Юрий Козловский

Дети Ангелов

Пролог

Ноябрь 1967

Женщина медленно шла по улице, шла с отрешенным и усталым видом. Никто не обращал на нее внимания – только что отгремел шумный праздник пятидесятилетия Советской власти, народ еще не пришел в себя, и никому не было ни до кого дела. Самая обыкновенная женщина, ничем не выделяющаяся из толпы, и уж точно никто не смог бы даже предположить, что она серьезно ранена. Произошло это больше суток назад, пуля до сих пор сидела в груди, а вся медицинская помощь сводилась к самостоятельной обработке ее водкой и перевязке в вагонном туалете.

Любой на месте Анны уже давно потерял бы сознание или даже умер от болевого шока. Она пока справлялась, но понимала, что без помощи долго не продержится. Обращение к врачам исключалось из-за неизбежного вмешательства милиции. А внимания к себе привлекать было нельзя.

Срочно требовалась поддержка кого-то из своих, членов ордена. Здесь, в Хабаровске, был один человек по имени Степан, она позвонила ему прямо с вокзала и сейчас направлялась на встречу с ним. Анна очень надеялась, что у него хватит опыта и сил на ее излечение. Иначе придется туго, потому что сейчас в Хабаровске миссионеров больше не было.

А ведь когда ее готовили к выполнению задания в Советской Гавани, крупнейшей базе Тихоокеанского флота, аналитик выдал цифру «девяносто пять» процентов вероятности успеха. Если бы этих процентов было меньше восьмидесяти пяти, операция или была бы отменена, или планировалась иначе. Где же вкралась ошибка? Решать это придется, конечно, не ей, не ее уровень. Ее теперешняя задача – выжить и добраться до своих, сохранив при этом секретность операции.

Сначала все шло гладко. Анна, несмотря на невиданную активность контрразведки флота, встретилась в открытом море с китайцами, провела удачные переговоры, используя при этом несложные, но действенные методики внушения. Собрала информацию о развитии конфликта (надо сказать, очень интересную). Можно было смело включать операцию в актив удач ордена.

Присутствие отступника она почувствовала на третий день по едва уловимым следам обработки сознания у некоторых офицеров базы. Потом появились и другие признаки его деятельности, но локализовать чужого, определить место его нахождения она не могла. Все это сильно встревожило не только ее, но и центр, куда она сообщила обо всем по телефону. Ей был отдан приказ немедленно возвращаться. А потом в нее стреляли…

Произошло это на вокзале в Ванино, незадолго до отхода поезда, и Анна так и не поняла, почему ей не удалось просчитать убийцу заранее. Скорее всего, решила она, сознание старшины спецназа морской пехоты, специалиста по грязным операциям, было обработано противником, иначе он не сумел бы подойти к ней так близко.

Когда пуля ударила в грудь, она не только не потеряла сознания, но даже сумела собраться и принять необходимые, хоть и запоздалые меры. Стрелок получил импульс такой силы, что пришел в себя только через час. Это Анна проделала инстинктивно, на автомате. Но убийцу страховали, и ей пришлось включить весь свой опыт и возможности. Несколько человек на перроне недоуменно закрутили головами, заметались, забегали, неожиданно потеряв ее из вида. А она, закрывшись от наблюдателей, которые видели вместо нее пустое место, проскользнула в пустой кабинет в административном крыле вокзала и занялась раной.

На перроне, где Анна появилась за десять минут до отправления поезда, ее искали уже пятеро штатских и три милиционера. Приказ они имели четкий – объект брать без церемоний, в случае сопротивления – стрелять. Был тут и их главный, морпех в чине капитана, но в форме сержанта милиции, и приказ он имел самый определенный – объект не должен остаться в живых ни при каких обстоятельствах.

Облава была организована по всем правилам, но охотники не подозревали, с кем им пришлось столкнуться. Севшая в поезд молодая, миловидная, хоть и немного бледная женщина ничем не напоминала объект их охоты. Преследователи прочесывали поезд до самого Хабаровска, причем в Комсомольске-на-Амуре их количество удвоилось. Но беглянка будто в воду канула. Ни одна из пассажирок даже отдаленно не напоминала ту женщину, которая была изображена на выданных им фотографиях.

Анна сидела на автобусной остановке, посматривая на часы. До встречи со Степаном оставалось шесть минут. Ей было совсем плохо. Сознание туманилось, хотелось прилечь на твердую скамейку и никогда больше не вставать. Анна понимала, что, если Степан промедлит еще хотя бы десять минут, она потеряет сознание. Тут все и произошло…

Мальчик лет пяти неожиданно, как это часто бывает у детей, сорвался с места и побежал через дорогу, а по ней на зеленый свет, не снижая скорости, шел ЗИЛ – панелевоз. Он неминуемо раздавил бы ребенка, если бы не Анна… А она, даже находясь в полубессознательном состоянии, на одних инстинктах, вмешалась, потому что в ее мозг буквально вломился зов о помощи невероятной эмоциональной силы. Так звать мог только спящий, причем спящий невиданной мощи, и им был находящийся в метре от гибели мальчик. Собрав волю в кулак, Анна сформулировала приказ и отправила импульс водителю ЗИЛа.

Водитель, даже очень захотев, не смог бы сопротивляться внушению. За долю секунды до наезда он резко вывернул руль влево и, вопреки шоферскому инстинкту, направил машину на полосу встречного движения. На его счастье, он сумел разминуться с пассажирским автобусом и врезался в бетонный фонарный столб, чудом оставшись в живых…

Анна ничего не понимала. Произошло нечто очень странное. В то краткое мгновение, когда мальчику грозила смертельная опасность, его сознание раскрылось, и на нее хлынул необузданный, невероятный поток, почти взрыв эмоций такой силы, какой не обладал ни один из известных ей миссионеров. А теперь, когда опасность миновала, она вдруг поняла, что больше не слышит его. Мальчик, без сомнения, был сильнейшим потенциалом, но главным, самым невероятным его качеством – было его умение скрывать свою сущность. Этого не умел делать никто из них. Никто и никогда.

К мальчику уже бежала перепуганная мать, и Анна поняла, что не имеет права потерять его, выпустить из вида, хотя бы до прибытия Степана, которого она чувствовала уже совсем близко. Спящий такой силы был неоценимой находкой для ордена, оповестить о которой было несравнимо важнее порученного ей задания. Это могло оказаться самым важным делом в жизни Анны. Больше она не успела ни о чем подумать. Невзрачный, маленького роста человечек проходил сзади скамейки. Не замедляя шага, он ткнул длинным шилом ей в спину и спокойно пошел дальше. Все произошло так быстро и незаметно, что никто из прохожих ничего не понял.

Степан, мужчина огромного роста и необъятной ширины, старший лейтенант из штаба округа, подъехал к месту событий, когда глаза Анны уже начали тускнеть. Но он еще успел зафиксировать последний всплеск сознания умирающей и оценил важность полученной информации. Через два часа поднятый по тревоге личный состав разведывательного управления Дальневосточного военного округа прочесывал Хабаровск и окрестности. Но было поздно – самолет с объектами поиска оторвался от земли.

Потом, когда по всей стране развернулась широкомасштабная поисковая операция, ни одна стюардесса не узнала по мастерски изготовленным рисункам ни мать, ни ребенка. Этот след оборвался.

Январь 1968 года

В кабинете одного из ведущих врачей закрытой психиатрической клиники, которая хоть и проходила по ведомству Минздрава, но реально подчинялась госбезопасности, сидели трое. Они не занимали больших постов – один был психиатром, второй служил в Генеральной прокуратуре на незаметной должности, а третий, как он сам любил говорить, просиживал штаны в секретном архиве КГБ. И все трое стояли на верхних ступенях в иерархии сообщества, влияющего на судьбы населения огромной страны, которая в этот период истории называлась Союз Советских Социалистических Республик. Сообщество именовалось Орденом миссионеров – хранителей Духа, но они не любили это пышное название, данное в незапамятные времена, и в обиходе именовали себя просто миссионерами.

Сейчас они подводили неутешительные итоги организованного ими всесоюзного розыска мальчика, обнаруженного погибшей Анной. Милиция, «безопасность» и практически весь орден частой гребенкой прошлись по стране, раскрыли попутно множество преступлений, нашли кучу пропавшего и объявленного в розыск народа. Была пресечена опасная операция отступников, та самая, начатая в Советской Гавани и послужившая причиной гибели Анны. Но мальчик как в воду канул…

– Итак, друзья мои, мы не узнали практически ничего, кроме того, что знали два месяца назад, – констатировал психиатр, человек с прямой спиной гимнаста, шикарной, совершенно седой шевелюрой и слишком молодым для подобного цвета волос лицом. – Мы все знакомы со слепком сознания Анны, который успел снять Степан. Кроме нас с ним работали наши лучшие аналитики. Но все безрезультатно. Никаких зацепок.

– Анна оказалась слабовата, ей не хватило опыта, – вздохнул прокурор.

– Ее опыт и подготовка полностью соответствовали характеру ее миссии на Дальнем Востоке, – возразил архивист. Он был куратором Анны, относился к ней по-отцовски, поэтому слова прокурора его задели. – Она попала в западню, и винить ее не в чем.

– Западня… – буркнул прокурор. – Можно было и предусмотреть. Или настолько мы постарели?

– Никто не снимает с себя вины, – мягко остановил его седой. – Давайте перейдем к главному. Официальный розыск пора останавливать, он становится опасен для нас. Еще немного, и «безопасность» сможет выйти на орден. Но мальчика искать не прекращаем, иначе он может попасть в руки отступников.

– Им ничего не известно, – заметил архивист, – это я знаю совершенно точно.

Ни доктор, ни прокурор не усомнились в его словах. Если сказано, значит, так оно и есть.

– Существует еще фактор случайности, – справедливо заметил седой. – Сработал же он на нас! Кстати, что предпринято по убийству Анны?

– Организатор выявлен, – доложил прокурор, – это Виктор, любимый ученик и личный помощник Захара. Захар очень старался отстоять любимчика на переговорах, но и он был вынужден признать, что тот зарвался. Наказание виновному будет определено в ближайшие дни.

– Сейчас главная наша задача – найти мальчика и сохранить тайну, – сказал седой. – Мальчик крайне важен для нас. Анна сумела распознать его, но не поняла и десятой доли того, на что он способен. Не приведи Господь, отступники доберутся до него раньше нас…

– Доберутся, не доберутся, – тон прокурора стал ворчливым, – пусть они его еще получат!

– А это уж пятьдесят на пятьдесят, – уронил доктор, – тут уж все в воле Господа… – Он помолчал недолго, потом продолжил: – Через три года мне предстоит изменение. Если за это время мальчика не найдем, я лично займусь поисками. Почему-то у меня есть предчувствие, что в ближайшем будущем дела важнее этого у нас не будет.

Архивист и прокурор согласно кивнули. Они хорошо знали, как часто сбываются предчувствия старейшины…

Часть первая

Орден

1

Бизнес Сергея Жуковского никак не желал процветать. Вроде бы все делал Сергей правильно, вот-вот очередная сделка должна была принести хороший куш, но обязательно что-то случалось, и ни разу прибыль не достигла ожидаемых размеров, а иногда и вовсе уходила в минус. Взять хотя бы насмешивший всех случай с двумя контейнерами отборных новогодних елок, которые он хапнул почти бесплатно в одном из амурских лесхозов в середине декабря и отправил в Магадан. Елки, конечно, были дешевые, но недаром говорят: «За морем телушка – полушка, да рубль перевоз…»

Даже если пустить зеленых красавиц на треть дешевле, чем продавались привычные для магаданцев самоделки из приколоченных к палке лап кедрового стланика, думал Сергей, навар будет очень даже приличным. Но… море надолго заштормило, и пароход пришел в Магадан только десятого января. Елки оказались на городской свалке…

Как-то Сергей подсчитал, сколько он заработал за последний год. Получилось немногим больше, чем платили в газете, где он работал прежде. А еще вечные долги за товар, нервотрепка. Ну почему, почему? Ведь некоторые из тех, с кем начинал, давно руководили фирмами с солидным оборотом. Тот же Сеня Берман, который когда-то ввел Сергея в бизнес. У него крупное предприятие оптовой торговли с большими складами и оборотом не на один миллион долларов. Сергей же мотается по всей стране в поисках ходового товара, отправляет его в Магадан, где сдает на склад тому же Сене, а потом месяцами ожидает расчета. Сеня хоть и питал к Сергею какие-то дружеские чувства еще с первого класса поселковой колымской школы, но никаких льгот и преференций предоставлять ему не собирался – в картишки нет братишки.

Жуковский навсегда запомнил то первое дело, в которое его милостиво принял Сеня. Тогда Сергей ломал свою натуру через колено, пытаясь найти себе место в абсурде российской жизни начала девяностых. Это было время, когда зарплаты повышались часто, но цены росли гораздо быстрее. Привыкший к прежней безбедной жизни, обеспеченной приличными северными заработками, Сергей долго надеялся, что дела в стране пойдут на лад и все опять будет хорошо. Не роптала и жена Вера, хотя денег, которые он теперь получал в редакции городской газеты, не хватало катастрофически.

Чаша его терпения переполнилась, когда в магазине, где он покупал пару куриных окорочков, стоявший впереди парень, подойдя к кассе, достал из кармана спортивных штанов перетянутую резинкой пачку крупных купюр. Из его покупок Сергею больше всего запомнилась палка неестественно красной венгерской колбасы салями. Если бы он позволил себе купить такую, то семье пришлось бы последнюю неделю до получки питаться одним хлебом. (Потом, когда попробовал, оказалась такая гадость…)

И так стало Жуковскому обидно за себя, здорового и вроде бы неглупого мужика, так противно, что пошел он за советом к Сене Берману. Поломавшись слегка для порядка, тот принял его, не в долю, конечно, а в дело. Но с условием – Сергей получает прибыль только на ту сумму, которую сможет вложить. И то не всю прибыль, а десять процентов из нее отдаст Сене, как организатору.

– Грубо говоря, – объяснил Сеня, – ты вкладываешь лимон, и если навариваем поллимона, то из них четыреста пятьдесят тысяч твои. Так что крутись, ищи бабки.

Сам он помочь на первый случай деньгами категорически отказался, объяснив отказ нежеланием получить вместо друга врага.

Сергей в тот же день написал заявление на увольнение, которое редактор, дама крепкой партийной закваски, приняла, но сказала осуждающе:

– Ну вот, еще один продался мамоне. Не ожидала я этого от тебя, Сережа. Уж от кого-кого…

Сергей покраснел и ушел, опустив голову, хотя к этому времени прежние идеалы уже сыпались с него, как осенняя листва.

Он продал свое главное богатство – старенький «Москвич», назанимал денег, где только мог. Кто-то давал под сумасшедшие проценты, друзья, но не все, – без них. Сумма получилась изрядная. Сев вечером с калькулятором, Жуковский подсчитал, что, если не тратить напропалую, а вкладывать прибыль в дело, то за год можно озолотиться.

* * *

…Сенино задание было таким – Сергей летит в Москву, где его встречает московский партнер, ему собирают товар, грузят в самолет, и он сопровождает груз до Магадана. Вроде бы ничего сложного, но Сергей, вообще-то всякого повидавший за долгие годы на Колыме, получил массу впечатлений.

В аэропорту Сеня достал из багажника «тойоты» и вручил Сергею объемистую сумку килограммов в двадцать весом.

– Что это?

– Как что? – недоуменно посмотрел на него Сеня. – Деньги, конечно.

– Что? – переспросил Сергей. – Кто же меня с ними пустит в самолет?

– Пустят, – успокоил его Сеня, – это мои проблемы. Кстати, а где твои бабки?

Сергей молча похлопал себя по животу, где в сшитом Верой поясе с карманчиками покоились несколько пачек купюр. Сеня посмотрел на него с явным сожалением (как на убогого, подумал Сергей), но промолчал.

С этого момента все завертелось в бешеном темпе. Сеня куда-то бегал, кому-то звонил, о чем-то договаривался. Какие-то парни привезли еще полный полиэтиленовый пакет с деньгами, который едва запихнули в сумку, чуть не сломав замок-молнию.

С посадкой в самолет действительно не возникло никаких проблем. После регистрации, на которой сумку с деньгами даже не взвешивали, они с Сеней и коренастым парнем в штатском из милиции аэропорта прошли через служебный вход прямо к самолету.

Проблемы начались позже, где-то на полпути к Москве. Ладно там покурить, он не мог даже просто выйти в туалет, оставив без присмотра сумку с двадцатью килограммами денег, потому что сидевшие рядом мужики ему решительно не понравились. Так и терпел семь с половиной часов до самой посадки. Как только спустился по трапу, метнулся за самолетное шасси, где, как он надеялся, его никто не видел…

Неделя в Москве пролетела как во сне. Сергей в качестве грузчика мотался с Сениным компаньоном по базам, собирая товар, причем практически везде пронырливый москвич брал его в долг, с отсрочкой оплаты. Вечерами Сергей падал на гостиничную койку и сразу засыпал. Наконец товар был собран, загружен в машины и вывезен на военный аэродром в Чкаловском, где фирмачи договорились о доставке в Магадан попутного груза на самолете МЧС. У Сергея глаза лезли на лоб – никто никому не давал никаких бумаг на груз, все расчеты происходили наличными деньгами. Товар – всяческие «Сникерсы», «Марсы», и еще не одна сотня наименований, практически все, что ежедневно рекламировалось по телевизору, сноровисто перегрузили из машин в Ил-76. Фирмачи попрощались с летунами и Сергеем и уехали, но взлетать никто не спешил.

– Кого ждем? – спросил он у шустрого мужика в синем летном комбинезоне, руководившего погрузкой.

– Да печки еще привезут керосиновые, – ответил тот, – у вас же там, на Колыме, поселок разморозили, вот и будем спасать.

Он был уже слегка навеселе. Сергей видел, что экипаж привез на машине и распихал в потайных углах ящиков двадцать водки. Каждый зарабатывает как может, время такое…

Ждали долго, наконец пришли две машины, под завязку загруженные железными печками. У Сергея похолодело в груди. Как они поместятся в самолете? Такого же мнения был и старший из прибывшей с грузом команды офицеров, грозного вида полковник.

– Это еще что такое? – накинулся он на экипаж. – Учтите, если не поместится, выгружаю спекулянтов к чертовой матери!

Командир что-то яростно прошипел на ухо пьяненькому бортоператору, потом сказал:

– Все будет в порядке, товарищ полковник, разместим, не сомневайтесь.

– Какой у вас вес? – спросил полковник.

– Двенадцать тонн.

Полковник поднял к небу глаза, производя в уме вычисления, смягчился:

– Ладно, грузим. Но чтобы влезло все, поняли меня? Мне ваши шабашки на хрен не нужны…

– Не беспокойтесь, командир, все будет в лучшем виде! – бодро отрапортовал бортоператор, а Сергею шепнул, подмигнув: – Не ссы, робя, прорвемся!

На погрузку привезли десяток заморенных солдатиков. Офицеров было двенадцать, чином не меньше майора. Ни один из них, конечно, даже не прикоснулся к печкам. Заложив руки за спины, по примеру полковника, они ходили вокруг машин, властно покрикивая на солдат. Потом это им надоело, они собрались в кружок около самолета и завели беседу. Сергей прислушался – речь шла о воцарившемся в стране бардаке…

Бортоператор даже под градусом оставался мастером своего дела. Под его руководством все печки были размещены, причем использовались для этого такие места, что и в голову не могло прийти, вплоть до туалета. Оставалось молиться, чтобы самолет долетел с таким перегрузом – товар у Сергея весил не двенадцать тонн, как доложил летчик, а все двадцать…

Когда поднялись в воздух, полковник с майором, отправившиеся сопровождать свой груз, быстро напились. Какой гусар выступает в поход без запаса спиртного? А когда запас кончился, майор увидел, а скорее приметил еще на земле, среди коробок яркие упаковки с надписью «Водка-лимон». На самом деле это были банки со слабоалкогольным газированным напитком, но на майора слово «водка» подействовало как красная тряпка на быка.

– Эй ты, хозяин! – взревел он, повернувшись к Сергею. – Иди-ка сюда! – и жарко зашептал в ухо, обдавая перегаром: – Мой командир ни разу водки в банках не пробовал! Выдели-ка нам упаковочку! А то он злой будет, в Красноярске посадка, выгрузит твой хабар, скажет – перегруз. Он у нас такой!

Сергея передернуло от злости. Он понимал, что этот майор, возможно, показывает чудеса отваги на всяких землетрясениях и пожарах – смотрели по телевизору, – но сейчас больше всего хотелось расквасить ему физиономию. Он так бы и сделал, если бы не понимал, что пьяный полковник запросто может отмочить подобную шутку, и он ничего не сможет сделать. Скрипнув зубами, Сергей выдернул из стопки упаковку пойла и молча отдал майору. Наверное, им хватило, потому что их не было видно до конца полета…

…Товар разошелся очень быстро. Жуковский рассчитался с долгами, отдал все проценты. Даже друзьям, которые ссудили его просто так, без всяких процентов, он чуть не силком отдавал больше, чем брал, объясняя, что они вместе хорошо заработали. Деньги в Москву передавали, используя любую возможность. Сегодня летел в Москву кто-то знакомый у одного, завтра – у другого. Когда осталась последняя, сравнительно небольшая сумма, Сергей случайно встретил на улице Леню Проценко, лейтенанта из уголовного розыска, с которым познакомился, когда по заданию газеты выезжал с операми на задержание наркокурьеров.

Постояли, поболтали, оказалось, что Леня завтра летит в Москву. Уговаривать его передать небольшой пакет долго не пришлось.

Гром грянул через два дня. Из Москвы позвонили, что посланца не встретили, и в фирму он не звонил.

– Ты хорошо знаешь этого мента? – пытал Сергея Сеня.

– Да знаю вроде, давно познакомились… – Сергей не знал, что делать.

– Давно… – передразнил Сеня. – Давай, ноги в руки, и быстро в ментовку, узнавай, где его искать. Остались еще знакомые?

В милиции Сергея ожидал удар. Оказалось, что Леню выперли оттуда с треском за взятку, а уехал он навсегда, то ли в Кострому, то ли в Вологду, точно никто не знал. А ведь ни слова не сказал Сергею, и на вопрос, зачем летит, уклончиво ответил:

– Так, командировка…

Жуковскому пришлось возмещать пропавшие деньги. Того, что он заработал, не хватало, и Сеня добавил недостающее, сказав, что с москвичами шутить нельзя. С Сергеем вопрос он решил следующим образом – тот снова находит деньги, где – его забота, и работает на прежних условиях, пока не рассчитается с долгом, а там будет видно. О том, что москвичи вычислили и отловили Леню практически сразу, Сеня признался только через два года. На вопрос, почему же они содрали с них деньги повторно, Сеня кратко ответил:

– Штраф.

Невезение и дальше преследовало Сергея, и каждый раз он задумывался – почему?

Ведь в жизни он вовсе не был хроническим неудачником, даже наоборот. Например, ему не один раз случалось избегать смертельной опасности. Вспомнить хотя бы тот случай в старательской артели, когда рухнул штрек, из которого он вышел за полминуты до обвала! Почему же не везет в бизнесе?

Сеня объяснил это по-своему:

– Серега, коммерсанта из тебя не получится. Ни-ко-гда! Нет в твоих глазах алчности, и на деньги ты смотришь без восторга, руки у тебя при их виде не трясутся. Я когда узнал, что ты проценты отдавал, которые у тебя никто не требовал, чуть умом не тронулся! Да где такое видано? Нет, не получится у тебя ничего, потому что изменить себя ты не сможешь, не твое это. Лучше бы продолжал пером скрипеть…Ты, конечно, как хочешь, неволить тебя я не буду, хочешь остаться в бизнесе – помогу, чем смогу. Но общих денег – ни-ни, не приносишь ты удачи…

2

Грузчики в Магаданском аэропорту ничем не отличались от своих коллег в любом другом городе – в меру работящие, в меру вороватые. Жили по правилу: что разгружаем, то и имеем, доведя искусство мелкого воровства до совершенства, а у кого не получалось, тот долго и не задерживался на хлебном месте. Но сегодняшний московский рейс оказался какой-то странный. Пока разгружали пассажирский багаж, служба безопасности не суетилась, вела себя как обычно. Но когда принялись за отсеки с коммерческим грузом, атмосфера вокруг самолета сгустилась. Откуда ни возьмись, появились четверо подтянутых парней в темных костюмах, подъехали два джипа, из которых вышли несколько солидных мужчин.

Под пристальными взглядами охраны грузчики уныло перекидывали из самолета в грузовик ящики и коробки. Они понимали, что нарвались на какой-то важный груз и с добычей сегодня вышел полный облом. Не мог успокоиться только Гусейн, азербайджанец, родившийся на Колыме и ни разу не бывавший на родине предков. Подавая коробки из самолета, он уже ухитрился засыпать за подпоротую подкладку куртки килограмма три шоколадных конфет, причем вся операция – взрезать заклеенную коробку, перегрузить конфеты, снова заклеить коробку скотчем – заняла у него не больше двадцати секунд.

Потом пошла какая-то аппаратура. Гусейн перестал бы себя уважать, если бы не узнал, что спрятано в красивых коробках с нерусскими надписями. Он быстро осмотрелся – кроме него в грузовом отсеке был только Колян, но это ничего, это свой. Гусейн молниеносно вспорол скотч на коробке. Под картоном лежала пенопластовая прокладка. Поднять ее грузчик не успел. Железная рука за волосы развернула его к свету, в переносицу больно уперся черный ствол пистолета, показавшегося грузчику чудовищно огромным. Держал пистолет один из принимающих груз парней. Колян стоял около люка, округлив глаза и трясясь мелкой дрожью. У Гусейна стало холодно под ложечкой, резко заболел живот, и он едва удержался, чтобы не навалить в штаны.

Парень молча подержал грузчика, потом убрал пистолет в кобуру под полой пиджака и спокойно сказал:

– Заклей коробку и работай шустрее. Да конфеты не потеряй, клоун!

Он ловким движением достал из бездонного кармана Гусейна шоколадную конфету, развернул и забросил себе в рот.

Самолет разгрузили в рекордные сроки. Гусейн был уверен, что работу он потерял, но ни в этот день, ни потом никто не напомнил ему о случившемся. Потолковав с Коляном, они решили никому ничего не рассказывать. От греха подальше…

А коробки с аппаратурой, тщательно пересчитав и проверив, погрузили в фургон грузовой машины, в кабину которой вместе с водителем сел один из вооруженных молодых людей. Остальные расселись в джипы, и кортеж отбыл в город, до которого от аэропорта было чуть больше пятидесяти километров.

Назавтра в огромном кабинете на третьем этаже здания, стоящего на берегу реки Магаданки, двое солидных мужчин обсуждали важный для города проект. Сотовая связь, которая уже несколько лет исправно функционировала по всей стране, но была пока нерентабельна в Магаданской области с ее огромными расстояниями, сложным рельефом местности и низкой плотностью населения, наконец добралась и сюда.

Один из собеседников представлял интересы губернатора, второй – фирмы, получившей подряд на поставку оборудования, его монтаж и эксплуатацию. Но технические вопросы волновали местного босса далеко не в первую очередь.

– Давайте говорить начистоту, Александр Николаевич, – предложил он москвичу, крутя в руках шариковую ручку, что выдавало некоторое волнение, – мы отлично знаем, кто в действительности стоит за вашей фирмой. Нет-нет, не подумайте ничего плохого, – он протестующее взмахнул руками, увидев, что гость хочет что-то возразить. – Это очень уважаемый человек, и мы только рады, что именно он занялся нашей областью. Но есть некоторые, так сказать, шероховатости, которые хотелось бы разгладить до окончательного подписания…

– Я готов ответить на любой вопрос в пределах моей компетенции, – ответил москвич. – И смею вас уверить, Борис Михайлович, пределы эти достаточно широки. Что же вас интересует?

– Нам непонятно, в чем состоит интерес вашего шефа, а это, признайте, настораживает, – Борис Михайлович решил не играть в прятки.

– Хорошо, чтобы больше вас ничего не смущало, я открою секрет. Мы установим у вас новое, экспериментальное оборудование, ноу-хау, так сказать. Нам выгодно обкатать его в условиях вашей области, а потом уже выйти с ним на рынок.

– То-то мне специалисты говорили, что ваше оборудование дороже, чем у конкурентов…

Москвич спрятал улыбку. Если бы этот жлоб знал, насколько дороже на самом деле! Вслух он, однако, произнес:

– В контракте прописано условие, что любое превышение указанной стоимости наша фирма берет на себя. Еще вопросы?

– Да, один, небольшой. На что, в случае успешного завершения проекта, может рассчитывать область в плане, так сказать, социальном? Сами понимаете, что творится с бюджетом.

– Я уполномочен предложить вот это, – Александр Николаевич быстро написал что-то на листе бумаги, передал его собеседнику. – И не по окончании проекта, а сразу.

Тот быстро взглянул на листок, довольно улыбнулся, сжег бумагу в стоящей перед ним пепельнице, потер руки:

– Ну что же, раз мы пришли к полному, так сказать, взаимопониманию, не пора ли нам отметить это дело?

– Не откажусь.

Хозяин отдал по телефону короткое распоряжение, и через минуту секретарша водрузила на стол пузатую бутылку коньяка, к которому принесла не какой-нибудь банальный лимон, а настоящую закуску – колбасу, копчености и, конечно же, рыбу, нежное розовое мясо крабов и красную икру в огромной вазе.

После нескольких рюмочек хозяину захотелось потешить свое любопытство.

– А скажи, Николаевич, – непринужденно перешел он на «ты», – ты своего шефа хорошо знаешь?

– Да как тебе сказать? – москвич слегка задумался. – Наверное, как я уже говорил, в пределах своей компетенции. А по большому счету его не знает никто!

– Вот и я слышал! Никто о нем ничего толком не знает, никто его в глаза не видел. А спроси любого, скажут – о! – он многозначительно поднял палец, – это очень серьезный господин! Миф какой-то, а не олигарх…

– Я тебе больше скажу, – понизил голос до таинственного шепота Александр Николаевич, – иногда мне кажется, что он вообще не человек!

– А кто? – опешил Борис Михайлович. – Инопланетянин, что ли?

– Ну, не инопланетянин, конечно, но скажи – много ты видел людей, которые решения по самым сложным вопросам принимают мгновенно, и при этом никогда, понимаешь – никогда! – не ошибаются? А еще он всегда доводит до конца любое начатое дело, и главное – никогда и никому не прощает обид!

По его лицу невозможно было догадаться, шутит он или говорит серьезно, но на Бориса Михайловича сказанное произвело впечатление и заставило призадуматься.

Расстались они поздно вечером друзьями, распрощавшись в холле гостиницы, где для москвича был заказан люкс. Когда он вошел в номер, легкое опьянение исчезло без следа. Развернув ноутбук, он вошел в сеть и отстучал подробный рапорт о проведенных переговорах, закончив его словами: «…думаю, что характеристика, которую я на вас выдал, умерит излишнее любопытство и позволит избежать некоторых сложностей».

Подумав, что он не слишком преувеличил с характеристикой, Алексей Николаевич отправил сообщение по электронной почте и лег спать. В том, что никто не сможет перехватить сообщение, он не сомневался.

Назавтра Алексей Николаевич Скворцов выполнил еще одно личное поручение хозяина. Он разыскал дом по известному ему адресу, дождался, когда оттуда вышел довольно еще молодой человек с яркими синими глазами и, приблизившись к нему вплотную, нажал кнопку маленького, замаскированного под диктофон аппарата. Человек почему-то поморщился, потер грудь, но не остановился. Не задержался и Скворцов, догадавшийся о том, что сейчас совершил. Но задумываться было не в его правилах, только соблюдая которые он смог достичь сегодняшнего положения.

Роберт Капитонович Сидорин, с сосредоточенным видом читающий что-то на экране компьютера, заметил значок о полученном письме, но открыл его не сразу. Когда наконец прочитал, то удовлетворенно улыбнулся, встал из-за стола, подошел к огромному, во всю стену, окну, начинающемуся от самого пола, за которым открывалась живописная панорама – широкая река и необъятный зеленый луг за ней, проделал несколько упражнений, разминая замлевшее от долгого сидения тело. Все шло по плану. Если и дальше будет так, то скоро, очень скоро настанет время, когда его и так огромная, пусть и невидимая власть станет абсолютной. Ну, а слава, публичность – все это шелуха, к ним Роберт никогда не стремился, предпочитая внутреннее ощущение собственного могущества, которое скоро должно было подняться на новую ступень – всемогущества!

День прошел как обычно. После обеда – неизменные шесть часов компьютерного общения с огромным количеством агентов, контрагентов, компаньонов, конкурентов и другого нужного народа. Любые переговоры и совещания, даже приватные беседы с влиятельными людьми он предпочитал проводить в виртуальном пространстве, стараясь свести количество личных встреч к минимуму. Пока еще некоторые из наиболее влиятельных опрометчиво отказывались от такого способа общения, и Роберт отлично понимал почему. Просто эти мастодонты не знали, с какой стороны подойти к компьютеру, поэтому делали вид, что виртуальное общение говорит о недостатке уважения к их персонам. Не беда, таких с каждым годом становилось все меньше. И не потому, что они осваивали наконец компьютер, а потому, что отказываться от диалога с Сидориным стало накладно, а иногда и просто опасно для их бизнеса.

Сидорин привык анализировать все происходящие события. Любой факт получал ярлычок и ложился на свою полочку, дальнюю или ближнюю, в зависимости от категории важности, чтобы в нужный час быть извлеченным, сцепленным с другими фактами и примененным с пользой для дела. Для этого непрерывного процесса не были исключением и его собственная личность, внутренний мир, переживания и ощущения. Подвергать безжалостному анализу некоторые особенности своей натуры поначалу было трудно и не очень приятно, но Роберт смог переломить себя, понимая, что, не освободившись от слабостей, невозможно стать победителем.

Свою неприязнь к личным встречам он тоже давно проанализировал и пришел к выводу, что слабости в этом нет, можно ничего не менять. Объяснялось все его необычайной, чуть ли не переходящей в манию чистоплотностью. Еще в детстве он брезговал прикасаться к кошкам и собакам, а с возрастом это перешло на людей.

Конечно, совсем без контактов с людьми было не обойтись – существовала охрана, прислуга, ближайшие помощники, такие как Александр Николаевич Скворцов, например. Но все они знали, что при общении с хозяином не следует переходить невидимую, но четко установленную границу. А стоило Роберту почувствовать малейший запах пота – этот человек увольнялся немедленно. Объекты для сексуальных встреч готовились специально проинструктированными работницами…

…Покончив с делами, Сидорин погулял в одиночестве по территории имения, занимающего пять гектаров нетронутого соснового леса, потом полчаса плескался в огромном бассейне, вода в котором менялась ежедневно (а если хозяину вздумается окунуться вне расписания, то и два раза в день). Кроме Роберта в бассейн не допускался никто, исключение составляли лишь женщины и мальчики, с которыми ему нравилось общаться в воде. Сегодня он плавал один.

А после ужина пришло священное время, когда Сидорина не смел отвлечь никто. Он работал с программой доктора Лившица, ученого, бесследно исчезнувшего полгода назад. Бесследно для всех, кроме Сидорина.

Все эти полгода ежевечерне Роберт занимался совмещением программы со своей базой данных. Множество врачей, не имевших понятия, на кого они работают, пополняли базу генетическими данными населения, думая, что работают на международную медицинскую программу. Труднее было получить генетический материал от сильных мира сего, но Роберт не зря платил людям из своей команды. В самых важных случаях он вмешивался лично, и чем сложнее была задача, тем большее удовольствие он получал, решая ее.

В базе данных объекты были разнесены по национальной принадлежности, по местам проживания, а программа доктора Лившица сортировала их по генетическим признакам, с ювелирной точностью собирая в группы родственников не то что до седьмого, а до двадцатого колена. Роберт создал нечто подобное компьютерной игре, в которой, воздействуя на огромные массы населения, становился даже не властителем, а божеством. Он получал от игры наслаждение, несравнимое даже с сексуальным, зная, что до выхода из виртуального пространства в реальный мир совсем недалеко.

3

Возвращение в сознание было долгим и мучительным, в несколько заходов. Он не знал, от кого услышал, а может быть, почудились слова «обширный инфаркт», но вспоминались они каждый раз, как он выплывал из темной воды забытья. И почти каждый раз видел рядом родные встревоженные лица Веры или дочери Насти. При очередном пробуждении он увидел в палате двух мужчин в белых халатах. Один – молодой, рыжий, взъерошенный, напоминающий воробья, второй – лет пятидесяти, с темными, коротко стриженными волосами и прямой спиной бывшего гимнаста. Не видя, что больной пришел в себя, они продолжали свой разговор.

– Все-таки я не могу в это поверить! Фантастика! Разрыв задней стенки – это же мгновенная смерть, не мне вам рассказывать, – возбужденно говорил рыжий.

– Никаких чудес, коллега, просто ваш ЭКГ нужно отдать в ремонт, техника имеет свойство выходить из строя.

– Может быть, может быть… – с сомнением произнес рыжий. – Но в любом случае, огромное вам спасибо – реанимационные мероприятия вы провели с блеском. Если бы вовремя не подоспели, вашего родственника уже не было бы в живых. А это разве возраст – тридцать семь лет?

– Инфаркт молодеет, – вздохнул его собеседник.

О ком они говорят? – мелькнуло в голове у Сергея. Явно не о нем, потому что среди его родственников этот человек не числился. Но ведь других больных в палате не было…

Они заметили, что пациент очнулся, и подошли к кровати.

– Ну, наконец… – произнес старший и, профессионально взяв его за запястье, принялся считать пульс. – Как самочувствие, Сережа? Нет-нет, ты молчи, тебе сейчас не надо разговаривать, я сам разберусь. Позволите, коллега?

Он протянул руку, и рыжий безропотно отдал ему тонометр и стетоскоп, висевший у него на шее.

С Сергеем Жуковским творилось что-то странное. Во-первых, он понял, что и без приказа почему-то не может открыть рта, чтобы задать вопрос новоявленному родственнику. А потом он забыл про все, потому что от рук врача в него полилось живительное тепло. Ничего подобного в своей жизни Сергей не испытывал, но чувствовал, что от него отдаляется что-то темное и страшное.

– А теперь спи! – приказал врач, положив руку ему на лоб, и Сергей моментально провалился, но на этот раз не в забытье, а в крепкий сон.

* * *

…Вокруг пациента Жуковского хороводились консилиумы врачей, в изумлении пожимающих плечами, разглядывая электрокардиограммы. Никто не мог объяснить столь быстрого улучшения состояния больного, а странный «родственник» улетел, вызванный по важным делам, даже не успев встретиться с «племянником», не оставив никаких координат.

Сергея продержали в больнице, как и положено, месяц. За это время он ни словом никому не обмолвился, что никогда раньше не слышал про «родственника». Более того, он точно знал, что у тети Зины из Брянска никогда не было никакого брата Ивана, коим представился неизвестный. Что-то внутри него приказывало сохранить тайну.

Сергей точно знал, что «родственник» лично проводил его реанимацию. Но это происходило днем двадцатого мая, а Вере он позвонил, якобы для того, чтобы сообщить племяннику о своем приезде и договориться о встрече, только вечером того же двадцатого числа, то есть уже после того, как спас его. Что привело неведомого спасителя именно к нему? То, что это был именно спаситель, Сергей понял, когда покопался в медицинской литературе и узнал, что разрыв задней стенки сердца означает немедленную смерть, сохранить жизнь при этом невозможно. А он хорошо помнил разговор врачей и почти не сомневался теперь, что дело было вовсе не в испорченном электрокардиографе.

Правда, заняться расследованием вплотную Сергей сейчас не мог, потому что обстоятельства, которые довели его до инфаркта, не рассосались и проблемы никуда не ушли. Дело в том, что летом девяноста восьмого года ему удалось заключить очень выгодный контракт. Загвоздка, как всегда, была в деньгах. Но и деньги, причем немалые и под сравнительно небольшой процент, он нашел. Немного смущал их сильный криминальный душок, но очень уж хотелось заработать…

Через пару недель кредитор заявил, что решил перевести всю сумму долга из рублей в доллары. Сергей не узрел в этом никакого подвоха и с легким сердцем переписал расписку. А еще через неделю грянул дефолт. Сначала Жуковский не слишком унывал, будучи уверен, что долго это не протянется, особенно когда доллар на короткое время немного подешевел. Весь ужас положения дошел до него, когда с шести рублей за доллар американская валюта подскочила до двадцати пяти. У него был оплаченный товар, но цена на него, несмотря на рост курса доллара, поднялась совсем незначительно, потому что дороже никто не покупал. И не было никакой возможности придержать товар до лучших времен – не позволял срок годности. Тупик…

Ничего не оставалось, как торговать себе в убыток, покупать валюту и возвращать долг. Когда кредитор милостиво списал проценты, у Сергея появилось подозрение, что тот знал о предстоящем дефолте. Но делать было нечего, никто не неволил его писать расписку.

Товар кончился, рассчитываться стало нечем, а остаток долга был еще огромен, больше ста тысяч долларов. Кое-как удалось договориться об отсрочке до мая девяносто девятого, и все это время Сергей лихорадочно метался в поисках денег. Сеня Берман, естественно, отказал, у него у самого были трудности, связанные с дефолтом. Все попытки взять кредит в банке оказались напрасны. Тогда, придумав замечательный, как ему казалось, бизнес-проект, Жуковский пробился на прием к губернатору, с которым был знаком по работе еще в те времена, когда тот и не помышлял о губернаторстве. Хозяин области принял тепло, разговаривал дружески, но дать гарантию под кредит отказался, несмотря на все выкладки, свидетельствовавшие о безусловном успехе предлагаемого Сергеем проекта.

– Да что ты, дружище, надо мной стоит дума, которая каждую гарантию рассматривает под микроскопом! Все норовят поймать меня на корыстном интересе. Так что извини… Но ты не теряйся, заходи, если что.

По дороге от него Сергей прямо-таки нутром чувствовал, что в этот момент губернатор отдает помощнику распоряжение больше не допускать Жуковского на прием…

В мае состоялась очередная встреча с кредитором. Сергей шел на нее в твердой уверенности, что тот будет угрожать воздействием через жену или дочь, и предполагал, что встреча может плохо кончиться. Но до этого не дошло. Он получил отсрочку еще на три месяца и предупреждение, что в первую очередь у него отнимут квартиру, хотя ее стоимость ничего не решала.

А через два дня к вечеру началась сильная боль в груди. Решив, что это проделки застарелого радикулита, он намазал грудь согревающей мазью и лег. Боль прошла, и он проспал до утра. А утром боль возобновилась с такой силой, что он едва дотерпел до приезда «скорой помощи». Ну а потом… потом случилось то, что случилось.

Болезнь ничуть не снизила остроты проблемы. Лучше было бы умереть, думал Сергей иногда, но гнал от себя эту мысль, как-никак крещеный христианин. И тут однажды утром, когда Вера уже ушла на работу, а Настя в институт, раздался телефонный звонок.

– Сергей Павлович?

– Да, это я.

– Меня зовут Степан. Мы с вами незнакомы, но у меня к вам поручение от вашего родственника дяди Вани.

– Где мы можем встретиться? – торопливо перебил его Жуковский. Почему-то ему показалось, что в этот момент меняется его судьба.

– Вы можете прямо сейчас прийти в центральную гостиницу?

– Конечно! Называйте номер…

Звонивший оказался мужиком огромного роста и необъятной ширины.

– Степан, – прогудел он густым басом и протянул пятерню, которой, похоже, можно было охватить баскетбольный мяч.

– Я слушаю вас, – сказал он и добавил с некоторой долей сарказма: – Какое же у вас ко мне дело от моего дядюшки?

– Знаешь что, Серега, заканчивай этот сраный политес. Не будем ходить вокруг да около, изображая из себя дипломатов. Давай определимся так – у тебя есть вопросы, у меня есть на них ответы.

Такое начало понравилось Сергею.

– Раз так, тогда скажи, кто такой этот дядя Ваня и чем я так ему понравился, что…

– Понял, – перебил его Степан, – но если я расскажу тебе всю правду сразу, ты мне не поверишь, от части правды ты просто охренеешь, а мне этого не надо. Поэтому скажу приблизительно, но близко к истине – это представитель организации с очень большими возможностями, про которую никто не знает.

– Ну и чем же я понравился такой серьезной конторе? – В голосе Сергея звучала ирония, но внутри все замерло. Он отчетливо понимал, что Степан не шутит.

– Это ты узнаешь позже. А чтобы ты убедился в наших возможностях, я тебе кое-что расскажу.

Следующие четверть часа были посвящены биографии Сергея – школа, армия, старательская артель, институт, работа в редакции газеты… Конечно, эти сведения можно было почерпнуть из многих источников, начиная с трудовой книжки, но Степан приводил такие подробности, о которых не мог знать никто.

– Да вы что, с детства за мной следили? – изумленно спросил Сергей, окончательно переставший что-либо понимать.

– Знаем мы и про твои нынешние трудности, – проигнорировал вопрос Степан.

Сергей помрачнел.

– Знаем, и постараемся помочь.

Сергей помолчал, потом медленно и отчетливо выговорил сквозь зубы:

– Ты должен понимать, что использовать безвыходное положение человека, давая ему надежду, – это… это… – У него перехватило дыхание.

– А я и не говорил, что мы заплатим за тебя долг, – усмехнулся Степан. – За что? За красивые глаза? Ты пока еще ничего не сделал, чтобы получать такие подарки.

– И что же я должен сделать? – спросил Сергей. – Подписать клятву кровью?

Степан рассмеялся.

– Ошибаешься, мы по другому ведомству. Платить за тебя не будем, но я помогу тебе придумать, как справиться с ситуацией, остальное ты сделаешь сам.

Сергей молча смотрел на него, боясь поверить в чудо.

– Сделаем так. – Степан стал вдруг очень серьезен. – Сейчас ты будешь смотреть мне прямо в глаза, и старайся думать только о деньгах.

Наверное, на этом бы и закончился их разговор, Сергей просто встал бы и ушел, если бы не взгляд собеседника. Такой взгляд мог посадить на задницу взбешенного тигра или усмирить разъяренную толпу, а может быть, мог и утешить человека в неизбывном горе. Многое мог такой взгляд, во всяком случае Сергей поверил этому человеку окончательно и бесповоротно.

Гляделки продолжались недолго. Через минуту Степан прикрыл глаза и расслабился.

– Кажется, нормально, – сказал он. – Помнишь Пахомова?

– Какого еще Пахомова? – удивился Сергей.

– Того, что был у вас в артели горным мастером. Вспомни случай, когда председатель выгнал его с работы.

В голове Сергея всплыла давно забытая история. Это было пятнадцать лет назад, когда он, вернувшись из армии, работал в золотодобывающей артели. Пахомов был старым северянином, привезенным на Колыму под конвоем еще в начале пятидесятых. Пройдя колымские университеты, он стал отличным специалистом, и любая артель, где он работал, никогда не оставалась без заработка. И все-таки его отовсюду выгоняли, не в силах терпеть длительные запои. Вот и теперь председатель артели, в которой работал Сергей, гнал его. В памяти сохранился тот скандал, оба орали на всю столовую:

– Полчаса на сборы, и чтобы я больше тебя никогда не видел! – кричал председатель.

– Да и хрен с тобой! – не менее громко отвечал Пахомов, отвечал так, что их слышала вся смена, находившаяся в столовой. – Зато я знаю, где у тебя прямо под носом почти тонна металла лежит! А ты никогда не узнаешь!

Через две недели пьяный Пахомов заснул ночью на глухой улице райцентра, не дойдя нескольких шагов до дома, где снимал угол, и замерз. Никто так и не узнал, правду он говорил председателю или просто заводил его…

Пока эти картины проносились перед Сергеем, Степан все время смотрел ему в глаза.

– Давай, вспоминай хорошенько! Тон Пахомова, выражение лица, все, что сможешь!

И настолько убедительно это было сказано, что картина стала такой яркой, будто все происходило только вчера.

– Ну, достаточно, – Степан устало откинулся на спинку стула, помолчал недолго, потом заговорил четко и отрывисто, будто зачитывая приказ: – Похоже, Пахомов не соврал, и золото действительно есть, совсем недалеко от стана вашей артели. Он еще под конвоем бил там шурфы и нашел маленькое по площади, но очень богатое по содержанию металла месторождение. У зэков было модно припрятывать золотишко про черный день, но Пахомов всех переплюнул, скрыл целую тонну, сумел обмануть начальство, натаскав в шурфы пустой породы. И залегание совсем неглубокое, чуть больше метра.

Сергей слушал его, разинув от удивления рот. Степан тем временем продолжал:

– Твоя задача – добраться туда и провести разведку, потому что Пахомов мог ошибаться. Если найдешь, определи примерное содержание. Много золота с собой не бери, лучше вообще оставь на месте. Дальше уже не твоя забота. Если все сойдется, считай свой долг оплаченным.

Последние слова будто порывом ветра погасили разгоревшуюся было надежду.

– Издеваешься? – обреченно спросил Сергей. – Там ведь уже лет десять никто не ездит, все заброшено, дорог никаких, значит пешком идти не меньше полсотни километров. А у меня сейчас крейсерская скорость два километра в час, если включу форсаж, то три. И через каждый квартал останавливаюсь передохнуть. А тут пятьдесят километров по тайге, да с припасами, со снаряжением. Как ты себе это представляешь?

– С этой бедой мы справимся, – улыбнулся Степан и неожиданно приказал. – Снимай рубашку!

Сергей послушно расстегнул пуговицы, разделся и, подчиняясь Степану, сел напротив него. Степан же закатал рукава, взмахнул руками, будто стряхивая с них воду, и приложил ладони к его груди, чуть пониже ключиц. Некоторое время Сергей ничего не чувствовал, а потом от ладоней в него полилось то же тепло, как и в случае с «дядей Ваней», то несравнимое ощущение, которое невозможно было перепутать ни с чем. Но сейчас этим дело не ограничилось. Лицо Степана побледнело, волосы на руках встали торчком, а сами руки покрылись гусиной кожей. В этот момент Сергея пронзила невыносимая боль и тут же ушла. Будто раскаленный гвоздь вытащили щипцами из его груди без всякого наркоза. И ему стало очень хорошо.

Про Степана этого сказать было нельзя. Он тяжело дышал и заговорить смог не скоро. Сергей терпеливо ждал, а когда ему показалось, что тот приходит в себя, спросил:

– Ты врач?

Степан перевел дыхание и ответил:

– Нет, врач у нас дядя Ваня, а я майор спецназа ВДВ.

Сергей не понял, правду он говорит или шутит, но после проведенной процедуры чувствовал он себя великолепно.

Следующие полчаса прошли в уточнении места предстоящих поисков. Степан так профессионально набросал план местности, что Сергей сразу вспомнил ее. Закончив разъяснения, Степан устало сказал:

– Дальше действуй сам. Я улетаю, встретимся, когда вернешься.

Хоть его чуть ли не вытолкали взашей, Сергей почти вприпрыжку бежал домой, переполненный предощущением радости. Первым делом было раздобыть машину, желательно – УАЗ или «Ниву»…

А обессиленный Степан лежал на гостиничном диване, с трудом представляя, как сумеет добраться туда, где ему окажут помощь.

Отступление 1

Из священной памяти ордена

Время: до всемирного потопа Место: нынешний Северный Урал

Когда люди начали умножаться на земле, и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал. И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет. В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им. Это сильные, издревле славные люди. Бытие, 6: 1–4

Все меньше становилась община первозданных людей, хранящих в себе частицу Духа, – проходили столетия, братья старились и умирали, их женщины рожали все реже. А отошедшие от истины, ленившиеся познавать себя и совершенствоваться люди плоти размножались быстро, собирали сокровища и убивали за них друг друга. Руками рабов они годами строили свои убогие города, забыв о том, какие дворцы и храмы в один день возводили предки силой одного только Духа. И век их стал короток, всего сто двадцать лет, потому что лишились они желания, а главное, силы продолжать жизнь, помогая друг другу.

Общине пришлось уйти в горы, чтобы избежать истребления, потому что короткоживущие стали завидовать им и убивать из-за этого. Мщение же было противно их сути – начав мстить, погубили бы они сами себя.

Первозданные люди Духа верили, что когда-нибудь ко всему человечеству вернутся Сила, Дух и вместе с ними – долгая жизнь. Но среди них нашлись такие, кто решил, что земля создана только для них, а расплодившиеся короткоживущие людишки – лишь плесень, оскорбляющая взор Создателя. Их было немного, но достаточно для того, чтобы, отделившись от общины, обеспечить своему клану данный от создания мира срок жизни. С тех пор их называли отступниками (сами себя они звали лицемерно отшельниками в знак того, что никогда не будут вмешиваться в дела людей, что бы те ни творили). А члены общины, сохранившие веру в замысел Создателя, стали называться миссионерами или хранителями, потому что приняли на себя миссию хранить Его завет, беречь род людской от самоубийственных действий и направлять его на верный путь.

До открытой вражды не доходило до поры до времени. Но однажды стало известно, что у людей плоти иногда, очень редко, рождаются младенцы с врожденной, но спящей силой Духа. Если ее не пробудить, человек проживал обычную короткую жизнь. Распознавать таких младенцев научились оба сообщества первозданных, и хранители, и отступники. Развернулась борьба не на жизнь, а на смерть не только за право пробуждения, но и за привлечение чистых и наивных детских душ к долгой жизни, а главное – к выбору пути: или к спасению, или к вечной погибели. Потому что только сам человек мог решить, в какой цвет окрасится его Дух и на чьей стороне он окажется.

И тем и другим до поры удавалось поддерживать свое число, но и те и другие понимали, как близко они стоят к роковой черте, за которой – полное исчезновение с лица земли.

А из полуденной страны, близкой Создателю, пришла весть, что нужно ждать страшных бедствий по всей земле. Тот, кто предупрежден, пусть строит убежище, а больше никому не дано знать, кто сможет спастись.

Община нашла укрытие в пещерах полуночных гор. В таких же пещерах прятались и отступники. И те и другие пережили бедствие, почти полностью опустошившее землю…

4

Сидорин купил доктора Лифшица вместе с лабораторией почти задаром, когда российская генетика никому не была нужна в России, а уехать за границу доктор не успел по той причине, что был тюфяком, совершенно не приспособленным к самостоятельной жизни. Таких покупок у Роберта было немало. Иногда, делая очередное приобретение, он еще не знал, куда его применит, но в итоге никогда не ошибался. Безошибочно почуяв подходящий момент, он скупил множество ученых голов, ни разу после не пожалев об этом. Выжимая из них все соки, он получил стократную прибыль.

Только лаборатория доктора Лифшица долгое время приносила сплошные убытки.

Но когда до Сидорина дошел наконец подлинный смысл разработок тюфяка-доктора, он понял, что сделал самое выгодное приобретение в своей жизни. И сразу после этого доктор исчез – вышел из дома, а в институт не пришел. Розыск кончился ничем – люди у Роберта были умелые, настоящие профессионалы. А Лифшиц продолжал работать как ни в чем не бывало, почти не заметив изменений в обстановке – он все равно был одинок, но теперь хоть избавился от досадных бытовых проблем. Персональный статус доктора поднялся до недосягаемых вершин – он был удостоен личного общения с хозяином. Роберт пошел на такую жертву через силу, и то лишь потому, что серьезный диалог с этим чудиком по телефону или в Сети был невозможен в принципе.

Конечно, Сидорин ничего не смыслил ни в генетике, ни вообще в биологии, но они его и не интересовали. Главное – сама идея, которую Роберт оценил полнее, чем сам автор. А была она такова – доктор искал способы лечения болезней на генетическом уровне. И нашел их. Изложенная популярно, идея выглядела так: человеческий организм постоянно генерирует электромагнитные колебания на определенных частотах, для каждого органа своих. Когда орган болеет или поврежден, меняется и частота колебаний. Доктор научился, используя генетический код, рассчитывать параметры встречного излучения, способного воздействовать на любой заданный орган. В общем, как лично убедился Сидорин, злокачественные опухоли у подопытных обезьян исчезали без следа…

Но это не все. Методика Лифшица позволяла воздействовать как на отдельного индивидуума, так и объединять по генетическому признаку группы, состоящие из близких родственников, большие массы дальней родни и целые народы. Доктор вынашивал прекраснодушную мечту проведения полной диспансеризации, которая навсегда избавит население от рака и сердечно-сосудистых заболеваний.

Сидорина же во всех этих завиральных идеях зацепили два ключевых момента: один – возможность дистанционно воздействовать на организм человека, два – возможность воздействовать на большие массы людей.

Роберт целый месяц провозился с доктором, создавая задуманную компьютерную программу. Навешать Лифшицу лапшу на уши оказалось удивительно легко, словно ребенка обидеть. «А что будет, если сделать так? Излечивается наследственный атеросклероз? Великолепно, пишем! Что? Разрыв сосуда головного мозга? Какой ужас! Удаляем, конечно!» (На самом деле – в архив.)

Через месяц Сидорин мог (правда, пока только в виртуальном пространстве), имея анализ генетического материала, вылечить любого человека от многих болезней. А мог и устроить ему ту же болезнь, включая инфаркты и инсульты, вплоть до полной остановки сердца. А еще он мог проделать что угодно с любой семьей, семейным кланом или с целой нацией, да хоть, для смеха, заставить всех одновременно обосраться… А что, пожалуй, когда-нибудь он так и сделает! Уничтожать нации пока в его планы не входило, но сама возможность это сделать – сильнейшее оружие в руках умного человека.

Пришла пора браться за разработку излучателей, как небольших, для точечного, индивидуального воздействия, так и мощных, предназначенных для покрытия больших территорий. Сидорин уже знал, подо что будет их маскировать…

За этими заботами Роберт не забывал про управление своей огромной финансово-промышленной империей. Он не входил ни в один список богатейших людей России, которые так любили составлять на Западе, но на самом деле стоимость принадлежащих ему активов была повыше, чем у многих публичных олигархов. Связать его имя с множеством банков и предприятий по всей стране и за ее пределами было затруднительно, да никто этого и не делал, пока Сидорин не лез открыто в политику и не трогал за вымя власть. Всему свое время.

Он всегда все делал вовремя, не забегая вперед, но и не опаздывая, научившись терпеть и выжидать, а удар наносить в самый подходящий момент, накопив силы. С самого детства. Этому его учил отец, крупный цеховик Капитон Сидорин. Отец не скрывал от Роберта своего занятия и всерьез готовил наследника к жизни по волчьим законам. Правда, сам он не смог избежать ареста в период недолгого андроповского правления и загадочным образом умер в тюрьме. Но сына успел научить многому.

В школе Роберт терпеливо сносил издевательства шпаны, мстя пока только в своем богатом воображении. О, с каким наслаждением он дробил им челюсти, ломал руки, стрелял и вонзал ножи, лежа вечерами в постели! Особенно он ненавидел здоровенного и тупого, как пробка, второгодника по прозвищу Кальсон и подвергал его самым страшным пыткам. Пока не сделал свои первые деньги. На эти деньги он купил Кальсона, который жестко отучил остальных даже косо смотреть в его сторону. Потом появились еще деньги, которых хватило на оплату услуг более серьезных блатных, и Кальсон дождался своей очереди.

Преодолевая ступеньку за ступенькой, он поступил в институт, завязывал отношения, заводил знакомства, но при той, советской, власти сыну покойного цеховика был определенный предел роста, выше которого Роберта не пускали. Дорога открылась после перестройки. Из преступника отец превратился в невинную жертву режима, пионера рыночной экономики, а Роберт получил возможность делать по-настоящему большие деньги. Он всегда отличался способностью генерировать нестандартные идеи.

А еще он умел ненавидеть. Ненавидеть и мстить. Если приходилось ждать годами – он научился ждать. Больше всего он ненавидел тех, кто погубил его отца, даже не конкретных людей, а тот их тип, породу, которые были у власти тогда и оставались по сей день, сменив лишь окраску. Придет и их время…

5

Старенький уазик удалось выпросить на пару недель у приятеля, который все равно ездил теперь на «хонде» и держал его в гараже для выезда на рыбалку или охоту. Самым трудным делом оказалось объяснение с женой, которая, естественно, не хотела отпускать его куда-то в таком состоянии. «В каком таком состоянии?» Он двадцать раз отжался и пятнадцать раз подтянулся, продемонстрировав полное отсутствие одышки. Все это Сергей проделал без всякой опаски, потому что на днях сходил в платную поликлинику, где ему сделали кардиограмму. Расшифровав ее, врач констатировал: абсолютно здоровое сердце, без малейших нарушений.

Для Веры он отправлялся в Сусуман, где ему якобы обещали помочь деньгами.

Все необходимое для экспедиции было собрано за день, раздобыл даже деревянный промывочный лоток, каким делают пробы на золото, прихватил на всякий случай и ружье, старую верную пятизарядку. Выехал рано утром. Первые сто километров дорога была покрыта бетоном, но чем дальше от города, тем больше становилось в ней выбоин. Потом пошла грунтовка, более-менее ровная, и трясти стало меньше. Зато началась пыль – вот уже две недели в области стояла сухая солнечная погода. После разъезда со встречными машинами приходилось сильно снижать скорость, потому что из-за пыли видимость становилась нулевой. А когда догонял кого-нибудь, надо было или отставать, или, включив дальний свет и непрерывно давя на клаксон, обгонять практически вслепую.

Но все-таки это еще была трасса. То, что началось после поворота с нее в сторону бывшего стана старательской артели, вообще не поддавалось определению. УАЗ полз не быстрее пяти километров в час, и даже при такой скорости его швыряло из стороны в сторону. Он так жалобно скрипел, что Сергей всерьез опасался за сохранность автомобиля. Впрочем, старый конь не подвел и преодолел на десять километров больше, чем рассчитывал Сергей. Дальше дорога оказалась безнадежно размыта паводковыми водами. Не найдя объезда, Жуковский навьючил на себя рюкзак, спальный мешок, ружье и все остальное снаряжение и отправился дальше пешком. Машину пришлось бросить прямо там, где остановился, потому что место было совершенно безлесное и спрятать ее было негде. Успокаивало лишь полное отсутствие каких-либо следов – значит, в этом году здесь никто не появлялся и, даст Бог, не появится.

Он помнил, что до стана осталось примерно сорок километров, дорога шла по распадкам, без крутых подъемов и перевалов, поэтому шагал бодро и отшагал почти без остановок около трети пути. Было светло, еще стояли белые ночи, и можно было идти дальше, но Сергей решил отдохнуть, потому что завтра предстоял нелегкий день.

Остановился у ручья, вскипятил чай, поужинал. Приготовил место для ночлега, выстелив его лапами кедрового стланика, поверх которого разложил спальный мешок, и улегся, вдыхая полной грудью пьянящий хвойный аромат. Ни разу за последний год ему не было так хорошо и спокойно, куда-то ушла порожденная безысходностью душевная боль, которая, оказывается, бывает страшнее боли физической. Сергей думал о происходящих вокруг него таинственных событиях. Кто такие эти люди, обладающие поразительными способностями, – «дядя Ваня» и Степан? Экстрасенсы? Что-то не приходилось ему встречать экстрасенсов, способных излечивать смертельные болезни, убирать рубцы на сердце и читать в чужой памяти, как в открытой книге.

Вспомнился один экстрасенс, который демонстрировал свои способности в подгулявшей студенческой компании (Сергей тогда учился в Москве). Одному он заговорил больной зуб, у другого унял головную боль. А одну девчонку усадил на стул и объявил, что сейчас будет вытаскивать ей мозги. Став сзади, он начал делать пассы руками. Девчонка не видела его действий, но, когда экстрасенс, будто бы собрав что-то в горсть, стал поднимать руки над ее головой, схватилась за уши и дико завизжала.

Когда очередь дошла до Сергея, способности экстрасенса вдруг куда-то пропали. Правда, сам он об этом не узнал, потому что Сергей во всем с ним соглашался, поддакивал.

– Здесь тепло?

– Да-да, тепло, даже горячо!

– А здесь холодно?

– Ой, даже мороз по коже!

Из жалости, что ли?

Вот только новые знакомые ничуть не походили на ту публику. Слишком все было серьезно. А Степан говорил про целую организацию… Да, когда читаешь про подобное в книжках, все воспринимается легко, но вот такое коснулось тебя, и тут недолго и крыше поехать… Все-таки, почему именно он понадобился этой организации, что в нем такого исключительного?

Оставшийся путь Сергей одолел назавтра до полудня. Заброшенный много лет назад поселок золотодобытчиков, несмотря на яркое солнце, производил жутковатое впечатление. Почти все строения сгорели, лишь черные прямоугольники на земле напоминали о них, а от двух домиков, которые огонь пощадил, остались только зияющие пустыми окнами срубы. Сергей перекусил возле ручья, который пробил себе русло через самый центр поселка, и пошел дальше.

От ремонтной зоны тоже почти ничего не осталось, кроме прячущихся в траве ржавых железок и покосившейся перекладины тельфера. Дальше на несколько километров тянулись старые выработки – галечные и песчаные отвалы, покрытые редкой травой. Отсюда до заветного места было совсем недалеко. Сергей шел, вспоминая: здесь стоял промывочный прибор, которым намывали по пять килограммов за смену, такое хорошее было содержание металла. Здесь в паводок утопили бульдозер, да так, что и доставать не стали. А тут прямо из кабины самосвала застрелили сохатого…

Миновав место, где когда-то была шахта, в которой его чуть не завалило, Сергей свернул направо, поднимаясь на небольшую, поросшую мелкими лиственницами полку, метров на пятьдесят поднятую над распадком. Тут, сложив на землю снаряжение, он потратил не меньше часа, прочесывая местность. Старый шурф, почти сровнявшийся с землей, обнаружил, когда уже почти потерял надежду его увидеть.

Дальше дело пошло быстрее. Определив угол к ручью, Сергей скоро нашел всю шурфовочную линию, а за ней еще две. Мысленно очертив границы месторождения, прикинул, где может быть самое богатое содержание металла, если он вообще здесь есть.

Что-то он не припоминал, чтобы добыча производилась в местах, лежащих так высоко над ложем ручья. Но мало ли, он же не геолог…

Долго сидел около шурфа, почему-то не приступая к работе. Может быть, боялся, что сейчас могут рухнуть все его надежды? И что ему придется убедиться в очередной раз, что чудес не бывает и пора возвращаться на грешную землю, а точнее – мордой в грязь?

Наконец взяв себя в руки, Сергей сходил за инструментом и приступил к делу. Сверху шурф примерно на метр был заполнен камнями, причем валуны лежали вперемешку с обломками скальной породы. Это свидетельствовало о том, что кто-то специально натаскал их сюда. Ладно, валуны, их было достаточно кругом, но за скальной породой пришлось бы спускаться в распадок, к отработкам, или, наоборот, лезть высоко в сопку. Это мог проделать только покойный Прохоров, чтобы скрыть свою находку. Сергей выбрасывал камни из шурфа до самого вечера, решив не останавливаться, пока не доберется до коренной породы.

А вот и она, темно-серая, почти черная, слегка похожая на ощупь на жирный графит. Кое-где попадались куски мутно-прозрачного кварца. И почти сразу в одном из таких кусков Сергей увидел тусклую желтовато-зеленую блямбу, будто кто-то капнул расплавленным металлом и тот навеки застыл, вмурованный в камень. Разбив кварц несколькими ударами ломика, он выковырял плоский, похожий на кусок толстой фольги, самородок, подбросил на ладони – пожалуй, должен потянуть граммов на двадцать, не меньше.

Сергей присел на большой валун, только сейчас почувствовав, как устал за эти два дня. Но что значила сейчас любая усталость? Он едва сдерживал радостный вопль – не соврал! Не соврал старый зэчара!

Назавтра он, расширив шурф, целый день таскал породу вниз, к ручью, набирая из самого золотоносного слоя – сантиметров двадцать над коренными породами, и столько же самих коренных. Насыпал в рюкзак, сколько мог поднять, и, согнувшись, нес вниз. Он уже не сомневался, что делает это не зря, потому что, пока копал, нашел еще самородки.

Следующий день был посвящен промывке того, что наносил вчера. Сергей набирал лоток породы и долго полоскал его в ручье – течение уносило песок, а на дне лотка оставался слой тускло поблескивающего металла. К вечеру, по самым скромным прикидкам, его добыча составляла никак не меньше пятисот-шестисот граммов. Сергей произвел в уме несложные вычисления. Выходило, что или он случайно попал в самое ядро россыпи, или Пахомов сильно ошибся в оценке своей находки и действительный запас металла на этой небольшой полке был гораздо больше тонны.

И только теперь Сергей задумался: а что же дальше? Во-первых, он никогда не интересовался, сколько сейчас стоит золото, во-вторых – не имел понятия, где можно его реализовать, в-третьих – сколько нужно намыть, чтобы рассчитаться с долгом? Вспомнилось, что Степан сказал – лучше с собой не бери. Наверное, это правильно, он ведь отдает целое месторождение с огромными запасами, которого с лихвой хватит на оплату долга. Но как бросить живые деньги после всего пережитого?

Сергей отлично понимал: то, чем он сейчас занимается, – нарушение закона. Пока просто моет золото, это незаконная разработка недр. А когда попытается продать намытое – это уже нарушение правил о валютных операциях, очень серьезная статья. Но угрызений совести по этому поводу он не испытывал, полагая, что государство отобрало у него гораздо больше. Бездушное государство, доводящее людей до края, сталкивающее их в пропасть и бесстрастно наблюдающее за их агонией и гибелью…

По зрелом размышлении, Сергей решил заканчивать промывку и возвращаться в Магадан, где, как обещал Степан, они должны были встретиться. А там будет видно…

…УАЗ преспокойно стоял там же, где Сергей его оставил, никто за прошедшие дни здесь не появлялся. Завернув полиэтиленовый пакетик с золотом в грязную обтирочную тряпку, он спрятал его в багажном отделении под кучей замасленных гаечных ключей. Теперь он ехал быстрее, не слишком жалея машину – если что, будет чем расплатиться за ремонт. До трассы доехал без приключений, но, миновав несколько километров после поворота, еще издали увидел стоящий на обочине жигуленок с характерной милицейской раскраской. От машины отделился гаишник и взмахнул жезлом. Сергей затормозил и остановился. Рядом с жигуленком стояли еще двое, одетые в камуфляж без знаков различия, с автоматами на плечах.

– Лейтенант Морозов. Ваши документы, пожалуйста, – произнес гаишник привычную фразу.

Сергей протянул ему документы вместе с доверенностью.

– Откуда следуете?

– Из Сусумана.

Может быть, пронесет?

Не пронесло. Не отдавая документов, лейтенант сказал:

– Прошу предъявить машину к досмотру.

Внутри у Сергея похолодело, но он не подал вида и спросил:

– А что, собственно, случилось? Разве я что-нибудь нарушил?

– В области проводится операция по выявлению хищений драгметалла, и у нас есть полномочия на досмотр.

Сергей не стал спорить. Дай бог, ментам не захочется копаться в грязных железках. Он открыл все двери машины. Увидев лежащее на заднем сиденье ружье, двое в камуфляже подняли автоматы.

– Разрешение на оружие?

Под пристальными взглядами и направленными на него стволами Сергей медленно, не делая резких движений, достал бумажник. С этим у него все было в порядке – документы оформлены правильно, ружье не заряжено, патроны лежат отдельно, в рюкзаке.

– А зачем вам ружье? – возвращая разрешение, подозрительно спросил гаишник. – Кажется, сейчас всякая охота закрыта?

– А на всякий случай. Говорят, медведи пошаливают.

Это было правдой, за лето уже несколько человек погибли при встречах с голодными косолапыми.

Удовлетворившись таким объяснением, камуфлированные, забросив автоматы за спины, принялись за осмотр салона уазика. Настроение у Сергея падало с каждой минутой, потому что это был даже не досмотр, а профессиональный обыск, и обыскивающие не упускали из вида ни одного самого укромного уголка. Покончив с салоном, они велели открыть багажное отделение, забитое всяким хламом, который может пригодиться раз в десять лет. Менты и в самом деле не захотели пачкать руки, они просто приказали Сергею:

– Выложите все из багажника.

Он вытащил весь хлам на землю. Сверток с золотом лежал среди промасленных тряпок, ничем не выделяясь.

– Доставайте все! – непреклонно сказали ему.

Сергей сгреб тряпки в кучу, стараясь, чтобы сверток оказался внутри, и осторожно вытащил из машины, чтобы тоже положить на землю. И тут ему не повезло, тряпка развернулась, и прозрачный пакет с золотом выпал на всеобщее обозрение. И – закрутилась карусель.

– Лежать! Мордой в землю, сука! Руки за голову!

Хоть он и не пытался сопротивляться, его моментально сбили с ног, уперли в затылок автоматный ствол, защелкнули на заведенных за спину руках наручники. Один из ментов бубнил в рацию:

– Амур три, амур три, я амур четырнадцать… я амур четырнадцать… а, черт, далеко, не слышат! Ладно, мужики, пакуем голубчика!

Сергея рывком подняли с земли и поволокли к милицейской машине, не давая разогнуться. Вдруг их хватка ослабла, и, получив возможность поднять голову, он увидел, что по дороге на большой скорости к ним приближается японский джип «лендкрузер». Один из камуфлированных поднял автомат, но, когда джип остановился и из него вышел огромный человек, тоже одетый в камуфляж, забросил оружие за спину, вытянулся перед великаном и стал что-то быстро ему докладывать. Приехавший показал какой-то документ, что-то ответил. Доносились отдельные обрывки разговора: «…оперативная необходимость… под прикрытием». Сергей стоял и глупо улыбался, потому что так вовремя приехавшим человеком был Степан.

…Когда «лендкрузер» и УАЗ исчезли за поворотом дороги, гаишник спросил камуфлированного:

– Слышь, Андрюха, а кто это был?

– А ты разве не знаешь? Подполковник Курилов из Москвы, из главного управления. И чтобы об этом – никому…

Отступление 2

Из священной памяти ордена

Время: незадолго до Р. Х. Место: от Урала до Средиземного моря

…И удалит Господь людей, и великое запустение будет на этой земле. И если еще останется десятая часть на ней, и возвратится, и она опять будет разорена; но, как от теревинфа и как от дуба, когда они и срублены, остается корень их, так святое семя будет корнем ее. Исаия, 6: 12–13

Не все общины братьев по Духу в разных землях смогли уберечься от гнева Создателя, многие погибли, не найдя надежного убежища. Где-то их осталось слишком мало, меньше нужного числа, и они выродились в людей плоти, потеряв память рода, а вместе с ней и силу Духа.

Выжившие кочевали по всей земле в поисках непробужденных, чтобы сохранить свое число. Обширна была земля, великое множество племен и народов населяло ее, но все равно сталкивались иногда сохранившие Дух с отступниками, которые от века в век все дальше отходили от замысла Создателя. Сходились тогда они в невидимой миру, но страшной схватке за ожидающие пробуждения души. И столько их гибло в этой войне с обеих сторон, что они стали забывать отпущенный человеку на заре веков срок в тысячу лет. Даже пятисотлетние стали среди них редки. Долгие века ни те, ни другие не хотели уступить или одуматься, испытывая терпение Создателя. Сами они не рожали себе потомства, и однажды подошел срок, когда не хватило их числа для пробуждения спящих, и исчезли они с лица земли. А носители Духа продолжали появляться на свет, но так и оставались непробужденными, подобно семени, не попавшему в плодородную почву.

6

Ивана Матвеевича Фотиева, так теперь звали человека с прямой спиной, старейшину Ордена, в Магадан привела обязательная для каждого миссионера обязанность. Будь ты старейшиной или только вчера пробужденным, стоящим в самом начале познания, – когда приходит твой срок, отправляйся в путешествие по отведенной тебе территории в поисках спящих – потенциальных носителей Духа. В этот раз ему выпал сложный регион – Колыма и Чукотка с огромными расстояниями и редким населением. Такие регионы всегда доставались самым старым и опытным миссионерам, которые слышали на большом расстоянии.

Поиски на этих территориях всегда влетали в копеечку. Особенно дорого обходилась авиация, без которой работать было невозможно, но деньги не имели значения там, где речь шла о самом существовании рода первозданных. Казалось, можно было бы и обойти вниманием такую малонаселенную местность, когда в каком-нибудь мегаполисе народу живет в десятки раз больше. Но иногда на территориях с большой плотностью населения рождалось меньше носителей духа, чем в пустынной тундре.

Начал Фотиев с Чукотки, побывав в Анадыре и всех крупных поселках, а мелкие поселения и стойбища кочевников – чукчей и эскимосов – прослушал прямо с самолета. На всей огромной территории оказался лишь один спящий – недавно родившийся сын инженера Билибинской атомной электростанции. Иван Матвеевич пометил излучение мозга младенца, чтобы никто из поисковиков не «открыл» его повторно, и отправился дальше. Отец ребенка скоро получит очень заманчивое приглашение на работу в Москве, от которого, конечно, не откажется. Там семья будет взята под опеку, чтобы ребенок рос и воспитывался в духе Божьих заповедей, а назначенный наставник обережет его от влияния отступников.

Больше на Чукотке Фотиев не нашел никого, но все равно остался доволен, потому что потенциальную силу ребенка оценил гораздо выше средней.

Не удалось также разыскать ни одного спящего ни на Колыме, ни в самом городе Магадане. Но даже такой результат вполне удовлетворял Фотиева. Чаще всего подобные поиски заканчивались и вовсе безрезультатно.

Покончив с делами, он уже вызвал к гостинице такси, чтобы ехать в аэропорт, когда услышал Зов. И все перестало существовать для него, потому что это был Зов, знакомый ему издавна, тот самый, который когда-то услышала Анна в Хабаровске. Зов человека, которого тридцать два года безуспешно разыскивал весь орден.

До больницы Фотиев добежал за десять минут, благо ему не нужно было спрашивать дорогу. Безошибочно нашел кардиологическое отделение и, сметая препятствия, отобрав у кого-то по дороге белый халат, ворвался в палату интенсивной терапии.

Если бы он опоздал на несколько минут, то ничего уже не успел бы сделать. Точнее, в обычном понимании, он уже опоздал, но все-таки он был миссионером с огромным опытом. Рядом с больным суетился молодой, слегка растерянный доктор, не понимая, что сердце уже остановилось. Фотиев подвинул его в сторону, наложил руки на грудь умершего. Вот он, разрыв задней стенки. Ничего, его силы должно хватить…

И все-таки это была очень трудная работа. Когда сердце забилось, Иван Матвеевич обессиленно сел на стул, подмигнул молодому врачу и сказал:

– Молодцы мы с тобой! Дальше все будет нормально…

В этот день самолет в Москву улетел без одного из пассажиров.

Еще несколько дней Фотиев наблюдал за Сергеем Жуковским. Наблюдал только за его физическим здоровьем, потому что сознание закрылось сразу, как только миновала непосредственная угроза жизни. Но за то короткое время, что оно было открыто, Иван Матвеевич прочитал в нем гораздо больше, чем когда-то удалось Анне. И был поражен.

Вечерами, лежа в гостиничном номере, он невидяще смотрел в потолок и перелистывал в памяти огромный объем неписаной истории ордена. И пришел к выводу, что за тысячелетия появились лишь несколько людей духа подобной силы, последний из которых ушел из жизни вскоре после крещения Руси. Но ни один из них – ни один! – не мог прятать свою сущность, закрываться непроницаемой завесой, как это удавалось делать Жуковскому. Именно поэтому ни миссионеры, ни их противники не смогли выйти на его след, и он прожил до тридцати семи лет непробужденным. Обычно готовность к пробуждению наступала у спящих в семнадцать-восемнадцать лет, когда, в основном, формировалась личность и человек был готов к принятию ответственного решения.

Но одно дело, когда ведешь человека с малолетства, исподволь готовя его, оберегая от влияния противника (надо сказать, уберечь удавалось не всегда). А перед пробуждением открываешь ему всю правду, предлагая не только очень долгую жизнь, но и огромную ответственность. И жизнь не всегда оказывалась долгой, чего тоже не скрывали от кандидата в миссионеры. Каждому задавали ритуальный вопрос – готов ли кандидат к новой жизни, по доброй ли воле идет на пробуждение? А потом круг из двадцати четырех приступал к долгому обряду, потому что случаев отказа не было никогда…

После этого одни из них оказывались в московском институте на закрытом факультете, куда не было доступа посторонним, а другие – в военном училище в средней полосе России, на самом засекреченном отделении. А в иные годы факультеты приходилось закрывать, потому что некому в них было обучаться.

Первая часть жизни в новом качестве была самой трудной. Слишком часто случались срывы и трагедии, в основном из-за непреложного правила – миссионер не может видеться со стареющими родными, с любимыми, на глазах превращающимися в развалины, в то время когда он долгими десятилетиями сохраняет молодость. Поэтому каждый начинающий находился под строгим надзором наставников, пока не уходил из жизни последний из его родных и у него не оставалось никаких прежних привязанностей.

А тут человек, способный в перспективе стать величайшим миссионером, но совершенно не подготовленный к такому повороту в своей жизни. Фотиев сумел в то короткое время, когда сознание Сергея открылось, оценить его весьма противоречивую личность и сразу понял, что отступникам здесь делать нечего, Жуковский никогда не примет их взглядов. Но и принять безоговорочно законы ордена он не готов. Слишком круто замешанная каша забивала голову этого до удивления невезучего в жизни человека, а личность формировалась на сломе времен, что тоже не способствовало ясности миропонимания.

Пробуждение его в таком состоянии было крайне рискованным мероприятием, учитывая огромную стихийную силу. Примерно то же самое, что посадить несмышленого ребенка за руль самосвала и выпустить в город в час пик…

Но Фотиев не зря прожил на земле почти восемьсот лет, пережив несколько изменений. Общий план действий у него уже был готов. И неважно, что потребуется время, – на отсутствие терпения он никогда не жаловался.

Иван Матвеевич вызвал в Магадан Степана Бойцова, а сам улетел в Москву, где разворачивались очень тревожные события. Один из новоявленных российских миллиардеров, давно известный как носитель мутировавшего Д-гена, каким-то образом близко подошел к тайне ордена. А кроме того, по некоторым косвенным данным, он затевал какое-то гнусное дело, представляющее угрозу людям.

Ох уж эти новомодные словечки! Мутации, гены, хромосомы… Ничего нового ордену они не несли. Д-геном назвали частицу Духа, живущую в сердце каждого миссионера, а то, что людская наука открывала сейчас, людям Духа было известно с незапамятных времен. Они не нуждались в терминологии, они просто знали, потому что их самым великим представителям удавалось черпать знания из разлитого вокруг эфира, который великий провидец человечества Вернадский назвал ноосферой.

Давно были известны и случаи различных изменений, вырождений или ослаблений Духа, названные ныне мутациями. Носители таких генов часто обнаруживали способность к самопробуждению. И хотя они не приобретали настоящей силы Духа, полного объема присущих первозданным ментальных возможностей, но могли творить, по людским меркам, немалые чудеса. Так появлялись колдуны, ведьмы, гадалки, прорицатели и другие чудотворцы. Некоторые из них проживали удивительно долгую жизнь.

Недавно появилась теория, объясняющая происшедший в древности раскол среди носителей духа, разделивший их на хранителей и отступников. Теория новомодная, основанная опять-таки на новых научных терминах. Д-ген, гласила она, у части носителей по неизвестной причине претерпел изменения, то есть мутировал, и отступники стали, по сути, отдельной ветвью, разновидностью носителей духа. Фотиев в чем-то соглашался с молодыми теоретиками, потому что испокон веков противники отличались окраской того, что сейчас называли аурой, а Иван Матвеевич привык звать по старинке – состоянием духа. Но понимал, что никакая это не отдельная ветвь, а изменения в ауре обусловлены только лишь внутренними убеждениями.

Раскол он объяснял не банальной мутацией, а вмешательством свыше. И свято верил в свое предназначение – именно он, глава ордена миссионеров Иоанн, любыми путями положит конец вековечной вражде.

Все эти мысли проносились в голове старейшины на высоте девяти километров над землей, в самолете, выполняющем рейс номер шестьдесят два «Магадан – Москва», когда он наблюдал в иллюминатор бесконечные горы, с кое-где покрытыми снегом вершинами. Горы всегда действовали на него завораживающе – может быть, потому, что его детство прошло в маленькой деревушке, прилепившейся к склону Карпат.

А когда пейзаж сменился и пошла сплошная плоская тундра, покрытая россыпью больших и маленьких, почти идеально круглых озер, сменились и мысли Фотиева, переключившись на дела дня нынешнего.

Итак, Роберт Капитонович Сидорин, олигарх, имеющий возможность оказывать существенное влияние на состояние дел в России, он же носитель измененного гена, благодаря которому приобрел не совсем обычные для нормального человека способности. В частности, чрезвычайно обостренную интуицию и способность предвидеть наиболее вероятные линии развития грядущих событий. В сочетании с полным отсутствием моральных принципов и давно сложившимся характером законченного негодяя такие способности смешивались в очень опасный коктейль. Недавно стало известно, что в руки Сидорина попали кое-какие сведения из разных источников, сопоставив которые можно было выйти на орден.

А еще у Фотиева появилось сильное подозрение, что поразивший Сергея Жуковского инфаркт вовсе не был простой случайностью. Монстр начинал выходить из-под контроля…

7

Всю последнюю неделю Сидорина преследовало неясное ощущение предстоящих перемен, которое никогда раньше не обманывало его. Так было перед началом чубайсовской приватизации – тогда он, прислушавшись к внутреннему голосу, бросил все средства (да еще и кредитов набрал) на скупку ваучеров – и не прогадал, став обладателем по-настоящему огромного состояния. Так бывало и потом еще не раз, поэтому своим ощущениям Сидорин привык доверять. А началось все с пустяка, едва ли достойного внимания. Кто-нибудь другой и не заметил бы подобной мелочи, но только не Роберт.

Работая с программой доктора Лифшица (так Роберт для краткости ее именовал, хотя, по сути, программа была его собственным детищем), он обратил внимание на тревожное мигание на мониторе. Это означало, что компьютер разглядел нечто необычное в генетической карте одного из введенных в программу объектов. Роберт пометил для себя, что нужно будет показать данные по этому объекту доктору, и на время забыл про него. Работал еще часа два, но какой-то червячок грыз его изнутри, мешая сосредоточиться. Он вернулся к смутившему его файлу, внимательно просмотрел материалы. Вроде бы все было как обычно, вот только что-то в структуре генетического анализа… Сидорин для сравнения открыл несколько других генетических карт. Точно, вот этой цепочки не было ни у кого. Роберт задействовал систему поиска и убедился, что в базе данных такой тип попался впервые.

Сидорина не оставляло чувство, что где-то он уже сталкивался с подобным. Весь вечер он ходил сам не свой, даже отменил рандеву в бассейне с двумя молоденькими работницами своего банка, которых заприметил еще на прошлой неделе. А за ужином, уже допивая чай, вдруг хлопнул себя по лбу и помчался в кабинет. Вот оно! Конечно, этот отдельный файл и не мог входить ни в какую базу данных, и уж тем более не мог быть внесен в программу Лифшица. Потому что этот файл содержал данные его, Роберта Капитоновича Сидорина, генетического анализа, который он сделал на всякий случай и, не показывая доктору, убрал подальше. Меньше знает – крепче спит!

И теперь оказалось, что странность в генетическом коде какого-то кубанского пенсионера пусть не идентична, но очень напоминает таковую в его собственной генетической карте. Сидорин набрал номер Александра Николаевича Скворцова, большого доки в области разведки и контрразведки, и завертелся сложный, но отлично отрегулированный механизм, позволяющий узнать практически о любом человеке даже то, что он сам про себя не знал.

* * *

Первые сведения об Никодиме Волкове – так звали заинтересовавшего Роберта человека – поступили уже к обеду завтрашнего дня и оказались совершенно неожиданными, если не сказать больше. Волков оказался… колдуном! Именно так называли его соседи-станичники. Он заговаривал болезни, привораживал женихов, снимал порчу, к нему обращались при засухе, чтобы наслал дождь. Многое он умел делать. И главное, как утверждали опрошенные, все эти чудеса он проделывал на самом деле, без дураков!

Несмотря на статус колдуна, по определению имеющего отношение к нечистой силе, был Волков очень набожным человеком, постоянно посещающим церковь.

И еще одна странность – возраст Волкова. По документам ему было восемьдесят четыре года, а выглядел пенсионер самое большое на шестьдесят, этакий бодренький крепыш – боровичок, тверденький, не ущипнешь…

Роберт не успокоился, приказал копать глубже. Результаты оказались еще интереснее. Оказалось, что возраст Волкову записали с его же слов во время войны, когда на нем сгорела одежда вместе с документами, а сам он чудом остался жив. Сколько лет колдуну на самом деле, оставалось только гадать, но Сидорин подозревал, что больше, чем написано в паспорте. Если это на самом деле так, возбужденно думал Сидорин, то впереди проглядывают новые, очень интересные перспективы.

Обе генетические карты – свою и Волкова – Роберт показал Лифшицу, не называя фамилий. Занятый своими делами, доктор сначала отмахнулся, но, рассмотрев бумаги, пришел в сильнейшее возбуждение, заявив, что видит такое впервые. Выстроенная подобным образом генетическая цепочка должна обеспечить какие-то оч-чень интересные способности организма, и он, Лифшиц, просто обязан увидеть обоих этих людей. Роберт не стал ничего объяснять доктору, и уж тем более то, что один из них в данный момент стоит перед ним. Свои планы он не собирался раскрывать никому.

Сидорин переориентировал мощный механизм своей разведки по вновь введенным ключевым понятиям. Одним из них было долголетие. Роберт приказал искать любые упоминания о случаях не просто долгой, а очень долгой, не вписывающейся в привычные представления жизни. Второе ключевое понятие – необычные способности, подтвержденные документами и свидетелями.

У Сидорина работали профессионалы, отученные произносить слово «невыполнимо» и обсуждать кажущиеся странными приказы. Их возможности, обеспеченные давними и крепкими связями, сохранившимися с прежних мест службы, сильно подкреплялись финансовыми возможностями Роберта. А уж если он чувствовал окупаемость вложения, то денег не жалел. Обычно происходило так: человек, в услугах которого нуждался Сидорин, раздумывал, стоит ли риск, неизбежно сопровождающий подобные операции, ожидаемого вознаграждения. Когда же от Роберта приходили и предлагали в десять раз больше ожидаемого, ломался практически каждый.

Хлынувший поток информации чуть не захлестнул Роберта. Оказалось, что всяческая небывальщина с давних пор интересовала не только досужих, жадных на сенсации журналистов, но и серьезные органы. Материал накопился обширный. Отбросив данные о всякого рода летающих тарелках, составляющих большую часть полученной информации, Сидорин сосредоточился на людях с необъяснимыми возможностями. Таковых оказалось немало, даже в нынешнее время. Кануло в небытие всевластие партии большевиков, а сведения о чудесах продолжали собираться, систематизироваться и храниться в закрытых архивах.

Выделив несколько наиболее достоверных случаев колдовства, Сидорин приказал любыми способами раздобыть генетический материал обладателей этих способностей, что и было выполнено в кратчайшие сроки. Анализы лишь подтвердили то, о чем и без них догадывался Роберт. У всех фигурантов была выявлена генетическая цепочка, пусть не идентичная таковым у Волкова и его самого, но очень похожая.

Крайне интересной оказалась и информация по долгожителям. Их списки неожиданно (или вполне ожидаемо?) частично совпадали со списками колдунов. А еще закинутый невод поиска зацепил отрывочные, туманные сведения о людях, живущих уж и вовсе сказочно долго – больше двухсот лет! – и входящих в некую мифическую тайную организацию. Эти материалы, доставшиеся КГБ в наследство от какой-то царской тайной службы, были пополнены падкими на все таинственное чекистами, а потом бесследно исчезли, сохранившись лишь в памяти одного отставного полковника, работавшего когда-то на этом направлении.

Тут Роберт вспомнил читанное когда-то в случайно попавшей в руки Библии: «и было всех дней его восемьсот девяноста пять, и он умер». А почему бы и нет? Ведь, по зрелом размышлении, если отбросить мистический бред, эта книга – довольно точные исторические хроники избранного народа. Хотя Сидорин сам имел отношение к этому народу по линии матери, он искренне не понимал, за что его можно было избрать. Судя по описанным в книге деяниям, окружающие племена имели все основания ненавидеть этих избранных, и некоторые даже пронесли ненависть сквозь века до нынешнего времени. Может быть, книга не врет и про долгую жизнь древних? Может быть, и сейчас есть такие люди?

Хаотические данные никак не желали складываться в стройную картину. Чтобы прояснить ситуацию и сделать какие-нибудь выводы, Роберт решил лично встретиться с одним из собратьев по генокоду, для чего вылетел в Краснодар, откуда неприметная серая «Волга» доставила его в уютную, утопающую в садах станицу на берегу Кубани.

Никодим Волков в жизни выглядел еще лучше, чем на фотографии. Это был невысокого роста, крепенький, почти без морщин на румяном лице человек, которого язык не поворачивался назвать стариком. У Роберта не было никакого плана предстоящего разговора, потому что в делах он полагался на интуицию, всегда срабатывающую во время ответственных переговоров. А нынешний случай был особенно сложным, Волков как-никак обладал неведомыми пока способностями, и нужно было держаться настороже.

Сидорин с ходу попытался объяснить свой визит желанием поправить у целителя здоровье, но получил обескураживающий ответ:

– Не ври, парень, нет у тебя никаких болезней, и не нуждаешься ты в помощи. Это вон у твоего пса цепного, – он показал в окно на стоящего около машины телохранителя, – хоть он и спортсмен, и пистолет под мышкой таскает, а скоро почка у него откажет. Хочешь, я ему помогу?

– Обойдется, к врачам в Москве отправлю, – буркнул Роберт, лихорадочно обдумывая дальнейшее поведение. – У меня к тебе дело поважнее.

– А я с нехристями дел не вожу, – сердито сверкнул глазами Волков.

И снова попал в точку. Сидорин был убежденным атеистом, более того, испытывал необъяснимую, немотивированную ненависть ко всем служителям культа, называя их не иначе как «проклятые клерикалы».

– Ладно, дед, – оценив сложившуюся ситуацию, пошел напролом Роберт, – не будем кота за хвост тянуть. Я ведь кое-что про тебя знаю, хотя бы то, что ты возраст свой сильно приуменьшил. Ты мне многое должен рассказать, и расскажешь, не сомневайся. Есть у меня возможности тебя разговорить.

– Во-первых, я тебе не дед, – спокойно ответил Никодим. – Не дай мне Господь такого внучка! А во-вторых, голубь мой, грозить мне не надо, а то, глядишь, через пять минут около хаты полстаницы мужиков с кольями соберется. Так что уезжай в свою Москву подобру-поздорову. И еще тебе скажу – не знаю, что ты задумал, только неправедное это дело, бесовское. Если не откажешься, плохо это кончится, и раньше всего для тебя самого.

Сидорин выскочил от Волкова взбешенный. Наверное, с самого детства он не чувствовал себя таким униженным. В машине, немного успокоившись, он решил, что применять сейчас против старика методы силового воздействия нерационально, потому что был уверен – старый фанатик ничего не скажет сверх того, что уже сказал, хоть режь его на куски. Месть за унижение, разумеется, последует, это просто неизбежно. Но позже.

Говорить телохранителю о предупреждении старика Сидорин не стал…

8

Сергей устал удивляться, и по этой причине даже не задавал себе вопроса, каким чудесным образом в самый нужный момент пришло спасение в лице Степана. Сидя рядом с ним в салоне «лендкрузера» (за руль УАЗа Степан усадил своего водителя), Сергей выслушивал нелицеприятную характеристику, которую Степан выдавал ему, не отрывая глаз от дороги. Рапорт от Сергея он уже принял, за работу поблагодарил, но в остальном… Лучше бы Сергею сквозь землю провалиться.

– Ты, Серега, по жизни – законченный лох, – говорил Степан. – Тебя что, ошибки ничему не учат? И не дурак ведь вроде, а таких глупостей вечно наделаешь…

Степан помолчал минуту, как бы давая Сергею возможность переварить услышанное, потом продолжил:

– Сказано тебе было – не тащи золото с собой, так нет, нахапался… Зачем оно тебе понадобилось?

– А долг за меня кто отдавать будет? – огрызнулся Сергей.

– Ты насчет этого? – как-то вскользь, будто о чем-то несущественном, обронил Степан. – Не переживай, все в порядке, долг возвращен, к тебе претензий ни у кого нет.

С души Сергея упал страшный груз, и ему стало стыдно за свое детское поведение, особенно когда Степан сказал:

– Ведь все равно того, что ты взял с собой, не хватило бы, чтобы долг отдать. Так зачем было рисковать?

– Ну, хоть что-то… – промямлил он, чувствуя, что лицо заливает краска, – все не с пустыми руками…

– Ладно, оставим эту тему, – наконец смилостивился Степан. – Перейдем к насущному. Коммерцию отныне ты бросаешь, это даже не обсуждается. Но на работу устраиваться не пойдешь, не до того будет. Поэтому вот тебе на первое время.

Он бросил на колени Сергея перетянутую резинкой пачку стодолларовых бумажек и добавил:

– Можешь считать это премией за найденное месторождение. А когда мы выиграем конкурс на его промышленную разработку, ты станешь акционером и будешь получать дивиденды.

Сергей, естественно, не стал отказываться, но сказал:

– Я понимаю, после всего сделанного для меня ты имеешь полное право командовать. Но может быть, и я имею право хотя бы что-то узнать?

– Разумеется, – согласился Степан, – со временем ты узнаешь все. А кое-что я расскажу тебе прямо сейчас.

До самого Магадана Степан рассказывал о существующем с древних времен сообществе людей, которым многое дано, в том числе и долгая жизнь, и необычные возможности, но с которых много и спрашивается.

– Это что-то вроде масонов? – спросил с наивным видом Сергей, сбив торжественность момента.

– Ну что ты, – ответил Степан, подумав, что не так уж прост этот парень и нелегко будет навесить ему на уши ту лапшу, которую приготовил для него Фотиев. – Какие же мы масоны? Да ты и сам скоро убедишься.

– А чем же вам, всемогущим, глянулся такой законченный лох, как я?

– Своими возможностями. Ты о них пока не знаешь и овладеть ими самостоятельно не сможешь. Тут нужно время и наша помощь.

– Но почему ты так уверен, что я соглашусь стать членом какого-то тайного общества? Откуда я знаю, кому вы служите на самом деле? Чудеса ведь дело такое… их не только ангелы демонстрируют.

– Мне что, перекреститься? – усмехнулся Степан. – Пожалуйста, если это тебя убедит, – он наложил на себя размашистое крестное знамение. – Нет, уговаривать тебя я не буду, сам все решишь. А пока отдохни, уладь семейные дела, поразмышляй. Встретимся через несколько дней.

На въезде в город Жуковский пересел в свою машину, и они расстались. Не заезжая домой, он отправился прямо в гараж, решив, что заберет снаряжение из машины завтра. Переехал по гремящему металлическому мосту через речку Магаданку и углубился в беспорядочное скопище разнокалиберных гаражей. Миновав несколько поворотов, подрулил к выкрашенным желтой краской воротам. Приятель, у которого Сергей брал машину, был хозяином двух рядом стоящих гаражей, в одном из которых держал УАЗ, а в другом – «хонду». Сейчас он как раз был на месте, только что они с соседом раздавили бутылочку белой и собирались теперь по домам. Сосед служил в милиции, садиться за руль под градусом не боялся, поэтому друзья собирались ехать на машине. Предложили подвезти и Сергея, но он отказался – идти ему было совсем недалеко, и он собирался еще привести машину в порядок.

В это время Степан со своим водителем, оставив «лендкрузер» на платной стоянке, прежде чем отправиться на ночлег в гостиницу областного управления внутренних дел, зашли поужинать в расположенную неподалеку шашлычную. Водитель по имени Павел на самом деле был капитаном спецназа, подчинялся по службе Степану, а по жизни боготворил его, ставя по ранжиру впереди командующего ВДВ, не говоря уже о министре обороны. Этот прошедший подготовку по классу «супер» боевой офицер внешне не производил впечатления, особенно рядом с командиром – был на полторы головы ниже, неширокий в плечах, но под камуфляжем скрывались сплетенные из гибких стальных тросов мышцы. Степану приходилось видеть Пашу на тренировках – то еще зрелище! Боец будто бы перетекал с места на место с такой скоростью, что взгляд не успевал зафиксировать движения. И Степан был далеко не уверен, что смог бы взять верх в рукопашной, если, конечно, не применять некоторых специфических способностей. А Павел знал, что, пока он рядом с командиром, его жизни не грозит никакая опасность, даже окажись они в эпицентре ядерного взрыва.

Они уже съели шашлык и допивали пиво, когда Степан замер, протянув руку ладонью вперед, будто делая Павлу предостерегающий жест, мол, тише, не мешай слушать! Потом бросил на столик крупную купюру и выбежал из шашлычной, увлекая за собой подчиненного.

Прохожие с удивлением смотрели на двух одетых в камуфляж мужчин, одного огромного, второго маленького, которые сломя голову неслись по улице, чудом избегая столкновений. Добежав до берега захламленной речки, прогрохотали по гулкому металлическому мосту и оказались в проезде между гаражами. Тут Степан жестом остановил подчиненного, сделал руками несколько условных знаков, и они разошлись по разным проездам, обходя гаражный массив. Павел достал и держал на взводе скорострельный пистолет, удлиненный цилиндриком глушителя. Степан в оружии не нуждался.

Сергей закончил с машиной, запер гараж и неспешно пошел к мосту. И неожиданно споткнулся на совершенно ровном месте, да так, что упал на четвереньки. Хорошо еще, что не держал руки в карманах, а то бы точно нос разбил. В этот же момент что-то хлестко ударило по бетонному фонарному столбу, да так, что полетели осколки, один из которых оцарапал Сергею щеку. Совершенно не соображая, почему это делает, будто в этот момент кто-то руководил его волей, он резко отпрыгнул в сторону и упал навзничь за приготовленную дорожниками кучу щебня, по которой тут же еще три раза хлестнуло, разметывая камешки. Потом невдалеке раздались два приглушенных хлопка, и стало тихо. Сергей поднял голову и увидел бегущего к нему Степана.

Павел бесшумно скользил вдоль гаражей, когда услышал смягченные глушителем выстрелы – эти звуки он никогда бы ни с чем не перепутал. Моментально определил направление – стрелок прятался в узком проходе между гаражами. Увидели друг друга они одновременно, но Павел оказался проворнее, противник успел направить на него пистолет, но нажать на спуск у него уже не хватило времени, потому что две пули попали ему прямо в сердце.

Когда подоспели Сергей и Степан, стрелок еще конвульсивно дергал ногами, руки его мелко вздрагивали, стуча по земле. Но он был уже мертв. Степан не стал упрекать подчиненного за поспешность. Все-таки Павел был обыкновенным человеком, пусть и с не совсем обычной подготовкой. И именно подготовка велела ему на уровне инстинктов – стреляй первым!

Сергею при виде убитого стало плохо, он побледнел и опустился на корточки, прислонившись спиной к стене гаража, так что Степану пришлось приводить его в чувство. Потом он отправил Павла проводить Сергея до дома, шепотом коротко приказав ему обеспечивать безопасность клиента до утра, а сам остался улаживать дела с милицией, которую вызвал по рации. Степан был сильно встревожен. Он успел кое-что разобрать в угасающем сознании убитого стрелка и понял, что тот не имел никакого отношения к клану отступников. Но кто отдал ему приказ, узнать уже не удалось, мозг умер.

В схватку вмешалась какая-то третья сила, и это очень не нравилось Степану.

Они проговорили с женой до поздней ночи, строя радужные планы на будущее. Конечно, Сергей рассказал ей только о своем предстоящем участии в разработке месторождения, сулившем хорошие деньги. И ничего о том, что выходило за пределы здравого смысла, потому что поверить в подобное было невозможно. Промолчал он и о покушении, о котором почему-то и сам почти не вспоминал, как будто это было мелким, не заслуживающим внимания событием. Он не догадывался, что Степан мягко поработал с его сознанием.

Давно им с Верой не было так спокойно на душе, наверное с тех самых пор, как он занялся коммерцией. Сейчас, когда с души упал тяжкий груз, можно было остановиться, оглянуться по сторонам, подумать о будущем.

Ночью Сергею снились очень странные сны. Он взлетел высоко в небо, окутанное голубой дымкой, и видел внизу толпы людей, пожары, сражения, землетрясения и извержения вулканов. Видел и картины мирной жизни, переполнявшие душу светлой радостью и покоем.

Проснулся очень рано и, еще лежа в постели, вдруг понял, что знает об ордене миссионеров гораздо больше, чем узнал вчера. А когда проснулась Вера, его зазнобило от неожиданности – он не то чтобы слышал ее мысли, нет, этого не было, но совершенно отчетливо видел все ее эмоции, и каждая была окрашена в свой цвет.

9

Когда Иван Матвеевич Фотиев прилетел в Москву, ему сразу доложили, что уже третий день встречи с ним добивается Захар, глава российского клана отступников, или отшельников, как они себя называли. Подобные встречи случались крайне редко, и никогда – без веского повода, поэтому Фотиев подошел к делу очень серьезно. Приехав в резиденцию ордена, обосновавшегося в уютном двухэтажном особняке, затерянном в старомосковских переулках и замаскированном под офис частного медицинского фонда, он первым делом вызвал людей, общавшихся с представителями клана. Проанализировал каждое услышанное ими слово, малейшие нюансы в поведении, но никакие усилия не смогли раскрыть намерения Захара, такие уж тот принял меры предосторожности. А это лишний раз указывало на особую важность предстоящих переговоров.

Встречу назначили на нейтральной территории – в уютном зальчике небольшого ресторана, позаботившись, чтобы все другие заказы были отменены, и праздным гулякам даже не приходило в голову заглянуть сюда в этот вечер. Согласно неписаному этикету, первым явился инициатор встречи, а спустя несколько минут подъехал и Фотиев. Будучи сверстниками, они знали друг друга, сколько себя помнили, поэтому обошлись без лишних слов и без пожеланий здравствовать.

Захар играл в жизни роль уважаемого главы крупной цыганской общины, как часто неправильно называют – цыганского барона. Только отродясь у цыган не было никакой знати, в том числе и баронов, а были люди, силой ума и характера отвоевавшие место под солнцем. Такая маска позволяла Захару уже лет двести обходиться без смены внешности, биографии, места жительства – всего, что могло привести долгожителя к разоблачению. За своих цыган Захар не волновался. Одно его имя приводило их в священный трепет. Они знали, что главарь вечен и всегда будет по-отечески заботиться о них. А чужакам этого знать не полагалось. Ну, а документы – на то и бумага, чтобы на ней писать все, что угодно.

Фотиев же, пережив последнее изменение тридцать лет назад, долго жил незаметным врачом в одной из московских больниц, потом возглавил фонд помощи онкологическим больным, финансируемый пожелавшими остаться неизвестными иностранными спонсорами.

Войдя в зал, Иван Матвеевич чуть ли не на физическом уровне почувствовал мощь ауры старого цыгана, которой он всегда втайне восхищался – силен был Захар, ох, силен!

Они сидели напротив друг друга – двое врагов, двое могущественных людей с общей судьбой. Они были даже чем-то похожи – оба черноволосые, только Фотиев без проседи и выглядел моложе, оба с тонкими, но резкими чертами. Цыганское происхождение Захара выдавали лишь два массивных перстня старинной работы да расстегнутая на груди синяя рубаха.

При желании они могли бы общаться вовсе без слов, но при этом невозможно было что-либо скрыть от собеседника. Поэтому разговор из предосторожности вели на давно забытом языке, незнакомом ныне даже потомкам тех жителей карпатских гор, что когда-то разговаривали на нем.

– Как съездил, уважаемый? Большой ли прибыток? – начал разговор Захар, который, разумеется, знал и о поездке Фотиева, и об ее цели, сам время от времени занимался тем же.

Иван Матвеевич усмехнулся. Собеседник любил иногда показушно бравировать цыганщиной, но Фотиев отлично знал, что этот цыган манерами не ударит в грязь лицом на королевском приеме. Встречались, знаем…

– Вашими молитвами… – ответил, не углубляясь в тему.

– Да уж, молимся денно и нощно! – гулко захохотал Захар. – Если бы наши молитвы да Богу в уши… – И перешел на серьезный тон: – Ты, конечно, уже знаешь про этого недоделанного миллионеришку, как его там, Сидорин, что ли? – Недоделанными Захар называл Д-мутантов, а что касается обидного определения «миллионеришка» – что ему, повелевавшему, бывало, монархами и президентами, какой-то новоиспеченный обладатель украденных миллиардов?

– Наслышан, – ответил Фотиев. – Похоже, он действительно сможет с помощью железа серьезно достать нас.

Железом в их среде называли любую технику, и возникло это название задолго до появления первых компьютеров и связанного с ними сленга.

– То, что недоделанный о нас что-то узнал и к нам подбирается, тоже слышал?

Фотиев кивнул.

– А теперь слушай очень внимательно. Этого ты знать не можешь, потому что информация пришла только сегодня, а мой человек, добывший ее, погиб. Это был мой лучший слухач! – Захар прикрыл глаза, его лицо окаменело. Фотиев хорошо понимал его, сам не раз испытывал подобное, когда навсегда уходил кто-то из своих.

Захар продолжил:

– Информация такая: сила этого ублюдка увеличилась в несколько раз, выйдя на новое качество, причем резко, скачкообразно! А главное – он полностью закрылся, и теперь мы не можем узнать, что он замышляет.

– Так-так… – Фотиев задумчиво барабанил пальцами по столу. – Люди Сидорина мало что знают, все нити он держит в своих руках. В компьютеры к нему мы влезть не смогли, тут он сильнее нас, это его поле. Значит, будем использовать агентуру и аналитиков.

– А я предлагаю уничтожить его, – возразил Захар. – Слить в унитаз, пока по всей земле вонь не пошла!

– Рано! – остудил Фотиев своего горячего собеседника. – Непосредственная опасность для человечества еще не наступила, и применять крайние меры мы не можем.

– Какое, к чертям собачьим, человечество! – взорвался вдруг цыган. – Ханжа ты старый! Их уже шесть миллиардов, а нас? Ты о себе подумай, о собственной шкуре! Четыреста лет их опекаешь, в задницу дуешь, а им все побоку. Многого ты добился? Сильно они нуждаются в твоей опеке? Хоть бы себе не врал! Огонь уже стены лижет, а ты все – «рано»!

Фотиев не стал вступать в спор с Захаром, зная, что в демагогии тот сильнее его.

Придя к единодушному мнению, что Сидорин представляет одинаковую опасность как для ордена, так и для клана (Захар категорически отказался вносить в ненаписанный текст меморандума слово «человечество»), заключили перемирие. С сегодняшнего дня останавливались все операции противостояния и начинался обмен информацией с последующей координацией действий. Естественно, до определенного предела – подумали оба одновременно. А если и объединенные усилия не дадут результата, придется задействовать людей Степана и аналогичное подразделение клана.

– А чего это ты подзадержался на Колыме? – уже вставая из-за стола, уставленного нетронутыми закусками и полными бокалами, спросил Захар с самым невинным видом. – Я тебя уж несколько дней жду. Или заболел там кто?

– Да так, возникли кое-какие проблемы, – нарочито беспечно махнул рукой Фотиев, но внутри все замерло. Захар ни в коем случае не должен был узнать о Жуковском. Сергей был его главным козырем, тузом в рукаве.

– И как, решил?

– А когда это я проблем не решал?

На этом и расстались, не прощаясь.

10

Первый странный случай произошел с Робертом еще весной. Он просматривал присланные из Магадана материалы и заметил, что на некоего Жуковского пришел бланк, заполненный абсолютной ахинеей. Он уже было протянул руку к телефону, чтобы устроить разнос ответственному за этот сектор работы, но передумал. Откуда-то ниоткуда вдруг возникла мысль, будто выписанная перед глазами огромными буквами: ЭТОТ ЧЕЛОВЕК НЕ ДОЛЖЕН ЖИТЬ. ОН ОПАСЕН!

Роберт помотал головой – мысль не исчезла. Ну, что же, значит, так тому и быть, решил он. Он доверял своей интуиции.

Все обстоятельства совпали как нельзя лучше. Радиоэлектронщики уже собрали к тому времени опытный образец излучателя ближнего действия, сами не зная, что же это они соорудили, потому что программировал прибор лично Роберт. Он и испытать его успел, не на летальный исход, а так, по мелочи, вызвав почечные колики у неприятного лицом дворника, которого и так собирался увольнять.

А раз такой случай, Роберт перепрограммировал прибор для воздействия на любого человека, оказавшегося в зоне направленного луча, и вручил его вместе с устной инструкцией отправляющемуся в Магадан Скворцову. Вскоре Скворцов доложил, что клиент уже в реанимации, и Сидорин перестал о нем думать.

Потом были и другие случаи подобных озарений, и теперь Роберт подчинялся им безоговорочно. Иногда он убеждался, что принятые по наитию меры приносили пользу, иногда толку от них было чуть, но вреда не было ни разу, поэтому Сидорин отнесся к появившемуся у него свойству спокойно.

Были и случаи неудач, сильно нервировавшие Роберта. Сначала он узнал, что Жуковский, которого он давно считал мертвым, жив и удивительным образом здоров. По укоренившейся привычке доводить дело до конца, Сидорин приказал отправить в Магадан одноразового киллера, но тот исчез бесследно. А потом спецы доложили, что после покушения подобраться к клиенту стало невозможно, потому что его взяла под охрану какая-то очень серьезная контора, справиться с которой им не под силу. Сидорин скрипел зубами от злости, но сделать пока ничего не мог.

Потом он (он!) проиграл какой-то мелкий конкурс на право разработки небольшого, но вкусного месторождения золота там же, на Колыме. И кому проиграл? Мелкой фирмочке, про которую никто и не слышал! Эта злосчастная Колыма начинала действовать ему на нервы. Роберт задействовал все механизмы давления на чиновников, вышел на самый верх. На взятки ассигновал сумму, едва ли не ставившую весь проект на грань потери рентабельности. Деньги переставали иметь значение, потому что он мог потерять лицо. Дело было уже в принципе.

Но ничего не помогло. Готовые исполнить любую просьбу Роберта чиновники всячески уходили от разговора об этом конкурсе и даже отказывались от денег. Роберт, затаив злобу, пополнил список неотомщенных обид. А тут еще оказалось, что одним из акционеров в той фирме был проклятый Жуковский!

Люди, посланные разобраться с Никодимом Волковым, вернулись ни с чем – колдун уехал из станицы и будто растворился в воздухе, поиски ни к чему не привели.

Вскоре после того, как к нему попали сведения о долгожителях из тайной организации, Роберт, сидя в машине, несущейся по кольцевой дороге, обратил внимание на идущий по соседней полосе огромный черный лимузин. Из него через приоткрытое окно на Роберта смотрел пожилой мужчина цыганистого вида, причем, как он отчетливо понял, цыган отлично видел его через сильно тонированное стекло. Пронзительный взгляд черных глаз заставил Роберта непроизвольно втянуть голову в плечи и сползти вниз по сиденью. А лимузин резко набрал скорость и умчался вперед.

Сидорин немедленно отдал приказ, чтобы лимузин отследили и выяснили все о его хозяине. Но его люди потеряли машину уже через десять минут, и почему-то никто, в том числе и сам Роберт, не сумел запомнить ее номер. Сидорин не стал даже наказывать нерадивых работников, поняв, что столкнулся с явлением, которое ему пока не по зубам. Домой он приехал в полном смятении. Но чуть позже, проанализировав ситуацию и по привычке разложив все факты по полочкам, пришел к выводу, что не бывает худа без добра. Раз ему оказывают такое мощное противодействие, значит, он на верном пути, значит, ощутимо наступил на хвост этой тайной организации, они заволновались и неминуемо совершат ошибки.

В этот вечер Роберт обнаружил у себя новые способности. Например, он только посмотрел на опоздавшего на три минуты с чаем слугу, а тот отлетел, как от удара, влипнув спиной в дверь. Чтобы проверить себя, Сидорин прошелся по дому – прислуга разлеталась по сторонам как кегли, ему нужно было лишь разбудить в себе злость.

А назавтра Роберт почувствовал легкое жжение под ложечкой и понял, что должен сейчас сделать. Он вывел на свой монитор картинку с камер внешнего наблюдения и увидел стоящий недалеко от ограды неприметный «рено». Сидевший в нем человек смотрел в бинокль в сторону усадьбы и одновременно говорил что-то в телефонную трубку. Сидорин не стал звонить дежурному, потому что знал – тот просто не замечает автомобиль. Вместо этого он, не отрывая взгляда от монитора, вызвал начальника личной охраны и отдал ему короткое приказание. Ждать пришлось недолго, все это время он смотрел на непрошенного гостя, потому что знал – стоит ему оторвать взгляд, и тот сразу уедет.

Стекло в дверце машины беззвучно рассыпалось, наблюдатель уткнулся лицом в руль. К «рено» подбежали двое и загнали машину в открывшиеся ворота. Все это заняло несколько секунд.

К Роберту пришла бодрящая, будоражащая кровь уверенность – теперь он готов принять бой!

Отступление 3

Из священной памяти ордена

Время: новая эра Место: от Иерусалима по всей земле

И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни рассеялись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святой град и явились многим. Евангелие от Матфея, 27: 50–53

При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать. Деяния, 2: 1–4

Долго не давало всходов святое семя. Но пришло время Спасителя, и по Его смерти на кресте и чудесном воскрешении в числе Его учеников и последователей оказалось достаточное количество наследников первозданных носителей Духа. Напутствуемые Двенадцатью, отправились они в разные страны, неся Святое Благовествование. Шли в Иудею и Рим, Антиохию, Дамаск и Македонию, и всюду, где находили святое семя, пробуждали Дух Создателя.

Медленно и долго шли они по земле, приводя к истинному свету язычников, но как отдалялись по времени от Иерусалима, так ослабевала и извращалась у некоторых сила Духа, и снова разделились они, потому что появилось достаточно отступников. Малое число несущих правое слово дошло до Днепра. И там величайший из носителей Духа, последний из живущих на земле учеников Спасителя, вышедших из Святого града, неизвестный миру святой по имени Юлий смог занять место в сердце ищущего истину во тьме языческого князя. Если бы не тот подвиг Юлия, быть бы Руси по сей день не под Святым крестом, а под звездой Давида или полумесяцем.

По крещении Руси прожил Юлий еще пятьдесят лет и много успел сделать. Собрал он рассеянных носителей духа на просторной русской земле и основал Орден миссионеров, чтобы сберегать отсюда весь христианский мир. Во главе ордена поставил он круг из двадцати четырех старших и мудрейших и сказал, что так будет всегда. Если наступят плохие времена и останется во всем ордене меньше двадцати четырех, то исчезнут они с лица земли уже навсегда.

А потом на Руси собрались и отступники, и неведомо было, что привело их сюда.

Были и другие общины наследников первозданных людей Духа. Обитали они на самом краю земли, в далеких Китае и Индии, но жили обособленно, чурались общения, и никто не мог постигнуть их цели, а сами они никогда не вмешивались в жизнь мира людей. В Африке и Южной Америке общины не смогли возродиться после потопа, а в Северной Америке их не было никогда.

Шли годы, свято выполняли миссионеры заветы, данные Спасителем. Но со временем и среди них стали сомневаться некоторые в праведности своих дел, стали говорить об искажении Завета…

11

Вера Жуковская, глядя на мужа, не знала, радоваться ей или переживать. Конечно, радоваться! – говорила одна половина ее сознания. Мужик так быстро оправился от инфаркта, все врачи удивляются! И с делами разобрался, вон, не ходит, а летает! А другая половина шептала: ты же посмотри, с ним явно что-то случилось. Уже после больницы стал чего-то недоговаривать, скрывать, а из Сусумана вернулся – и вовсе не узнать, смотрит на нее как на какую диковинку, будто хочет сказать что-то очень важное, да не решается.

Нет, не женщина здесь замешана, она бы почувствовала сразу, тут что-то другое. Было, когда Сергей учился в Москве заочно, вернулся как-то с сессии будто пришибленный. Сразу ей стало понятно. Не ругалась, не кричала, сказала: хочешь со мной жить – забудь о других или уходи сразу. На этом все и кончилось и больше не повторялось никогда.

Сейчас было совсем другое. Муж стал что-то скрывать от нее, а этого раньше не случалось. Они поженились почти сразу после школы, едва дождавшись, когда исполнится восемнадцать, вон, дочь уже на втором курсе учится. И никогда не было такого, чтобы скрывать чего друг от друга. А вот, кажется, появилось. Но как спрашивать, как разговор начать? Ведь нет вроде причин, все хорошо, жизнь наладилась. Вдруг окажется – на пустом месте тревогу подняла, караул кричит? А сердце подсказывало – нет, не на пустом…

Вот и сегодня пришла с работы, ужин приготовила, Настя ушла, сказала – меня поздно ждите, а Сергея все нет. И знакомые у него новые, торговлю дурацкую бросил – это хорошо, конечно, но что с золотом связался – что из этого получится? Может, лучше, а может, и хуже… Говорят, золото с криминалом сильно связано, но Сергей не такой, он знает, куда влазить нельзя.

Такие мысли бродили в голове у Веры, когда в восемь часов пришел Сергей. Вера как посмотрела на него, так сразу и оттаяла – столько всего мужик натерпелся за последнее время, а она себе надумывает… А он будто услышал ее мысли, такие у него стали глаза, что сразу все понятно. Обнял, целует, к дивану тянет.

– Подожди, Настя может прийти, – шепчет Вера, а сама млеет от поцелуев, никогда Сергей ей не приедался…

– Нет, она поздно придет, – расстегивает халат, в шею целует, в грудь, на диван укладывает, сам на ходу раздевается.

Всегда было Вере хорошо с Сергеем, но так хорошо, как в этот раз, не было никогда. Он будто угадывал каждое ее желание, делал именно то, что нужно было сделать в этот момент. Казалось, это не кончится, они достигли вершины блаженства, и этот момент все длился, длился…

Долго лежали, отдыхая, потом посмотрели на часы и поняли, что пора перебираться в спальню. Там все повторилось с удвоенной силой.

– Это на тебя инфаркт так подействовал? – улыбнулась Вера, положив голову на плечо лежащего на спине мужа, заглянула ему в глаза, со смехом кинулась ему на грудь, и все началось сначала.

Уже поздно ночью, когда Сергей выключил горящее над головой бра, Вера шепнула ему, пощекотав языком ухо:

– Поручик был такой фантазер…

Они тихонько рассмеялись. Сергей хорошо знал этот анекдот: распродает старая графиня мебель, шкаф продала, комод, а кровать не хочет продавать, говорит – это память о поручике. Ну, память, так память, выбирает покупатель дальше, до кресла очередь доходит – снова память о поручике. А письменный стол? Да, тоже память. Покупатель разозлился – надеюсь, люстру-то можно купить? Ах, поручик был такой фантазер, вздохнув, отвечает графиня.

Вера уснула, а Сергей не сомкнул глаз до утра. Он знал уже, что мог бы не спать несколько дней. Но не об этом были мысли. Он не отошел еще от пережитых только что таких острых ощущений, такого блаженства у него не было ни разу в жизни. Но одновременно подкатывала глухая тоска. Не обманывая себя, он понимал, что все это происходит опять-таки благодаря проклятым способностям, о которых он никого не просил.

* * *

Казалось, любой был бы счастлив получить такие возможности, какие достались Сергею, особенно длинную жизнь, по человеческим понятиям – почти бессмертие. Но… Через тридцать лет Вере будет шестьдесят шесть, Насте под пятьдесят, а он за это время изменится, как обычный человек меняется за два-три года, то есть останется практически прежним. Как с этим жить? Как с этим живут его новоявленные собратья? Ах, да, к ним это приходит в молодости, а не так, как к нему, в конце четвертого десятка. У них строгие порядки – женятся только на своих. А если уж выбрал обыкновенную женщину, то проживешь с ней ровно столько, сколько можно жить, не вызвав подозрения. А потом – исчезни, умри, утони – что угодно, но больше она никогда не должна тебя увидеть. За этим следили строго, особенно после нескольких происшедших еще в Средние века случаев, оставивших после себя легенды и сказки.

Кое-что обо всем этом Сергей поначалу узнавал от Степана, надолго обосновавшегося в Магадане, а потом понял, что может получать знания самостоятельно, казалось бы, из ниоткуда. Он и раньше был смутно, на примитивном уровне, знаком с теорией Вернадского о ноосфере, то есть сфере разума, столь же материальной, как и атмосфера, биосфера и прочее. И понимал ее так – все, что когда либо было на земле разумного, все человеческие поступки, мысли, идеи, никуда не исчезают, сохраняясь в этой ноосфере. Может быть, великий ученый совсем не это имел в виду, Сергей никогда не читал его работ, лишь пересказ из десятых рук в популярной литературе, но представлял себе все это именно так.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.