огни семафоров, и поезд мчится дальше, насмешливо покачиваясь на стыках рельс…

Клаус поймал себя на том, что прислушивается. Железная дорога прорезала окраину Клоксвилля и уходила дальше на юг, к побережью, в крупные портовые города. Когда ветер дул с запада, в кабинете над аптекой был слышен редкий шум проходящих поездов, но сегодня было тихо. Так тихо, что Клаус слышал, как гулко толкается в уши кровь. Может, все же сходить на станцию? Вдруг расписание изменилось, или пустили новый пассажирский поезд? Стоит проверить: все равно в голове такая каша, что невозможно ни на чем сосредоточиться. А на вокзале, может быть, удастся что-нибудь разузнать…

Клаус сердито перевернул страницу. Просто разыгралось воображение. Так аптекарь сказал бы любому покупателю, пожалуйся тот на что-нибудь подобное, – и всучил бы флакончик валерьянки.


– Карлик вертит компас ловко,

Вот пиратская сноровка…

Детский голос звонко разносился по тихой улочке, засаженной конским каштаном. Сланцевая брусчатка тротуара была усыпана колючими оболочками и лоснящимися красноватыми плодами. Элли то и дело поддевала их носком туфли, каждый раз вызывая улыбку Герберта.

– Стрелка тычет, сделав круг,

В полный золотом сундук!

Рыжий мальчишка, похожий на лисенка, подошел к дереву, уткнулся лицом в шершавую кору и начал громко считать. Остальные дети бросились врассыпную, едва не сбив Герберта и Элли с ног.

– Тише, тише, – пробормотал Герберт, придержав чуть не споткнувшуюся на бегу девочку. Нагнал Элли и вновь взял ее под руку.

– Странная считалка, правда? – задумчиво улыбнулась Элли. – Никогда ее не понимала.

– Я тоже, – подхватил Герберт. – А помнишь, была еще… как же там… «Черный-черный галеон в темноте по воле волн»… Надо же, забыл, – развел он руками.

– «В подземельной тишине заплывет в окно к тебе», – подхватила Элли и передернула лопатками. – Жутковато, правда?

Она опустила голову, погрузившись в свои мысли. Черный-черный галеон… Пиратское судно с парусами цвета подземной тьмы. Элли почти видела, как корабль скользит в темной тишине, лишь изредка нарушаемой ударами падающих с потолка капель. Странное место…

– Вернитесь, принцесса! – шутливо позвал Герберт.

– Угу, – отозвалась Элли, не поднимая головы, и вскрикнула: пальцы Герберта больно впились в ее плечо.

Они стояли на краю люка со сдвинутой крышкой. Несколько секунд Элли отвлеченно разглядывала тяжелый чугунный диск: на крышке был отчеканен кораблик, подплывающий к острову с торчащими на нем стилизованными пальмами. От острова расходились лучи, и на первый взгляд казалось, что судно вплывает в мохнатое, изорванное протуберанцами солнце. Потом Элли охнула и задрожала, сообразив наконец: еще шаг – и она угодила бы прямо в провал. Герберт вовремя остановил ее, не дав переломать ноги. А может, случилось бы что-нибудь и похуже, подумала Элли. Черный галеон… По спине побежал холодок, темная дыра люка, казалось, стала шире, подбираясь к самым ногам. Элли в страхе отступила, сжав руку Герберта.

– Как ты думаешь, стоит сдвинуть крышку на место? – озабоченно нахмурился Герберт. – Какой-нибудь ребенок может упасть… но вдруг там кто-то есть?

Его прервал испуганный возглас. Расплескивая кофе из картонного стаканчика и виновато жестикулируя, к ним грузной рысцой бежал рабочий в синем комбинезоне.

– Мне бы тоже сейчас чашечка не помешала, – слабым голосом сказала, Элли, глядя, как рабочий вытирает облитые руки большим измятым платком.

Они расположились на веранде кафе, вымощенной широкими каменными плитами. Еще не стемнело, но на столе уже горел сливочный шар небольшой лампы; кофейный пар в ее лучах выглядел таким густым, что, казалось, его можно потрогать руками. Хрупкие долгоножки с прозрачными крылышками бились о матовое стекло и падали на клетчатую скатерть; с потолочной балки на них жадно глазел прозрачный геккон.

С веранды был виден почти весь Клоксвилль: черепичные крыши, окруженные вязами и тополями, стеклянные коробки делового центра, вновь черепичные крыши, кирпичные стены фабрики и горб Порохового Холма, изуродованный развалинами тюрьмы. Торчащие над зеленью обломки толстой стены походили на почерневшие от старости зубы. Элли вздохнула. В отличие от многих горожан, она не считала мрачные остатки крепости украшением Клоксвилля. Всего лишь пару лет назад отец чуть ли не ежедневно исследовал наполовину засыпанные подвалы. Городские легенды рассказывали, что последний тюремный врач был удивительным ученым, намного опередившим свое время, чуть ли не волшебником, – недобрым волшебником. Говорили, что тюрьму взорвал именно он, стремясь скрыть жуткие последствия очередного эксперимента, настолько чудовищного, что зловещий доктор сам ужаснулся его результатам и бежал во Флориду. Однако Клаус Нуссер думал иначе: он считал взрыв несчастным случаем и не терял надежды найти остатки лаборатории доктора Анхельо, а если повезет – то и его записи. В конце концов он забросил поиски. Однажды аптекарь вернулся домой грязный, ободранный и с таким перепуганным видом, будто повстречал привидение. На расспросы встревоженной дочери он неохотно рассказал, что часть перекрытий обвалилась, и ему едва удалось спастись. С тех пор Клаус ни разу не поднимался на Пороховой Холм, и любые разговоры о тюрьме и докторе Анхельо вызывали у него приступы брюзгливой раздражительности.

Приглушенный деревьями вскрик подходящего поезда вывел Элли из задумчивости.

– Не по расписанию, – заметил Герберт, – неужели утренний так опоздал?

Элли пожала плечами. Гудок взволновал ее, напугал и одновременно пробудил нервную, лихорадочную радость. Герберт еще говорил, но его слова казались неважными и ненужными. Элли застыла, глядя в пространство, будто пытаясь проникнуть взглядом за густую полосу тополей.

– Принцесса… – окликнул Герберт.

– Принцесса чего? – вдруг сердито вскинулась Элли. Это прозвище, которое Герберт с удовольствием подхватил от ее отца, почему-то всегда злило и тревожило ее, и сейчас раздражение стало невыносимым. – Аптеки? Аптечная инфанта! – воскликнула она со злым смехом. – Властительница порошков, повелительница клистирных трубок!

Герберт обиженно уткнулся в свою чашку, и Элли осеклась. Примиряющее прикоснулась к руке. Герберт вымученно улыбнулся и снова уставился в кофе.

– Я обещала папе вернуться пораньше, – прервала наконец Элли неловкое молчание. Герберт послушно замахал рукой официантке.


Приехав на вокзал, Клаус прошелся по прохладному залу, внимательно изучил расписание и, не обнаружив изменений, подошел к кассе. Никаких поездов в ближайшие часы не ожидается, ответила барышня за окошком из зеленоватого стекла и снова уткнулась в книжку. Недоумевая, Клаус вышел на перрон.

Новый вокзал был построен всего несколько лет назад: белое здание классических пропорций, чистое и скромное – слишком скромное, на взгляд Клауса. Водонапорная башня из темного кирпича смотрелась рядом с ним обломком гигантского гнилого дерева – старым и бесполезным, но сохранившим ускользающую печальную красоту, особенно заметную на фоне полиловевшего предвечернего неба. Клаус прогуливался, любуясь башней, пока его не остановил невесть откуда взявшийся древний старик в железнодорожной форме, с лицом, похожим на сушеную вишню. Несмотря на сильную хромоту, он приблизился к аптекарю с пугающей живостью марионетки.

– Встречаю тетушку, да вот поезд что-то запаздывает, – нахально заявил Клаус и озабоченно взглянул на часы.

– Ваша тетушка на этом поезде никак не может приехать, – продребезжал старик, и у Клауса екнуло сердце: значит, все-таки есть какой-то поезд, по недоразумению не известный кассирше и не упомянутый в расписании. – Шли бы вы отсюда, молодой человек! – сварливо продолжал хромой. – Не самое подходящее место для прогулок выбрали, а?

– Тетушка…– снова начал было Клаус, но старик перебил:

– Это особенный поезд, понимаете? – аптекарь пожал плечами. – Идите, идите, – старик толкнул его сухой костистой ладонью, обдав запахом табака, и Клаус попятился.

В дверях вокзала он оглянулся и увидел, как обходчик с обезьяньей ловкостью спускается на рельсы. Вот за краем перрона исчез ежик седых волос; раздался надсадный кашель – по звуку Клаус определил, что старик уходит. Покосившись на кассу – барышня не поднимала глаз, – Клаус на цыпочках выбрался обратно на перрон. К стене вокзала примыкала узкая полоска травы, пестревшей одичавшими фиалками и вьюнком. Клаус, пригибаясь, перешагнул через заборчик. Еще раз огляделся – никто не видит – и уселся прямо на землю, согнувшись в три погибели, чтобы спрятаться за низенькой оградой. Отгазона пахло мокрой зеленью и креозотом. Сидеть было холодно и сыро, но Клаус твердо решил: чего бы он ни ждал – дождется, и даже возможная простуда его не остановит.

Уже сгущались сумерки, на перроне загорелись желтые фонари, и в траве ритмично запиликали сверчки, когда с юга донесся оглушительный гудок. На станцию с грохотом и воем ворвался поезд. Клаус смотрел на могучий паровоз, едва дыша от удивления. Черный и лоснящийся, тот ничуть не походил на выкрашенные в зелень современные жестянки. Поезд шипел и рычал, гремел всеми тремя вагонами, плевался паром, одуряюще пах раскаленным железом и дымом. На круглой морде паровоза явственно читалось самодовольство.

Клаус замер в своем укрытии. От напряжения его била дрожь; аптекарь не знал, кто приехал этим странным поездом, но чувствовал, что человек, который сейчас выйдет из вагона, – тот самый, о ком предупреждали монеты. Паровоз заскрипел, изверг новый клуб дыма и искр, и поезд, громыхнув в последний раз, остановился.

Прямо напротив убежища Клауса распахнулась дверь. Из вагона, полного меди, зеленого плюша и деревянных панелей, полился золотистый свет. Кондуктор в сверкающей форме спустил лесенку узорчатого чугуна и отступил, согнувшись в поклоне. Черный силуэт с твердыми и резкими очертаниями загородил светлый проем. На мгновение Клаусу показалось, что высокую фигуру окружает огненный ореол. Аптекарь нервно моргнул и поправил очки: всего лишь иллюзия, созданная сумерками, тусклым светом фонарей и нервным напряжением. Обычный человек, всего лишь чуть выше среднего роста; шляпа, длинный плащ, небольшой чемоданчик в руке. Лица не было видно, но Клаус готов был поспорить, что пассажир небрит, глаза у него – усталые, а лицо – сухое и жесткое. Клаус еще больше скорчился, почти распластался на газоне: в один ужасный момент показалось, что приезжий смотрит прямо на него – Клаус почти видел оранжевые искры в затененных шляпой глазах. Обман зрения, напомнил себе аптекарь и снова осторожно выглянул из-за ограды.

Раздалось шипение, и силуэт расплылся, окутанный вырвавшимся из-под днища вагона паром. Паровоз рявкнул. Приезжий ступил на перрон. Вдоль состава, ударяя кувалдой по колесам и прислушиваясь к звону, захромал старикашка с вишневым лицом. Его провожал растерянный взгляд дежурного по станции, с физиономии которого не сходило испуганное изумление.

Когда дряхлый обходчик поравнялся с приезжим, тот жестом остановил его и вытащил бумажник. Клаус изо всех сил прищурился, пытаясь разглядеть в сумерках хоть что-нибудь. В руке пассажира тускло блеснул металлический кружок. Явно монета – но таких больших Клаус не видел даже в музеях. По тому, как дрогнула рука старика, было ясно, что монета очень тяжелая. Неужели золото? Старик казался ошарашенным; его физиономия стала еще больше похожа на пересушенную ягоду. Он попробовал монету на зуб и растерянно оглянулся. Пассажир уже быстро шагал ко входу в вокзал. Старик вдруг зло ухмыльнулся, торопливо сунул монету в карман и вновь пошел звонко стучать кувалдой, после каждого удара склоняя голову набок и прислушиваясь с видимым удовольствием.

Больше из странного поезда никто не вышел, и скоро паровоз, свистнув так, что звук отдался в самых ребрах Клауса, тронулся дальше.

Глава 2

В аптеке Клауса Нуссера пахло травами и йодом. Стены были обшиты потемневшими деревянными панелями, и из такого же тяжелого, почти черного дерева были сделаны шкафы и прилавок. По левую руку – лекарства, по правую – всякая оптика от контактных линз до толстых луп в причудливых медных оправах. За прилавком Элли, закутанная в пеструю индейскую шаль, ждала покупателей.

С утра шел дождь, стекло витрины сплошь заливало водой, и вершины шкафов терялись в полумраке. Элли сама толком не знала, что можно найти на дальних полках: фантазия Клауса была безгранична, и в ячейках из темного дерева могло обнаружиться все, что угодно, от аспирина до яйца дронта. Да, Элли определенно видела однажды на одной из самых верхних полок крупное яйцо, хотела посмотреть поближе, да отвлеклась на покупателя, а потом оно больше не попадалось ей на глаза…

Элли поплотнее запахнула шаль и поежилась от сырости. Сейчас бы клубок ниток и спицы, усмехнулась она. Целое облако сверкающих спиц, и управляться с ними ловко-ловко, вывязывая какую-нибудь глупость, пока снаружи льет, как из ведра.

На улице все шелестела вода, не успевала уходить в сточные решетки, забитые палой листвой, и неслась шумным потоком по мостовой. К полудню начало казаться, что аптеку вот-вот затопит: дрогнет прилавок, поплывет, оторвавшись от пола, стул, и вода вынесет Элли прочь из полутемной комнаты. Девушка прикрыла глаза. Прилавок тихо двинулся по заросшей тростником реке с мохнатыми берегами; за ним, величественно покачиваясь, следовали шкафы. Запахло стоячей водой и лилиями.

Коротко брякнул колокольчик, и в аптеку ввалился промокший насквозь, перепачканный илом мужчина – невысокий, но крепкий, с круглым лицом, на котором под искренним добродушием читалась решимость, граничащая с одержимостью. На голове красовалась каска с мощным налобным фонарем, пояс был увешан аккумуляторами. Покупатель прищурился, рассматривая полки с очками, потянулся включить фонарь, но опомнился и смущенно обратился к Элли:

– Мне говорили, что у вас можно купить все, что относится к оптике, – сказал он. Элли с улыбкой кивнула, и он приободрился. – Мне нужны стереоочки…

– Стереоочки? – переспросила Элли, наморщив лоб.

– Да, знаете, какие дают в кинотеатрах, – он пошевелил пальцами, – одно стеклышко красное, другое зеленое…

– Ах, да, – сообразила Элли. – Просто их так редко покупают…

Ей пришлось долго рыться в ящиках. Наконец она выложила на прилавок две пары очков с круглыми целлулоидными линзами, превращающими надевшего их в гигантского разноглазого сверчка.

– Вот эта модель покрепче, – подсказала Элли, – тот же целлулоид, но оправа – пластиковая.

– Отлично, отлично! А то картон все время размокает, – обрадовался посетитель. – Знаете, – он пожевал губами, – давайте я возьму сразу парочку.

– Вы так часто ими пользуетесь? – полюбопытствовала Элли.

– Да, – кивнул покупатель. – Вы даже не представляете, сколько всего видно сквозь…

Звякнул дверной колокольчик, и он замолчал, подозрительно покосившись на вошедшего.

– В общем, попробуйте как-нибудь, – заговорщицки шепнул он Элли. Та серьезно кивнула и принялась заворачивать очки в бумагу, краем глаза посматривая на нового покупателя. Тот, стоя у двери, тщательно отряхивал от дождевых капель шляпу и довольно рассматривал набитые всячиной шкафы за ее спиной.

– Какие эксцентричные у вас бывают клиенты, – с улыбкой заметил он, когда крепыш в каске вышел.

– Разве? Ах да, наверное, – растерянно ответила Элли. Покупатель стереоочков показался ей совершенно нормальным, больше того – довольно симпатичным. Она хмуро разглядывала посетителя – если кто из них двоих и был странным, так это он. Элли не могла сказать, что с ним не так: слишком жесткое лицо? Слишком пристальные и понимающие глаза? Она напряженно уставилась на прилавок и бессмысленно смахнула невидимую пылинку. Хотелось, чтобы покупатель взял, что ему нужно, и поскорее ушел. Элли чувствовала, как ее рассматривают – насмешливо и изучающее.

– Слушаю вас, – сухо сказала она наконец, не поднимая головы. В ответ он молча протянул визитную карточку. «Доктор А. Карререс», – прочитала Элли.

– У меня большой заказ, – объяснил доктор Карререс, – и, думается, время от времени я буду его повторять.

– Тогда вам лучше поговорить с моим отцом, – сказала Элли, и, не дожидаясь ответа, юркнула в дверь, ведущую на лестницу. Скрывшись с глаз доктора, она остановилась и задумчиво покусала губу. За закрытой дверью напряжение ослабло, но лишь немного. «Мне не нравятся его глаза», – твердо сказала Элли и передернула плечами. «Зато улыбается он хорошо» – возразила она сама себе.


Несчастная ящерица страшно не хотела вылезать из-под горячей лампы в прохладную сырость комнаты. Она упиралась изо всех сил, но Клаус не стал церемониться. Теперь он ласково почесывал ее у основания гребня, глядя в заплаканное окно. Игуане было все равно – она хотела обратно в террариум.

Из окна Клаусу был виден вход в аптеку и часть улицы. Над мостовой плыли, плавно покачиваясь, блестящие купола зонтов. Изредка в ровный поток вторгалась мокрая шляпа, рука, придерживающая над головой портфель или газету, слипшаяся от воды шевелюра, а то и ярко-желтая каска – ее владелец свернул в аптеку, и Клаус какое-то время настороженно прислушивался к голосам внизу: все ли в порядке у Элли? Строй разноцветных зонтов вновь слился в яркую мозаику – успокаивающее, почти гипнотическое зрелище. Клаус пощекотал игуане брюшко, и она недовольно зашевелилась. Снова разрыв; на этот раз – фетровая шляпа, вся в брильянтовых каплях. Клаус вздрогнул: совсем недавно он видел где-то эти широкие поля, эту жесткую фигуру в длинном плаще… Человек вошел в аптеку; Клаус, чувствуя слабость в коленях, стиснул игуану. Ящерица судорожно задрыгалась, и аптекарь сердито одернул себя: с такими нервами скоро самому придется прибегнуть к своим порошком и настойкам.

Какое-то время Клаус еще смотрел в окно, глубоко дыша, одной рукой придерживая игуану, а другой – изо всех сил вцепившись в подоконник. Потом рассеянно сунул ящерицу в террариум и, стараясь не скрипеть ступеньками, спустился на первый этаж. Заглянул в щель двери, ведущей в лавку. Да, это тот самый человек, что приехал неделю назад странным поездом. Ждет, когда Элли перестанет возиться с чудаком в каске, – вот растяпа, побыстрее, уйдет же! Клаус потоптался под дверью, совсем уже собрался выйти, но внезапно его охватила детская робость. Ну что он скажет? Какое дело этому зловещему типу, раскатывающему на особенных поездах вне расписания, до провинциального аптекаря? И с чего Клаус взял, что он – тот самый? Невозможно ведь, да просто смешно! Человек зашел за леденцами от кашля, а Клаус навыдумывал черт знает что!

Помрачнев, аптекарь на цыпочках вернулся в кабинет. Уселся в кресло, схватил первую попавшуюся книгу, раскрыл посередине. Стыд, обида и злость на себя клокотали в нем. Упустил!

Хлопнула дверь, и до Клауса донеслись легкие шаги Элли. Он бездумно уставился на страницу и замер, изображая, будто так и сидел все время, а не крался по лестнице, как мальчишка. Когда в кабинет вошла раскрасневшаяся Элли, он даже не поднял головы, делая вид, что полностью поглощен книгой.

– Па, там какой-то ужасный доктор хочет сделать большой заказ.

Сердце дернулось, остановилось и забилось вновь – с такой силой, что Клаус испугался, как бы Элли не увидела эти толчки.

– Что значит – «ужасный доктор»? – спросил он, стараясь, чтобы в голосе не было ничего, кроме равнодушного недоумения.

– Ну, такой… – Элли помахала руками и протянула отцу визитку. – Не нравится он мне, – призналась она. – Злой какой-то.

– Шляпа, кожаный плащ и глаза, как у филина на охоте?

– Ага, – хихикнула Элли. – Ты его в окно видел?

Клаус покачал головой.

– Доктор А. Карререс… Интересно, что значит это «А», – задумчиво пробормотал он, рассматривая визитку. – Пригласи его сюда.


– Я, к сожалению, плохо разбираюсь в пресмыкающихся. Моя область – мозг, – рассеянно проговорил Карререс. Приподняв бровь, он смотрел на дверь, в которую вышла Элли. Клаусу не нравился этот взгляд – слишком пристальный, слишком заинтересованный… да что этот доктор себе позволяет! «Отберет!» – мелькнула невесть откуда взявшаяся паническая мысль. Аптекарь дернулся, будто стремясь встать между Каррересом и Элли, но сумел взять себя в руки. Пытаясь отвлечь странного доктора, он с деланным оживлением понес первое, что пришло в голову:

– Знаете, я слышал об опытах, когда мозг пересаживали в тело холоднокровных животных – и он продолжал функционировать… – доктор, сунув руки в карманы, повернулся к аптекарю. Клаус поспешно добавил: – Интерес у меня, конечно, чисто теоретический.

Теперь Карререс рассматривал аптекаря с холодным любопытством, прищурившись и чуть откинувшись назад, как разглядывают забавное, но неприятное насекомое. Клаус уставился на рисунок геккона-призрака; брюхо несчастной ящерицы было выпотрошено, разноцветные кишочки разложены напоказ и тщательно пронумерованы. Аптекарь сочувственно вздохнул и схватился за листок с заказом доктора. Деловито откашлялся, просматривая список. Странный набор… нейрохирургия? Больше похоже на знахарство. Половина названий незнакома… хотя о некоторых ему приходилось слышать от жены. Сушеный лист тигровой бромелии… Порошок рабочей клешни манящего краба… да что ж это такое?!

– Послушайте, – жалобно проговорил наконец Клаус, – у меня все-таки аптека, а не лавка волшебных снадобий.

– Разве? – иронически спросил доктор. – А мне казалось, что вас интересуют не только патентованные пилюли…

Клаус нахмурился. Доктор нависал над столом, и аптекарь чувствовал себя все более неуютно. Разбросанные бумаги выдавали Клауса с головой – все его стремления, страхи, мечты, все фантастические догадки, в которые он сам не мог поверить.

– Вот, например… Позвольте-ка, – доктор Карререс двумя пальцами вытянул из-под пачки квитанций старинную рукопись, покрытую порыжелыми пятнами и испещренную пометками Клауса. Покачал бумаги в воздухе, криво улыбаясь самому себе. «Надо же, на вид ему никак не больше сорока», – вдруг поразился Клаус. Он набрал воздуха, будто перед прыжком в прорубь, и, не поднимая глаз, тихо сказал:

– У вас отвратительный почерк, доктор Анхельо.

Доктор усмехнулся и небрежно бросил рукопись на стол; теперь он смотрел на аптекаря с мрачным весельем.

– Я думаю, нам надо побеседовать начистоту, господин Нуссер, – наконец проговорил он.

Клаус кивнул и сглотнул отдающую медью слюну.


«Черный-черный галеон…» Сточные решетки, не справившись с напором, отрыгивали мутные фонтаны. Вода неслась по улице бурным потоком, и корабль с черными парусами неумолимо приближался к аптеке. Уже было видно, как на палубе суетятся матросы, похожие на крохотных иссохших мартышек. Галеон величественно разворачивался, треща парусами. Длинный хищный бушприт вламывался в витрину, расплескивая осколки стекла, и доктор Карререс, заранее разочарованный, с равнодушно-брезгливой миной перегибался через фальшборт к Элли. Холод карих глаз пронизывал насквозь. Элли отшатывалась и просыпалась, судорожно вздернув голову и зябко поводя плечами. Голоса наверху все бубнили, но Элли, как ни прислушивалась, не могла различить ни слова. Иногда она улавливала интонации – растерянный напор отца, снисходительный тон Карререса. Голоса сливались, веки тяжелели, голова клонилась к прилавку, и Элли, убаюканная шелестом дождя, опять проваливалась в вязкое забытье, на дне которого ждал черный галеон. Доктор Карререс все так же глядел с палубы, и в его руке сверкал скальпель.

Хлопнула дверь. Элли вздрогнула, выпрямляясь. Украдкой взглянула на свое отражение в темной витрине: растрепавшиеся волосы, на щеке – отпечаток грубо связанной шали, и глаза наверняка заспанные. Неудивительно, что доктор смотрел на нее без удовольствия. Элли тряхнула головой, прогоняя остатки дремоты, и испуганно хихикнула: приснится же!

Настоящий доктор Карререс совсем не походил на ужасную фигуру из сна: он весело, почти дружески улыбался Элли, и, казалось, вот-вот заговорщицки подмигнет. Что-то еще было в этой улыбке – Элли вдруг поняла, что Карререс смотрит на нее с сочувствием. Она растерянно перевела взгляд на отца. Клаус сохранял серьезный и важный вид, но Элли прекрасно видела, что его распирает от восторга. Точно так же отец выглядел, когда добивался от монет «правильного» – а попросту нужного ему – ответа. Сговорились, поняла Элли. Почему-то она была уверена, что речь шла вовсе не о заказе. Ей вдруг стало страшно – будто за окном мелькнула тень черного корабля, и теперь надо выбирать: подняться на борт или быть раздавленной.


Элли бросила в террариум несколько кусочков мяса, поставила блюдце с разболтанным яйцом и, сложив руки на груди, повернулась к отцу. Клаус, горбясь и немузыкально напевая, расхаживал по кабинету. Он то сгребал в кулак усы, то звенел мелочью в кармане, то кидался к столу и принимался раскладывать бумаги ровными стопками, – но тут же бросал и вновь начинал бродить из угла в угол.

– Па, что ты затеял? – спросила наконец Элли.

Клаус перестал дудеть, его глаза забегали.

– Затеял? С чего ты взяла, что я что-то затеял?

– Ты носишься, как… как… – Элли прищелкнула пальцами, подбирая сравнение, но Клаус поспешно перебил ее:

– Я радуюсь, – с достоинством объяснил он. – Мы получили большой заказ. Этот доктор подвернулся очень кстати. Очень выгодно. Можно даже сказать, что мы разбогатеем, – Клаус выудил из кармана монету и подбросил ее на ладони.

Элли нахмурилась и отвернулась к окну. Мысли метались, как летучие рыбы под килем. Выгода? Элли покачала головой. Отец всегда был равнодушен к деньгам; невозможно, чтобы даже самый крупный заказ заставил его так торжествовать. Здесь что-то другое… Элли представила себе доктора Карререса, и ее передернуло. Кошмарный тип.

– Не нравится мне этот доктор, – пробормотала она.

– Ну, ну, – откликнулся отец, – тебя же никто не заставляет с ним видеться.

– Да, – Элли снова погладила игуану. Никто не заставляет. Ничто не заставляет: вряд ли он будет часто появляться в лавке. Его дела с отцом, похоже, улажены, крупные заказы Клаус всегда отправляет по почте… Вряд ли она вообще когда-нибудь увидит доктора. Глаза вдруг защипало, и Элли прикусила губу. Представила, как Карререс вскрывает посылку. Внимательный взгляд сквозь очки – почему-то Элли была уверена, что дома он носит очки. Спокойный интерес, легкое нетерпение – поскорее бы приступить к работе. Точные движения рук, сосредоточенное, умное лицо…

– Не нравится, – упрямо повторила Элли.

– Он совсем недавно в городе, – невпопад ответил Клаус. – Приехал в ту субботу, когда ты ходила в кино с Гербертом.

– Один? – быстро и тихо спросила Элли. Лицу стало горячо, спину свело от напряжения в ожидании нотации. Но Клаус, погруженный в свои мысли, только утвердительно замычал в ответ.

Это еще ничего не значит, подумала Элли и провела пальцем по спине игуаны. Ящерица аккуратно облизала перепачканный яйцом рот, переползла под лампу и прикрыла глаза. Элли потянулась следом, задела мокрый кустик папоротника и отдернула руку – теплая влага показалась неприятно липкой. Элли сердито спросила:

– Почему ты до сих пор никак не назовешь ее?

– Кого? – удивился Клаус. – Ах, ящерицу… – Клаус постучал по стеклянной стенке и пожал плечами. – Как же ты похожа на свою мать, – сказал он вдруг, глядя на игуану. В его голосе была смесь нежности и раздражения.

Элли свирепо фыркнула и захлопнула крышку террариума, едва не прищемив отцу нос.

Глава 3

К полудню дождь наконец закончился. В разрывы лиловых туч ломилось солнце и каталось по мокрому булыжнику на углу тихой улочки у подножия Порохового холма. С полосатых маркиз над витриной кафе стекали тонкие струйки воды и разбивались золотыми искрами. Затопленный город оживал, отряхивался от пасмурной серости, играл лаково-блестящими красками.

Герберт, щурясь и морща нос от солнечных зайчиков, уселся у самого окна и, ожидая, когда ему принесут обед, смотрел на улицу. С навеса еще текло, но толстая цветочница, замотанная в прозрачный дождевик, уже хлопотала над расставленными у входа в кафе охапками хризантем, поворачивала ведра так, чтобы солнечные лучи падали на цветы. К потоку воды, несущемуся вдоль бордюра, набежали мальчишки, – один из них нес кораблик, сделанный из целого листа газеты, – и заспорили над ненадежным судном, размахивая руками. Герберт даже сквозь толстое стекло витрины слышал их звонкие крики. От промокшего плаща одинокого прохожего валил пар. Мужчина быстрым шагом приближался к кафе, и Герберт нахмурился: сплошь темные углы и жесткая кожа – прохожий был неуместен на этой радостной улице, как гарпун на пропахшей булочками кухне.

Прохожий остановился и заговорил с цветочницей. Та засуетилась над хризантемами; прохожий, ожидая, блуждающими глазами рассматривал гомонящих детей, бурный ручей, бегущий по мостовой, вывешенное в витрине кафе меню, покрытые клетчатыми скатертями столики за стеклом. Ну и тип, неуверенно подумал Герберт, когда их взгляды пересеклись. Человек в плаще цепко оглядел Герберта темными блестящими глазами, дернул уголком рта и отвернулся. Цветочница вытянула несколько веточек, сложила в букет, повертела, кокетливо склонив голову набок, и протянула покупателю. Тот покачал головой и, усмехнувшись, вытащил из ведра всю охапку. Цветочница умиленно заулыбалась, неся привычную сочувственную скороговорку, но, подняв, осеклась. Помрачнев, она бросилась отрывать надломленные листья и выдергивать подсохшие стебли. Покупатель ждал со скучающим лицом.

Ну и тип, снова неприязненно подумал Герберт. Похоже, мальчишки считали точно так же: забросив уже изрядно размокший кораблик, они сбились в кучку, наблюдая за тем, как человек в плаще расплачивается с цветочницей. Букет он держал странно: на отлете, вверх тормашками, так, что цветы едва не мели мостовую, – как будто оранжевые хризантемы вызывали в нем отвращение, которое нужно преодолеть ради какого-то важного дела. Он внимательно оглядел хихикающих детей и жестом подозвал самого перепачканного, босоногого, несмотря на осеннюю прохладу, с щербатой улыбкой и ехидными глазами. Мальчишка, косясь на друзей и не переставая похохатывать, бочком приблизился к типу и сунул руки в карманы. Кивнул в ответ на какой-то вопрос. Человек протянул ему цветы – мальчишка прижал букет к выпяченному животу, всей своей физиономией выражая снисходительное презрение к взрослым глупостям, и требовательно протянул ладонь. Мужчина на мгновение заколебался, потом убрал кошелек и вынул из кармана большую, тускло поблескивающую монету. Протянул мальчишке – тот взял ее, едва не выронив, – стряхнул с рукава влажный хризантемовый листок и пошел прочь. Хорошо еще, в кафе не заглянул, усмехнулся Герберт, кивнул официантке, принесшей кофе, и снова уставился в окно.

Мальчишка изумленно вертел монету. Стоящая рядом цветочница, близоруко щурясь, наклонилась к его раскрытой ладони, всплеснула руками и потянулась к монете, но мальчишка быстро сжал кулак и спрятал руку за спину, глядя исподлобья на ставшее вдруг хищным лицо толстухи. Слегка покраснев, цветочница сказала что-то и огляделась. Тип в плаще еще не успел уйти далеко. Цветочница несколько раз окликнула его – но тот даже не обернулся, шагая все так же размашисто и целеустремленно, и вскоре скрылся за поворотом. Тогда она принялась говорить что-то мальчишке, хмурясь и грозя пальцем, – тот энергично кивал на каждое слово, тычась подбородком в головки цветов; по чумазому лицу блуждала растерянная улыбка. Наконец цветочница замолчала; мальчишка крикнул что-то через плечо приятелям и побежал вниз по улице, вытягивая шею и обхватив букет обеими руками – одна ладошка так и осталась сжатой в кулак. Цветочница, глядя ему вслед, покачала головой, выплеснула из опустевшего ведра воду и принялась охорашивать оставшиеся цветы.


Пообедав, Герберт неторопливо побрел к фабрике. Он рассеянно поглядывая по сторонам, ловя отражения солнца в лужах и с наслаждением вдыхая горьковатый запах мокрой листвы. Неплохо бы послать Элли букет, что-то она в последнее время капризничает. Но только не хризантемы. Жаль, что сейчас во всем Клоксвилле не найти ни одного тюльпана: Элли однажды говорила, что любит весенние цветы. Упрямая девчонка вечно хочет того, чего нет.

Герберт в раздражении зашагал быстрее, забыв, что нарочно не спешил и даже собирался немного опоздать с перерыва: рядом с ангаром, в котором он работал, рыли яму под фундамент нового корпуса, и второй день подряд и без того шумный двор фабрики оглашался ревом экскаватора. Герберт издалека услышал его завывания и поморщился. Лавируя между грудами разрытой земли и кучами кирпичей, он почти бегом пересек двор, стремясь поскорее укрыться от грохота – тонкие стены ангара были ненадежной защитой, но все же слегка приглушали шум. Герберт уже взялся за дверную ручку, когда раздался предупреждающий крик, экскаватор заглох, и рабочие, переговариваясь, сгрудились над котлованом. Поколебавшись, Герберт решил все-таки подойти и посмотреть, что случилось.

– Кажись, до катакомб дорылись, господин инженер, – сказал кто-то, когда он протиснулся между широкими спинами.

Ковш экскаватора, содрав слой глины, проломил перекрытия над подземельеи, и посреди ямы теперь зиял черный провал. Из него несло холодом, застоявшейся водой, гнилыми водорослями. Дыра казалась бездонной, но в самой ее глубине иногда появлялись слабые блики, и на самой грани восприятия слышался плеск воды, отражающийся от стен. Каменные обломки на фоне влажной тьмы казались зубами огромного животного. Под ними виднелся маленький уступ, ограниченный тонкой цементной стенкой. Один из рабочих присел на корточки и аккуратно надавил на край дыры. Земля осыпалась, открыв небольшую нишу под самым потолком. Склонившись над ямой, рабочий залихватски ухнул. В ответ завыло, застонало, рассыпалось дробным эхом. Слегка побледнев, рабочий поспешно встал и отступил на пару шагов.

– Там что-то есть, – сказал он Герберту.

– Странно, – протянул Герберт, заглядывая в дыру. – Похоже на какой-то тайник, – сказал он, всматриваясь в темноту. Посреди ступеньки, тускло поблескивая на солнце сквозь толстый слой грязи, стояла большая стеклянная банка.

– Чью-то заначку сломал, – усмехнулся водитель экскаватора, заглянув через плечо Герберта. – Не повезло человеку.

Герберт кивнул и нахмурился: так тщательно запрятанная банка выглядела крайне подозрительно.

– То ли на помойку снести, то ли в полицию сдать, – заметил кто-то из рабочих, будто отвечая на его мысли. – Скорей всего, детишки баловались, но мало ли….

– Какие детишки? Туда взрослый-то в здравом уме не сунется, – возразил водитель.

– Несите ко мне, там посмотрим, – решил Герберт. Водитель, крякнув, обхватил банку двумя руками и, прижимая к животу, мелкими шажками двинулся ко входу в ангар. Герберт распахнул дверь, водитель просеменил по бетонному полу и с грохотом поставил банку на верстак. Герберт принялся обтирать ее промасленной тряпкой, стряхивая на пол влажные комья земли и тины.

– Старинная, – уважительно заметил водитель, когда Герберт стер последнее пятно красноватой глины.

Стекло было покрыто грязными разводами, но уже видно было, что оно толстое, зеленоватое, пестрое от застрявших в нем пузырьков воздуха. Герберт вспомнил, как его приятель, с детства увлеченный историей Клоксвилля, с восторгом показывал похожие осколки, найденные в развалинах тюрьмы, и мечтал найти хотя бы один целый сосуд для городского музея. Ну вот, подумал Герберт, – не только целый, но и полный; Гай будет счастлив. Банка была до краев залита мутноватой жидкостью, в которой угадывались круглые очертания большой белесой рыбы. Медная крышка с отчеканенным в середине примитивным узором плотно завернута и залита по краям красноватым воском. Он смялся и осыпался, но местами его поверхность сохранилась, и можно было разглядеть буквы, цифры и полустертый рисунок. Герберт присмотрелся. Цифры явно складывались в дату. Рассмотрев год, Герберт задумчиво хмыкнул и нерешительно потрогал крышку. Водитель попятился.

– Может, на воздухе оно лучше будет? – тревожно спросил он.

Рыбина безвольно качнулась в тяжелой жиже. К горлу Герберта подкатила тошнота. Он убрал руку, сглотнул и вытащил из-под верстака пачку старых газет.

– Отнесу в музей, – сказал он, тщательно оборачивая банку бумагой.


В закутке, втиснутом за музейною кассу и отгороженном от зала тонкой фанерой, сильно пахло кофе, старой бумагой и мышиным пометом. Гай, запустив руки в шевелюру, нависал над истрепанной схемой, расстеленной на столе. Вид у нее был такой, будто ее постоянно таскали в кармане и частенько использовали вместо скатерти во время попоек: стертая на сгибах, вся в пятнах от вина и жирных пальцев. Герберт со стуком поставил сверток прямо на грязноватую бумагу и с наслаждением потряс оттянутыми руками. Гай рассеянно кивнул.

– А я всегда говорил, что катакомбы тянутся до самого побережья, – удовлетворенно сказал он, не поднимая головы. – Это тебе не сундуки в городской канализации!

– Все сокровища ищем? – ехидно спросил Герберт. – Очередная самая верная карта?

Гай покачал головой, откинулся в кресле и закурил.

– Помнишь Пэт Кэрриган? – спросил он, разгоняя рукой дым.

– Эту старую каргу? Она что, еще жива? – недоверчиво рассмеялся Герберт.

– Живехонька! Заявляется на прошлой неделе: руки в карманы, в зубах – трубка, шляпа еле в дверь проходит. Увидала меня и давай скандалить: мол, как такого дрянного мальчишку, который дразнит беспомощных старух, приняли на работу в музей. Пятнадцать лет прошло, а ей хоть бы что!

– А здорово мы тогда, – не удержавшись, хихикнул Герберт. – Помнишь, как она тебя зонтиком?

– Да уж, – усмехнулся Гай и потер затылок. – Она, видите ли, сдала дом какому-то приезжему и отчаливает на побережье. Соскучилась, говорит, по морскому воздуху. Кругом, говорит, сухопутные крысы, словом перекинуться не с кем. Хотела подарить городу свой архив, – дела, мол, прошлые, все сроки вышли, – но теперь сомневается… Потом, правда, смилостивилась. Не поверишь – три часа бумаги в грузовик таскали, такая свалка! Половина мышами объедена: нате, разбирайтесь! Вот, разбираемся… – Гай кивнул на пыльные коробки в углу и задумчиво добавил: – Знаешь, карту-то она наверняка по ошибке отдала. Это тебе не древний счет из винной лавки, такая схема дорогого стоит… Смотри: здесь все судоходные туннели отмечены. Мечта контрабандиста!

– Это уже сто лет как по-другому делается, – пожал плечами Герберт.

– Не знаю, не знаю… – Гай снова склонился над картой, покусывая карандаш. – А что у тебя? – спохватился он, наткнувшись взглядом на сверток.

– Мечта контрабандиста, – ехидно ответил Герберт и принялся разворачивать подмокшие газеты. – Рыбный суп капитана Кэрригана… правда, протух немного, так сколько лет прошло!

Он наконец ободрал бумагу и подвинул банку к Гаю. Тот слегка отшатнулся, но быстро взял себя в руки и, сморщившись, принялся рассматривать остатки воска.

– Извини, что вместе с этой жижей притащил – из-за печатей не стал выливать, – объяснил Герберт. – Да и страшновато как-то открывать… Ты если крышку собираешься отвинчивать – подожди, пока я выйду.

– И слава богу, что не стал, – отозвался Гай и схватился за лупу. – Слушай, Герб, ты молодчина! Знаешь, что это?

– Действующая модель Моби Дика?

– Тьфу на тебя, – рассердился Гай. – Это один из препаратов того сумасшедшего тюремного врача!

Герберт присвистнул.

– Так ей лет триста? Знал бы – слупил с тебя пару монет…

– Двести с чем-то, – поправил Гай. – Ну надо же! Как сохранилась! – он влюблено приник к стеклу, за которым вяло покачивалась рыбина. Герберт посмотрел на часы и встал.

– Мне пора. Ты, главное, не целуйся с ней – старовата.

– С меня пиво! – спохватился Гай.

– Да уж надеюсь, – проворчал Герберт и вышел. Гай поднял банку, и жидкость тяжело качнулась. Шевельнулись прозрачные плавники.

– Прям как живая! – пробормотал Гай, вглядываясь в опаловые глубины банки.

Глава 4

Оглушительно прогремел дверной звонок. Пэт Кэрриган была туговата на ухо, вот и поставила этого электрического монстра, придуманного, наверное, китайскими военными для устрашения идеологических врагов. Карререс поморщился: надо бы поменять. Да только что-то подсказывало: здесь не придется задержаться надолго, и смысла обустраиваться нет.

На пороге стояла румяная дама с пышной прической. Она цепко оглядела Карререса и, видимо, осталась довольна.

– Здравствуйте, доктор, – пропела она, напористо улыбаясь. – Вас рекомендовал господин Нуссер. Вы должны помочь моему сыну, мальчик страшно мучается…

Она попыталась шагнуть в дверь, и Карререс вскинул ладони, отстраняясь.

– Я давно не практикую, – пробормотал он. Вот болтун этот Нуссер! Сказать бы ему сейчас пару ласковых… – Мне жаль, что вы зря потеряли время. Стоило сначала позвонить… – Карререс попытался отступить, но дама не унималась.

– Но вас рекомендовал господин Нуссер…

Дама жужжала и вилась, пытаясь оттеснить Карререса с порога. Он уже хотел прекратить эту сцену и захлопнуть дверь, когда из-за обширных юбок высунулась плохо вымытая рожица. Мальчишка сердито потянул мать за рукав и топнул босой ногой о мокрый асфальт, добавив пару брызг на свои и без того запачканные штаны, а заодно и на материнские колготки.

Дама, не обращая внимания на сына, продолжала наседать, и мальчишка вновь скрылся за ее спиной. Но Карререс успел узнать давешнего курьера, который отнес цветы. Судьба, расщедрившись, подкидывала подарки, небрежно маскируя их под совпадения, и доктор не собирался от них отказываться. Карререс улыбнулся и отступил, освобождая проход.

– Прошу в лабораторию, – сказал он, указывая на лестницу в полуподвал.

Дама растерянно осеклась: явно настроенная зудеть до последнего, она не рассчитывала на такую легкую победу. Вскинув голову, она проплыла в дом, таща на буксире сына. Мальчишка медленно выворачивал голову, стараясь не выпускать Карререса из виду – он тоже узнал доктора, и это, похоже, тревожило его. «Ах да, монета, – улыбнулся про себя Карререс. – Наверняка не сказал родителям ни слова, спрятал, а теперь боится, что всплывет».

Оглядевшись в лаборатории, дама притихла. Она явно ожидала увидеть что-то вроде кабинета психоаналитика, с дубовым столом и плюшевой кушеткой. Уперевшись взглядом в наполовину вскрытый череп мандрила и испачканный чем-то темным скальпель (Карререс чистил им трубку), она совсем сникла. Ухватив сына за руку, дама подтянула его поближе, разве что не пытаясь спрятать за спину.

– Не беспокойтесь, я уже давно не экспериментирую на людях, – утешил ее Карререс, подвигая два сосновых стула в подозрительных пятнах. Дама неудобно присела на самый краешек и замерла. Она явно мечтала сбежать, а потом, придя в себя и обретя привычную самоуверенность, устроить разнос несчастному аптекарю, который отправил ее с сыном в лапы к опасному маньяку. Но сейчас она даже уменьшилась ростом. Мальчишка же, наоборот, весь вытянулся, изнывая от восторга. Видно было, что больше всего на свете ему хочется потыкать пальцем в препараты да понажимать на кнопки. Мать тоже это заметила.

– Не трогай ничего! – засуетилась она, позабыв о собственном страхе. – Знаете, – продолжила она уже доктору, – мой Венни – такой непослушный мальчик, а с тех пор, как его бабка уехала из города, и вовсе от рук отбился, – она почему-то обвиняющее посмотрела на Карререса. – Вечно сует нос куда не попадя, и такой скрытный…

Мальчишка снова насторожился, а мать продолжала гудеть: хитрый, и неусидчивый, совершенно неуправляем, представляете, вчера он… а вот позавчера… Венни явно был великим грешником. Теперь вот обувь носить отказывается, благо, пока еще тепло… и не переспоришь его, пыталась заставлять, но после того, как он выкинул новенькие кроссовки…

– А, собственно, почему? – вклинился в этот поток Карререс, и дама уставилась на него с изумленным возмущением.

– Настоящие индейцы всегда ходят разутые, – насупился Венни.

– Ах да, – улыбнулся Карререс. – Как я сразу не догадался.

Мальчишка торжествующе покосился на мать и снова вперился в доктора. Теперь он глядел с вызовом, и весь был как на ладони. «Все взрослые – дураки, – явственно читалось на его физиономии, – а расскажешь про монету – растреплю, что ты даришь веники аптекаревой дочке. Тили-тили-тесто…» Карререс сжал губы, чтоб не расхохотаться, и, сделав серьезное лицо, повернулся к даме.

– Так на что мы жалуемся? – спросил он с самым озабоченным видом. – На плохое поведение?

Дама покосилась на скальпель и испуганно замотала головой. Мальчику все время снится один и тот же кошмар, объяснила она. Домашний врач посоветовал психоаналитика, но вы же понимаете, доктор, не хотелось бы, чтобы какой-то посторонний человек расспрашивал, когда Венни начал ходить на горшок (Венни заскрипел зубами) и все такое. А вас рекомендовал господин Нуссер, сказал, что это как раз по вашей части… Что именно за кошмар? Мальчику снится, что на его голову валится огромное куриное яйцо, и господин Нуссер сказал, что… Увидев выражение лица Карререса, дама побледнела.

– Это опасно? – спросила она плачущим шепотом.

– Само по себе – вряд ли, – пожал плечами доктор, поспешно возвращая маску сочувственного, успокоительного интереса. Дама продолжала. Мальчик кричит от страха, подолгу не может заснуть и вообще ужасно страдает, правда, Венни? Венни сосредоточенно шевелил пальцами на ногах, пытаясь изобразить какую-то фигуру. Уши у него были пунцовые.

– А в индейцев он начал играть примерно тогда же? – спросил Карререс. Мать тихо ахнула и прикрыла рот рукой.

– Думаете, это связано? Может, застудил… – «Караул! – билось в ее глазах. – Воспаление! Менингит! Проглядела!»

– Вряд ли, – поспешно сказал Карререс. – Ты пугаешься этих снов? Расстраиваешься? – спросил он Венни.

– Ну, сначала, конечно, пугаюсь. Оно же тяжелое, и прямо на голову летит. А потом – нет, – поймав вопросительный взгляд Карререса, мальчишка наморщил лоб. – Это как бы не мой сон, понимаете?

– Не твой. Ну конечно, – медленно проговорил Карререс. – Не твой…

– Ну вот и. А мама волнуется, потому что я один раз с кровати упал, когда пытался увернуться. Коленку расшиб и вообще…

– Вы поможете ему? – спросила мать чуть ли не со слезами в голосе.

– Ну что же… – задумчиво проговорил Карререс. – Я сталкивался с подобными случаями…

Он задавал необязательные вопросы, выслушивал необязательные ответы. Попытался осторожно расспросить об отце, но услышал лишь, что тот был подлец и деревня, и что говорить о нем дама не желает. Снова спрашивал, говорил что-то о детской впечатлительности и пользе свежего воздуха, советовал теплое молоко на ночь…


…Паутина канатов и парусины на юте, где отсыпались после ночной вахты, заходила ходуном, раздался дикий рев. Из гамака, не переставая вопить, вывалился Шеннон и распластался по палубе, как раздавленная гигантская лягушка. Он уже не орал, а тоненько подвывал. «Да заткнись уже», – пробормотали с одного из гамаков. «Надоело, якорь ему в глотку», – откликнулся кто-то. «Опять… опять яйцооо», – стонал Шеннон, не видя ничего вокруг и хватаясь за мокрую от пота голову.

Они болтались в море уже месяц. За это время «Безымянный» лишь однажды бросил якорь у одного из многочисленных мелких островков Пределов, чтобы запастись водой и пищей. Чуть выше по течению ручья, защищенная с моря полосой джунглей, обнаружилась крошечная деревня. Пираты тогда слегка воспряли духом: после мрачных приключений и многих дней блуждания в тумане встретить наконец людей, пусть даже индейцев, было радостным событием. Они провели на островке с неделю и вели себя почти прилично: перекочевавшие на бриг запасы вяленого мяса и слабенькой браги из маниоки не в счет, а с женщинами удалось договориться по-хорошему – благо, все взрослые мужчины очень кстати ушли на дальнюю охоту. Шеннону и вовсе повезло: одна из индейских девиц в него считай что втрескалась, чуть на бриг за ним не полезла. Шеннон тогда даже орать по ночам перестал, не до того было… Отчаливали в самом радужном расположении духа, мечтая о кабаках Гаваны. Но сейчас штиль принес влажную, давящую духоту, бессильную тревогу, как в дурном сне, и команда снова впала в тоскливое беспокойство. Кошмары старпома, совсем недавно бывшие поводом для шуток, теперь слишком живо будили мрачные воспоминания.

Бледные и злые от испуга, пираты обступили Шеннона. И без того взвинченные, теперь они пришли в ярость, и достаточно было малейшего толчка, чтобы их гнев прорвался наружу. «Чего стоим, акульи дети!» – заорал боцман. В ответ раздалось недовольное ворчание – дескать, сколько можно, всю душу уже вынул своими воплями… «Так вздернем его на рее», – предложил Ти-Жак и затрясся в мелком беззвучном смехе.

Шеннона подхватили под руки и поволокли. «Они и правда его повесят», – негромко сказал Карререс вышедшему на шум капитану. «Ну и что?», – вздернул бровь Брид и сложил руки на груди. «Могут выйти неприятности, – пожал плечами Карререс. – Для вас было бы лучше остановить их». Брид с кривой усмешкой смотрел, как на Шеннона надевают петлю. «Бросьте, доктор. Может быть, это угомонит его, – сказал он. – Мне самому до тошноты надоели эти вопли. Пусть проучат его немного, раз не умеет держать себя в руках».

Минута – и растоптанные мосластые ступни с обломанными ногтями, похожими на панцири маленьких мертвых черепах, закачались в воздухе. Карререс припомнил, что ни разу не видел Шеннона в обуви. «Мне от земли отгораживаться нельзя, – говорил он, – чуть оторвусь – тут мне и погибель». Было ли это предчувствие или нелепое совпадение?

Над палубой повисла растерянная тишина, и шаги доктора прозвучали гулко, как в бочке. «Он мертв», – сказал Карререс, и по бригу пролетел тихий вздох. Пираты растерянно переглядывались, и наконец все лица обратились к капитану. Побледневший Брид отступил, положив ладонь на рукоять пистолета. «Я предупреждал, – негромко сказал ему доктор, – не стоило так полагаться на волшебство». Брид загнанно огляделся и прижался спиной к фальшборту. «Как же так?» – пробормотал он. Его глаза лезли на лоб, челюсть прыгала от ужаса. На палубе нарастал возмущенный гул, и кто-то из пиратов уже потянулся за саблей, когда первый ветерок осторожно потрогал бриг и заскрипел такелажем, набирая силу.


Карререс проводил Венни с матерью до калитки и вернулся в дом. «Тили-тили-тесто», – читалось в глазах мальчишки. Потомок неудачливого пирата и индеец Венни отчасти был прав: ожидание все сильнее давило на доктора. Пора бы Элли найти предлог и позвонить. Хотя робость может оказаться сильнее, и тогда придется выдумывать что-нибудь еще. Не хочется. Выдумывать что-то еще – значит терять время. Карререс чувствовал, что его вдруг стало очень мало. А ведь столько лет ползло, как замерзшая ящерица. Как игуана в северном зоопарке. Игуану, кстати, тоже не стоило выпускать из виду – у Клауса вот-вот сдадут нервы.

Словно в ответ на эти мысли, взревел телефон. Ругнувшись в адрес глухой контрабандистки, Карререс снял трубку.

– Добрый день. Это Клаус Нуссер, – услышал он напряженный голос.

Глава 5

Она была – беглая. Ее так и называли в деревне – Беглая Реме, и, говоря о ней, качали головами печально и мечтательно. С Реме избегали встречаться взглядами, и отчуждение обволакивало ее почти осязаемым коконом, когда она шла вдоль линии прибоя. Клаус ни разу не поинтересовался, откуда и почему она сбежала, как попала в эту заброшенную деревеньку на берегу океана. Мало ли какие обстоятельства бывают в стране, где революции давно стали национальным видом спорта… Дважды в день она приходила в снятую Клаусом хижину на краю деревни, чтобы приготовить немудреную еду. Клаус, тогда еще тощий, безусый и полный энтузиазма, почти не замечал ее. Экспедиция, предпринятая на свой страх и риск, была близка к провалу. Местные жители давно забыли старинные рецепты, предпочитая все болезни лечить ромом и аспирином, а в случае крайней нужды – обращаться к городским врачам. Клаус с первых же дней понял, что поездка в джунгли, чтобы найти новые, неизвестные науке лекарственные травы, была безумной затеей, и только нежелание возиться с обменом билетов удерживало его. Он без удовольствия купался, вяло бродил по колено в иле по мангровым зарослям, изредка для проформы срывая какой-нибудь листок, пытался вести записи, но большую часть времени просто валялся в гамаке, изнывая от влажной жары и скуки.

Однажды утром вместо Реме он обнаружил на кухне шумную толстуху в цветастом платье. От ее иссиня-черной кожи пахло потом и амброй. Она сказала, что ее прислал староста: нельзя оставлять белого человека без прислуги. Она громко смеялась, кофе, поданный ею, был слишком сладким, а омлет – пресным. Раздраженно поковыряв его вилкой, Клаус спросил, куда делась Реме.

– Беглая Реме? Она ушла, – безразлично пожала плечами толстуха, и Клаусу захотелось ударить ее.

На другой день Клаус начал осторожные расспросы, но никто в деревне не мог сказать, куда ушла Реме и вернется ли когда-нибудь. Клаус впал в апатию. Он вдруг обнаружил, что привык любоваться Реме – копной черных волос, блеском медной кожи, гибкими движениями. Привык купаться в мягком золотистом тепле ее присутствия. Привык видеть по утрам ее улыбку и темные глаза, которые, казалось, всегда всматривались во что-то невидимое. Присутствие Реме не замечалось; ее исчезновение оказалось невыносимым, будто кто-то проделал дыру в грудной клетке, и теперь туда с ревом врывался холодный воздух.

Тогда он впервые, посмеиваясь, смущаясь и выдумывая научные объяснения, бросил монетку: орел – вернется, решка – нет. Выпал орел, и на третье утро Беглая Реме появилась на кухне, как ни в чем не бывало. Она слегка похудела, на смуглой щеке виднелась тонкая царапина, и несколько царапин было на руках, – но это была все та же Реме, и все с той же улыбкой она молча подливала Клаусу кофе – ровно такой, какой нужно.

Не поднимая глаз и нервно болтая ложкой так, что на стол выплескивались густые капли, Клаус попросил ее уехать с ним в Клоксвилль и склонился над чашкой, ожидая удивленного отказа, смеха, молчания. Но Реме согласилась – так же легко и спокойно, как когда-то согласилась готовить ему пищу.

Оставшиеся до отъезда дни они провели вместе. Дела, казавшиеся безнадежными, вдруг пошли на лад – оказалось, что Реме знает о местных травах намного больше, чем увешанные ожерельями старики. Это были странные знания, часто похожие на пустые суеверия, но Клаус привык работать с аборигенами и гордился тем, что всегда мог вычленить из мистической шелухи рациональное зерно. С подсказками Реме коллекция быстро разрослась, а записи начали пестреть подчеркиваниями и восклицательными знаками.

Удачно продав пару патентов, Клаус не стал богачом, но смог купить аптеку в Клоксвилле и держать ее для собственного развлечения, не особо заботясь о доходе. Он был почти счастлив, но ужас, пережитый когда-то в тропической деревне, по-прежнему плескался на дне его души. Часто, глядя на нежно-отстраненную Реме, склонившуюся над дочкой, Клаус вспоминал, как называли ее «беглой», качая головами и прицокивая языком. Ему становилось страшно, и счастье начинало казаться лишь временным затишьем, утешительной отсрочкой перед кошмаром. Стоило Реме выйти из дому, и Клаус начинал тосковать. Он никогда не говорил с ней о своем страхе и сам старался не думать о нем. Но когда Реме исчезла, Клаус не удивился.

Беглая, думал он, отвечая на вопросы в полиции, развешивая отчаянные объявления, отправляя письмо в деревню, где когда-то встретил Реме, и читая вежливо-безнадежный ответ. Беглая, беглая, – он неумело заплетал Элли косички и вел ее гулять, высматривая среди прохожих смуглое лицо, уже подернутое туманов забвения. Ни следа не осталось – Реме никогда не позволяла себя фотографировать, то ли просто не любила, то ли из суеверия, заказать портрет Клаус так и не собрался, а теперь уже было – поздно, поздно… Беглая, думал он, а Элли росла, и Клаус с ужасом замечал в ней все те же черты – отстраненность, и ожидание, и рассеянный взгляд – как будто она ищет невидимую дверь, в которую можно будет улизнуть. И найдет – если только Клаус не остановит ее, не защитит, не спасет. Пусть воображает, что хочет – Клаус знает, что за этой дверью нет ничего хорошего.

Бедная девочка, вздохнул он. Вряд ли она согласится на операцию добровольно. Дети никогда не понимают, как будет лучше, и приходится родителям решать за них. Клаус еще раз вздохнул и снял телефонную трубку.

– Как вы и предлагали, я тщательно обдумал этическую сторону проблемы, – последние слова он проговорил с иронией, явно цитируя собеседника. – Нет, мои намерения не изменились. Так могу я рассчитывать на вашу помощь?


Тихо звякнул телефон. Элли вздрогнула и обреченно взглянула на лоснящуюся эбонитовую трубку. Клаус наконец-то наговорился со своим таинственным собеседником по параллельному аппарату, линия освободилась. Последнее время отец разговаривал по телефону часто и подолгу. Он забросил гадания и все чаще расхаживал по кабинету, напевая и довольно ухмыляясь в усы. Когда Элли сунулась с метелкой к его столу, чтобы смахнуть пыль, вместо обычного брюзгливого, почти ритуального сопротивления Клаус встретил ее такой вспышкой ярости, что Элли едва не забыла, зачем затеяла уборку. Но визитка доктора Карререса валялась поверх запылившихся рукописей и документов. Элли успела запомнить телефон прежде, чем отец отобрал у нее метелку и сам принялся смахивать пыль и складывать бумаги в шаткие стопки, ворча и роняя рассыпающиеся листки.

В другое время Элли насторожилась бы, заподозрив, что отец вновь затеял какую-то авантюру, но сейчас ей было не до того. Огромный букет рыжих хризантем, казалось, светился в полумраке аптеки, и горький запах цветов пропитал весь дом.

Элли провела ладонью по прохладным пушистым головкам цветов. Все-таки Герберт, подумала она. Клаус, открывший дверь курьеру, вдоволь поиздевался над безответными страданиями инженера, страшно довольный тем, что Элли не встречается с ним уже больше недели и даже избегает говорить по телефону. Все-таки Герберт. Ну и что, что нет обычного многословного письма: мальчишка, принесший цветы, – настоящий разгильдяй, такой запросто мог посеять сам букет, не то что записку. Присылать цветы больше просто некому. И, значит, звонить никуда не надо…

Спрошу, пришел ли заказ, решила Элли и посмотрела на руки. Руки тряслись. Вдруг ожгло страхом: показалось, что номер телефона забылся, стерся из памяти. Отец, перебирая свои драгоценные бумаги, наверняка закопал визитку так, что теперь не найти. Элли стиснула пальцы, прикрыла глаза, представляя картонный прямоугольничек, исписанный резкими наклонными буквами. Два – шестьдесят три – два, очень просто. Двойка – это где-то рядом с Пороховым холмом, район кривых горбатых улочек и домов с глухими ставнями, тихий и замкнутый. Элли представила гудки и голос Карререса. Перехватило горло – голос будет сдавленный и дрожащий, так нельзя. Если говорить быстро, будет не так заметно. Главное – не сбиться. Элли несколько раз шепотом повторила первые фразы и набрала номер.

– Добрый день, доктор Карререс. Это Элли Нуссер, из аптеки, – отбарабанила она. – Я хотела узнать…

– Здравствуйте, Элли. Как хорошо, что вы позвонили, – перебил доктор. – Я хотел бы с вами встретиться.

– Что-то не так с заказом? – растерялась она. – Я передам отцу, и…

– С заказом все замечательно, – засмеялся Карререс. – Вы свободны сегодня вечером?

– Да, – немеющими губами ответила Элли.

– Я буду ждать вас на площади у ратуши ровно в шесть.

– Хорошо, – прошептала Элли в короткие гудки. Положила трубку осторожно, как хрупкое животное, и замерла, глядя в пустоту и стискивая руки.

К горькому аромату хризантем примешивался запашок испортившейся воды – так тянуло из приоткрытых люков на мостовых Клоксвилля, из люков под крышками, на которых отчеканены были корабли, идущие к прекрасным островам.

Глава 6

Ти-Жак покрутился у входа в музей, не решаясь войти, и торопливо захромал вдоль фасада. Повернув за угол здания, он довольно хмыкнул: окна здесь оказались широкие и довольно низкие, на уровне головы среднего человека, – но Ти-Жак едва мог дотянуться до подоконника кончиками пальцев. Он огляделся – переулок был пуст. Ти-Жак неуклюже подпрыгнул. Засаленная треуголка свалилась с головы, обнажив жидкие седые волосы. Он не стал подбирать ее. Второй прыжок оказался удачнее: Ти-Жак сумел уцепиться за раму. Он подтянулся, извиваясь всем телом и путаясь в ядовито-голубом пластиковом плаще, и заглянул внутрь. Глаза, отвыкшие от дневного света, слезились, – резь под веками мучила Ти-Жака с того момента, как постоянно тревожащий, держащий в уже привычном страхе гул экскаватора прервался вдруг грохотом обваливающегося потолка, и в надежную темноту рухнули столбы пыльного света, от которого мучительно хотелось чихнуть.

Ти-Жак, налившись кровью от напряжения, подтянулся выше, перехватился за решетку и замер, балансируя в узкой оконной нише. Он попытался вытереть слезы, но лишь размазал их холодным пластиковым рукавом. Всхлипнув, Ти-Жак почти прилип носом к стеклу, вглядываясь сквозь отражение собственной, похожей на сушеную вишню, физиономии. Пыльное стекло было забрано частой решеткой, да еще и задвинуто стеллажом с птичьими чучелами, так что карлик едва мог рассмотреть полутемный зал музея; лишь витрины выделялись светящимися пятнами. Рядом с одной из них смутно шевелился какой-то силуэт.

Человек в зале – очевидно, смотритель музея – распахнул дверцу витрины, наклонился, на секунду исчезнув из вида, а когда выпрямился, Ти-Жак едва не свалился со своего насеста: в руках у смотрителя была банка с рыбой. Он торжественно установил ее рядом с поддельными алхимическими приборами и теперь тщательно запирал дверцу шкафа.

Ти-Жак спрыгнул на землю, подобрал треуголку и старательно напялил на голову. Присел на корточки, привалившись к стене, и задумался. Самым разумным было бы проникнуть в музей ночью, разбить стекло и сбежать. А если его застукают… Ти-Жак злобно улыбнулся. Дождевик, с которого он даже не потрудился сорвать этикетку, пришлось украсть на уличном лотке, зато оружие теперь было надежно укрыто и от сырости, и от лишних глаз.

Не вставая, Ти-Жак боком, как краб, передвинулся поближе к краю тротуара, высматривая ближайший люк – расхаживать по городу ночью не хотелось, можно было нарваться на слишком любопытного полицейского. Не то что Ти-Жак этого особо боялся, но зачем оставлять лишние следы? Он и так привлекает слишком много внимания. Редкие прохожие обходили его, отворачиваясь и морща носы: от сидящего на мостовой карлика слабо, но явно тянуло канализацией. Молодой мужчина быстро вышел из-за угла, покосился на карлика со смесью брезгливости и жалости и на ходу зашарил в кармане.

– Что, не нравлюсь? – рявкнул Ти-Жак. Прохожий вздрогнул и отвернулся, сделав вид, что карлик говорит не с ним. – Ты мне тоже! – Ти-Жак хрипло расхохотался и закашлялся.

– Извините, – смущенно пробормотал прохожий, втянул голову в плечи и прибавил шаг.

Ти-Жак задохнулся от ярости: он узнал этот негромкий, вежливый голос. Именно этот человек заметил банку! Это в его голову взбрела идиотская мысль отнести ее в музей. Это за ним пришлось гнаться через весь город в надежде опередить, перехватить у входа, отобрать свое. Трясясь от бессильной злости, Ти-Жак вперил в спину Герберта ненавидящий взгляд. Не пройдя и пяти метров, тот вдруг охнул и нелепо взмахнул руками, дергая угодившей в сточную решетку ступней и нервно оглядываясь на натужно хохочущего карлика. Наконец ему удалось освободить распухающую на глазах ногу. Хромая и морщась от боли, Герберт замахал рукой проезжавшему мимо такси. Снова помрачнев, Ти-Жак с кряхтением встал и, дождавшись, пока переулок опустеет, вернулся к окну.

Смотритель скрылся из виду, и теперь музейный зал был пуст. Ти-Жак присмотрелся к витрине и обмер: за бликами яркой подсветки на толстом стекле совершенно невозможно было разобрать, на месте ли банка. Воображение услужливо рисовало картины: смотритель, эта жадная музейная крыса, решает, что банка слишком ценна, и прячет ее в какой-нибудь подвал, где Ти-Жаку ее в жизни не найти. Или того хуже: дурак-смотритель, решив, что экспонат не представляет ценности, вышвыривает банку на помойку; от удара трескаются печати, лопается толстое стекло, и рыба, судорожно дергая жабрами, бьется на куче мусора…

Этой картины Ти-Жак вынести не смог. Громко ругаясь, он бросился ко входу. Влетел в вестибюль, проскочил мимо пустой билетной кассы и остановился у входа в зал. Слегка отдышавшись и взяв себя в руки, Ти-Жак осторожно выглянул из-за полураскрытой двери. Теперь было видно, что банка стоит на месте; рыба по-прежнему медленно вращалась в мутной воде. Ти-Жак перевел дух и осмотрелся. На первый взгляд в музее никого не было; мальчишка, наверное, сидит в своем подвале, роясь в драгоценностях, и вряд ли услышит даже удар по стеклу. А если и услышит – у Ти-Жака есть способы его остановить. Карлик улыбнулся почти весело: катастрофа обернулась мелким досадным происшествием, не стоящим волнения.

На всякий случай стараясь не слишком громко шаркать ногой, Ти-Жак на цыпочках вошел в зал. Он уже готов был броситься к витрине, но в последний момент увидел смотрителя. Примостившись на крошечной табуретке, втиснутой между шкафами, и напряженно собирая лоб в складки, он медленно писал что-то на сероватой полоске картона. Иногда смотритель останавливался, мечтательно улыбаясь и покусывая кончик ручки, и снова принимался выводить каллиграфические буквы. Что ж, тем хуже для него, подумал Ти-Жак, вытягивая из-под дождевика пистолет. Пластик громко зашуршал; услышав шелест, Гай улыбнулся краешком рта.

– Минутку, – сказал он, не поднимая глаз. Ти-Жак ухмыльнулся и направил оружие на смотрителя. Рука задрожала – пистолет был слишком тяжел, чтобы долго удерживать его на весу. Ти-Жак осторожно переступил с ноги на ногу и взялся за приклад второй рукой.

– Открой шкаф, – негромко приказал он.

Гай наконец оторвался от этикетки; при виде целящегося в него старика физиономия смотрителя вытянулась, брови полезли вверх. Сунув картонку в карман, он озадаченно перевел взгляд с карлика на витрину и обратно. Моргнул, недоумевая, и зачарованно уставился на пистолет в руке странного посетителя. Настоящий абордажный пистолет, почерневший от времени, размером чуть ли не с руку, с огромным дулом воронкой и резными курками – узор едва можно было различить под слоем грязи. Гай судорожно вздохнул и провел языком по пересохшим губам.

– Позвольте… – слабым голосом сказал он, протягивая руку. Нервы Ти-Жака не выдержали.

– Рыбу, быстро! – завизжал он и, задрав пистолет к потолку, нажал на спусковой крючок. Раздался слабый щелчок.

– Осторожней, ради бога! – тревожно вскрикнул Гай. – Дайте сюда.

Не успел Ти-Жак опомниться, как пистолет выдернули у него из рук. Карлик, пригибаясь и волоча ногу, бросился в сторону, ожидая, что заряд дроби вот-вот вопьется между лопаток. Но выстрела все не было. Прислушавшись, Ти-Жак различил невнятное, почти нежное бормотание и медленно выглянул из-за стойки со старыми газетами. Гай баюкал грозное оружие, нежно обтирал рукавом свитера, что-то приговаривая и счастливо улыбаясь. Ти-Жак сделал осторожный шаг вперед, примериваясь. Один прыжок… Гай наконец оторвался от пистолета и взглянул на карлика.

– Какой чудесный экземпляр! – воскликнул он. – Огромное, огромное вам спасибо! – Смотритель стремительно шагнул вперед и, прежде чем Ти-Жак успел увернуться, схватил карлика за руку и затряс. – Спасибо, спасибо, – растроганно приговаривал он.

Задыхаясь, Ти-Жак потянул оружие к себе. Гай испуганно прижал пистолет к груди и попятился.

– Извините, но… простите, пожалуйста… боюсь, вы обращались с ним не очень аккуратно… – виновато моргая, он отступал к витрине с оружием. – Где вы раздобыли такое сокровище? – спросил он, любовно осматривая пистолет.

– Отдай рыбу, – безнадежно простонал Ти-Жак.

– Рыбу? – Гай тревожно поглядел на скрюченные пальцы и перекошенное лицо карлика. – Боюсь, я вас не понимаю…

Зарычав, Ти-Жак вытянул из сапога нож и бросился на смотрителя. Плевать, что эта музейная крыса в два раза выше и тяжелее. Он ударил головой в живот; Гай удивленно вякнул, согнулся, и Ти-Жак впился в рукоятку пистолета, выворачивая кисть.

Грохнул выстрел. Ти-Жак взвыл и схватился за обожженное лицо. В пепел сгоревшие брови заскрипели под пальцами. Обмирая от страха, он моргнул. Лицо горело, точно утыканное сотней раскаленных иголок, но глаза были целы. Сквозь пороховой дым Ти-Жак увидел, как лицо смотрителя расплывается в бледной счастливой улыбке.

– Еще и работает? – тихо спросил Гай, удивленно глядя на пистолет, и сделал шаткий шаг назад. – Какой экземпляр… – он поднял глаза на Ти-Жака.

– Мне очень нужна рыба, – прошептал карлик.

– Больно, – пожаловался Гай.

Глава 7

Синие тени путались в кронах каштанов, камень из серого стал рыжеватым, и бормотание пухлых голубей, разгуливающих по крошечному скверу посреди площади, казалось приглушенным, будто разбавленным белилами. Элли неторопливо прошлась мимо скамеек, вглядываясь в сидящих людей, – две парочки, нервный клерк; чернокожий старик в украшенном десятками значков пальто ломает булку, бросает крошки птицам. Элли присела, напряженно вытягивая шею. Мягко ударили часы на ратуше, и она заоглядывалась по сторонам, высматривая среди редких прохожих доктора. Элли вдруг испугалась, что не сможет узнать его, – и в тот же момент увидела Карререса. Было непонятно, как она могла не заметить его раньше – Карререс был совсем рядом и неторопливо приближался, чуть склонив голову набок и слегка улыбаясь, будто рассматривал случайно попавшегося на глаза зверька. Элли слабо улыбнулась в ответ, глядя исподлобья; от нахлынувшего вдруг смущения она не представляла, как себя вести и что говорить. Карререс протянул руку, негромко сказал – «пойдемте». Элли вскочила и заспешила к выходу из сквера, слушая широкие шаги доктора.

Старик, кормивший голубей, взглянул на Карререса и выронил булку.

– Барон? – прошептал он.

– Вы обознались, – добродушно бросил Карререс, проходя мимо. Элли оглянулась. Старик сидел неподвижно. Под его ногами копошились над упавшей булкой голуби. «Обознался, – с непонятным нажимом пробормотал Карререс, – ошибка». Навстречу, снижаясь, пронеслось несколько птиц, обдав лицо теплым ветром. Элли прикусила губу.

Перейдя площадь, Элли с Каррересом бок о бок побрели по тротуару.

– Куда мы идем? – не выдержала наконец Элли.

– Я приехал недавно и еще плохо знаю город, так что вам придется быть моим гидом, – сказал Карререс. – Представьте, что я турист.

– Вы первый раз в Клоксвилле?

– Нет, – покачал головой доктор, – но я давно здесь не был. Очень давно…

– Сколько?

– Лет двести, наверное, – серьезно ответил Карререс.

– Ого! – рассмеялась Элли. – Да, за двести лет здесь многое изменилось.

– На самом деле – даже чуть побольше, – улыбнулся наконец доктор. – Так куда у вас водят туристов?

– Здесь не бывает туристов, – пожала плечами Элли и задумалась, покусывая губу. – Можно залезть на Пороховой холм, оттуда красивый вид… ну и развалины, – она вопросительно взглянула на Карререса. Тот едва заметно качнул головой. Элли вдруг почудилась тень скуки в темных глазах, и она поспешно поправилась: – Но скоро стемнеет. Куда еще могут пойти туристы? Просто погулять? Есть еще, конечно, музей, – со смешком добавила она.

– Отличная мысль, – неожиданно оживился Карререс. – Музей – самое то…

Удивленная, Элли искоса взглянула на доктора. Похоже, Карререс не шутил.

– Он скоро закроется… Правда, здесь недалеко, и я знакома со смотрителем. Но это совсем крошечный музей, и в нем мало интересного, – предупредила она.

– Ничего-ничего, посмотрим… – доктор, не оглядываясь, зашагал вперед.


– Какой чудной запах, – сказала Элли, когда они вошли в вестибюль. – Как будто хлопушки взрывали, да?

– Да, – ответил Карререс с небольшой заминкой.

Элли подошла к кассе, заглянула внутрь и завертела головой. Постучалась в закуток смотрителя, и, не дождавшись ответа, робко приоткрыла в дверь – комнатушка была пуста.

– Странно, – растерянно сказала она. – Гай! Гааай! Странно, – повторила она, оглянувшись на Карререса.

Доктор уже стоял у входа в зал, прислонившись к тяжелой резной двери и загораживая проем. Элли тихо подошла, попыталась встать рядом – Карререс, не оглядываясь, молча отстранил ее.

– Да что слу… – Элли пригнула голову, выглядывая из-под руки Карререса, и со всхлипом втянула воздух. Запах пороха здесь был настолько сильным, что запершило в горле. – Гай! – хрипло вскрикнула она и проскользнула мимо доктора в зал. – Гай, что с тобой? – она присела рядом лежащим ничком смотрителем, с испуганной улыбкой потянула его за рукав и вздрогнула, почувствовав на плече руку доктора.

– Отойди, – сказал он. – Он мертв.

– Ему, наверное, стало плохо, – прошептала Элли, чувствуя, как пол уходит из-под ног. – Или… Да он просто пьяный! – радостно воскликнула она. Карререс фыркнул и, схватив безвольную руку, перевернул Гая на спину. На лице смотрителя застыла странная смесь ликования, удивления и боли; Элли перевела взгляд ниже и сдавленно закричала, кусая пальцы: изорванный в мокрые клочья свитер рядом с радостной гримасой казался особенно страшным.

– Тише, тише, – недовольно обернулся Карререс.

– Ему просто стало плохо, – как заклинание повторила Элли, глядя на черную лужу, от которой тошнотно тянуло железом.

– Заряд дроби в упор, Элли. Конечно, ему стало плохо. Но ненадолго, – Карререс поднялся и оглядел зал. – Витрина разбита, – небрежно заметил он. Под стеллажом с какими-то колбами и ретортами тускло блестела куча битого стекла. Карререс подошел поближе, – Элли, подскочив, бросилась следом, – и иронически скривился, прочитав пару надписей.

– Это он разбил? – шепотом спросила Элли.

– Вряд ли, – ответил Карререс и вернулся к телу.

– Он просто возился со своими пистолетами, – голос Элли зазвенел. – Это случайность!

– Случайностей не бывает, – доктор присел над Гаем и аккуратно потянул за торчащий из кармана джинсов краешек картона.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – слабо сказала Элли.

– Знаю, – согласился доктор.

– Нельзя же ничего трогать! – Элли всхлипнула. – До приезда полиции ничего нельзя!

– Я не собираюсь вызывать полицию, – пожал плечами Карререс. Бегло прочитав надпись, он хмыкнул и сунул картонку в карман. Элли, обхватив себя руками и сжав зубы, прислонилась к дверному косяку и медленно сползла на пол, ничего не видя от слез.


Элли наконец перестала плакать и вытерла глаза. В машине сильно пахло сыростью; пошевелившись, Элли почувствовала, как к коже противно липнет мокрая одежда. То ли попала под дождь, то ли доктор окатил водой – она не помнила, что произошло, но спрашивать почему-то было страшно. В памяти осталась лишь вспышки пламени в темноте, которые вдруг обернулись мелькающими за окном машины фонарями. Они становились все реже и вскоре вовсе исчезли; круто уходящую вверх улочку освещали лишь окна старых каменных домов – мягкий, слабый свет, процеженный сквозь разноцветные складчатые шторы. Все-таки отправились на Пороховой холм, подумала Элли с невеселой усмешкой.

– Куда мы едем? – спросила она.

– Ко мне, – ответил доктор, перегнувшись с переднего сиденья. – Уже приехали.

Такси остановилось рядом с небольшим домом, слегка отступившим от улицы. Темный силуэт остроконечной крыши едва виднелся за бестолково разросшимся кустарником. Он показался Элли смутно знакомым – как будто Герберт рассказывал связанную с ним забавную историю. Она вышла из машины и, вздрагивая от вечерней промозглой сырости, заторопилась за быстро шагающим Каррересом. Дом из белого камня, казалось, насуплено смотрел темными окнами, будто ожидая какой-нибудь глупой выходки.

– Здесь же живет Пэт Кэрриган! – вспомнила Элли.

– Пэт уехала на побережье, – ответил Карререс, отпирая, – теперь здесь живу я.

Элли робко вошла в темную прихожую, пропахшую табаком и горячим воском. Карререс подтолкнул Элли к приоткрытой двери. Комната была освещена только странной тусклой лампой – присмотревшись, Элли поняла, что это колба, в которой плавают странные оранжевые существа. По полупрозрачным мягким тельцам изредка пробегали фиолетовые искры, существа вдруг начинали метаться, судорожно подергивая щупальцами, а потом снова замирали, испуская мягкие желтоватые лучи. Чуть привыкнув к полутьме и оглядевшись, Элли присела рядом с низким столиком и стиснула коленки, напряженно глядя на доктора.

– Все трясешься, – неодобрительно заметил Карререс. Не включая света, он достал из шкафчика темную пыльную бутылку, пузатый бокал, плеснул густую, почти черную жидкость.

– Выпей, – доктор не глядя протянул вино, налил себе и повернулся. Элли смотрела на лампу, изо всех сил стиснув руки. – Ну?

– Спасибо, я не хочу, – Элли мельком взглянула на вино и снова отвернулась, чувствуя, как опять предательски трясутся губы.

– Давай, не упрямься, – сказал Карререс, и Элли, всхлипнув, взяла бокал. Осторожно глотнула – вино расплескался по телу теплой волной, оставив во рту горьковатый привкус вишни. Элли вытянула ноги и откинулась на спинку дивана, слегка расслабляясь. Карререс встал напротив, покрутил бокал, глядя, как вино расплескивается по стеклу коричневой пленкой. Взглянул на Элли.

– Почему отец называет тебя принцессой? Принцесса чего?

– Я не знаю. Просто папа… он меня очень любит, – невесело рассмеялась Элли.

– Ты знаешь, что он хочет пересадить твой мозг в игуану?

– Не лезьте не в свое дело, – мгновенно ощетинилась Элли, снова подбираясь. – Это глупая шутка…

– Он просил меня помочь.

Элли поперхнулась вином и уставилась в стол, бессмысленно возя пальцем по крошечной капле, едва заметной на темном дереве.

– И вы… согласились?

– Почему бы и нет, – пожал плечами Карререс.

– Да кто вы такой?! – не выдержала Элли.

– Ты хоть раз заглядывала в отцовские бумаги? Хотя бы из любопытства? Хоть раз спрашивала себя – откуда у него взялась такая дикая идея?

Элли покачала головой и судорожно вздохнула, пытаясь подавить очередной приступ плача.

– Ну и как ты собираешься становиться принцессой с такими нервами? – насмешливо спросил Карререс и присел рядом.

– Я не собираюсь… это папина шутка, – сдавленно ответила Элли. Ей не хотелось думать про принцесс и игуан: Карререс сидел слишком близко, и это пугало ее, и еще больше пугало суматошно бьющееся сердце.

– А придется, – ответил Карререс почти грустно и пальцем отвел упавшую на лицо Элли прядь волос. Элли стиснула бокал. Гибель Гая забылась, темный музейный зал, пропахший порохом и кровью, отодвинулся и все больше походил на кошмарный сон, который можно просто забыть, – все растворилось в тепле, волнами накатывающем от Карререса, в чуть слышном запахе большого сильного зверя. Элли замерла, боясь пошевелиться: казалось, одно движение – и доктор встанет, опять начнет расхаживать по комнате, говорить жестко и отчужденно. Карререс усмехнулся, молча стукнул своим бокалом об ее и допил вино.

– Это не шутка, Элли, – серьезно сказал он. Резко вытянул руку – Элли вздрогнула от сладкого ужаса и застыла, подставляя голову. Карререс взъерошил волосы, провел ладонью по щеке. Элли прикрыла глаза, перестала дышать, ожидая, и судорожно дернулась, когда Карререс расхохотался. Мучительно краснея, она попыталась вскочить, но жесткие пальцы доктора сжали ее лицо.


Она снова была в музее, в темноте, раздираемой вспышками пламени. Ритмичный рокот, отдающийся в затылке, страшное, оскаленное лицо Карререса, склонившегося над Гаем, похожим на восковую куклу. Густой страх, подступающий к горлу. Голос, как удар кнута, как удар натянутого до звона и лопнувшего наконец каната. Огненные блики на влажной коже, танец, освещенный кострами, в горячечном поту, запах крови, щекочущий ноздри, и губы изгрызть в кровь, царапать щеки под грохот барабанов, биться в горячей пыли и кричать, добровольная жертва чудовищным богам, кровь на каменном ноже, кровь на изорванном свитере. Ужас, невыносимо сладким жаром обдающий спину, безумие и вой, долгожданное погружение в древнюю тьму…


Бледный свет. Взгляд Карререса, внимательный и довольный, пустой графин в сильной руке. Мокрая холодная одежда… нет, простыня, по которой расплывается пурпурное пятно.

– Вино-то зачем было переворачивать? – спросил доктор. Элли засмеялась и завозилась, отодвигаясь с мокрого.

– Сколько времени? – спросила она, потягиваясь.

– Около двенадцати.

– Папа меня убьет, – весело сказала Элли, свесилась с кровати и вытащила из-под нее джинсы.

– Нет, он просто поторопится с пересадкой в игуану, – ответил Карререс. Элли вскинула на него глаза и испуганно прикусила губу, увидев, что доктор абсолютно серьезен.

– Но ведь ты не станешь ему помогать? – тихо спросила она.

– Он и без меня прекрасно справится, – ответил Карререс, – господин Нуссер просто хотел подстраховаться.

Кое-как одевшись, Элли присела на краешек кровати, теребя рукава блузки и глядя в пространство. Как же так, думала она. И ты меня отпустишь? Просто отправишь домой? Помоги мне, хотелось закричать ей, но она не могла произнести ни слова. Как наяву представился отцовский футляр с хирургическим инструментом. Элли загнанно взглянула на Карререса. Доктор молча курил, и с каждым клубом дыма тишина в доме давила все сильнее.

– Мне надо идти, – выдавила наконец Элли и едва не подпрыгнула от пронзительного гудка, донесшегося с улицы. Выглянув в окно, она увидела у калитки зеленый огонек.

– Я вызвал такси, – объяснил Карререс, и Элли зажала рот ладонью, чтобы не расплакаться.

– Пока, – сдавленно пробормотала она, бросилась к выходу и задергала ручку двери.

– Я не прекрасный рыцарь, Элли, – сказал Карререс, помогая ей открыть. – Я всего лишь тюремный врач.

Глава 8

Мелкая морось шелковой вуалью дрожала в свете фонарей, оседала сверкающими каплями, сливалась в ручейки и с нежным журчанием стекала сквозь решетки в катакомбы под Клоксвиллем. Синяя плесень, покрывавшая стены, жадно впитывала влагу и начинала светиться бледным фосфорическим светом. Гнилой подземный туман жадно глотал звуки, пережевывал и выплевывал глухим эхом. Растревоженные, из затопленных щелей выползали крупные многоножки, скользили по камню ожившим обрывком грязной бахромы и срывались в озеро-колодец на перекрестье двух туннелей. Вокруг бьющихся в воде насекомых вдруг возникали смоляные воронки; из них всплывали неведомые твари, распахивали бледные пасти, полные кривых зубов, и уходили в глубину, оставив лишь расходящиеся круги.

Ти-Жак метался по узкому берегу. Он потрясал костлявыми кулачками, склонялся над водой, освещая ее тусклым налобным фонарем, и, опасливо балансируя на одной ноге, полоскал сапоги. По маслянисто-черной поверхности шла рябь, и карлик с жадной надеждой смотрел на исчерканную метками рейку, уходящую под воду. Но как он не баламутил подземную реку, волны не захлестывали заветную медную полоску, и Ти-Жак вновь принимался бродить по скользкому бетону.

– Это он, он! – вскрикивал карлик. – Не понимаю… Как он узнал…

Ти-Жак все бормотал и заламывал руки, когда по влажным стенам запрыгал смутный отблеск, и послышались торопливые шаги. Ти-Жак замер, настороженно всматриваясь в темноту, погасил фонарь и вжался в стену. В проходе, освещенная жестяной керосиновой лампой, появилась женщина, закутанная в пестрые шерстяные лохмотья. Длинные черные волосы, лишь слегка тронутые сединой, двумя толстыми косами обрамляли темное лицо, – красивое, если б не застывшая гримаса горького упрямства, искажающая резкие черты.

Отчаяние на лице карлика сменила равнодушно-насмешливая маска. Дождавшись, пока женщина подойдет поближе, он бесшумно выступил из тени.

– Пришла посмотреть на лот, Беглая? – негромко спросил он. Женщина тихо вскрикнула, отшатнулась и близоруко прищурилась. – Вода прибывает, – продолжал Ти-Жак, довольный эффектом. – Осталось всего ничего. Мои ребята уже латают паруса.

– Скоро уже триста лет, как вы латаете эту гниль, – сердито ответила Беглая. – Пора бы понять, Ти-Жак: вам не выбраться отсюда, как бы ты не пялился на метку…

– Можно подумать, ты пришла сюда просто прогуляться, – ехидно сказал карлик и вздохнул. – Вот увидишь, на этот раз мы сможем проскочить. До самого побережья… а там… – Ти-Жак снова вздохнул, кривя губы в неумелой улыбке. Потом встряхнулся, и его лицо стало хитровато-слащавым. – Ты бы поплыла с нами, Беглая?

– Не зная дороги, мы погибнем, любезный Ти-Жак, – ответила та. – Может быть, мы даже смогли бы дойти до побережья. Но проскользнуть между струями тумана… пробраться сквозь мангры… Мой муж едва не потерял голову, когда по глупости забрел туда.

– Почему же – едва? Потерял, – вставил карлик.

– Мы познакомились на кухне, Ти-Жак, – снисходительно напомнила женщина и продолжала, чуть хмурясь: – Найти русло в великих болотах… не разбиться о рифы в… – Ти-Жак слушал, затаив дыхание. Заметив азартный блеск в его глазах, женщина усмехнулась. – И не надейся. Я действительно не помню дорогу.

Глаза карлика погасли, и он вновь поболтал ногой в воде. Потом заговорил вкрадчиво, почти умоляюще:

– Подумай, Беглая. Смотри – вода прибывает. Смотри – до медной полоски, указанной капитаном, остался всего фут – за те годы, которые мы здесь живем, вода ни разу не поднималась так высоко. Представь, Беглая: ты на палубе, и вокруг только море. Ты вспомнишь. Я уверен – как только мы выйдем в море, ты вспомнишь.

– Ты же знаешь, что я уже пыталась однажды. А ведь я тогда была моложе, и до острова было ближе, много ближе…

– Это Клаус тянул тебя назад!

– Неправда. Я забыла дорогу, Ти-Жак. А потом – зачем тебе я? Или ты наконец протрезвел и перестал верить во всякие глупости? У тебя же есть капитан.

– Если бы! – заверещал карлик. Слащавая маска разом слетела с него, и лицо перекосилось от злобы и страха. – Капитана больше нет. Капитана больше нет!

– Что, все-таки протух? – равнодушно спросила Реме. – Как тебе не повезло.

– Ты… – Ти-Жак сжал кулаки и застыл, пораженный какой-то мыслью. – Ты поднималась сегодня, Беглая? – вкрадчиво спросил он.

Реме усмехнулась, глядя Ти-Жаку в глаза, и покачала головой. Отвернулась, собираясь уходить. Ти-Жак подскочил к ней и, придушенно взвизгнув, вцепился в бахрому шали. Брезгливо морщась, Беглая принялась отдирать костлявые синюшные пальцы и закричала от злости и боли, когда карлик в бешенстве впился зубами в ее руку. От оплеухи Ти-Жак покатился в сторону и едва не упал в воду, в последний момент уцепившись за край. Похоже, удар слегка отрезвил его. Бочком перебравшись подальше от разъяренной женщины, он присел на корточки, потер щеку, и вдруг злобно рассмеялся.

– Так даже лучше, – наконец выговорил он. – Он в городе, и он будет искать Капитана… Берегись, Беглая! Тебе придется туго, когда он поймет.

– Кто – он? – подняла бровь Реме.

Шепотом, дергая лицом и вытягивая губы в трубочку, Ти-Жак прошептал имя.

– Так вот почему ты засуетился… – Реме невольно поежилась, стянула шаль на груди, и карлик вновь расхохотался, брызгая слюной.

– Что, не знала, кому перешла дорогу? Ты станешь такой же, как мы, и он будет смеяться над тобой так же, как посмеялся над нами!

– Когда-то ты сам любил посмеяться, – заметила Реме. Карлик помрачнел.

– Любил, – кивнул он. – А ты всегда была обидчива, Беглая… Беглая! От него не сбежишь, нееет…

Глава 9

Негромко стукнула дверь в аптеку. Клаус бросился вниз, распространяя коньячный запах и теряя на ходу туфли. На последней ступеньке он задержался. С силой провел ладонью по лицу, будто стирая отчаяние и ужас, выпрямился, грозно встопорщил усы и медленно вышел навстречу дочери.

– Где ты была? – прорычал аптекарь.

Элли молча сбросила туфли и, шлепая мокрыми ногами, доковыляла до стоящего под вешалкой стула, на котором никто никогда не сидел. Смахнула с него два зонтика и отцовский берет, присела, подложив под себя ладони. Мокрые волосы липли ко лбу крысиными хвостиками, с них стекали струйки воды, заливали глаза, пробирались по щекам ко рту, и Элли то и дело моргала и машинально проводила языком по губам, избавляясь от капель. Клаус, озадаченный молчанием дочери, протер очки полой халата и снова нацепил их на нос.

– Да ты вся промокла! – воскликнул он, разом растеряв всю суровость. – Немедленно переоденься, а я пока налью тебе бренди.

Он затопал вверх по лестнице, пыхтя и отдуваясь. Помедлив, Элли поднялась и побрела следом.

– Я была у доктора Карререса, – проговорила она, остановившись у раскрытой двери кабинета.

– И не забудь надеть шерстяные носки, – крикнул Клаус через плечо. – Что?! – он резко обернулся, расплескивая коньяк, и уставился на дочь. Элли откашлялась.

– Я была у доктора Карререса, – повторила она.

– Что ты делала у него так поздно? – обалдело спросил Клаус.

– Ну па! – покраснела Элли. Аптекарь внимательно вгляделся в лицо дочери. Блестящие глаза, раскрасневшиеся, горящие щеки, мокрые волосы спутаны; губы припухли, будто искусанные. Потупившись, Клаус принялся перебирать бумаги, лежащие на столе.

– В конце концов, это твое дело, – буркнул он и смущенно прочистил горло. – Надеюсь, он… эээ… не обижал тебя?

– Что ты имеешь в виду? – хихикнула Элли и вдруг всхлипнула. Клаус с ужасом посмотрел на дочь и побагровел.

– Да как он посмел! Этот древний старик…

– Старик? Мне показалось, что он вполне в неплохой форме, – зло рассмеялась Элли, размазывая слезы.

– Элли Бриджит Нуссер! – потрясенно одернул ее Клаус. – В конце концов, ему почти триста лет, если не больше… – пробормотал он. Элли фыркнула.

– Знаю, – и, зажмурившись от собственной наглости, добавила: – Всегда мечтала переспать с кем-нибудь легендарным.

– Прекрати наконец! – Клаус грохнул кулаком по столу. Налитый для Элли стакан с бренди подпрыгнул и накренился, заливая бумаги; аптекарь подхватил его и осушил залпом, не чувствуя вкуса. – Все. Иди к себе и ложись спать. Видеть тебя не могу, ведешь себя как… как… И не смей никуда уходить завтра! Чтоб носу не высовывала!

– Домашний арест? – ехидно спросила Элли.

– Да, домашний арест! – загремел Клаус. – А с этим… чудовищным типом я поговорю.

– Только будь повежливее, а то он раздумает помогать тебе с операцией, – Клаус застыл, потрясенный, И Элли зло рассмеялась: – Что, думал, я не знаю? Ненавижу эту чертову ящерицу!

– Это Карререс тебе сказал?! Да он сумасшедший! Это какой-то антинаучный бред!

– Что – это? – вкрадчиво спросила Элли.

Они замерли, глядя друг на друга с испуганным возмущением. Наконец аптекарь опустил глаза, побарабанил пальцами по столу. Вытащил из ящика бутылку, налил два стакана, протянул один дочери:

– Выпей все-таки, а то простынешь…

Обхватив стакан ладонями, Элли с ногами забилась в кресло и свернулась в клубок. Они пили молча, настороженно поглядывая друг на друга и поспешно отводя глаза, едва их взгляды пересекались. Иногда Элли тихо всхлипывала, и тогда Клаус гримасничал, как от зубной боли. Тишина в кабинете становилась все гуще. Аптекарю начинало казаться, что скоро воздух станет настолько плотным, что раздавит их – или взорвется. Страшно было нарушить хрупкое перемирие неосторожным словом; еще страшнее – погружаться в это вязкое молчание.

Элли судорожно вздохнула, залпом допила бренди и безвольно уронила руки на колени.

– Знаешь, сегодня вечером заходил Гай, просил чего-нибудь тонизирующего, – принужденно заговорил Клаус. – Я дал ему сироп лимонника – как ты думаешь… Элли? – он схватил страшно побледневшую Элли за локоть, но она уже пришла в себя и раздраженно вырвала руку. – Да что с тобой?!

– Когда – вечером? – спросила она.

– Не помню, – отмахнулся Клаус. – Знаешь, он как-то…

– Папа. Постарайся вспомнить. Это очень важно.

– Довольно поздно вечером, – пожал плечами аптекарь. – И вел себя престранно. Совершенно невежливо… – Клаус вдруг всплеснул руками. – Он что, все знает? Он же лучший приятель Герберта…

– К черту твоего Герберта.

– Но, дочь, ты же хотела выйти за него замуж…

– Это ты хотел выдать меня за него.

– Что за чушь, – Клаус подбросил монету, сжал ее в кулаке и вдруг оживился: – Но, значит, тогда я не собирался пересаживать тебя в игуану!

– Да это одно и то же! – взорвалась Элли и выпрыгнула из кресла.

– Немедленно вернись! – заорал Клаус, бросаясь следом.

Споткнувшись, он едва удержался за перила и остановился, хватаясь за сердце. Каблуки Элли дробно простучали по лестнице. Грохнула дверь, жалобно зазвенели потревоженные склянки в аптеке…

Клаус грузно осел на ступеньку и спрятал лицо в ладони.

Глава 10

Город засыпал. В окнах гас свет, фонари горели через один, и ни одна машина не проезжала мимо – не говоря уже о такси. Тишину нарушал лишь монотонный шелест дождя. Герберт, прихрамывая, брел по пустой улице. Растянутая днем лодыжка болела, он промок, промерз и скрипел зубами от раздражения и усталости. Проклятые катакомбы нарушили все планы срочной работы, пришлось допоздна метаться между изуродованным котлованом и никуда теперь не годными чертежами. Теперь Герберт мечтал лишь о том, чтобы выпить чаю и упасть в кровать.

Узкие цементные ступеньки, ведущие к крыльцу, скрывались в тени козырька, и Герберт чуть не споткнулся об скорчившуюся под дверью темную фигурку. Чертыхнувшись, он отступил на тротуар. Человек на крыльце мерно раскачивался; Герберт различил жалобное поскуливание. К досаде на неожиданную помеху примешался смутный, темный страх. Инженер нагнулся и сердито тряхнул сидящего за плечо. Тот всхлипнул в последний раз и затих. Герберт дотянулся до выключателя, и тусклая лампочка залила крыльцо пыльным светом.

– Элли?! – Герберт растерянно поглядел на бледное мокрое лицо, слипшиеся ресницы, красную кайму вокруг ноздрей. – Давай-ка вставай…

Он подхватил ее подмышки и рывком поднял. Элли запуталась в собственных ногах и пошатнулась, едва он отпустил – пришлось снова подхватывать, не давать сползти обратно на ступеньки. Придерживая девушку за талию, Герберт полез в карман за ключом.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, слепо нашаривая замочную скважину.

– Вот, – вместо ответа Элли протянула ему кусок цепочки с медным кольцом. Герберт несколько секунд смотрел, не узнавая, потом взглянул на дверь – рядом с косяком жалко болтался остаток из нескольких звеньев. – Оборвала тебе звонок, – хихикнула Элли. – Понимаешь, мне больше некуда было идти… Где ты был?

– На работе, – сухо ответил Герберт и потянул носом. – Да ты пьяна! – возмущенно воскликнул он. – Давай-ка я отвезу тебя домой, твой отец, наверное, с ума сходит!

– И ты туда же, – непонятно пробормотала Элли. – Может, ты меня все-таки впустишь? Я насквозь промокла…

Войдя в дом, Элли тут же юркнула в комнату. «Я твой свитер возьму?» – прокричала она. Ответа явно не требовалось, и Герберт лишь молча кивнул. Он расхаживал по кухне, тоскливо вздыхал, ерошил волосы. О предстоящем объяснении с Клаусом даже думать не хотелось.

Чайник забулькал и выплюнул струю пара; Герберт привернул газ, неуверенно потоптался на пороге кухни. Было слышно, как Элли шуршит одеждой. Наконец она вошла, на ходу подворачивая рукава и ежась; пробормотала: «Колючий». Свитер Герберта доходил ей почти до колен, подбородок тонул в широком воротнике. По-прежнему заплаканная, она выглядела теперь совершенно трезвой и очень несчастной. Герберту стало неловко за свое раздражение.

Элли наотрез отказалась ехать домой; рассказывать, что случилось, она тоже не захотела. Только смотрела исподлобья, всхлипывала и порывалась уйти, как только слышала о том, что, мол, неплохо хотя бы предупредить Клауса. В конце концов Герберт сдался. Он вздохнул, снова представив разъяренного аптекаря, в последний раз покосился на телефон и махнул рукой. Разлил чай. Зажег несколько свечей в одинаковых стеклянных подсвечниках, расставил линейкой на столе.

– Зачем это? – сердито спросила Элли, ткнув пальцем в аккуратный строй.

– Ты же любишь, принцесса, – удивленно ответил Герберт и чуть подвинул одну свечу, выбившуюся из ряда.

– Не смей, – протянула Элли, и Герберт вздрогнул, услышав низкий, протяжный голос, так не похожий на привычный щебет. – Не смей называть меня принцессой! Иначе я уйду.

– Опять начинается… В таком виде? – Герберт ткнул пальцем в торчащие из-под свитера голые коленки.

– Одеться недолго…

– Да что с тобой сегодня… – Герберт неуклюже приобнял ее, осторожно нащупывая сквозь грубую шерсть хрупкие ребра.


Элли едва заметно шевельнулась, уходя из-под руки.

– Я его ненавижу, – пробормотала она неуверенно, будто пытаясь убедить саму себя.

– Кого? Кого? – Герберт заглянул в ее искаженное лицо, отвел глаза. – Пожалуйста, не думай сейчас…

– Так, одного человека… – Элли уперлась руками в плечи, отстраняясь. – Пусти.

Она снова села, отхлебнула чаю, поежилась. Воспоминания о докторе окатывали ледяным стыдом и яростью. Казалось, что запах Карререса окутывает ее видимой пеленой, багровым горячим облаком вроде ореола вокруг свечного пламени. Элли не понимала, почему Герберт не замечает этого, и хотела, чтобы заметил и понял наконец, и страшилась, что заметит.

Герберт мрачно звенел ложечкой, порывался заговорить, но все не решался. Улыбнуться ему, думала Элли, сказать, что поссорилась с отцом – и можно будет остаться. Делать бутерброды по утрам, ждать с работы… А по выходным ходить в кино или навещать отца. Или ездить на пикники – только не на Пороховой холм, вокруг Клоксвилля много других подходящих мест. Забыть все, как страшный сон; да и забывать-то нечего, разыгравшееся воображение быстро угомонится рядом с надежным и твердо стоящим на земле Гербертом. Он перестанет называть ее принцессой, чтобы не расстраивать. Он не будет толкать в рокочущую темноту и пугать черными парусами… Герберт взял ее за руку, решительно набрал в грудь воздуха, и Элли захотелось завыть от тоски.

Тяжелый стук в дверь заставил их подпрыгнуть.

– Кого еще черти принесли… – простонал Герберт и вдруг облегченно заулыбался. – Иду-иду, господин Нуссер! – крикнул он и бросился открывать. Элли попыталась удержать его за рукав – он высвободился, мимоходом чмокнул ее в лоб и, не скрывая радости, живо распахнул дверь.

Элли опрометью бросилась на кухню и задергала створку окна. Защелка никак не поддавалась; вскочив на подоконник, Элли потянулась к приоткрытой форточке и вдруг сообразила, что будь это Клаус, он давно уже ворвался бы в дом. Она прислушалась к неразборчивым голосам в прихожей. «Не могу один, извини…» – бубнил ночной гость. «Да вы что, сговорились сегодня?» – жалобный вскрик Герберта. «Извини, что так поздно… не помешаю… просто посижу, ты ложись… холодно очень, боюсь…». Голос был прерывистый, невнятный. Похоже, кто-то из приятелей надрался, усмехнулась Элли и медленно спустилась на пол.

– Да заходи уже, – сказал Герберт, входя на кухню. – Мы тут… Элли?

Элли кивнула так осторожно, словно боялась, что от малейшего движения задавленный, скомканный крик расправится, как пружина, и, разрывая легкие, вырвется из горла. Удары крови в ушах звучали гулко, как огромный барабан. «Ну же… у тебя получится!» – с яростным напряжением сказал в голове Карререс, и сильно запахло порохом. Гай улыбнулся половиной лица, подмигнул, и Элли с шумом втянула в себя воздух.

– Что это с вами? – растерянно спросил Герберт, переводя взгляд с синюшно-бледного, нелепо скособочившегося Гая на бескровное от ужаса лицо Элли. Гай покачал головой – ничего, все в порядке, – и вдруг, немыслимо изогнувшись, передернулся всем телом.

– Знобит, – пояснил он, и Герберт изо всех сил вцепился в соломинку здравого смысла.

– Да ты простыл, наверное. Тебе нужно согреться, – сипло пробормотал он, едва шевеля губами, и потянулся к чайнику.

– Согреться? – Гай неловко потоптался на месте, будто не понимая, что нужно делать. Вдруг его глаза закатились, по телу снова прошла крупная дрожь. Он судорожно забрал в кулак свитер, комкая заскорузлую, изорванную ткань. – Согреться!

Все еще стягивая дыру на груди, он схватил одну из забытых свечей. Не веря своим глазам, Герберт и Элли смотрели, как Гай хлебает из стакана-подсвечника расплавленный воск, не обращая внимания на суматошно бьющееся у самых ресниц пламя. Сделав последний глоток, Гай облизнул покрывшиеся парафиновой коростой губы. Провел ладонью по лицу, погасив тлеющую бровь, озадаченно взглянул на испачканную пеплом ладонь, снова провел по глазам, стряхивая подпаленные волоски.

– Черт! – испуганно вскрикнул он. – Я обжегся!

И тут Элли засмеялась. Она взвизгивала и всхлипывала, топала, трясла головой, пыталась остановиться и вновь начинала давиться хохотом. Глядя на нее, Герберт неуверенно улыбнулся, а потом нахмурился.

– Да вы меня разыграли!

Элли икнула, вытерла глаза и снова прыснула. Вытянула трубочкой губы, стараясь придать лицу серьезное выражение.

– Ничего себе шутка, а? – протянула она.

Герберт с досадой пожал плечами.

– Совершенно дурацкая, – сказал он. – Гай, надеюсь, ты проводишь Элли до дома.

– Но…

– Элли, я спать хочу. Завтра позвоню.


Ни говоря больше ни слова, он заперся в ванной и стоял там, пока не услышал, как хлопнула дверь на улицу. Только тогда он включил воду и принялся медленно, тщательно чистить зубы. Думать о случившемся совершенно не хотелось. «Розыгрыш, – бормотал он, – как она хохотала, это розыгрыш. Нашли время». Спроси его кто-нибудь, в чем заключается соль шутки – Герберт не смог бы ответить.

Сквозь шум воды снова послышался скрип двери. Герберт завернул кран и прислушался. В квартире было тихо, но он вдруг понял, что ему страшно выйти из ванной – он боялся обнаружить, что Гай и Элли не ушли, а зачем-то ждут его. На лбу выступили капельки пота.

Глубоко вдохнув, Герберт резким толчком распахнул дверь и стремительно вылетел в комнату. «Я же сказал…» – начал было он и осекся. Присел на кровать, пытаясь успокоиться. Потом, стыдясь и посмеиваясь, заглянул на кухню. Вернулся, решительно улегся в кровать и уставился в потолок, стараясь не вспоминать кровавые лохмотья на груди Гая и умоляющие, полные ужаса глаза Элли.


Предутренняя тьма выцветала и серела, морось превратилась в туман, и углы домов выдвигались из него неожиданно, как носы гигантских кораблей. Элли шла куда глаза глядят, не разбирая дороги. Она была почти благодарна Герберту. Страх исчез, растворенный всепоглощающей усталостью. Элли вдруг подумалось, что ее мать ушла из дома в такую же ночь – растаяла в бесцветном тумане, чтобы возникнуть вновь в местах странных и волшебных. Элли замедлила шаг, любуясь струйками пара, поднимавшегося над сточной решеткой – казалось, над мостовой распускаются бледные эфемерные цветы. Неприкаянность и одиночество казались всего лишь тонкой пленкой, под которой плескалась надежда на освобождение. Элли совершенно некуда было идти, но почему-то сейчас это не пугало.

Совсем рядом кто-то хмыкнул иронично и одобрительно, и Элли подобралась, оглядываясь. «Анхельо?» – тихо окликнула она; прикрыла рот ладонью и испуганно округлила глаза, поняв, что голос прозвучал в ее голове. Топнула ногой, сердясь на свою слабость, и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Старательно хмурясь, она тихо двинулась вверх по улице.

Откуда-то издали, из-за спины уже давно раздавались тяжелые шаги, но Элли только теперь обратила на них внимание: прохожий постепенно нагонял. Туман запах отсыревшим порохом, и Элли стало не по себе. Она обернулась, вытянула шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, и заспешила дальше, готовая сорваться на бег. Но как она ни торопилась, шаги за спиной не отставали – невидимый во мгле, кто-то упорно шел за ней.

Не выдержав молчаливого преследования, Элли побежала. Улочка становилась все круче, сжимаемая глухими стенами, – эхо мячиком отскакивало от них, и начинало казаться, что топот доносится со всех сторон. Из последних сил Элли рванулась вперед и застонала от отчаяния: улица обернулась тупиком; девушка едва успела выставить руки, чтобы не налететь на высокую кирпичную ограду.

Задыхаясь от ужаса, Элли развернулась, готовая встретить того, кто выйдет из тумана, лицом к лицу. Вжалась спиной в стену, судорожно ощупывая кирпичную кладку – найти хоть один зазор, один-единственный расшатанный обломок – но ограда, такая шершавая на вид, была монолитна. Шаги становились все ближе. Элли извернулась, и, не наклоняясь, не спуская глаз со сгущающейся в тумане тени, стянула с ноги кроссовок, на секунду горько пожалев о том, что не носит туфли на высоком, остром, твердом каблуке.

Тень приблизилась, обрела очертания. Элли ничуть не удивилась, узнав угловатый силуэт смотрителя музея. Он нашел ее в доме Герберта – и теперь настиг вновь, и нет спасения. Элли уже чувствовала отдающее металлом дыхание. Гай протянул руку; белесая губа приподнялась, обнажив зубы.

Элли завизжала и обрушила кроссовок на голову мертвеца, а потом – еще и еще. Уже не способная кричать и звать на помощь, она лишь сипло скрипела и лупила тесную темноту, заходясь от ужаса.

Глава 11

Доктор Анхельо Карререс сидел, откинувшись на спинку тяжелого резного кресла – глаза прикрыты, уголки рта опущены. Он был неподвижен, и могло показаться, что доктор дремлет, если бы его пальцы не поворачивали тускло отблескивающую монету, – одну из тех, которыми он иногда расплачивался вместо обычных денег без всякой видимой логики и смысла. Существа в лампе-колбе мягко мерцали, отражаясь вспышками в круглых стеклах очков. Карререс ждал.

Темноту за окном уже не нарушал ни один огонек, когда с тупиковой улицы, проходящей позади дома, донесся пронзительный крик. Карререс склонил голову набок, подался вперед, готовый вскочить, но звук не повторился. Доктор удовлетворенно кивнул, неторопливо выбил трубку и пошел в спальню.

Здесь до сих пор пахло пролитым вином. Карререс поставил перевернутый бокал, неторопливо расправил сбитую в жгут простынь. Вдруг вспомнилось, как однажды на бриг залетела колибри, случайно унесенная ураганом в открытое море. Одурело пометавшись по палубе, птица нырнула в открытый трюм – в тот угол, где во время шторма раскололся плохо закрепленный ящик, вывалив нелепые дикарские сокровища.

Первый солнечный луч скользил по бусам, – единственный яркий мазок в гнилом трюмном сумраке, – и колибри сразу метнулась к этому оазису красок среди дерева, смолы и пеньки. Карререс мог бы дотянуться и накрыть ее ладонью, если бы не цепь, прикрепленная к кандалам. Ему оставалось лишь смотреть, как крошечная птица бьется об разноцветное твердое стекло, раня хрупкий клюв. Карререс на секунду прикрыл глаза, а когда открыл вновь – рядом со скованными руками металась юркая корабельная крыса с пригоршней грязных перьев в зубах, и на палубе кричали про землю…

Заснуть сегодня не удастся. Стоило закрыть глаза, как в темноте вспыхивало изумрудное облачко в рубиновых брызгах. Карререс вытянул с полки первое издание «Романсеро», открыл. Фронтиспис пересекала полная скрытой обиды дарственная надпись, сделанная неверным пером слепца. Неудача, какая неудача! А ведь казалось, что судьба наконец повернулась лицом, когда доктора, в то время – известного в Париже специалиста по нервным болезням, позвали к прикованному к постели поэту. С тех пор, как лаборатория Карререса была погребена под развалинами Клоксвилльской тюрьмы, в душе доктора впервые шевельнулась надежда.

Между Каррересом и его пациентом быстро возникла симпатия, – два замкнутых и желчных человека, они легко понимали друг друга и старались не докучать. Быстро убедившись, что вылечить поэта невозможно, Карререс пытался хотя бы поддержать и развлечь его. Как жадно слушал Генрих рассказы о жарких островах! Он как губка впитывал истории и краски, и казалось, они прямо на глазах переплавляются в звонкие точные строчки. Это был шанс, и Карререс не мог им не воспользоваться.

Он рассказал Генриху старую индейскую историю об острове, где нет ни боли, ни печали. Сказку об источнике вечной молодости и бессмертия. О чудесах, случившихся с теми, кто достиг Бимини. Доктор осторожно, по капле добавлял к легенде крупицы правды, будто заполняя остов. История безумного капитана, нашедшего путь к острову, сплеталась с поисками многих и многих других. Сказка сгущалась, обретала плоть, и вот уже колибри металась по кораблю, неся надежду. Генрих кивал, захваченный, тусклые от боли глаза загорались, пальцы искали перо, – и Карререс умолкал. Поэту достаточно было колибри на бриге. Ему не нужно было знать о боли в отбитых об шпангоуты ребрах и зуде в разбитых кандалами запястьях, о бессильном гневе и мучительном любопытстве. Ему не нужно было знать, что случилось потом.

Карререс небрежно скользнул взглядом по давным-давно выученным наизусть строкам.

Птичка колибри, лети,

Рыбка Бридиди, плыви,

Расскажи Реме Безумной,

Что случилось с Бимини.

Он грустно усмехнулся и покачал головой. Такой строфы в поэме не было и не могло быть: старик Генрих умер, так и уверенный, что Бимини – всего лишь прекрасная старая легенда. В своем враче ему проще было увидеть коллегу, чем безумца. Рациональный до мозга костей, певец и жертва революций, измученный болью, ищущий примирения с богом, – поэт воспринимал рассказы Карререса как плод причудливой изощренной фантазии, утешительную метафору. Иногда Каррересу хотелось схватить Генриха за плечи и встряхнуть – ну же! Сам, дальше сам. Построй остров заново на узорном фундаменте слов. Создай настоящий Бимини… Карререс переставал понимать, кто здесь врач, а кто – пациент. Он был последней надеждой поэта, гниющего в матрасной могиле – но и поэт был последней надеждой доктора. Переписать историю рукой гения. Вернуть проклятые дары и забрать свое…

Карререс уже почти поверил, что это возможно, когда однажды увидел на прикроватном столике Генриха толстый фолиант. Поэт выглядел торжественным и возбужденным, но доктора кольнуло неприятное предчувствие. Он с трудом поддерживал разговор, то и дело посматривая на книгу и едва удерживая желание заглянуть в нее.

. – Почему вы так мало рассказывали об этом конкистадоре, де Леоне? – спросил наконец Генрих и похлопал по книге. – Какая фигура!

– Потому что он был напыщенным болваном! – взорвался Карререс. – Потому что он не понимал, куда лезет!

– Ну, ну, – усмехнулся поэт. – Зачем вы так горячитесь? Когда суровый воин начинает верить в сказку – одни называют его глупцом, но другие – всего лишь романтиком…Такая тяга к жизни заслуживает уважения. – Генрих помолчал, и по его лицу скользнула тень. – Мы все упокоимся там, на вашем Бимини… – мрачно сказал он. – Анхельо, друг мой, признайтесь: зачем вы рассказали мне эту прекрасную сказку?

– Я просто хотел развлечь вас, Генрих, – с досадой ответил доктор.

– О, вам это удалось, – усмехнулся старик. – Вы разбудили мое воображение. Я собираюсь написать поэму…

Карререс стал первым читателем рукописи – и не смог скрыть раздражение, разочарование, горькую досаду. Возможно, поэма была хороша, но доктору было не до литературных красот. Вместо того чтобы возродить Бимини, Гейне лишь констатировал его гибель. Последние строки звучали похоронным звоном. «Кто вошел туда – не выйдет…» Поэт, сам того не зная, вынес своему другу приговор. Тайны обернулись балаганом. Снова все пути были отрезаны, потаенные дороги – забыты, и Карререс надолго залег на дно.

Он захлопнул «Романсеро», потянулся и хмыкнул, заметив на полу зеленую пушистую резинку. Вспомнил, как стянул ее с волос Элли и небрежно отбросил в сторону. «Да понял я уже, давно понял» – с улыбкой пробормотал он в пустоту. Решив вернуться в Клоксвилль, он сам не знал, что собирается делать – восстанавливать лабораторию? Искать следы беглой команды Брида? И то, и другое было бы бессмысленным. Просто появилось однажды желание вернуться в ненавистный город, где когда-то рухнула надежда на спасение, – и за несколько лет стало невыносимым.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.