книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Юлия Верба

Нэцах

Моей бесконечно любимой

и родной молдаванской семье.

Вы всегда со мной!

Саша Крылов, спасибо за Гордееву

1944

Первомай

Нюся не сразу догадалась. У ее тощей Полиночки с месячными постоянно были проблемы – худоба, голод, нагрузки в балетной школе, скудное овощное питание. Нюся и не следила за «этими днями» у дочери, тем более во время войны. А сейчас ее будущая прима Большого театра очевидно и громко, как биндюжник после попойки, блевала в медный таз.

Еще минуту назад мадам Голомбиевская жарила добытую у Привоза свежую тюлечку – любимое запретное лакомство ее Жизели.

– Боже, что так воняет? – успела фыркнуть Поля и выхватить со стола таз для варенья.

Нюся стояла в третьей позиции. На авансцене в позе умирающего лебедя билась над миской ее единственная дочь.

Полина подняла красное лицо, сморгнула слезы и выдохнула: – Дай водички!

Нюся протянула стакан. Ее руки по-прежнему были в маслянисто-ртутных ошметках тюльки, которую она, несмотря на такой медицинский форсмажор, машинально продолжала метать на сковородку.

– Фу-ууу! Убери! – взревела балерина и, отпихнув мамину руку, снова выгнулась над тазом.

– Ты что со своим румыном творила, шалава? – просипела Нюся. – Я ж тебя учила! Я ж тебе все дала!

Да, Полина влюбилась в захватчика и врага, этого чернявого душегуба с крестьянскими руками и улыбкой до ушей. Румынский денщик Гриша, проживающий вместе со своим господином офицером в двенадцатой у Беззубов, не приставал ни к малолетней Нилке, ни к готовой на все жопастой Мусе, ни к перестарку Даше. Губа не дура – он положил глаз на ее Полиночку! Нюся была опытной женщиной, поэтому на все ухаживания и подношения смотрела сквозь пальцы. Во-первых, мог взять силой, а так хоть еды в дом принес, во-вторых, ее поникшая запуганная дочь хоть немного ожила и, как все рыжие, стабильно покрывалась предательским румянцем до ушей, когда видела этого дурака, а в-третьих, ну не был этот мальчишка злом. Уж в ком, в ком, а в мужиках Нюся разбиралась. Деревенский бойкий паренек, попавший в историю. Во всех смыслах. Он не хотел командовать, не строил из себя победителя и явно тяготился молчаливой дворовой ненавистью. У него «так получилось». Призвали – пошел и прибился со своей сельской смекалкой и расторопностью к офицеру.

Ярко-рыжая, белокожая до синевы Полина с ее балетными подъемами и точеными ножками и этот мужлан с лапой 45 размера… Шансов у румына не было. Такой неземной сахарно-фарфоровой красоты он в жизни не видел. Гришка-Григор сначала сетовал, что барышня такие бледные, и совал яблоки, потом припер шоколада, явно уворованного у своего хозяина, потом невесть откуда добытую в ноябре розу. А к Рождеству вручил Полиночке теплые сапожки, чтобы было в чем сходить прогуляться. Догулялись… Вода камень точит. Полина сначала гневно фыркала, потом краснела до полуобморочного состояния, потом стала глупо хихикать, потом прятаться, а через полгода они, не стесняясь, ходили за ручку, как все влюбленные.

Денщик не переезжал к Голомбиевским, но Нюся деликатно задерживалась на рынке или ездила «по делам» на полдня.

Двор на такой удивительный мезальянс отреагировал молчанием во всех видах – от презрительного до сочувствующего. А Нюсе и пошептаться было не с кем – ни Ривки, ни Иры, ни Софы… Одна Гордеева, да с ней и раньше не особо посплетничать можно было, а теперь и подавно. Женька с Аськой – чистые дети… Правда, Асе, той самой, что получила квартиру через органы, увы, не свои, а те самые, чекистские, Нюся невзначай по секрету намекнула, что Полечка на задании. Ну так, на всякий случай. А потом… как и положено, временное стало постоянным, аж до апреля сорок четвертого, когда, слава богу, пришли наши, и ее приемный полузять Григор вместе с господином Флорином доблестно рванул. Тем апрельским днем Нюся просидела в сквере Гамова – нижнем садике, или, по-старому, Дашковских прудах, да холера его разберет где – на лавочке напротив дома до темноты и холода. И застала зареванную дочь и смущенного румына. Одетых и совершенно разбитых.

Накануне этот Гришка спас их двор. Немцы пометили ворота Мельницкой, 8 красным крестом. То ли весь квартал собрались взрывать – дом-то угловой, то ли только их. Крест был, когда Нюся уходила, а когда вернулась затемно – его не было. И у этой заразы румынской рукава вымазаны краской… Что он там шептал ее дочери, она не слушала, ушла на кухню. Румын раскланялся, поцеловал ей ручку. И ушел, шмыгая носом, сначала за хозяином, а на рассвете со двора. Больше его не видели. И слава Богу. А через двое суток ее Полиночка мгновенно и официально превратилась из «повезло костлявой» в румынскую подстилку.

Ой зря эта паскудная Муся обозвала ее дочечку! Нюся собралась. Оделась во все черное. От ее былого великолепия осталась только профессиональная походка. Несмотря на седьмой десяток и отеки, она все так же призывно виляла бедрами, выписывая идеальный знак бесконечности. Так мадам Голомбиевская и ввалилась в кабинет следователя. Нюся знала: то, что нельзя остановить, надо возглавить. После того что Муся в первые дни оккупации сдала Полонскую как еврейку немецкой комендатуре, да и на Женьку, видать, она настучала, Голомбиевская понимала, что сейчас дорога каждая секунда. Муся с ее недалеким умом и жизненной хваткой клеща скажет и сделает что угодно, чтобы не попасть под расстрельную статью. А самый простой способ выжить – сдать кого-то рядом. После ее утреннего окрика вслед Полинке сомнений не оставалось, кто же станет той самой жертвой.

Следователь, лейтенант СМЕРШа достал папку с их адресом.

– Ну и кому верить? Тут у вас не двор, а вражеский рассадник, – он разложил стопку листков. – Недели не прошло, а вон сколько друг на друга настрочили. Но вы первая лично пришли. Не побоялись. Уважаю. Как вас там, гражданка?

– Анна Голомбиевская. Пенсионерка.

– Да уж… Что за люди… – Он поморщился, перебирая листочки, и сочувственно посмотрел на Нюську. – Это с какой больной головы надо было написать, что вы… кхм… телом торгуете!

Нюська покраснела и взмокла от ужаса.

Лейтенант снова сочувствием посмотрел на нее:

– Да успокойтесь – я же вижу, что вы стара… простите, приличная пожилая женщина. Похоже, что это шалава, что вы рассказываете, и накатала. И на вас, и на вдову чекиста. Да, кстати, что там у вас во дворе за старуха, которая нацистами руководила? Можете подробнее рассказать – кому там во дворе патруль зиговал?

Нюся медленно выдохнула: мысль о том, что лейтенант и подумать не мог, что она в самой древней профессии, одновременно и радовала, и сильно огорчала. Нюся мотнула головой и собралась:

– Зиговали матери того самого чекиста. Она из люстдорфских немцев – материла патруль на ихнем, когда невестку на расстрел вели. Можете проверить – она прекрасный врач. Весь сорок первый под бомбежками наших спасала, а как немцы пришли – прикинулась дурочкой и ни дня в госпитале не работала.

– Так, понятно, – офицер был сама забота, потом глянул в папку и, внезапно понизив голос, спросил: – А Полина Голомбиевская – ваша дочь?

Нюся побледнела.

– Да… девочка моя, балетная школа… умирает от дистрофии, ну вы же знаете, как голодно было, и… и от пережитого… она есть перестала после того… после… Ее румынская солдатня… ее… в сорок четвертом… – Нюся разрыдалась: – Не уберегла я, не отбила… да и что мы могли…

– Та-ак… Кто-то еще подтвердит, что Мария Ткачук донесла на соседей немцам?

– Да весь двор подтвердит! – вскинулась Нюся. – Она же квартиру соседкину сразу заняла – ее еще за ворота не вывели, как помчалась!

– Ну что же. Спасибо за сигнал. Будем разбираться.

Выйдя из кабинета, Нюся торопливо перекрестилась:

– Господи, прости меня… мерзко-то как… Прости меня… как там? Око за око… я не за себя… за доченьку… И царствие тебе небесное, раба Божия, София… Спи спокойно. Я за тебя отомстила… И за Полиночку тоже…

Ах ты шалава!

Аня Беззуб зашла во двор на Мельницкой. Последний раз она была здесь почти три года назад, в сорок первом. Двор вдруг сжался, стал крошечным, как кукольный домик.

Анька шла и не видела ни одного знакомого лица, не слышала привычных воплей маминых подруг.

– Хоть бы выжили, хоть бы выжили… Пожалуйста, хоть кто-нибудь… – шептала она, поднимаясь по качающейся уцелевшей чугунной лестнице. Лестница расшаталась, металл кое-где прогнил. Анька уцепилась за перила. Лестница, по которой она полжизни гоняла тысячи раз в день, вдруг стала висячим мостом между сегодня и вчера. Она шла в свое прошлое, замирая на каждой ступеньке. Чтобы лестница перестала дрожать и раскачиваться вместе с ее сердцем. Анька сглотнула.

Та же занавеска на дверях. Она стукнула в косяк.

– Да! Кто?! Да кого там принесло?! – раздался знакомый стальной голос Женьки.

Анька осела на стоящий у двери сундук. За эти простые двадцать три ступеньки она ослабела, как будто силы вытекали с каждым шагом.

– Шоб ты всрался – и воды и не было! – Занавеска распахнулась. На пороге с руками в тесте по локоть стояла ее сестра. Женька повернула голову.

– Анька?! Анечка!

Женька бросилась обнимать ее, смешно отставляя в стороны ладони.

– Анька вернулась!

На ее вопли выскочила Нюся Голомбиевская и, сжав обеих вместе с тестом в объятиях, в голос зарыдала:

– Девочка наша вернулась! Слава Богу!

Женька, хватая ртом воздух, вырвалась из Нюсиного декольте:

– Нюся! Я ж задохнусь! И тебя всю вымазала!

– Молчи, малахольная! Имею право! Я вам всем жопы мыла и на руках качала! Тем более на спине вымазала – мне не видно, – всхлипнула Нюся и принялась трясти Аньку:

– Деточка, ты где ж была? Ни слуху ни духу!

Аня нахмурилась:

– В Крыму я была.

И почти беззвучно добавила:

– В подполье. Жень, что с Ваней?

– Живой-здоровый! В Хабаровске с Ксеней до сих пор. Пошли в дом.

После прочтения письма и телеграммы из Хабаровска, после нагретой выварки и купания в горячей воде, после праздничного обеда сестры, как 30 лет назад, вытирали намытую в тазу посуду до скрипа. Женька с полотенцем через плечо и беломориной во рту оглянулась на Аню, переставшую метать тарелки. Та, опустив ладони меж колен, сидела скрючившись и уставившись в одну точку.

– Ань? – окликнула ее Женька. Та молчала и продолжала легонько раскачиваться. С пальцев капала вода на пол и на тапочки.

Женька повела бровью и молча вышла в комнату. Вернулась с бутылкой абрикотина и двумя стаканами. Плеснула на дно янтарно-ароматной спиртовой настойки и подвинула стакан сестре:

– Ну давай… Что там у тебя стряслось?

Анька молчала, не мигая глядя в одну точку.

– Изнасиловали? Фашисты? Наши? Ну! – Женька поморщилась и отхлебнула из своего стакана. – Живая, целая, и на том спасибо. Ребенок жив, да чего ты?

Анька, не глядя на Женю, задумчиво произнесла:

– А говорят, снаряд в одну воронку дважды не падает… Они его выкинули…

– Кого выкинули?

– Выкинули как собаку, как хлам! – закричала она шепотом. – Прямо в теплушку! Как скот! И на рудники увезли! Больного! Без вещей, без еды… Ы-ы-ы-ы…

Анька по-детски скривила рот и наконец зарыдала.

Женька присела у ее ног:

– Кого выкинули-то? Ты можешь нормально сказать?! Ты что, еще кого-то родила?

Анька отрицательно замотала головой.

– Чекиста твоего, что ли? Он что, жив еще? Так его ж расстреляли вроде давным-давно?

– Не чекиста, Борьку, Боречку-уу…

– Какого Боречку?!

– Борю-ю Вайнштейна…

– В смысле – Боречку? Он что, живой?! Ну?!

Анька взяла у Жени из рук не стакан, а бутылку и, запрокинув голову, сделала несколько глотков, поперхнулась и опустила ее на пол.

– Уверена, теперь точно нет.

Не останавливаясь на таких мелких подробностях, как перевозка золота и бриллиантов, Анька, слабея и пьянея, рассказала, что это Боря ее спас после аварии, что потом они случайно встретились в Крыму и незаметно начался роман…

Женька поджала губу:

– Да уж… могла бы и рассказать, что Борька жив…

– Да тебе зачем? Ты замужем, счастлива.

– Моим врагам такого счастья, – буркнула Женя. – А дальше-то что? Это у него ты всю войну просидела?

Анька шмыгнула носом и кивнула.

– Я, я… не в подполье… я тифом заболела во время эвакуации, спаслась чудом… а потом Борины татары меня увидели и ему сказали… и он меня забрал… и-и-и… И я не была ни в каком подполье! Господи, какой позор! Я должна была родину защищать, а сидела как крыса позорная в доме. На улицу ночью выходила… Боря запретил. Он сказал, что меня тут каждая собака знает, и как коммунистку сразу расстреляют. Что он потом партизан найдет, а я… я… я испугалась… Он сказал: – Сдохнешь – Ваня сиротой останется. Мне его не отдадут. Ты должна сохранить себя ради нашего сына…

– Так Ванька от Вайнштейна? – Женя окаменела. – Вот это поворот…

Анька не услышала ее и продолжала рыдать:

– А я – сволочь, согласилась, но я даже не знала, жив ли Ванечка… и сидела, спряталась, не сражалась. Боже, какой кошмар!

– Да какой кошмар, мишигинер! – Женя твердой рукой абсолютно точно разлила остатки самогона по стаканам. – Повезло тебе. Выжила. На курорте. С едой, водой, в тепле, да еще и с хахалем своим под боком. Позора не терпела, с врагом под одной крышей три года не жила, плевки в спину не получала, как румынская подстилка. Ты даже не представляешь, что здесь творилось. А у меня нож под рукой, и ствол Петькин. И одно движение – и нет их. А ты не можешь, потому что детей убьют. И живешь с этим ножом в сердце. И этим тварям в кабаке жратву подаешь, потому что детей кормить нечем. И ненавидишь всех. И себя, и мужа, и детей, из-за которых ты связана по рукам и ногам… Партизаны? Видела я их. В том же кабаке, который твоя сестра держит, а тебе гроши платит. Одна радость – объедков с тарелок немецких набрать и домой отнести. У нас малый Ижикевич больше герой, чем они. А еще тебя, блондинка, на расстрел не уводили из-за того, что мама еврейкой была, потому что у тебя три комнаты и тряпки довоенные. А потом, после освобождения, ты на допросах не стучала зубами от ужаса, объясняя смершевцам как посмела жена чекиста жить в одной квартире с оккупантами! Не гневи Бога, страдалица!..

– Женя… Он сотрудничал с немцами, – наконец выдохнула Аня и пошла красными пятнами, – а я знала!.. Знала и не сообщила после освобождения.

– А что ты хотела? Вором был, вором и остался. За что ему советскую власть любить? Что его батю шлепнули? Я тебя умоляю! Боря всегда на гешефтах был. Ему все равно, с кого бабки брать. А что выкинули – так и понятно. Ты чего хотела? Чтоб орден за твое спасение выдали? Сотрудничал – получил! И вообще, – Женька прищурилась и понизила голос: – Ты труп его видела? Похоронку получила? Так не вой! Он живучий, как клоп. Тогда от расстрела спасся, а в Азии, или куда там их увезли, и подавно выживет. Не гимназистка.

Анька всхлипнула и обняла Женю. Та осторожно похлопала старшую сестру по плечу:

– Иди ложись, я постелила. Иди. Уже все хорошо. – Она отодвинула от себя Аню и понизила голос: – И не трепи никому ни про Борю, ни про свои посиделки, если хочешь Ваньку дождаться живой. В подполье была – и все. Никто сейчас доискиваться не будет. Не до тебя сейчас.

Когда Анька ушла в спальню. Женя забрала ее недопитый стакан и, закурив, медленно отпила.

Вглядываясь в черные дворовые тени и редкие звезды над крышей Гордеевской квартиры, она прошипела:

– Ах ты ж шалава… От Борьки моего у нее сын. Ну-ну…

Евгении Ивановне Косько не нужен был Вайнштейн. Тем более вне закона, тем более после всего пережитого с Петькой. Но тут был вечный сучий женский кодекс, который четко сформулировала Лидка: «Мы не отдаем свою собственность. Даже ненужную». Анька нарушила все женские понятия, закрутив с Борей и даже не спросив, не узнав ее мнения. Она-то видела, как Женю штормило после расстрела Вайнштейнов. Это она, Женя, – козырная Шейне-пунем, красивое личико, а не блеклая Анька. Это ради нее Борька потерял Одессу и карьеру. Ради нее, а не Ани. И не важно, что прошло почти двадцать лет. У женской ревности и обиды нет срока давности.

Вор у вора…

В родной горотдел НКВД Василий Петрович по кличке Ирод пошел в начале июня – почти через два месяца после освобождения Одессы. Он достаточно точно рассчитал срок, за который его коллеги примут огромное количество отчетов о героической деятельности в период оккупации, рапортов о верности и любви к Родине, доносов и заявлений на друзей и соседей и просто устанут от количества и однообразия этих бумаг.

При входе дежурил боец с автоматом. Василий Петрович представился дежурному, совершенно замотанному капитану с рукой на перевязи, своим довоенным званием и должностью и попросил проводить к начальнику. Вопреки просьбе его отвели в первый слева кабинет, где раньше обитали в ожидании вызова его костоломы.

В помещении с разбитыми окнами, кое-как заклеенными старыми газетами, он увидел лейтенанта в летной гимнастерке, который что-то писал. Подняв удивленный взгляд на Ирода, тот огорошил:

– Я не вызывал вас. Или вы решили чистосердечно покаяться, облегчить, так сказать, душу и заодно работу следователя? – Водянистые светло-голубые глаза изучающе-насмешливо скользнули по фигуре Ирода.

– Нет, я пришел за новым назначением, просил проводить к начальнику горотдела, дежурный привел к вам, наверное, что-то перепутал, бедолага, – на автомате, ничего не понимая, доложил Ирод.

– Нет, не перепутал. Здесь я решаю, кто идет к начальнику, а кто в камеру, – усмехнувшись одними губами, сказал лейтенант.

– Да ты знаешь, кто я такой? Ты понимаешь, с кем говоришь?! – сдавленным от ярости голосом просипел Ирод. Он задыхался от гнева:

– Конечно знаю, наслышаны о ваших подвигах, такого количества заявлений у нас еще ни на кого не поступало, и я только ждал, когда придет копия личного дела из Центрального архива, ваш-то архив сгорел перед оккупацией. – С этими словами следователь не глядя достал из верхнего ящика стола толстенную папку с завязками.

– Вот оно, родимое, – он слегка прихлопнул своей миниатюрной ладошкой по обложке с надписью «Личное дело», и хотя фамилия была прикрыта этой ручонкой, но надпись каллиграфическим канцелярским почерком «Василий Петрович» и снизу в скобках «Ирод», прочиталась легко.

– Да будет вам известно, я был оставлен на подпольной работе по решению Москвы. Дайте запрос в контрразведывательное управление, там все мои рапорта и донесения есть, – напористо начал было Ирод.

– А как же, я везде разослал нужные запросы, скоро придут ответы. Но если вы будете так настаивать на своей невиновности, я в ближайшие час-два систематизирую все материалы, что поступили на вас, доложу начальнику, и он решит – вызывать повесткой или автозак высылать. Так что пока можете быть свободны. Ждите вызова… ну или еще чего, – добавил лейтенант после многозначительной паузы. Он явно наслаждался ситуацией и своей властью над Иродом.

Вот тут Василий Петрович испытал настоящий животный страх. Его до смерти напугал не этот лейтенантик с явными садистскими наклонностями, других сюда и не брали, не выживали здесь они, ни возможные допросы – он был к ним готов. Его напугала возможность вот так просто, на основе доносов попасть в мясорубку собственной конторы, откуда можно никогда не выбраться, потому что после допросов третьей степени от человека оставался только кровавый кусок мяса.

Он не помнил, как дошел домой, как закрыл все двери на все замки и засовы и спрятался в своей пещере под домом, обложившись оружием, вкрутил запалы во все гранаты, что были под рукой, твердо решив, что если приедет автозак или эмка горотдела, взорвать их к чертовой матери, подорвать стену в пещере и уходить в сторону Хаджибейского лимана, в Усатово.

Так прошел день, второй, третий. Напряжение понемногу отпускало, страх не ушел совсем, он стал каким-то привычным. Потом, выйдя в город, чтобы пополнить запасы еды, он вдруг понял, что ничего не будет, что бояться нечего. Самое худшее миновало. Он готов ко всем неожиданностям, и как только отменят запреты, надо уезжать. Куда угодно, туда, где его не знают. С его капиталом можно и в СССР неплохо прожить.

Со временем пришла и укрепилась надежда на благополучный итог его дела, он снова уверовал в свою судьбу.

А на исходе 1944 года, в последних числах декабря Василий Петрович затосковал. Он был достаточно безжалостен к окружающим, равно как и к самому себе.

Не раз и не два долгими зимними вечерами он неоднократно пытался четко сформулировать причину своего неудовольствия…

Вот ведь, казалось бы, в его личном распоряжении находятся ныне огромные суммы в самой разной валюте, драгоценности, мануфактура, продовольствие, да чего там только не было в этих тайниках, закладку которых курировал он лично, и только у него были точные координаты этих закладок в катакомбах. Трудно даже представить, насколько огромны, особенно в нынешнее неспокойное время, его богатства… Да, часть этого состояния была использована по прямому назначению, часть – разграблена местными, часть – просто сдали оккупантам непосредственные участники обустройства закладки тайников.

Но и он не сидел без дела – одна операция с купчей Беззубов на виноградник чего стоила!

За два осенних месяца он несколько раз брал под нее кредиты через своих людей в местном отделении «Дойчебанка» и тут же перепродавал его втридорога жуликоватым румынским негоциантам, которые специализировались на поставках зерна в действующую армию – подобные операции приносили огромный барыш, и негоцианты были согласны на любые проценты – прибыль все равно была непомерно большой и с лихвой покрывала все самые сумасшедшие проценты, а самое главное – кредит от «Дойчебанка» открывал для таких купцов доступ в высшую лигу – военные поставки всегда и во все времена очень лакомый кусок, вот потому Ирод и не стеснялся, заламывая неслыханные проценты.

Не забывал он и о «государевой службе» – сеть агентов Ирода бесперебойно обеспечивала оружием, взрывчаткой, продовольствием, одеждой и медикаментами несколько партизанских отрядов, которое базировались в Усатовских катакомбах.

Была налажена агентурная работа, сбор информации, было несколько удачных вербовок среди младших офицеров, даже два адьютанта из румынского штаба попали в его сети, хотя в этом случае не обошлось без курьезов, или «карамболей», как он их сам называл…

Верный своей привычке – всегда оставаться в тени, на этот раз он лично принял участие в вербовке: уж больно они ему понравились – ухоженные, в отлично подогнанной форме, обладающие безукоризненными манерами и кукольно-красивые… Ну не смог Василий Петрович совладать со своей страстью и пошел на сближение.

Очарования, страсти и желания обладать этими красавцами хватило ненадолго. Что касалось постели, они были безупречны – чутки, отзывчивы, легко и непринужденно угадывали и исполняли каждую его прихоть и неизменно восторженно и с неподдельной благодарностью принимали его дорогие и изысканные подарки, но этим вся их ценность исчерпывалась.

Как источник даже мало-мальски полезной информации эти два сладких павлина, несмотря на то что служили в штабе, были абсолютно бесполезны. Кто-то из высокопоставленных родственников просто приткнул этих отпрысков древнего княжеского рода на непыльное место, чтоб пересидели войну вдали от фронта.

Ирод очень быстро пресытился ими и, решив избавиться, столкнулся с серьезной проблемой – они частенько кутили в разных ресторанах города, неоднократно появлялись в разных местах одной компанией и, если б что-то с ними вдруг случилось, первым сигуранца проверяла бы его, а вот тут могло бы всплыть много нежелательных моментов. И вздернули бы его на Александровском на раз-два. Второе – за каждого убитого офицера казнили 100 жителей без разбора, что вызывало крайне негативную реакцию населения и окончательно отталкивало от подполья простых одесситов.

Сложив эти два факта, Ирод направил в Москву предложение: впредь устранение офицеров и солдат оккупантов проводить, маскируя под несчастные случаи, для чего затребовал к себе двух опытных ликвидаторов. Первая пара оказалась тупыми палачами из расстрельных команд. Их пришлось от греха подальше просто сдать сигуранце через подставных лиц. Вторая пара – чуть лучше, но Одесса – портовый город, и они, попав в круговорот черноморских соблазнов, устроили перестрелку с местными бандитами на побережье и были просто расстреляны прибывшими на место жандармами. А вот третий, старый угрюмый одиночка, бывший сотрудник секретной лаборатории при НКВД, уникальный знаток растительных ядов, оказался именно тем, кто был нужен Ироду.

Прожившие лишних три месяца на этом свете из-за чрезмерной переборчивости в средствах Ирода два румынских павлина спокойно отошли в мир иной, отравившись устрицами в самом шикарном ресторане Одессы, а Василий Петрович записал на свой боевой счет устранение двух офицеров из штаба.

Потом было еще несколько подобных случаев в разных уголках города, но ни один из них не стал причиной массовых казней, и Ироду был выдан карт-бланш на все подобные акции в городе.

А потом была та самая встреча с бывшим однокашником по Пажескому корпусу. Он был из обрусевших немцев остзейского баронского рода Розенов, носил гордое имя Вильгельм, но так ничем и не проявлял себя настолько, что даже клички не удостоился за все годы обучения.

Так вот этот Никто баронского рода с гордым именем Вильгельм предстал перед Иродом в одесском кафешантане в обычной серой форме, но с дубовыми листьями в новых петлицах.

– Крючок, ты ли это? – на чистом русском языке возопил немец, хлопнув Ирода по плечу.

– М-м-м-м… Вильгельм? – с трудом выудил из памяти имя однокашника Ирод, лихорадочно вспоминая его полную фамилию: «Фон – чего-то там, барон… Розен?! Розен!!! Чтоб тебе пусто было»… – выдохнул он про себя.

– Каким ветром тебя занесло в этот приморский городишко? Встречал кого-то из наших? Ты тут по службе или как? Ну рассказывай, рассказывай… – сыпал вопросами немецкий полковник.

– Ого, ты уже штандартенфюрер! На каком фронте сейчас? В отпуск или по службе? – в свою очередь наседал Ирод, чтобы не отвечать на вопросы однокашника, при этом лихорадочно считая варианты: «Арест? – нет вроде… Встреча подстроена? – похоже, нет… Радость – вполне искренне выглядит, такое сложно сыграть… Кто-то опознал и сдал? – вряд ли, тогда бы меня сигуранца или гестапо тихонько выволокли на улицу… или не тихонько…»

А Вильгельм заливался соловьем: он в Одессе по службе, а тут пришло сообщение о повышении, вот он и зашел отметить новое назначение и звание…

– Меня повысили, теперь я – старший инспектор у адмирала Канариса.

«Ого… абвер… не верю я в такие совпадения, уж больно удачно все как-то», – промелькнуло в подсознании у Ирода.

– Инспектор? Старший? Тебе, русскому, пусть и фольксдойче, доверили проверять немцев? – поддернул его Ирод, но тут же снизил накал беседы: – Хотя, если ты получил оберста на третьем году войны, то вполне возможно…

– На пятом… наша война идет уже пятый год, дорогой Крючок, неправильно считаешь, ты стал сдавать, изменяет тебе твоя хваленая дедукция, и – штандартенфюрер это не оберст, – надменно процедил барон фон Розен.

– Ну что поделаешь, ты прав – возраст, да и путаюсь я в ваших званиях. Прости меня, мой друг, позволь поздравить тебя от всей души, могу представить, как тебе пришлось рвать жилы, чтобы занять такой пост, сколько к тебе было претензий от истинных арийцев, – сменил тон беседы Ирод.

– Ну что скрывать – было, есть и будет всегда, но теперь мне полегче станет. Теперь надо мной всего два начальника, – мой руководитель и лично адмирал. Всё, больше я никому ничего не должен, – вдруг с болью произнес он.

– То есть? Ты про деньги? – сделал стойку Ирод.

– И не только – кратко ответил барон. – Ладно, давай выпьем, а? Так, как раньше, в былые годы.

– А давай! Нам есть что вспомнить… – поддержал инициативу Ирод. – Только уговор: я угощаю – на правах хозяина. Как ты сам сказал: ты гость в моем городе.

– Неожиданно… и щедро… – задумчиво протянул гость.

– При барыше я нынче, как говорили наши предки, хорошую сделку провернул, – беспечным тоном ответил Ирод. – Так что гуляем.

– Ты – и коммерсант?.. Это как же?.. – удивление барона было неподдельным.

– Ничего удивительного в этом не вижу, ты не подумал, как бы я смог выжить в этой стране, имея Пажеский корпус за спиной? Да меня к стенке прислонили бы в два счета, если б узнали о моем происхождении!

– Как? Мне говорили, что ты эмигрировал в восемнадцатом или девятнадцатом после фиаско в Крыму.

– Как видишь, нет. У тебя неверные сведения, – сухо произнес Ирод.

– Боже, боже, у тебя такие блестящие перспективы, такие возможности были! Как же я тебе завидовал, как я хотел быть таким же, как ты… – разочарованно протянул полковник.

– Что было, то быльем поросло. Зато ты времени зря не терял и кое-чего достиг. Теперь можешь почивать на лаврах, – перевел беседу в более приятное русло Василий Петрович.

– Почивать??? Ну, если честно, кроме лавров, ничего больше и нет. Паек, достаточно скромное денежное довольствие и постоянные разъезды – у меня и дома-то своего до сих пор нет. Казармы, гостиницы, какие-то съемные квартиры – вот нынче мой дом. У меня даже гражданской одежды нет. Старая сносилась давно, а новую я не покупал, ни к чему, – с ноткой грусти поделился однокашник.

– А командировки у тебя только в прифронтовые зоны? А в Европе бываешь? – забросил пробный шар Ирод.

– Ты с какой целью интересуешься? – моментально напрягся абверовец.

– Чуть позже поговорим, на трезвую голову, есть у меня что тебе предложить. – Ирод снова стал Крючком – именно так, за дьявольскую хитрость, изворотливость, тонкий аналитический ум и феноменальную память прозвали его в Пажеском корпусе.

– А скажи мне, ты кого-нибудь из наших встречал за эти годы? А то я как-то растерял всех. Знаю, что много у Врангеля было, кто-то в эмиграцию подался, несколько человек пошли служить к красным, стали военспецами, наставниками лапотников и биндюжников, – перевел он разговор на другую тему.

– Сейчас говори, я завтра улетаю во Францию, вернусь в Одессу через месяц, не раньше, – попытался вернуться к прежнему разговору полковник.

– Ну вот и лети, служба – дело святое. А как вернешься, так и поговорим, – не сдался Ирод.

А через месяц он молча положил на стол сто царских червонцев и сказал обалдевшему абверовцу: – Это так, для начала разговора, получишь много больше, если переправишь мой груз поближе к Швейцарии и выправишь мне разрешение на проезд туда же, для лечения, медицинские справки я тебе любые предоставлю.

– Что за груз? – Полковник смотрел прямо в глаза Ироду.

– Золото в слитках и монетах, – последовал безразличный ответ.

– Камни, драгоценности, произведения искусства? – второй вопрос.

– Нет, только золото.

– Какой вес? – третий вопрос.

– Стандартные немецкие патронные ящики, ну, стандартного веса, 45 кг. 4 штуки.

– Ого…

– Твоя там четвертая часть. Один ящик. Вот тебе твоя пенсия, еще и внукам останется. Остальные не трогать! Найди надежное хранилище, если не сможешь, скажи, мои люди найдут, – для острастки приврал Ирод.

– Так что ж твои люди тебе не помогут и золото переправить?

– Так поможешь мне или нет? – спросил Ирод вместо ответа.

Вильгельм долго сидел молча, только передвигал монеты по одному ему ведомому алгоритму, складывал их в непонятные узоры, потом, отодвинув всю кучку золота от себя, сказал:

– Я подумаю, ответ дам через три недели. – Надел шинель и пошел к выходу.

– Ты монеты-то забери, – запоздало сказал ему вслед Ирод.

– Нет. Потом, – услышал в ответ.

Через три недели, минута в минуту, раздался негромкий стук в дверь. На пороге стоял улыбающийся фон Розен. Он сразу взял быка за рога:

– Где мои монеты? – весело воскликнул.

– Ну, не тяни, что решил, берешься? – спросил Ирод.

– Да. Я все придумал, место хранения – шале моих дальних родственников в предгорьях Альп, с нашей стороны. Ближе не могу ничего найти. Но там место тихое, практически безлюдное сейчас из-за войны, они и мой ящик посторожат, пока суть да дело, – отрапортовал Вильгельм

– Когда? – задал самый главный вопрос Ирод.

– Как только оформим тебе разрешение для выезда на лечение.

Получение разрешения на выезд затянулось надолго, было много проволочек и задержек, везде пришлось платить, и немало, и лишь к в середине января 1944 года все нужные бумаги были у Ирода на руках.

Все было готово к отъезду. Фон Розен заранее забрал ящики, чтобы быть готовым в любую минуту погрузить их в вагон литерного поезда, на котором вывозили документы разведшколы в рейх, потому что абверовцы четко знали, что сдача Одессы неминуема и счет идет на недели. Ирод мог давно уехать, но хотел дождаться отправки золота и уже тогда стартовать, потому что без этого в предгорьях Альп ни с этой, ни с той стороны делать ему было совершенно нечего. А пока восстанавливал в памяти знания немецкого, английского и французского языков – практиковался при каждом удобном случае.

Ожидание затянулось, командировки барона случались все чаще, но он каждый раз уверенно обещал, что вот-вот он подаст условный сигнал, и вдруг… исчез в одночасье. А когда начался авианалет на порт, когда по улице проскакали казаки штурмовой группы генерала Плиева, к Ироду пришло понимание, что однокашник и компаньон обманул своего соученика по кличке Крючок самым наглым и беспардонным образом, скрывшись в своем литерном вагоне вместе с его золотом.

Не было такой кары, которой он не пообещал абверовцу, если б довелось бы еще раз встретиться… Такого поражения Василий Петрович не испытывал никогда в жизни. Нет, он не обнищал в одночасье, у него осталось еще довольно много драгоценных камней, которые он планировал вывезти сам, подкупая по пути следования всех контролеров и проверяющих, много валюты разных стран, продовольствия и медикаментов, которые в такие времена ценились дороже золота и бриллиантов. Но все это было не то… Ирод последние несколько месяцев в мыслях жил в какой-нибудь невоюющей стране, пусть не в Европе, не страшно – с его капиталами он мог неплохо устроиться в любом уголке земного шара. А теперь какой-то никчемный баронишка украл у него эту выстраданную мечту…

Ирод переждал штурм Одессы в персональном укрытии под домом, которое он соорудил с помощью своих агентов, отгородив часть глубокой пещеры одесских катакомб. Это было удобно: в случае опасности стенка разбиралась или даже подрывалась, и он мог под землей пройти до Усатово или выйти на безлюдном берегу Хаджибейского лимана. По пути в укромных ответвлениях было обустроено несколько мини-складов с оружием, продовольствием и медикаментами на любой, даже самый непредвиденный случай. В долгие минуты ожидания, придумывая самые разные пытки для своего обидчика, Ирод пытался угадать, где тот мог спрятать золото и спрятаться сам. Мысленно представлял их встречу, свой триумф. Злоба закипала в нем совершенно нешуточная. Попустило Василия Петровича только через неделю, да и то чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы вернулось ощущение реальности происходящего, и Крючок включил свою логику на полную мощь. Главный вопрос: как теперь уцелеть, не попасть в мясорубку к коллегам, которые сейчас развернутся на полную катушку, не схлопотать пулю в ночных бандитских гоп-стопах и не нарваться на какого-нибудь отставшего от своей части, затравленного и испуганного солдатика или потерянного в суматохе штурма полицая…

И вдруг он вспомнил еще об одном деле, которое просто отмел за ненадобностью. Его ликвидатор просил выручить свою самую одаренную ученицу, он ее разыскал в городском госпитале, в ожоговом отделении, после ранения при авианалете в районе порта. Ирод тогда ничего не обещал своему подручному, более того – наведя справки об одаренной ученице, выяснил, что последние два года она работала лаборантом-регистратором в экспериментальной лаборатории в концлагере в Доманевке, курировала испытания ядов в различных концентрациях и препаратов на их основе на заключенных. При всей нелюбви Василия Петровича к людям такое было табу даже для него. Да, были некие смягчающие моменты в этом деле, по своим каналам он выяснил, что пойти в лабораторию ее заставили комендант лагеря и его заместитель, приставив вальтер к голове ее пятилетнего сына и угрожая пристрелить его, если она откажется сотрудничать. Барышню эту знали многие в Одессе, она писала диссертацию по пищевым ядам и отравлениям и побывала во всех лабораториях всех одесских заводов, которые хоть как-то были связаны с производством продовольствия. Так что подозреваемых, кто мог донести немцам о ее существовании, было полгорода.

Но тогда, в свете предстоящего отъезда, Ирод счел ее лишней обузой – ну зачем она ему? С собой брать?

А вот теперь ее шансы неимоверно возросли. Дедушка – ликвидатор штатный, завтра поступит новый приказ от руководства – и он исчез. А Ироду свой, до мозга костей преданный «чистильщик» еще очень даже может пригодиться. Так неожиданно шансы на спасение для химички-отличницы из призрачных стали более чем реальными. Операцию по спасению этой тетки Ирод прокрутил в считаные дни. Сначала он, верный себе, навел подробные справки о состоянии здоровья пациентки. Все оказалось гораздо проще, чем ожидалось: у бывшей лаборантки ожоги довольно сильно повредили кожу на большей части лица и плече. Она была в сознании, и прогнозы на выздоровление были очень обнадеживающие. Так что понадобилось только купить документы на другое имя у делопроизводителя госпиталя и ночью перевезти пациентку из палаты на квартиру к дедушке, поклявшемуся вы´ходить свою любимую ученицу, которую неожиданно сентиментально назвал «доченькой», в самые короткие сроки.

Так у Ирода и появился свой «карманный» ликвидатор. А у химички – новое лицо и новое имя.

Бог палкой не бьет

Муся в ужасе выходила из квартиры Полонской. Почти все жители двора вышли смотреть.

– Пожила в старухиной комнате на халяву? – буркнула Гордеева с галереи. – Получай, скотина! Бог палкой не бьет!

Муся рыдала и тряслась:

– Я шо?! Товарищи! Кого вы слушаете?! Эта старуха вообще немцами командовала! А те две и Косько с двенадцатой с румынами жили. А я ничего не сделала!

– Еще как сделала! И за что? За комнату вонючую! А повесьте ее в сквере через дорогу, чтоб патроны не тратить! – глядя в глаза Мусе, крикнула Аська.

– На шо она нам в сквере – шоб воняла, как при жизни, только сильнее? – отозвалась Нюся.

Дашка, Муськина подруга по комнате и белошвейному делу, не вышла, она выглядывала, обмирая от страха из окна комнатки на втором этаже.

– Пошла, гнида! – Патруль брезгливо подтолкнул Мусю прикладом, как будто боялся запачкать пальцы и прикоснуться, заразиться… – Разберутся с тобой. Не сомневайся! Со всеми предателями разберутся! – строго прикрикнул он во двор.

– Думаешь, это она меня сдала в сорок первом? – спросила, не поворачиваясь к Нюсе, Женька.

– А кто ж еще?

– Была б уверена, сама бы застрелила еще неделю назад, – произнесла в никуда Женька и пошла домой.

– Лучше б ты этому дураку Григору яйца отстрелила, – вздохнула Нюся. – Вот что мне теперь делать?

– Снимать штаны и бегать, – хмыкнула Женька. – Пусть рожает. В двадцать два примы из нее все равно не получится.

Нюся осталась одна на коридоре и вздохнула в окошко дочери:

– Может, Котька Беззуб вернется? Вы ж там по малолетке крутили амуры… Хотя… кто ж на тебя, дочечка, с прицепом румынским теперь позарится…

По этапу

Если бы Вайнштейн знал, как его оплакивает Аня и как бесится Женя, он бы обязательно расцвел своей неотразимой улыбкой фартового одесского пижона. Эти женские эмоции его бы точно согрели, хотя тепло ему сейчас было без надобности. Боря ехал практически плечом к плечу с плачущими, истекающими пóтом, адреналином и смертным ужасом людьми на полу теплушки, которая увозила «татарских предателей-коллаборационистов» на новые поселения. Мужчин было меньше трети, в основном – женщины с детьми и старики.

Он не замечал пропитанных за неделю пути своими и соседскими испражнениями штанов, липкой вонючей рубахи, не чувствовал зуда и жжения от опрелостей и укусов вшей. Вайнштейн лихорадочно думал. Да, конечно, за те пятнадцать минут, которые ему дал на сборы отряд НКВД, он взял самое нужное и ценное, показательные часы с парой колец, чтобы если отнимут – дальше не обыскивали, и несколько камешков. Остальные оставил – не успел. Дома он камни не хранил, но шепнул Аньке, где половина. Несмотря на всю свою легендарную кошачью лень и любовь к комфорту, он оставался хищником. Аньке он сразу все объяснил, почуял своим воровским инстинктом за неделю. Но расслабился, не ушел, не спрятался. Не думал, что его в такой глухомани тоже заметут, да еще и так лихо, в четверть часа. По Бориной легенде, она, оправившись от тифа, добралась до партизанского отряда в горах, но весь отряд погиб на операции. Анька была ранена и еле доползла до села, где ее вы´ходил Боря. Мол, узнал по комсомольским рейдам и лекциям и спрятал от фашистов.

Анька сразу воодушевилась, что тогда Боря – герой, и он уцелеет.

– Да не смеши! Мой моральный облик тут каждая собака знает. Посмотрим, как карта ляжет, а я на дно. Только пару дел в Джанкое закончу и сдрысну отсюда.

Не успел. Красиво сработали: так, чтоб не один город, а целый народ в два дня вывезти из Крыма, никто даже представить не мог.

Давно, видать, готовились. Начали утром восемнадцатого мая и к 16.00 двадцатого выгребли всех.

Отряды НКВД заходили в дома и давали на сборы пятнадцать минут, ну, двадцать на семью. Люди, которые заселялись в «освободившиеся» дома, в ужасе находили еще теплые печки и неубранные постели. Официально разрешалось брать с собой полтонны вещей, а домашний скот, сельхозоборудование велено было оставить. Выдавались обменные талоны. Мол, по предъявлении на новом месте получите в полном объеме.

Никто не разбирался – виновны-невиновны, сотрудничали с немцами или нет. Независимо от возраста всех – от младенцев и детей до дряхлых стариков – вывезли. Дорога шла на восток.

Госкомитет обороны предписывал к первому июня отправить всех татар Крыма в Узбекскую Советскую Республику. Чекисты управились на неделю раньше.

Основная часть доживших будет выгружена в Узбекистане, поближе к рудникам. Часть поедет дальше, в Таджикистан и Казахстан в спецпоселения за колючей проволокой. Некоторых закинули на Урал, в Молотовскую область и в Марийскую АССР.

Боря еще не знал, куда их везут – страна огромная. Он лично делал ставку на таежные лагеря. Значит, надо рвать, пока не довезли до пункта назначения или не пустили в расход раньше.

Радовали две вещи – если неделю везут и до сих пор не расстреляли – значит, убивать пока не собираются. И второе – Анька уцелела, значит, если его сын выжил – она Ваньку точно найдет.

Любил ли он Аню? Страсть давно угасла. Ему всегда нравились норовистые, с перцем, языкатые и дерзкие, как Женька. Анька – не его типаж, но с ее революционным сдвигом, чудесным спасением и внезапной долей в бриллиантовых гешефтах она увлекла и восхитила, стала подругой по оружию, а когда еще и подарила ему наследника, он растаял. Но годы войны, вечно ноющая, махнувшая на себя рукой, практически рабыня перестала вызывать в нем прежнее желание и тем более уважение. Да, как и положено, он нес ответственность за мать своего сына. Но не более. Включились семейные воровские законы касательно женского пола – баба не человек.

Борька поморщился – вонь кругом нестерпимая. Сменная одежда была рядом, под рукой, но он ее берег. Неизвестно, сколько дней и недель еще болтаться. Вагоны останавливались раз в сутки на пустых, чтоб не сказать пустынных полустанках. Бежать некуда. Из вагонов сбрасывали трупы, с которых соседи, проехавшие с покойником последние часов двадцать, успевали снять все ценное вместе с тифозными вшами. Подкупать охрану чтобы узнать куда их везут, – без толку. Увидят, что есть ценности, – отнимут и завалят, не раздумывая.

Рядом тихо бредил мужичонка в очках. И все рассказывал, что он не виноватый, что командировочный, и документы имеются… Не жилец, – спокойно разглядывал его Боря и ювелирным, практически незаметным движением выудил из внутреннего кармана болящего фраера документы в платочке. Бросил глаз в паспорт и красную корочку. Все понятно: попал мужик под раздачу. Вот уж действительно не в том месте, не в то время и главное – не с той фамилией.

«Кто этих татар считает?» – подумал Вайнштейн, глядя на соседа, и расплылся в улыбке. Его немного лихорадило, но в такой духоте и вони это было немудрено, тем более, что его план был гениально простым и, как всегда, по-блатному дерзким. Боря достал из кармана свою справку с анкетными данными. После очередной замены паспортов с годовых на трехлетние в тридцать девятом он помимо паспорта за очень солидный подгон участковому получил еще на всякий случай справку, выданную «со слов»: якобы после утери паспорта.

Боря бережно снял с доходящего командировочного очки, подхватил его под мышки и двинулся к дверям с воплями:

– Тут опять покойник! Да выкиньте уже его! Мы ж так все передохнем!

До пункта назначения – вольфрамовых рудников Кайташ в глубине Узбекистана – Вайнштейн не доехал всего три дня.

Он с воплями дотащил горячего мокрого соседа до конвойного и продолжил орать: – Да скиньте этого тифозного – весь вагон заразит!

Конвоир нахмурился и выставил штык вперед: – Ты нафига мне его припер? Шоб я сдох??! А ну тащи взад!

Боря шепнул: – Выкинь нас обоих на полустанке, – и сунул ему в руку золотое кольцо: – Еще добавлю…

Конвойный оглянулся – он был один, и гаркнул: – Убери остедова!

И тихо добавил: – Прикинешься трупаком – скину обоих через час.

Вайнштейн застонал и осел. Практически в обнимку с затихшим командировочным они лежали на полу. Когда вагон дернулся и остановился, конвойный наклонился над Борей:

– Лежи и не рыпайся.

Боря, прикрыв веки, сунул ему в руку второе кольцо.

Конвойный с подошедшим напарником обшарил карманы командировочного и Вайнштейна – подкупленный Борей вертухай хмыкнул и вытащил у него из внутреннего кармана часы.

Напарник отозвался:

– Да они еще теплые. Этот, – он ткнул Борю сапогом, – вроде дышит еще.

– Ага, давай до завтра подождем, когда он почернеет и потечет…

Вайнштейн рухнул лицом в каменистую насыпь, сверху шлепнулся труп командировочного.

«Вот сука, не мог трупака первым скинуть», – подумал он, но радость от чистого, пусть и горячего ветра уже прошлась волной от ступней до макушки. Борис лежал не двигаясь, почти не дыша, еще час. Под крики конвойных, под вопли татарки, у которой отобрали мертвого младенца… Лежал окаменев, чтобы не дай бог не заметили, не добили…

Он поднимет голову, когда стук поезда совсем затихнет. Аккуратно положит лицом вниз своего «спасителя». Отряхнется, как собака, и пойдет вдоль рельсов в бесконечную жаркую степь…

Новый голос Мельницкой

После того как забрали Мусю, опустевшая квартира Полонской стояла запертой долго. Возвращались из эвакуации одни соседи, заселялись новые, и только эта дверь у парадной, которая с начала века была настежь в любую погоду вместе с ушами и ртом Софы Ароновны, стояла закрытой, обиженной, оскверненной и замершей в ожидании.

Но неожиданно у Софиной квартиры появилась новая хозяйка. Нюська была уверена, что это Софа с того света управила – из эвакуации вернулась Ривка. Без дочери. Та нашла себе несчастье, правда, непьющее, и уехала за мужем в Армавир. Гедалины конюшни и их опустевшую квартиру уже заселили новые жильцы.

– Так даже лучше, – задумчиво выдохнет Ривка, распахнув дверь квартиры Полонской, чтобы выветрился затхлый, сырой запах осиротевшего дома. – Я у себя даже заснуть без моего шлимазла не смогла бы. Я давно поняла, что его больше нет. Еще в сорок первом. Как оборвалось внутри. И холодно здесь все время, – она потерла тощую грудину. – Одна я теперь, как Софа, видно, моя очередь двор сторожить и хай на всех поднимать. Тем более, что я теперь самая старая тут.

– Раскатала губу! – рассмеялась Нюська. – Почету захотелось? Ты сначала Лельку Гордееву переживи!

– А она что?..

– Она то. Правда, не выходит почти и роды не принимает. Но живая, шо та вошь у тебя на косынке. И такая же черноротая.

– О, ну так это мы можем исправить, – приосанилась Ривка.

– Это как же?

– Да я тут в горфинотделе прикинулась бодрой и молодой и записалась в бригаду домохозяек – чистить дворы от грязи и мусора и завалы расчищать. Так что рот трапочкой и ей, и Макару могу протереть. Он, кстати, не подох еще от пьянки?

– Да что с этим клещом станется! Отсиделся не пойми где и явился как герой-партизан. Видели мы, как он по винным погребам партизанил!

– Да, кстати, Нюся, ты бы тоже взбодрилась – в финотделе говорили, шо с четвертого июня уже заработают «Лондонская» и «Красная» для иностранных турыстов. Может, вспомнишь молодость и подзаработаешь?

Нюська замахнулась, а потом схватила Ривку за седую голову и прижала к груди:

– Ах ты ж язва старая! Как же мне тебя не хватало! Не, ну а шо – вместе пойдем! Тем более что и рестораны пооткрывали, и в Горсаду концерты с таборными песнями обещают. А то мы просто жить без них не можем! Гостиницы для иностранцев – это, конечно, самое важное, шо прямо первым надо открыть!

Нюська зря ворчала. Вместе с ресторацией на Карла Маркса и стадионом «Динамо» открыли продовольственные и хлебные магазины, уже в июне запустили два трамвая и отремонтировали скважины подачи воды. Правда, самыми первыми после освобождения открыли почтовое отделение и авиасообщение с Москвой и Киевом. И Женя теперь каждый день с трепетом ждала новостей от Петьки и мамы.

Маков цвет

Боря все шел и шел в полузабытьи, голодный, с распахнутым, как у рыбы, ртом и треснувшими губами. Сумерки вдоль железнодорожной насыпи вытекали из-под ног длинными синеватыми пятнами, как будто кто-то во дворе на Мельницкой плеснул из ведра на плиты водой, и побежали к решетке темные сужающиеся пятна…

Вайнштейн, накренясь, со свистом выдыхая воздух, пытался догнать, наступить на край этого прохладного пятна, а потом тени растеклись Черным морем по степи, и он сбился с курса. За упавшей ночью Борька, плохо соображая от обезвоживания и усталости, давно отошел от рельсов и брел по степи, пока не рухнул без сил.

Проснулся от тычка сапогом в спину и спросонья выругался. Пинок повторился – Вайнштейн, придя в себя, резко вскочил, выдернув из потайного кармана выкидуху.

Перед ним, судя по одежде, был азиат в засаленном халате. Он стоял против солнца – лица не рассмотреть.

Первый обжигающий удар хлыстом выбил оружие из рук, второй – сбил ослабевшего Борьку с ног. «Узбек» присел, двинул Вайнштейна в ухо, так что тот выключился, перетянул ему руки и неожиданно легко закинул на низкорослую лошаденку. Борька болтался кулем на лошади и вспышками снова видел море. На этот раз невыносимо красное – маковые лепестки трепетали под порывами ветра, и было их до горизонта.

В полузабытьи он слышал какие-то голоса, один, начальственный, пробасил сипло:

– Скидай его пока что в кошару, не ровен час тиф или еще что, вон как губы-то обметало, сдается мне, лихоманка у него. Накажи стряпухе кормить с отдельной плошки и с другими не смешивать. Посмотрим, что да как, потом решим. Да развяжи ж его и напои вволю, видишь, совсем худо ему.

– Якши, хужайин (хорошо, хозяин), – ответил Борькин спаситель и, отведя лошадь в сторону, совершенно бесцеремонно скинул связанного Вайнштейна с коня на глинобитный пятачок перед сараем из прутьев, обмазанных обсыпающейся глиной.

Падение было очень болезненным, так как тело Борьки за долгую дорогу онемело, а связанные и потому занемевшие вконец руки и ноги не позволили хоть как-то смягчить удар о твердую площадку.

Он взвыл от боли и разразился такой долгой матерной тирадой, что в хозяйском дворе стих шум.

– Это кто ж там так затейливо маму и папу моего объездчика крестит и имеет направо и налево?.. – послышался тот же густой начальственный голос, в котором явно звучали веселые нотки. – Зря стараешься, гость дорогой, он все равно доброй половины слов твоих не понимает… Так что прибереги свой богатый запас до другого раза.

Но последней фразы Вайнштейн не услышал – он снова впал в забытье.

Очнулся он от того, что кто-то вливал ему в рот тонкой струйкой холодную воду. Жадно захлебываясь, он начал глотать живительную струю.

А потом, ощутив на лбу влажную ткань, снова отключился.

Сколько продолжалось путешествие в мир беспамятства, трудно сказать, много раз потом Борис вспоминал эти качели – холщовый холод на лбу, спасительная струйка холоднющей воды на растрескавшиеся губы – и опять забытье, и опять ткань – ручеек – сон…

Но как-то потихоньку болезнь отступила, и в один из дней Вайнштейн явственно стал слышать разговоры людей на улице и почти понимал, что происходит за плетеной стенкой его убежища.

Там шла обычная сельскохозяйственная жизнь – знакомые звуки однозначно подсказали, что рядом есть кузница, конюшня, и много людей постоянно что-то привозят и увозят.

Отгадка, кто чем занят и что происходит, пришла к нему сразу, как только он, шатаясь от слабости, попытался выйти из своего пристанища. Связки головок мака под навесами, множественные стеллажи и несколько огромных котлов с тлеющими под ними углями – вполне достаточно, чтобы оценить масштаб и ассортимент кустарного опийного производства.

Вайнштейн наркотой не барыжил – не дорос по молодухе, когда возможности были, но процесс еще по жирным двадцатым и первым крымским вояжам знал неплохо.

Он сразу заметил все просчеты в примитивной технологии и моментально прикинул процент потерь при таком корявом процессе выпаривания опия-сырца.

– Эх, село оно и есть село… Это ж сколько срубить на этом можно при должной очистке, а не этих казанах закопченных… Сумасшедшие же деньжищи!!! Да, пожалуй, даже выгоднее золота и камушков будет… – пробормотал он себе под нос. А в голове у него уже моментально выстроились возможные варианты и комбинации. Хищно улыбнувшись, Борька перечислил все свои козыри, что жизнь снова сдала ему: самое главное – жив и почти оклемался, объездчики на плантации не убили, лечили, кормят, значит, я зачем-то нужен им, в общем, еще побарахтаемся…

Через два дня его приодели в ношеный, но чистый халат и привели на прохладную веранду хозяйского дома.

Вопреки местным обычаям, стол, за которым сидели четверо возрастных крепких бородатых мужиков славянской внешности, был на высоких ножках и овальной формы, перед ним три стула с высокими деревянными спинками и подлокотниками, четвертый – попроще, без подлокотников.

Для гостя моментально был поставлен такой же, без подлокотников, и последовало приглашение к столу.

Одновременно было подано нехитрое угощение и, после молитвы, произнесенной, как Вайнштейну показалось, с излишним пафосом, все приступили к трапезе.

Он, сдерживая себя с трудом, старался не хватать со стола, ведь точно знал, что к нему присматриваются, оценивают каждое его движение. Не укрылось от него и с каким вниманием смотрели все, как будет положено крестное знамение после молитвы хозяйской «Отче наш». Изучают – значит… просчитывают…

Мозг Бориса считал варианты, как в былые времена: трое примерно одногодки, бороды лопатой, черкески старенькие, но опрятные, серебряные газыри начищены, серьга в правом ухе – последний в роду, по казачьим обычаям. Да и морды, хоть и дубленные солнцем дочерна, но глаза вылиняло-голубые, да и бороды с рыжиной.

Четвертый же – явно чужак в этой компании, но очень близок, судя по положению за столом, хотя и не ровня. Одет опрятно, халат атласный, под ним вполне славянская косоворотка. То, что за стол общий посадили, так нет тут никакого почета – у казаков всегда и хозяева, и наемные работники, и гости за одним столом харчевались. Традиция такая…

Ладно, решил он, есть кое-какие козыри в руке, а пока поем вволю, там побазарим, и пойму, кто чем дышит..

Три чарки, как и положено, были выпиты, и стол моментально опустел, а потом в комнату вошли около десятка молодых мужичков и две явно местные старухи ну очень преклонного возраста, все в каких-то амулетах, с маленькими мешочками на поясе и с кучей непонятных украшений и спереди на одежде, и на спине. Им подали отдельные стулья и усадили в самом дальнем углу.

– Ну что ж, рассказывай, мил человек, кто ты, откуда и что тебе надо в наших краях? – раздался уже знакомый бас из-за стола.

– Да долго рассказывать, может, как-то другим разом? – спросил Борис.

– А мы не торопимся, да и тебе пока что некуда… Так что давай, по порядку, времени у нас хватает.

– Не торопитесь? Вот потому вы и деньги теряете, производство у вас – каменный век, всё надо менять… – начал было с места в карьер Вайнштейн, но на самом взлете его пламенной речи пресек обладатель густого баса:

– За то позже погутарим, ты отвечай на мой вопрос, а мы послушаем.

На веранде повисла тягостная пауза, все мужики дымили самокрутками нещадно, но привычного аромата конопли или еще чего Борис не учуял, что показалось ему странным. Как же так? У воды жить и не напиться? Непонятно…

И, махнув на все рукой, рассказал он все, начиная, правда, с татарского периода, став между делом братом того самого Юсуфа.

Рассказал, как в одночасье всех погрузили в вагоны и повезли неизвестно куда, как умирали от жажды и голода в вагоне, как подменил документы, как подкупил конвоира… И завершил словами, что, мол, остальное вам известно. И, помолчав чуток, снова заикнулся про то, какие возможности упускают его благодетели и спасители из-за своей дремучести, что надо все менять и переделывать…

И снова его вернул на землю голос старшего в этой компании:

– Ты, мил человек, ступай к себе, нам тут поговорить нужно промеж собою, завтра поутру продолжим, – Борису снова указали его место.

А на следующий день его пригласили уже в дом. В большом помещении с купеческой роскошью и хорошей ресторанной сервировкой был накрыт огромный стол, а вот собеседников нынче было всего трое – те самые, в черкесках с газырями, четвертого не было. Ну вот и хозяева нарисовались, моментально отметил Борис.

Последовало приглашение «отведать, что Бог послал», затем молитва и традиционные три рюмки. После того, как на стол подали медальный самовар, перешли к беседе, причем старший сразу обозначил:

– Ты рассказываешь нам все, что хотел сказать вчера, а мне пришлось не единожды дать тебе окорот, потому как не для всех твой рассказ нужен.

– Ну так для того, чтобы все наглядно показать и объяснить, я должен понимать, сколько чего собирается, сколько сырца, сколько чистого опия добывается…

– Не гони коней, паря, всему свой час, рассказывай по порядку, ежели чего не поймем, попросим, чтоб понятно растолковал.

Борису четко дали понять, что приглашение в дом – это отнюдь не признание его, а обычная осторожность умудренных житейским опытом людей. Вот тут и пришло понимание, что сейчас решается его судьба, и козырей у него снова нет. В такие моменты Вайнштейн всегда испытывал особое состояние подъема, цирковые называют его куражом, вот на этом кураже он и начал свое повествование, которое, как потом выяснится, стало для него не просто судьбоносным.

– Значит, так, первое. Я смотрю, у вас огромные навесы, куча мака на просушке, а головки разного цвета – это потери, потому что надо надрезать их через три недели после цветения – в эти дни в маковой головке максимальная концентрация опия, и срезать их, или собирать «слезы мака», как говорят татары, на следующий день – это непременное условие. А если головки разного цвета, то есть собраны в разной фазе, значит, потери опия, значит, потеря качества, значит, меньше денег будет получено при реализации. Подобный товар нужно на рынок выдавать с высоким качеством, это залог успеха и больших денег.

Второе. Те три старых котла, что используются для очистки опия-сырца, немедленно выбросить – выпаривание нужно производить в котлах с плоским дном, на ровном жару, для чего нужны плоские камни, на которых и будут стоять новые котлы, а огонь пусть греет камни, а не дно котла. На первых порах такое вполне подойдет.

Третье. У вас есть глина, есть камни, сложите хорошие печи, и пусть работники круглосуточно поддерживают в них огонь, используйте для этого уголь, если есть железная дорога, значит, есть уголь. Или любое местное топливо, я не знаю, чего у вас тут горючего в избытке…

В этом месте старший, крепыш-казак, что сидел в центре, поднял вверх указательный палец и издал какой-то утвердительный звук. Борька сбился, поперхнулся на полуслове, замолчал и отхлебнул почти остывшего чая из своей чашки.

– Продолжай, голубь, это я так, для памяти, – мирно произнес старший.

– Да что там продолжать, я почти все сказал, – ответил потухшим голосом Вайнштейн. – Ну разве что прессование и упаковка должна быть плотной, чтоб вода не просочилась и везти было удобно… Железная дорога вам в помощь, но тут надо подумать, какие особенности местные можно использовать, – наигранно вяло закончил он.

Помолчал и безразличным голосом забросил свою главную наживку:

– Ну и рынок сбыта, покупателей найти, чтоб оптом всё забирали и цену хорошую давали, для этого надо в большой город выбраться, с деловыми людьми поговорить…

В этом месте один из казаков, сидевший по правую руку от старшего, которого Борька мысленно окрестил для себя «второй», презрительно поморщился и вопрошающе сказал:

– Это что – к ворам и бандитам, к уголовному отребью на поклон идти??? Да где ж такое видано, чтоб казак с ними разговоры вел? Нагайка и шашка – вот тот язык, который испокон веков для них надобен!

– Ну, вам решать, как и с кем разговаривать, – снова вяло-безразлично ответил Борька.

– Вот-вот, помни это крепко, а то ишь какой выискался, все-то у нас не так, все надо выбросить, все переделать, новых купцов найти… Старых многолетних наших покупателей побоку значит? Это как же так, мы с ними уже который год дело имеем, и все тихо-мирно, а тут возьми и поломай, потому что вот такой умник свалился к нам неизвестно откуда и ну поучать…

– Да ты кто такой, господин хороший? – подал голос и «третий». – Еще вчера в кошаре валялся, ходил под себя, ложку до рта донести не мог, а сегодня жизни нас учить взялся, матершинник? Слышали мы, какие слова ты в беспамятстве тут бормотал, чистая феня с матюками, – распалялся он все больше и больше. – Говорил я вам, толку от него не будет, в полевую артель его, вот и весь сказ!

– Охолонь немножко, брат, кого и куда определить, это уж мне решать! А ты ступай к себе в кошару, человече, отдыхай, завтра поговорим о судьбе твоей, – пробасил старший.

Борька вышел из комнаты, раздираемый противоречивыми чувствами, но сквозь тревогу настойчиво пробивался ликующий крик: «Есть фарт, поперло!»

Какая радость!

Женя влетела домой:

– Нила! Нила! – она трясла газетой. – Ты глянь!

– Вус трапылось? – Нилочка с полотенцем на плече отложила тарелку.

– Открывается нефтяной техникум! Вот читай, слушай: вчера, 24 июня 1944 года принято Постановление Государственного Комитета Обороны СССР о создании нефтяного техникума в освобожденной 10 апреля Одессе.

– И? – Нила сжалась в предчувствии.

– Ты посмотри! Техники-технологи, плановики и… бухгалтеры! Ты представляешь?!

– С ума сойти… какая радость, – вяло отозвалась Нилочка. – И шо?

– И ты будешь туда поступать! – торжественно объявила Женя.

– Мамочка… ты уверена? Где я, а где нефтяная промышленность? Может, я официанткой пойду куда-то? Или нянечкой в детский сад? Я детей люблю.

– Еще чего! – Женя включила командирский стальной регистр и зазвенела: – Все женщины нашего рода – с мозгами как счеты. Все абсолютно. Медицина, надеюсь, тебя не привлекает?

– Да упаси боже, – хихикнула Нила.

– Тогда завтра едем все узнавать, и документы возьми. Люби что хочешь, а специальность нормальную получи. Понятно?

– Мам… – Нила вздохнула. – Мама, ну ты… ты же знаешь, я у тебя мишигинер, с математикой не очень…

– Чтоб я этот дворовый идиш не слышала! Твоей четверки вполне достаточно, чтобы сдать экзамен. Отличная работа. И нефтяная промышленность – это деньги всегда. И работа всегда. И карьера, что мне и не снилась.

Женька была права – элитный техникум, да еще и во время войны, открывается! Нефть и газ будут очень нужны, а специалисты в этой сфере еще больше.

Нилочка смотрела на белый лист и за каких-то десять минут стала такого же цвета. Она ничего не соображала. Эти задачи на вступительном экзамене в звездный нефтяной техникум были как текст на таджикском – буквы знакомые, а смысла не понять. Да и откуда взяться знаниям, если она почти два года не училась. В сентябре сорок первого после двух недель учебы начались бомбежки. Женя велела сидеть дома, потом – оккупация. Идти в школу или нет – непонятно. Все ждали, что вернутся наши. Нила в свои четырнадцать взвалила на себя весь быт, пока мама подрабатывала официанткой в ресторации тети Лиды в две смены, чтобы хоть что-то заработать. Богатая родственница не особо помогала младшей сестре. Нила тоже хотела пойти помогать – не в ресторан, так хоть на кухню посудомойкой, но мать не пустила.

– Хочешь, чтоб эти твари тебя по кругу пустили? – прошипела Женька дочери.

– Мама, я ж на кухне… Та ко мне и подойти близко страшно. Я ж сама себе воняю.

По маминому завету сорок первого: «Воняй! Воняй, чтоб на тебя не позарились», Нила стала есть… лук. Ее ослабевший от постоянного голода организм сам выбрал единственный доступный источник витаминов. Она с удовольствием грызла луковицы, как яблоко, если конечно, удавалось их добыть. Но Женя Косько была непреклонна.

Вот Нилка и стирала, убирала, варила какие-то пустые супы, не только на их внезапно маленькую семью, но и на румынских квартирантов. Еще в ее обязанности входило присматривать за братом, но за ним разве уследишь – рванет с пацанами с утра за ворота, и откуда столько сил на беготню… Спасибо, что хоть сам вечером возвращался.

В сорок третьем жить стало чуть вольготнее, и мама чуть не силой вернула ее в школу. Правда, теперь школа называлась гимназией, и в расписание добавили Закон Божий, который вел настоящий батюшка. Идти к малышам вымахавшей шпале Нилочке не хотелось, да и Женя настаивала – иди по возрасту, – там нагонишь… Ничего она не поняла и не нагнала, но аккуратно списывала невероятным каллиграфическим почерком с завитушками. С математикой было совсем туго, но у Нилки Косько был туз в рукаве – врожденная феноменальная грамотность. Она писала не просто красиво, а безупречно и орфографически, и синтаксически. Так и менялась в классе. А договориться с любым она могла не хуже тети Ксени.

Есть фарт!

Борьке действительно поперло – на следующий день к нему привели двух закопченных узбеков, местных кузнецов, и одного очень интересного дедушку – чеканщика. «Старшой» был уже в хоздворе и без предисловий сказал, вернее скомандовал: – Вот тебе твоя артель, покажи-расскажи свои задумки, поглядим, чего хорошего в них…

Борька задал единственный вопрос: – Как я с ними объясняться-то буду? Они ж ни бельмеса по-русски не понимают.

– А им и не надо, есть у меня нужный человек, в технике понимает, язык знает. Вот он тебе в помощь, – и ткнул пальцем в стоящего поодаль мужичонку в знакомой косоворотке и очках. Борька узнал четвертого, что был на первой встрече и сидел во главе стола, но стул у него был без подлокотников.

«Ого, мои шансы растут, своего подручного мне в толмачи определили», – мысленно порадовался Боря, и взяв уголек, принялся прямо на стене кузни рисовать выпарочный котел и схему печки. Получалось довольно коряво, что вызвало много ненужных вопросов у потенциальных исполнителей. Наконец после бесконечных уточнений и повторов прозвучало риторическое «якши», Борька попросил воды и утер взмокший лоб:

– Ох и тупые же эти пастухи… – в досаде поделился он с «четвертым».

– Э нет, не скажите, батенька, тут тупые не задерживаются надолго, напрасно вы вот так… Просто дело для них новое, печки они практически никогда не клали и казан с плоским дном такого размера и формы для них внове, так что дождитесь результата, а уж потом крестите их, если будет причина, – ответил спокойно и невозмутимо № 4 и продолжил: – Давайте знакомиться, я – Петр Ильич Сметницкий, местный агроном.

– Ого… Петр Ильич, агроном??? В этакой-то глуши? – моментально отреагировал Вайнштейн.

– Ну что ж, жизнь нас забрасывает… На все воля Божья… – неопределенно и так же невозмутимо ответил собеседник и, пожевав губами, видимо, решаясь на какой-то важный для себя шаг, продолжил:

– Вы вот тоже не из аула сюда попали, с самого Крыма, а одежка-то на вас европейская была, оборванная, грязная, покрой хоть и не знакомый мне, но не татарская, нет-нет, далеко не татарская. В колхозе, где я служил по специальности, было много татар, так что насмотрелся я на них, кое-что понимаю в их укладе и быте.

– Так с чужого плеча одежка-то и документы чужие, я ж ничего не скрывал, ты сидел за столом и не мог не слышать мой рассказ, – начал закипать Боря.

– Милейший, я человек старой закалки и не терплю когда мне тыкают, я с вами гусей не пас и попрошу держаться в рамках приличия в разговоре со мной, в противном случае вынужден буду отказаться от общения с вами.

– Ой-ой, какие мы важные и обидчивые, уж не из недобитков ли буржуйских будете? – не преминул съязвить Борька и нарвался на стальной немигающий взгляд безобидного на первый взгляд селянина.

– Именно, именно из них, недобитых, выживших вопреки всем расстрельным декретам картавого, решениям большевистской партии и Зверя в человечьем обличье! – гневно выкрикнул агроном. – Я, приват-доцент Петербургского университета, ученик профессора Стебута Ивана Александровича, соавтор его эпохальных трудов – двухтомника «Основы полевой культуры и меры к ее улучшению в России», трехтомника «Настольная книга для русских сельских хозяев». Мы сделали переворот в науке, который дает возможность увеличить урожайность в десятки раз на тех же площадях посевной земли!!! Только востребовано это оказалось в конопляно-опийном хозяйстве у трех малограмотных казаков, а большевикам это почему-то оказалось не нужно, оказывается, выгоднее покупать зерно за океаном за золото и драгоценности Эрмитажа, иконы и жемчужины культурного достояния своей родины!

– Есть еще конопля? Кроме мака, есть и конопля??? – моментально вклинился в паузу в гневном монологе Вайнштейн.

– Тьфу!!! Что ж вы за человек такой, а?.. Вам о сокровенном и наболевшем, а вы… хотя… ну да, ну да… Хомо хомине люпус эст… все время забываю…

– Чего??? – пришла очередь удивится Борьке.

– Латынь это, милейший… Читайте умные книги, там много чего интересного… даже для вас найдется. Засим позвольте откланяться, когда возникнет надобность в вашем присутствии здесь, я пришлю за вами кого-нибудь, а сейчас возвращайтесь к себе, не смею задерживать, – не преминул еще раз щелкнуть по носу заносчивого Борьку его новоиспеченный полудруг-полуначальник.

Через три дня все было готово, и Вайнштейн не мог не отдать должное местным умельцам – все исполнили в точности, как он говорил, размер каменной нагревательной плиты и плоского огромного то ли казана, то ли глубокого противня совпадали идеально. Не обошлось и без неожиданностей – наверху у всех новых печей был поворотный колпак с флюгером и по две задвижки вместо привычной одной. На недоуменный взгляд Бориса агроном ответил:

– Такие задвижки есть на всех печах сушки зерна для регулировки тяги, а колпак с флюгером, чтобы исключить обратную тягу… это, батенька, Петербургский университет, если понимаете, о чем я, собственно… Нас учили не только землю пахать, но и многому другому.

– Угу, вы только тюки с сеном подальше от своих чудо-печей оттащите, а то сгорим все разом, если искра из трубы на них попадет, – не остался в долгу Борис.

– Вы правы, за подсказку спасибо, – ровно и любезно отозвался агроном. Что-то гортанно выкрикнул в сторону рослого узбека, и несколько человек моментально перетащили все тюки с сеном за высокий дувал, которым была огорожена площадка с печами.

– И это, я вот чего хотел сказать, вернее… посоветоваться, – тут же исправился Борис. – Смены круглосуточные, надо не по одному истопнику на печь, а по два, да навес бы от солнца для них днем не помешал, я вот только не могу придумать, как обезопасить их от искр…

– Ну тут есть хорошие местные технологии, удивительно эффективные, несмотря на примитивность. Пропитывают любой доступный строительный материал – камыш, тростник, сено, солому, все, что есть под рукой, – раствором жидкой глины – «глиняным молочком», и вуаля, хоть костер на крыше разводи – пока цела пропитка, ничего со строением не случится. Но предлагаю вернуться к этому вопросу несколько позже, сейчас для нас… Да-да, для нас, – повторил он, отвечая на удивленный взгляд Бориса.

– Я, видите ли, некоторым образом поручился за вас, хотя шаманки и оба брата Алексея Дмитриевича категорически враждебно настроены по отношению к вам… Так вот, главная задача – доказать эффективность нашего метода и сделать точные расчеты роста прибыли производства.

– И в чем тут ваш гешефт? – вырвалось у Борьки помимо воли.

– Что, простите? Гешефт? Это по-каковски? – зашелся смехом агроном.

– Да на этапе так жиды промеж себя гутарили, ну, интерес, значит, прибыль по-нашему, – вывернулся Вайнштейн.

– А-а-а… Ну как бы вам попонятнее объяснить… Поднадоела мне эта рутина… Скоро десять лет уже, и все одно и то же: посевная – уборочная – пар… Посевная – уборочная – пар…

– Какой пар? Ничего не понимаю – обескураженно пробормотал Борис.

– Это трехпольный севооборот… Ага, опять непонятно… Поясняю: первых год – сеем на поле мак, после скашиваем все стебли, перепахиваем и сеем на это место коноплю, потом снова покос, и следующий, третий год земля на этом участке отдыхает, это и называется пар, стоит под паром…

– Не, ну я понимаю, что конопля – тоже выгодное дело, но мак растет быстрее, здесь же можно попробовать по два урожая снимать за сезон, зачем тут конопля? Это же невыгодно, она медленнее растет… – блеснул познаниями Вайнштейн.

– Пробовали и не единожды, но в предгорьях погода малопредсказуема, даже шаманки часто ошибаются, потому решили по-моему – трехпольная система идеальна в местных погодных условиях. А конопля не только ради самой конопли, она очень хорошо оздоравливает землю после мака, который, как оказалось, не может самостоятельно бороться с сорняками, а вот конопля делает это походя, просто за счет бурной вегетации, и урожайность тут в отличие от средней полосы – фантастическая, должен я вам доложить, надо было только наладить правильно машинный сев, не заделывать семена глубже чем на 2 см, а то казачки наши привыкли по старинке: чем глубже, тем надежнее, а всхожесть у конопли в этом случае – нулевая. Вот и отдали они мне на откуп все свои маково-конопляные плантации, а на полях и огородах, что для прокорму, как они говорят, работают по своему разумению, вместе со своими сыновьями и их семьями. Сеют сами, что хотят, я не вмешиваюсь. Спросят совета – отвечу, а так… Не интересно мне, не те площади…

– Не понимаю… За одним столом сидите, равный голос имеете, с одного котла питаетесь, весь доход семьи зависит от вас… Чего скучать-то??? – инстинктивно проявил свое иезуитское нутро Борис и попал в точку – лицо собеседника непроизвольно дернулось, он поджал губы и сухо произнес:

– Мне много не надо, я не жалуюсь. – И завершил беседу библейским: – Дал Господь день, даст и пищу в нем…

Все, пора, печи уже нагрелись, сейчас обожжем казаны и начнем, помолясь. Первую партию выпарим из бракованного сырца, в прошлом месяце два батрака так нажрались сырца, что не заметили, как насобирали с гусеницами и мухами, так и высушили… Покупатель заметил и снизил цену закупки, хозяева устроили показательную порку бедолагам на общем дворе, всем на обозрение, а товар так и лежал, не знали куда его, да вот вы подвернулись, теперь в дело пойдет…

– Как это некуда деть? – изумился Вайнштейн. – А своим раздать, ну я понимаю, не в рабочий сезон, а так, оттянуться на праздники, как не порадовать корешей? А прилюдно пороть работяг за то, что на сборе хватанули лишку… не по понятиям… – И снова острый взгляд агронома из-под бровей. – «Опять прокололся…» – чуть струхнул Боря.

– А у Митрича свои понятия, свои законы, как и у его братов. Сказал, кто употребит зелье бесовское первый раз – 25 ударов плетьми прилюдно, кто второй – 100 ударов… Вы казачью нагайку видели? 100 ударов – это верная смерть. Было тут парочку случаев, с тех пор никто и никогда не смеет. Нас с вами это, кстати, тоже касается…

– С какого это перепугу они будут мне диктовать, когда можно мне побалдеть, а когда нет. Выходные ж бывают тут у вас?

– Бывают, а как же, праздники, именины, чарку, и не одну, поднесут по случаю, все по славянским обычаям. Только вот употребление опия или конопли в любых видах запрещено, но самосад вполне приемлем, грехом особым не считается. Службу правят в горнице особой, там несколько икон старого письма, за батюшку Митрич раньше был, а сейчас его младший лихо службу правит, даже венчание уже трижды провел.

– Да отчего ж порядки такие драконовские и все молчат?

– А вы Митрича видели с братьями? У них не забалуешь. Они тут уже больше двадцати лет – как от барона Унгерна откололись. С рядовых объездчиков полей у прежнего бая начинали, да так дело поставили, что никто не то что на поле маковое, даже к границам владения не решался приблизиться, а как тот помер, на себя хозяйство приняли, перерезали-порубали всех охочих до хозяйского добра соседей – у нашего бая не было наследников, черная оспа всю семью покосила, вот и решили соседи прибрать его участок к рукам, да сами чуть своих наделов не лишились, потому как наши казачки в разведке у Унгерна служили и не жалуют стрельбу, у них свои методы. Так что не рекомендую нарушать запреты, что Митрич наложил. Ищите другие утехи, вам что, баб мало? На водку запрета нет, через месяц вино созреет. Может, и я приглашу вас к себе на огонек, глядишь, и сойдемся поближе…

Тем временем казаны прошли обжиг, были почищены, промыты, и в них залили водный раствор опия-сырца. Петр Ильич вынул часы из кармана и засек время начала процесса.

– Мне нужен хронометраж процесса, – пояснил.

– Наверное, есть смысл и старые казаны хронометрировать, если уж сравнивать по гамбургскому счету, так сказать, – внес предложение Борис.

– А как же, делается уже. Там мой помощник с утра контролирует, потом отфильтруем, взвесим и на доклад к хозяину. Вы ступайте пока на кухню, перекусите, потом приходите, меня смените на хронометраже. Нам до вечера тут безотлучно находиться надобно, слишком большие ставки, обидно будет проиграть по недосмотру.

В комнате рядом с кухней, отведенной под столовую, стояли два длинных стола со скамейками, каждый стол на 15–20 человек, прикинул Борис. Сел за крайний. К нему моментально подлетела молодая узбечка и знаками пригласила за небольшой стол в глубине комнаты. В отличие от остальных, он был накрыт скатертью. «Ну вот, значит, снова меня повысили», – усмехнулся в душе Борис.

А вот еда была достаточно незамысловатой – кулеш в глубокой фарфоровой миске и плов в точно в такой же, и ложки подали деревянные… «Ну вот как ими плов есть?» – спросил сам себя Борис, но оказалось, что вторая ложка предназначена для хаша, его подали отдельно, в огромной миске вместе с отваренной бараньей головой, что не могло не потешить самолюбие Борьки – он знал, что такое блюдо обычно подавали только самому уважаемому гостю.

«Растут наши шансы, растут!!!» – ликовал в душе Вайнштейн.

От плова после кулеша и хаша он благоразумно отказался, может, и слопал бы его, но вот задача – есть деревянной ложкой плов или руками, как местные, – не нашла решения.

А процесс выпаривания тем временем набирал силу, и Борис, забрав хронометр у агронома, активно включился в работу: то показывал, как равномерно помешивать раствор, чтобы осадок не пригорал, то материл истопников за излишнюю щедрость в закладке тюков сена в топку печей и постепенно, еще до возвращения Петра Ильича, опытным путем установил задвижки на печах в оптимальное положение, а дальше все пошло легче – закрывая и приоткрывая дверцы поддувала, его подручные смогли более дозированно нагревать раствор, который начал густеть на глазах, что и требовалось в данном случае. После полудня раствор стал пригоден для фильтрации, но было решено продержать его еще час, уменьшив огонь до минимума. Это было очень удачное решение, плотность нефильтрованного опия достигла разумного максимума через полчаса, и казаны-противни сняли с огня, давая остыть концентрату перед фильтрацией, финишем процесса.

Борис ликовал – в старых казанах раствор только начал густеть, хотя на огонь их поставили сразу после завтрака, на 5 часов раньше, и вдобавок, с одного из казанов явственно чувствовался запах подгоревшего осадка. Вайнштейн было повернулся, чтобы сказать об этом агроному, но тот еле заметно качнул головой, призывая к молчанию, и тут же задал какой-то малозначащий вопрос, после чего преувеличенно внимательно начал осматривать куски старой ткани – будущие фильтры, понял Борис и снова не утерпел: – Нельзя такую старую дерюгу – дырок много, потеряем товар, тут шелк нужен, чистый шелк. – Сказал так уверенно и безапелляционно, что Петр Ильич быстрым шагом пошел в хозяйский дом, на женскую половину, откуда вскоре вернулся, неся на плече штуку белоснежного шелка.

– Ну, мил человек, не сносить нам головы, если запорем процесс. Взял я грех на душу – соврал хозяйке, что Митрич распорядился мне выдать шелк из свадебных запасов, даже думать не хочу, что он нам устроит в случае проигрыша…

– Тогда вперед, – заряжаясь возбуждением своего напарника, почти выкрикнул Борис.

Фильтрация была достаточно простым и рутинным процессом. Два узбека держали кусок шелка длиной чуть более метра на овальным тазом и, поочередно поднимая и опуская каждый свой край вверх-вниз, гоняли концентрат из конца в конец в образовавшимся углублении шелковой купели, а Борис или Петр Ильич поочередно помогали, подгоняя густеющий на глазах осадок специальной деревянной лопаткой, – такой прием значительно ускорял процесс разделения концентрата. Большая миска быстро наполнялась отфильтрованным осадком, и через час все три казана-противня опустели. Их тщательно промыли и рачительно, по-хозяйски, пропустили воду после мойки через шелковый фильтр, это добавило еще пару пригоршней фильтрата в общую копилку.

Петр Ильич направился к весам в угол их импровизированного цеха, и в этот момент откуда-то из воздуха материализовались все три брата, до этого с напускным безразличием ходившие мимо новой площадки. Борька вздрогнул от неожиданности, когда ему в ухо засопел младший из братьев. А следом зашли и все сыновья-племянники – все вдруг случайно оказались рядом.

Судя по реакции Петра Ильича и братьев, которые заставили трижды повторить взвешивание и много раз сжимали фильтрат в горсти, пробуя на избыточное содержание влаги, такого результата не ожидал никто.

По команде Митрича на соседней площадке быстро затушили огонь под старыми казанами, перелили густеющий раствор в новые и, разбудив тлеющие угли в печах, стали доводить смесь до ума. Нюх Вайнштейна не подвел: на дне одного из казанов осадок спекся в твердый корж, который не смогли отковырнуть даже дамасским кинжалом Митрича.

– 25 плетей, – бросил он в сторону узбека-истопника и его напарника, – каждому!!!

Посмотрел на братьев и добавил: – Всыпать лично и без жалости!

Повернулся к двум молодым казакам: – Ты неси штоф мой и рюмки праздничные, а ты бегом на кухню, пусть стол накрывают, праздновать будем… Два дня гуляем, так всем и передай.

Под свист нагаек и визги узбеков из-за дувала старшой наполнил три тяжеленных граненых рюмки синего стекла, которые по вместимости были, скорее, стаканы на ножках.

– Ну что, господин хороший, будем знакомы: я – Алексей Дмитриевич, потомственный казак, старший есаул Особого отряда Первого полка в армии барона Унгерна, это, – он кивнул в сторону дувала и визгов, – мои родственники, брат двоюродный Николай и Игнат – дядька мой. Как прикажешь тебя величать?

– Да я ж говорил, я Виктор Семенович Гиреев, инженер-путеец, вы ж документы видели…

– Ну, Гиреев так Гиреев… А крестили тебя с каким именем, помнишь еще? Лады, захочешь, расскажешь… Так, с сегодняшнего дня спишь в доме, в боковой горнице на мужской половине. За процесс, – он кивнул в сторону печей, – отныне спрос с тебя, а Петр Ильич теперь этому делу сторона, у него своих забот полон рот, уборочная у нас скоро…

Дай списать

Нила вздохнула и покосилась на соседа по вступительному экзамену. Угрюмый прыщавый паренек строчил столбики с цифрами, тыкая в чернильницу пером и брызгая чернилами и на лист, и на рукав рубашки, и на пальцы. Она достала из кармана платочек и провела ему по щеке. Тот от неожиданности дернулся.

– Пятно на щеке от чернил! Сейчас размажешь под носом, как у Гитлера, – все ржать будут. Вот держи, руки вытри.

Пацан насупился, но платок взял, а Нила вдруг по-детски радостно улыбнулась ему и, пожав плечами, шепнула:

– Я – полная дура. Дай, пожалуйста, одно задание списать, чтобы хоть трояк поставили. А то меня мама за двойку убьет. А так просто по баллам не пройду. И у тебя там в условии две ошибки… Грамматические.

Митя подвинет свой листок поближе и сделает вид, что размышляет, покусывая ручку, чтобы Ниле было виднее. Та идеальным почерком перепишет первое задание и благодарно кивнет.

– Да все пиши! Мне не жалко, – шепнет он ей, едва коснувшись локона возле ушка. – Все успела? Тогда я сдаю первый, а ты посиди еще минут десять, как будто сама думаешь.

Нила опустила голову, улыбнулась.

Она выйдет через пятнадцать минут. Митя будет дожидаться ее у входа.

– А ты чего в нефтяной пошла?

– Ты специально ждал, чтоб спросить? – прыснет Нила. Юный «математик» густо покраснеет: – Нет, платок хотел отдать.

– Та ладно, себе оставь, и так спасибо тебе огромное.

– Зачем мне девчачий! Еще и с буквами. Ты, что ли, вышивала?

– Нет. Мама. Она так нервы успокаивает. Нитки кончились, вязать нечего, так она вышивает. И математику сильно любит, – вздохнула Нилочка.

– А ты?

– А я не люблю ни вышивать, ни считать. Никчемная совсем.

– Ну что-то тебе ж нравится?

– От ты какой цикавый! – хмыкнула Нила. – Я люблю печь. И петь. И все!

– А что?

– Пирожки всякие. С печенкой, с яичком и луком, с капустой. Штрудель с маком, как бабушка научила. Или с яблоком.

– Ну тебя! – рассмеялся Митя. – Жрать захотелось страшно. Я про песни спрашивал.

Нила хихикнула и, как Женя, уперла руку в бедро и приосанилась, а потом подмигнула Мите и внезапно звонко, хрустально и удивительно легко запела:

Все, что было, все, что ныло,

Все давным-давно уплыло,

Утомились лаской губы,

И натешилась душа-а-а.

Все, что пело, все, что млело,

Все давным-давно истлело,

Только ты, моя гитара,

Прежним звоном хороша-а-а!

Митя смутился и стал оглядываться на притормозивших прохожих.

– Антисоветчина какая-то мещанская! – произнес.

– Значит, не слушай, – фыркнула Нила и пошла по улице. Митя догнал ее.

– Ну не обижайся. Голос у тебя очень красивый, а вот репертуар подкачал. А тебя как зовут, кстати?

– Нила.

– Как?!

– Неонила. Имя тоже старое, идеологически невыдержанное и поповское. Так что, Митя, спасибо за помощь. С меня пирожок, когда война кончится.

– А может, раньше? За поступление?

– О-о… вот тут ты вряд ли дождешься. Говорю же – дура я в математике.

Женя курила на галерее.

– Ну что? Написала?

– Что-то написала, – задумчиво ответила Нилка.

– Все задания решила? Ну?!

– Все, все. Не уверена, что правильно. Но что смогла. Там такие все умные сидели.

– Азохенвэй умные! Такие умные – только срать не просятся! – презрительно пожала плечами Женя. – То шо раньше сдали – еще ничего не значит.

Прошло два дня. В гулком фойе техникума, в толпе гудящих и роящихся возле доски объявлений абитуриентов Нила трясущимся пальцем в четвертый раз вела по списку:

– Не может быть… не может… – Она всхлипнула и оглянулась – кто-то тронул ее за плечо. Сзади стоял Митя с улыбкой до ушей.

– Еще как может! Так что с тебя пирожок! С чем там? С капустой? С яблоком?

Нила беззвучно плакала:

– Какой кошмар… я же не смогу здесь учиться. Я чужое место украла…

– Да какое чужое, дурочка? Поступила – радуйся! Самый лучший техникум! Работа будет уважаемая.

– У кого? – Нила подняла глаза. – Я ноль в математике. Я ее не понимаю совсем. Я ее ненавижу! Про физику с химией вообще молчу…

Митя растерялся:

– Слышь, ты это… деваха, не реви… Ну я помогу тебе.

– Что, три года за меня решать будешь?!

Нила так спешила из техникума, что взмокла и раскраснелась. Задыхаясь, она выдохнула: – Поступила.

– Ха, – Женя хмыкнула и улыбнулась, не вынимая беломорину изо рта, – я сразу сказала: это наша, Беззубовская порода. У нас все бабы круче шахматистов! Ну кроме Аньки. Все толковые! И ты такая же! Я ни минуты не сомневалась!

Нила тяжело дышала и, еще больше краснея, прошептала:

– Мам, я не решила… я списала. Я все списала… у мальчика. Он рядом сидел…

– Ну, судя по твоей тетке Лиде, за счет мужика устроиться – это тоже семейный талант.

Женя приподняла дочь за подбородок:

– Хватит скулить. Вгрызайся в этот шанс. Косько поступила, и не важно как. Меньше языком молоти, особенно подругам. Пойди вон бабку свою бесноватую порадуй. Может, подарит чего.

– Ага. Пургена и снотворного, – огрызнулась Нила уже себе под нос. Но смиренно пошла по теплым доскам галереи на Гордеевскую сторону.

– Лёлечка, я в техникум поступила… зачем-то, – сообщила она, обнимая двумя руками Гордееву.

– Техникум – это хорошо.

– Нехорошо. Я там ничего не понимаю.

– Ишь ты! – хмыкнула Фердинандовна. – Начинай – втянешься, не переломишься. Или ты хо-чешь всю жизнь за мужем сидеть и детям сопли подтирать?

– Хочу, – улыбнулась Нила. – А что в детях плохого?

Фердинандовна, подслеповато прищурившись, посмотрела на Нилку и вздохнула:

– Да уж… ты точно не в мать, а в эту козу Фирку пошла. Ищи теперь себе мужа.

По-братски

– А когда мы сможем оговорить, какова будет моя доля, уважаемый Алексей Дмитриевич? – Это голос Бори прорезал тишину дворика. Случилось это неожиданно даже для самого Вайнштейна – сказалась выпитая огромная рюмка и нервное напряжение последних часов… Спиртное сыграло злую шутку с Борисом. Тишина повисла такая тяжелая и тягостная, что ее можно было резать ножом… Затаили дыхание все, включая его самого, но он неожиданно смело, с вызовом, вопросительно посмотрел прямо в глаза старшому, а тот, прищурившись, долгим немигающим взглядом буровил его.

– Ну ты сначала покажи, насколь ты нам полезен, тогда и за долю поговорим, а теперь все за стол, хватит на сегодня, пора и честь знать, – тоном, не терпящим возражений, пресек все возможные вопросы Митрич.

«Лады, продолжим торжище за столом, я с тебя, старшой, живого не слезу. Даже по самым скромным подсчетам, я тебе массу сырца на 70 % уменьшил, морфий такой чистоты еще поискать надо, у татарвы из половины выпарить за счастье считали, а тут такой выход, и мне дулю вместо доли… не на того напал, казачок», – думал Борька.

Он рискнул еще раз поднять эту тему за столом потом, после разгульной гулянки второго дня. Да Митрич все время уходил от разговора или напоминал, что за столом о делах говорить не по правилам, что ничего не понимает по причине большого количества выпитого, или песни затягивал свои тягучие и непонятные, а то вдруг предлагал всем позабавиться, но Вайнштейн категорически отказывался, ссылаясь на отсутствие должного умения, да и забавы казачков ему были чужды.

Вольтижировка, состязание в сабельном поединке, рубке и метании ножей и уж тем более – в кулачных поединках или борьбе его совершенно не прельщали, а вот казачки, напротив, распалялись с каждой чаркой, и их поначалу безобидное состязание подчас переходило в смертельный поединок, вот тут всегда в дело вмешивался казачий триумвират «Митрич и братья», и снова наступала тишина на поле битвы.

А на следующий день после гулянки всех подхватила и закрутила общая рабочая карусель. Митрич с братьями решили, что участок Бориса переходит на круглосуточный режим, и уже вечером Вайнштейн чуть не пинками гонял узбеков-истопников, которые начали уставать и жалобно на что-то жаловались ему. Потом пришла очередь пинать фильтровщиков концентрата, потом снова истопники и мешальщики, и снова фильтровщики… Потом случилось то, чего и надо было ожидать – ночная смена напортачила, узбеки от усталости упустили ткань фильтра, концентрат пролился малой частью в таз, а большая часть, конечно, оказалась на земле, Игнат, дядька Митрича, что подменил на ночь Борьку, недолго думая, в сердцах отметелил нагайкой бедных узбеков, не считая ударов и не сдерживая силы, в результате тех в плачевном состоянии отволокли к шаманке в ее глинобитный домишко в дальнем углу усадьбы и срочно послали подручного мальчишку, чтоб разбудили Борьку.

– Иди, урус, Гнат тебя хочет, – коверкая слова на свой лад, непрестанно повторял мелкий пацан.

Вайнштейн ожидал всего, чего угодно, кроме того, что увидел в выпарочном углу – концентрат в двух казанах начал подгорать, потому что узбеки в страхе разбежались кто куда, спасаясь от гнева Игната. Тот метался по выгородке из угла в угол и матерился в бешенстве, размахивая нагайкой, а когда увидел Бориса, стал орать:

– Смотри, что твои натворили, головой ответишь, поганец!!! – и, резко развернувшись, засунув нагайку за пояс, направился к дому.

– А ну стой! – вдруг загремел железом в голосе Вайнштейн. – Назад, и помогай быстро, пока концентрат не спекся!

– Ты с кем это разговариваешь, поганец, вот я тя сейчас поперек рожи-то перекрещу пару раз, запоешь у меня по-другому!!! – рванул нагайку из-за пояса Игнат.

– Быстро зови хозяина, Митрича! – отрывисто бросил посыльному мальчонке Борис. Тот исчез в секунду, а Борис, повернувшись к печам, крикнул через плечо опешившему от всего происходящего Игнату:

– Скорее хватай с той стороны казаны и на землю аккуратно, теперь воду сверху доливай, только помалу, не плюхай, может, и спасем концентрат!

Митрич появился как раз, когда в казаны залили по ведру воды.

– Ну что тут у вас за беда, где узбеки???

– Говори! – Вайнштейн отрывисто не то предложил, не то скомандовал Игнату.

– Но-но… – начал было тот.

– Говори! – тяжело уронил Митрич, окидывая взглядом раскаленные печи, казаны на земле, грязную, в земле и крови ткань фильтра… Картину дополняли опрокинутый таз, разлитый концентрат, следы волочения на земле с еще не окончательно запекшейся кровью…

– А чего это я должен отчитываться? – опять взвился Игнат.

– Ну!!! – угрожающе протянул Митрич. – Долго я еще должен тебя уговаривать?!

– Не запряг еще, нукать мне будешь тут, – пытался отбиваться Игнат. – Что ты мне сделаешь, что??? Пристрелишь, как Ваську, снова свалив все на узбеков? Думаешь, я не понял, почему у него полбашки не оказалось? Боялся, что мы пулю твою достанем, вот и размолотил ее камнем, а нам сказал, что лошадь понесла, а он за стремя зацепился!..

– Надо будет для дела, запрягу, и побежишь как миленький, а я еще и оглоблей погонять буду, – очень твердо ответил Митрич. – А что до Васьки касаемо… – Он помолчал немного. – Я знаю, что ты к шаманке ходил, просил рассказать, что да как, знаю, что она тебе ответила, но смотрю, ты все не угомонишься никак. На мое место метишь, верховать хочешь? Ну что ж, верхуй, если семья мне недоверие выскажет. Соберем малый круг после уборочной и погутарим. А насчет пристрелить тебя – нет в том нужды, я тебя на кулачный бой вызову, там и кончу, если Бог даст.

Борис застыл соляным столбом и не знал, что делать и говорить. Такой объем информации, и как им теперь распорядиться, непонятно!

– Так, теперь к делу, рассказывай, что да как, – снова ровным тоном, как будто ничего не произошло, обратился Митрич к Игнату.

– А что я? Это его узбеки начали характер показывать, лопотали тут, что устали, что засыпают, вот я и взбодрил их нагайкою маленько.

– Так маленько, что один Богу душу отдал, а второй на ладан дышит? – Это мальчишка-посыльный прибежал с известиями от шаманки и доложил на ухо Митричу несколько минут назад.

– Да ништо, одним больше, одним меньше. Завтра новые придут, я скажу старикам, чтоб прислали порасторопнее, – наигранно-безразличным тоном ответил Игнат.

– Ништо??!! Ты забыл, что один из них родственник нашего самого крупного покупателя?!

– Да какой он родственник? Так, седьмая вода на киселе, – парировал Игнат.

– Седьмая, говоришь, а кто за него теперь отступные будет семье платить, ты подумал?! Ну, Игнаха, не дай бог, что это именно он помер, я тебя тогда им в рабы продам, если сумма будет больше твоей доли!!! С общественных денег ни копейки не дам, заруби себе на носу!

– Да плевать мне на тебя и твои общественные деньги, мне семья поможет, ежели чо! – гневно крикнул Игнат.

– Семья – это хорошо, это ты правильно вспомнил, да вот забыл, видно, ты, что когда нужно было твоему старшему сыну калым платить, ты его чуть из дома не выгнал, я тогда ему помог, поручился за него на кругу, и выделили мы ему нужную сумму.

– Так он же на шаманкиной дочери жениться решил, а за нее такие деньжищи заломили! Мало ему других девок, что ли… За нее сын главы соседнего клана хороший калым давал, вот пусть бы и забирал ее!

– А того ты не смекнешь, что она вот уже сколько лет всех наших баб и деток лечит не хуже нашего полкового лекаря, где мы еще такую знахарку найдем? – прищурился Митрич.

– Да я ж потом за него отдал, – напомнил Игнат.

– А когда младший заженихался, ты ему в благословенье отказал и денег тоже не дал, ему старший брат помог, и я ссудил беспроцентно, сейчас парень счастливо живет, второй пацан у него на подходе.

– Да отдам я, отдам как смогу, – уже примирительно пробурчал Игнат, понимая, что припер его племянник в угол.

– Значит, так, ступай к знахарке, вызнай, что да как, денег ей дай, не жмись, пусть нарочного в аул сейчас пошлет, купит все, что нужно. С утра чтобы сам сходил в аул, разыскал семью того, что почил, узнал, в чем нужда, и денег дал, много дал, вдвое, чем попросят. Слышал? Или повторить? И запомни, я проверю. И молись, Игнат, моли Бога, чтобы выжил родственник нашего покупателя, иначе…

– Ну что иначе? Опять пугать будешь? – снова разъярился Игнат.

– Нет. Я свое слово сказал, ты меня знаешь. Хватит денег отступного заплатить – мы промеж себя свой вопрос по нашим правилам порешим, не хватит – пеняй на себя, нет и не будет тебе защиты от обчества, полно тебе лютовать, без надобности людишек жизни лишать, это тебе не на войне…

– Да были б люди стоящие, а то так, бараны какие-то безмозглые.

– Эти бараны приют нам дали, когда у нас земля под ногами горела, неужто запамятовал? А кто тебя от лихоманки избавил, когда ты доходяга доходягой был, мы тебя даже к лошади привязывали, чтоб ты с нее в забытьи не сверзился, не ровен час. Эх, гнилой ты человечишка, Игнат, ничему тебя жизнь не научила! Сам ненавистью к людям пропитался и других в свою веру обратить пытаешься, да вот только ничего у тебя не выходит, вон, даже сыны твои, плоть от плоти твоей, не хотят батькину веру исповедывать, вот и бесишься ты, заходишься злобой, лютуешь без меры, калечишь людей почем зря. Да видно, даже у Бога терпение лопнуло, не попустил он нынче, так что ступай, исполни, что должен.

И, повернувшись спиной к Игнату, обыденным тоном обратился к Борису:

– Ну, давай, господин хороший, рассказывай, чем я могу тебе нынче помочь.

– Так это смотря что решим делать дальше, – ответил тот.

– А я скажу тебе, что дальше будет… Перво-наперво ты забудешь все, что промеж нас с Игнатом сегодня было, иначе плохо будет, не вынуждай меня поступать не по-божески с тобой. Второе – о доле даже не заикайся, я еще не решил, как с тобой поступить, не случись тебя у нас, не было бы сегодняшнего разговора с Игнатом, но что случилось, то случилось, так что показывай, паря, очень хорошо показывай, что можешь и чем ты полезен нам, если уцелеть хочешь. И даже думать не моги, я тебя ни при каких обстоятельствах на Игната не променяю, он мне столько раз спину прикрывал, я ему столько раз жизнью обязан, что и считать нет смысла. Запомни крепко: то, что промеж нами было, то промеж нас и останется, ты в этом деле сторона. Понял?

– Да я вовсе и не о том, – очень быстро среагировал Вайнштейн, – я по делу вопрос задал. Если решили круглосуточно кашеварить тут, то надо на каждую печь по три смены истопников и фильтровщиков подготовить, навес над площадкой соорудить – днем они пламя не видят, солнце мешает, перегревы случаются часто, я не могу за всем уследить, и обязательно кормить их здесь, на месте, и воду пусть постоянно пацан им таскает, а не они бегают, это мешает, за огнем не следят.

– Ишь ты, по три смены на печь… Нет у меня столько людей, и по две смены будет довольно, а чтоб ты не пенял мне, что не слушал я тебя, соорудим тут же, за дувалом, кошару, сена вволю у нас, и пусть отдыхающая смена не в аул тащится, а тут спит, и сменяют они друг друга каждые 6 часов, как в дозоре. Вот и будут у нас и овцы целы, и волки сыты.

– Ну, как скажете, Алексей Дмитриевич, две так две. А вот кто меня подменит? Я ж не двужильный.

– Это решим. Мой старший тебя сменять будет. Покрутится тут сегодня-завтра, покажи, обучи его всему хорошенько, и в добрый путь. Ну и я когда-нить на подмену могу встать, дело-то, смотрю, не больно хитрое – как кулеш варить.

– Ну я бы так не сказал, – начал было Борис.

– Ну вот и не говори лишку, целее будешь, – не то предупредил, не то коряво пошутил его начальник.

– На сегодня все, найди чем прикрыть до утра казаны, печи затуши, чуть свет мы оба здесь, будем решать, что делать с концентратом, и утром пришлют новых людей с аула, так что на завтра у тебя, как говорится, хлопот полон рот.

Новый помощник Бориса Петр, старший сын Митрича, чернявый сноровистый молодой казак с раскосыми голубыми глазами на круглом лице, в отличие от отца, одет был как узбек, носил коротко подстриженную бороду и обрит наголо. Очень облегчало сотрудничество то, что он свободно мог изъясняться с узбеками, и ему не надо было по нескольку раз повторять одно и тоже. Так что уже на второй день Вайнштейн смог поспать урывками днем, а потом проспал и всю ночь, правда, не в доме, а тут же, в кошаре для рабочих, что на скорую руку соорудили за полдня по приказу Митрича. А дальше Борис с Петром поделили смены, и две недели пролетели незаметно. А затем наступило затишье. Отоспавшись, через неделю Вайнштейн заскучал…

Готов служить

Ирод все перебирал в голове значимые эпизоды своей трехлетней оккупационной одиссеи, но, правду сказать, ни один из них, за исключением истории с украденным золотом, не затронул какие-либо чувства Василия Петрович. Надо было выжить – он выживал. А вот что-то ж глодало его изнутри, не давало покоя, лишало сна, какое-то непонятное чувство неудовлетворенности не отпускало вот уже который день.

Вызов к начальнику горотдела Ирод получил в субботу вечером. Прибежал посыльный, молодой солдатик, и сообщил, что начальник просит прибыть к нему для беседы в течение часа или уже завтра к 8.00, и стоял на пороге в ожидании ответа. Василий Петрович моментально просчитал – если не наряд, не повестка, а просто беседа, значит, что-то сдвинулось. Возможно, конечно, понимают, что просто так он не пойдет на убой, и решили таким обманом заманить в горотдел и там спеленать. Ну что ж, он будет готов.

– Хорошо, я буду в течение часа, – короткий ответ на ожидание посыльного. Тот кивнул и исчез.

– Ну что, как там они поют: это есть наш последний и решительный бой? – Ирод достал из-за шкафа увесистый полотняный пояс со многими кармашками, в каждый из которых была вставлена пластина тротила, примерно пятьдесят грамм, – это адское изобретение его ликвидатора. Еще в 1943 году они сделали пробный экземпляр. Была задумка – накачав какого-нибудь офицера какой-нибудь отравой, запустить его в штаб или ресторан. Взрыватель был химический, рассчитанный на пять минут задержки. Но по разным причинам пояс не нашел своего применения. В 1944-м, планируя отъезд, Ирод на всякий случай решил взять его с собой и приказал поменять время задержки взрывателя на тридцать секунд. Но пояс снова не понадобился. А вот сегодня, похоже, пришел его час. Под свободным пиджаком ничего не было видно, взрыватель находился под правым локтем.

«Главное – самому случайно не сломать ампулу раньше времени, а то взлечу на небеса, так и не поняв, какая мне судьба уготована», – усмехнулся про себя Василий Петрович.

Страха не было совсем и, надев полотняную сорочку с отложным воротником, в который была зашита ампула с ядом, он снова усмехнулся: «Ну вот, волею провидения у меня есть реальный шанс стать ликвидатором. А хороший выйдет фейерверк – на мне больше шести килограммов тротила будет… Во рванет-то…»

Беседа у начотдела сложилась достаточно конструктивно. Он сразу честно предупредил: проверка продолжается, потребуется не раз и не два давать пояснения и всякого рода справки, но есть более важные дела на сегодня, нужно срочно восстанавливать, а точнее заново организовывать работу агентурного отдела. Тщательно проверить и задокументировать деятельность тех агентов, кто оставался на подпольной работе. Восстановить архив и активно выявлять всех, кто сотрудничал с врагом – в той или иной степени. Война еще не окончена, и в городе крайне неспокойная оперативная обстановка. Честно сказал, что восстановить Василия Петровича в прежней должности до окончания проверки нет возможности, а вот зачислить его в штат как вольнонаемного – в канцелярию или архив – Москва дала добро.

– Я готов служить Родине в любом месте и на любой должности! Я согласен! – ни секунды не раздумывая, вскакивая, по-военному отрапортовал Ирод.

– Очень хорошо. Сегодня же доложу в Москву о нашем разговоре. Выбирайте – канцелярия или архив, повторю: временно, конечно, просто надо вас как-то к службе приписать. Паек, денежное и вещевое довольствие – все по норме прежней вашей должности.

– Тогда по возможности попрошу туда, где меньше людей в кабинете. В идеале – никого. Моя работа не терпит шума, – пояснил Василий Петрович.

– Понимаю, – кивнул начотдела, – сделаю что смогу, но на первых порах придется делить кабинет с двумя лейтенантами. Это ненадолго, они прикомандированы для оказания помощи из действующей армии на три месяца, скоро вернутся в свою часть. Кабинет номер два, я распоряжусь, чтобы освободили угол и поставили стол для вас. Новое удостоверение вам оформят завтра с утра. Жду вас к 8.00. До свидания, – сухо попрощавшись, начотдела склонился к бумагам.

Правду сказать, Ирод был благодарен за то, что начальник воздержался от прощального рукопожатия – впервые в жизни он почувствовал, как сильно взмок и как его вечно сухие ладони стали мокрыми, как будто он только что вымыл их под краном. «Что, страшно?» – спросил он сам себя, усмехнувшись.

Утро началось с сюрприза из разряда «ну надо же…» – кабинет № 2 оказался тем самым, где над ним издевался лейтенант-следователь, да и сам лейтенант имелся в наличии. Увидев Ирода, которому освободили самый светлый угол в комнате – у окна, там, где раньше стоял его стол, лейтенант замер, потом попытался приподняться из-за стола, потом сел и опять привстал, не зная, что можно, а чего нельзя делать…

– Здравия желаю, я – Василий Петрович, – сухо поприветствовал соседей по комнате Ирод. – Знакомиться предлагаю по ходу работы, дел у всех много.

С этими словами он сел за стол и углубился в бумаги, которые аккуратными стопками были сложены на столе. Работы было действительно много – доносы, заявления, отчеты, циркуляры и много-много других документов требовали систематизации и каких-то решений, и Василий Петрович погрузился в процесс.

Прошла неделя. За это время лейтенанты фактически поступили в его распоряжение: бегали с проверками, вели допросы и дознания, писали отчеты и… тихо ненавидели своего непонятного начальника. Как они ни пытались вызвать его на откровенный разговор, ничего у них не вышло. Водку он не пил, в застольях не участвовал, пролетарскому чаю предпочитал кофе, который сам себе варил на трофейной походной немецкой спиртовке. Зато запах настоящего кофе привлекал в их кабинет весь горотдел, а так как Василий Петрович, несмотря на все намеки, никого не угощал, кабинетная неприязнь стала всеобщей. Но он просто не замечал этого.

Работы, как уже говорилось, было действительно много. Ирод стал приходить в кабинет в шесть утра – как только светало и можно было ходить по улицам Одессы без особого риска нарваться на нож или бандитскую пулю в подворотне. С комендантскими патрулями было проще: за неделю изучив их маршруты, Василий Петрович проложил свой так, что не пересекался с ними, правда, это увеличило время в дороге на 15 минут, но того стоило. На самый крайний случай у него было служебное удостоверение сотрудника горотдела НКВД.

Уходил он со службы, когда уже смеркалось. Аналитик, любитель дедукции и интриган Крючок, его второе «я», постепенно начал восстанавливать свою паутину, частично утраченную за годы войны. Он перетряхнул всех своих агентов, восстановил прежние отношения, обозначил систему связи, нескольких своих людей устроил на работу в нужные или в перспективные места, заодно и своего нового ликвидатора, спасенную им отличницу-химичку, направил на базу Аптекоуправления. А к концу месяца провернул и кое-что для себя. Дело в том, что примерно через неделю своей службы Ирод случайно услышал разговор в курилке внутреннего двора горуправления. Следак-лейтенант, который его допрашивал, возмущенно говорил кому-то, что, как только вернется в часть, сразу же подаст заявление на Ирода. На удивленный вопрос сослуживца: – С чего это? – лейтенант начал громко возмущаться:

– Да ты знаешь, что он творил в оккупации? Он с румынскими офицерами жил!!! Сразу с двумя!!! Как тебе такой партизан-подпольщик, а????!! Что смотришь?

– Как жил? В одном доме? Ну так, может, не по своей воле, тогда кто кого спрашивал, офицерье просто заселялось в приглянувшуюся квартиру, кого им было спрашивать?

– Он с ними как мужик с бабами жил!!! – громко выкрикнул лейтенант и, понизив голос, продолжил: – Как называют баб, которые с фашистами сожительствовали? Подстилки? Что с ними делаем? Или к стенке, если можем доказать, или в лагерь. А что надо сделать с офицером НКВД, который сожительствовал сразу с двумя фашистами? Расстрелять!!! Расстрелять!! А его моим командиром назначили! Я – боевой офицер, у меня четыре награды, я к Герою представлен за 25 вылетов на штурмовике, меня из-за контузии отстранили от полетов и временно прикомандировали в Особый, вот я и попал сюда! Ну как такое стерпеть? Я же все документы на него, как надо, оформил, передал начальнику со служебной запиской! – не сдерживаясь, буквально кричал шепотом лейтенант.

– Может, тебе надо к начальнику сходить, задать вопрос? Ну, если ты прав, как такое терпеть? – посочувствовал сослуживец.

– Да ходил уже дважды, – лейтенант все не мог успокоиться. – Ходил. Первый раз он мне сказал, что факты проверяются и такими кадрами не разбрасываются из-за одного доноса.

– Ну и?

– Что и? Вызвал я снова эту официантку, она все подтвердила, готова была дать показания, да через два дня зарезали ее в подворотне, когда с работы возвращалась, – вздохнул следователь.

– Это как же?.. Ты думаешь – он? – предположил удивленный сослуживец.

– Да откуда я знаю?! – воскликнул лейтенант. – Дознание вела милиция местная, они дело открыли и закрыли в один день по причине отсутствия свидетелей, ты же знаешь, как нынче гоп-стопы расследуются… Я об этом узнал только три дня назад.

– Ну и что ты надумал? Снова к начальнику пойдешь?

– Да пошло оно все! Вот вернусь к себе в часть и уже через свой Особый отдел направлю рапорт о случившемся. Сил моих нет терпеть такое. Там люди гибнут, а здесь…

Ирод незаметно зашел за угол здания, чтобы лейтенанты, возвращаясь из курилки, не увидели его.

Весь вечер он обдумывал услышанное. Особой опасности не чувствовал, но оставлять такое на самотек было не в его правилах. Время работало против него – неизвестно, когда придет приказ о возвращении в часть его нынешних помощников. Надо было действовать, и Василий Петрович начал с малого. В течение дня он пересмотрел все дела, которые вели лейтенанты. Повезло ему где-то на третьем десятке. Лейтенант-следователь, его «доброжелатель», опрашивал уцелевших узников концлагерей. Все протоколы были написаны как под копирку, с обвинительным уклоном, а тут прямо с первых строк отмечены боевые заслуги, количество вылетов, героическое поведение во время пребывания в заключении… К делу было приложено ходатайство о прекращении расследования и направлении в действующую армию. Таких папок было пять, и все – летчики. Этого было вполне достаточно, чтобы, как минимум, отправить лейтенанта в штрафбат, но Крючок внутри Василия Петровича не угомонился и затребовал документы из лагерей, где пребывали все пятеро. А вот тогда выяснилось, что один из бывших летчиков сотрудничал с администрацией лагеря, был капо (старостой) в своем бараке. Все, участь обидчика-следователя была решена. К концу дня он и его сослуживец уже были в камере.

Ирод любезно помог новому следователю быстро получить нужные показания от обоих бывших лейтенантов – слишком высоки были ставки для него в этой ситуации, не нужны ему были какие-либо просчеты в оформлении обвинительного заключения. Соответствующие депеши были отправлены вслед всем пятерым бывшим узникам одесских концлагерей.

Наконец-то в кабинете Василий Петрович остался один, а весь горотдел стал очень боязливо и почтительно здороваться с ним – после того, как следователь по делу лейтенантов рассказал по секрету, что с помощью обычного канцелярского карандаша, которыми тот нажимал точки на руках при допросе, все нужные показания получены были за полчаса, и двое сержантов-костоломов остались в этот раз без работы.

Перспективы

Вайнштейн не раз пытался выйти на контакт с агрономом, но тот всячески сторонился его, не шел на сближение, все время отговаривался крайней занятостью. Непонятно было, что ж так могло обидеть человека, ранее так легко предложившего общение в неформальной обстановке. Борис прямо намекал, что вино уже созрело, пора бы совместно отведать этого эликсира, что он Петром Ильичом был неоднократно приглашен… Ничего не сработало – занят, не могу, не время, может, потом, когда-нибудь и т. д. И вдруг агроном сам пришел к нему под вечер очередной субботы. Пришел хорошо подшофе, с двумя бутылками местного самогона.

– Ого… вот это поворот… вы ж вино обещали, – шутливо подначил Борька пьяненького агронома.

– Не сегодня, милейший, вот помогите, у меня в карманах два стакана и урюк с изюмом на закуску, – тот, не опуская рук с бутылками, повернулся сначала одним, а потом другим боком к Вайнштейну, подставляя карманы.

Сели за стол, и Петр Ильич наполнил старорежимные резные стаканы по самый краешек.

– Ну, за юбилей мой, прошу покорнейше не отказать выпить со мной, – встал и торжественно произнес он.

Борис опрокинул стакан, горло прилично обожгло, и сдавленным голосом он спросил:

– Это сколько ж вам стукнуло?

– Сегодня ровно десять лет…

– Кому? Вам? Ничего не понимаю…

– Сегодня ровно десять лет, как я здесь. День-в-день… Давайте, милейший, опрокинем по второму, а то так грудь сдавливает, что мочи нет…

– Да, конечно, конечно, я сейчас на кухню быстренько, принесу чего-нибудь закусить, посущественней…

– Не утруждайте себя, мне нынче кусок в горло не лезет.

– Да расскажите ж толком, ничего не понимаю. Что-то с семьей? Жена, дети? Что случилось?

– А нечего рассказывать, ни жены, ни детей, ни семьи у меня нет… Да и меня, в общем-то, тоже нет…

– Ну что значит нет?

– А то и значит, что вот я есть, и меня можно потрогать, но кто я? – сокрушенно вздохнул агроном. – Кто? Привилегированный раб на опийно-конопляной плантации – вот кто я. Десять лет рабства… Работа – сон – еда… Раньше иногда еще баба, как припрет, и всё… Вот вы давеча про долю в бизнесе этом пытались говорить с хозяином, надежды, небось, питаете какие-то? Так вот – оставьте надежды свои! Все до одной. Нам судьбой уготована доля быть рабами на этой земле. Смиритесь. Выбраться отсюда, не имея карты, не зная троп в горах, невозможно. Да и казачки наши расстарались, на всех мало-мальски пригодных для прохода местах полно ловушек, самострелов и ям волчьих. – Он помолчал. – Пять лет назад двое к нам попали, из блатных – сбежали с поезда. Представьте – пропилили дно вагона и ночью прыгнули между рельсов. Повезло им, думали они, поработают чуток объездчиками, наберут втихаря опия или конопли, ну как повезет, и тогда рванут когти, как они говорили. Рванули, а потом, через неделю, нашли их… Один на самострел нарвался, второй в яму провалился. Так вот их полуобглоданные зверьем тела наши казачки на три дня для общего обозрения выставили для устрашения. Казачки… Казачки-разбойнички, мать их…

– Ну а вы-то, Петр Ильич, какими судьбами здесь очутились? – осмелился спросить Борька.

– Да все просто, – пожал тот плечами. – Я могу вам рассказать. Послали меня как передового агронома на сельскохозяйственный слет в Узбекистан, передовым опытом по выращиванию конопли делиться с местными. Две недели читал доклады, возили меня по разным колхозам, которые и на колхозы-то не похожи, везде бывший бай однозначно председатель, а жители его собственных аулов – стали его колхозниками. К концу третьей недели засобирался я домой, а тут кто-то записку мне ночью под дверь подсунул. Без подписи и адреса, печатными буквами. Моя семья, семья сестры арестована, у нее муж, бывший прапорщик, служил у Тухачевского. Меня арестуют сразу, как вернусь. У меня все внутри оборвалось, такая пустота вдруг и холод… Надо бы бежать, да вот куда, кому я нужен, кругом чужие люди, и возвращаться нельзя, и не возвращаться нельзя, а вдруг это ошибка… Всю ночь не спал, прикидывал, что и как. А наутро наши братья-казачки ко мне в гости пожаловали, шапки ломали, просили помочь, хорошие деньги сулили, а я возьми им и скажи: сделаю все, о чем просите, денег не надо, укрыться мне надо так, чтобы никакой чекист меня два-три года найти не мог, а потом сделать документы на другое имя и оплатить дорогу на Алтай – у меня там соученик и коллега давно живет, все время к себе зовет… На том и порешили. На рассвете я выбрался незаметно из общежития, как они сказали – ничего с собой не взял, ни вещей, ни документов, и вот печальный, но закономерный итог моего малодушия – я раб, привилегированный, но раб – ни документов, ни имени, ни-че-го… Есть только труд на благо казачков, корм и стойло… Этакий коммунизм наоборот – от меня по потребности, мне – что их благородия сочтут нужным мне выдать… Про договор наш даже и не вспоминают нынче… Поначалу я права пытался качать, бастовал, отказывался работать, так они на меня Игната с нагайкой напустили… Вот так бесславно закончились все мои выступления и демонстрации… – Петр Ильич надолго замолчал, задумчиво глядя в окошко. Наконец он очнулся.

– Ну-с, что-то я разговорился не в меру, по третьей, уважаемый Виктор Гиреев, инженер-путеец? – предложил. – Да и пошел я на боковую. А вторую бутылку оставляю вам, милейший. Употребите оную по собственному разумению или возьмите с собой, когда в гости ко мне зайти надумаете. Приличный напиток здесь днем с огнем не найти, только местное пойло, что из молока забродившего делают. А сие есть поздравительные подношения к этому дню от наших казачков, помнят, так сказать, и свято блюдут. Иезуиты доморощенные…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.