Наташка родилась в далёкой восточной республике, на самом краю огромной страны, которой сегодня уже нет и в помине.
Уже тогда, во второй половине прошлого века, разделение по национальному признаку было не только заметно, а резало глаз и вопило о себе в каждой, даже бытовой, ситуации.
Вероисповедание тоже играло не последнюю (а может и основную) роль в расслоении общества.
Если кто-то попробует убедить вас в том, что в Советском Союзе все люди были "братьями" – не верьте!
Да будь ты хоть семи пядей во лбу, если ты славянин и христианин, тебе уготовано прозябать на вторых (и это в лучшем случае) ролях, никогда тебе не стать главврачом в больнице, например. Ты будешь незаметным замом, бессловесной тенью у "представителя национального большинства", делая за него всю работу и тихо исходя злобой от понимания явной несправедливости.
В отношении женщин дело обстояло еще трагичнее.
Белокурая славянка вполне могла понравиться «нацмену».
Если за спиной у девушки стояла оберегающая ее родня, если девушку коршунами везде сопровождали старшие братья, если все время она проводила в закрытом дворе за трехметровым дувалом – ее вполне мог засватать влюбленный смуглый брюнет в тюбетейке.
Дальше судьба таких "счастливиц" была расписана, как под копирку: принятие мусульманства, выкрашенные басмой волосы, насурьмленные брови, тюбетейка и бесформенный балахон в пол.
И рожать! Вечная беременность плодовитой славянки – ее удел.
Конечно, девушка могла выйти замуж за представителя своей национальности, но жизнь ее в семье мало чем отличалась бы от описанной выше. Разве что веру менять да брови сурьмить не нужно.
Женщина на востоке всегда была рабой и собственностью мужа, и вот тут национальность "господина" уже не имела никакого значения.
Но если у тебя не было крепкой семьи, с взрослыми мужчинами во главе, которые всегда встанут на твою защиту – твоя участь незавидна.
У Наташкиной матери не было никого.
С грехом пополам дотянув до окончания восьмилетки, она устроилась на шелкопрядильную фабрику, где и встретила своего первого мужчину.
Юный «нацменчик» очень скоро стал хвастать перед друзьями отношениями с девушкой, выставляя ее напоказ, как яркую погремушку, а вскоре начал и "делиться" с друзьями ее телом.
И так уж получилось, что к тому дню, когда девушка поняла, что беременна, она и сама толком не могла сказать, кто же является отцом ее ребенка.
Наташка всегда была "Наташкой".
Никто и никогда не называл ее ни Наташенькой, ни Наточкой, ни Натальей, в конце-концов.
Пренебрежительное и уничижительное – "Наташка" – приклеилось намертво с детства, как штамп на мясе: "второй сорт".
В раннем детстве черные волосы и смуглая кожа, унаследованные от отца, были спасением для Наташки. Маленькие дети визуалы, и если беленьких русачек таскали за косички и щипали за бока, то на девочку-полукровку не обращали внимания, принимая за свою.
Если бы она осталась страшненькой и тощенькой, как большинство девушек-нацменок, может ее жизнь была бы иной … но созревать и формироваться Наташка начала очень рано. Лет с десяти у нее уже вполне просматривалась грудь, которая росла все быстрее и быстрее.
Бабушка, занимавшаяся воспитанием Наташки, заставляла девочку надевать в школу плотный "нагрудник", чтобы хоть как-то скрыть прущие наружу девичьи прелести.
Но к груди вскоре добавились пышные бедра, увесистая попка, тонкая талия и стройные ножки. Скрыть все это "добро" было практически невозможно.
Бабушка мечтала только о том, чтобы "дотянуть" Наташку до шестнадцатилетия и отправить в Россию.
Старуха понимала – если внучка останется в республике, то ей уготована судьба матери.
Мать Наташки, вскоре после рождения дочери, в прямом смысле "пошла по рукам", да еще и начала частенько прикладываться к бутылке. Подобный образ жизни превратил некогда миловидную женщину в сморщенную, пропитую бабу, на которую посматривали с брезгливостью вчерашние любовники. Единственным желающим согреть ее постель оказался бывший зек, недавно отсидевший долгий срок за убийство.
Новый "любовничек" целыми днями сидел в чайхане, жевал нас с нацменами и пил водку с русаками. Только один раз мать Наташки заикнулась о том, что мужчине не плохо бы устроиться на работу. Получив синяк под глаз в качестве ответа, затею с трудоустройством сожителя оставила, продолжала вкалывать на вонючей шелкопрядильной фабрике и была рада, что на нее сглянулся хоть кто-то.
Наташку мать не то чтобы не любила … вовсе нет … она была просто равнодушна к девочке, сбагрив малышку на руки бабке сразу после рождения.
Баба Маша слыла в округе ведьмой-травницей.
За снадобьями к ней приезжали на роскошных Волгах белым днем, прокрадывались вдоль заборов темной ночью. Все зависело от целей, для которых травки покупались и от того, хотел ли жаждущий травяного настоя сохранить все в тайне.
Конечно, бабу Машу и уважали и побаивались, но она все равно была "русачкой", читай: человеком второго сорта, а потому даже ее иллюзорный авторитет не смог оградить любимую и единственную внучку от беды.
После того, как свора, истекающих похотью, ублюдков надругалась над девочкой, в Наташке словно что-то сломалось.
Она стала угрюмой и замкнутой, перестала ходить в школу. Единственными часами, когда девушка хоть немного отпускала гложущую ее тоску и ненависть к мужской половине живущих на земле, было время, когда она, напялив черный бесформенный балахон, в котором становилась без пола и без возраста, укутавшись по самые глаза в такой же черный платок, уходила с бабушкой в горы.
Только там, вдали от людей, распустив роскошные волосы, подставив лицо жгучему ветру, треплющему кудри, Наташка весело болтала с бабушкой, внимательно слушала и запоминала то, о чем спешила ей поведать старуха.
Иногда, оставшись одна дома, когда мать была на работе, ее сожитель сидел в алкогольно-наркотическом дурмане в чайхане, а бабушка уезжала к одной из "болящих", нуждающихся в ее помощи, Наташка, заперев на всякий случай дверь на замок, раздевалась догола и долго рассматривала свое тело в зеркале.
" Это единственное, что у меня есть" – думала девушка: "Вот это роскошное тело, эти волосы, в которых запросто ломалась расческа, эти миндалевидные голубые глаза, опушенные длинными загнутыми ресницами, эти соболиные брови … все то, что привлекает мужчин. А я сама им не нужна, только моё тело. Ну что ж, вы хотите моего тела? Вы его получите! Только в обмен на то, что будет нужно мне. И не иначе!"
Голова девушки не была обременена любовными романами. Она их не читала, а потому и мечтать о чем-то чистом и высоком ей было не свойственно. Если ей чего-то и хотелось, так это выйти замуж за хорошего, непьющего, работящего парня, и жить с ним спокойно и безбедно. Но все эти мечты остались в той, прошлой жизни, отчерченной от будущего страшным ночным кошмаром.
Едва Наташке исполнилось шестнадцать, как слегла баба Маша.
Старуха тихо угасала, и всем было ясно, что вот-вот ее жизнь в этом мире завершится. Каждый вечер баба Маша звала внучку в свой закуток, отгороженный натянутой на веревку простыней от основной части дома, и что-то тихо нашептывала внучке до самого рассвета.
Утром, когда старуха наконец-то засыпала, Наташка выходила из-за занавески, бледная и осунувшаяся.
Мать с любопытством посматривала на нее:
– О чем там старая ворона с тобой говорит всю ночь напролёт?
– Да так … ни о чём … ты не поймешь, да тебе и неинтересно, – Наташка отводила взгляд, стараясь не смотреть матери в лицо.
– Ну конечно! Мать у тебя дура! Вот только непонятно в кого ты такая умная уродилась!
– Да уж точно не в тебя, – Наташка разворачивалась и уходила к бабушке.
Только здесь она чувствовала себя в безопасности.
Свернувшись калачиком в ногах у старухи, уже засыпая, девушка со страхом думала о том, что с нею будет, когда бабушка умрет. Она прекрасно видела, как облизывается, глядя на нее, матушкин сожитель и понимала, что мать и не подумает встать на ее защиту.
А потому, когда однажды ночью, баба Маша вручила Наташке тугой пакет с деньгами и велела бежать, девушка не раздумывала ни секунды.
Надев какое-то более-менее приличное платье, набросив на плечи легкую кофточку, взяв паспорт и свидетельство об окончании восьмилетки, принесенное в прошлом году директриссой школы, и пакет с деньгами, запихав все это в бесформенную торбу, Наташка, под покровом ночи, рванула на вокзал.
Пассажирский поезд Душанбе – Москва отправлялся ранним утром.
На верхней полке общего вагона, сжавшись в комок, опасаясь, что ее найдут и вытащат из поезда в последнюю минуту, Наташка навсегда уезжала из города, где она родилась и выросла.
Поезд медленно отошел от перрона. Колёса застучали все быстрее. За окном мелькали знакомые с детства пейзажи.
Грозный, суровый Памир еще долго был виден из окна поезда, но ночь скрыла его с глаз, а утром в окне была совсем другая республика и совсем иные пейзажи.
Побег удался! Наташка вздохнула с облегчением.
Глава вторая
К концу второго дня пути к Наташке, сидящей у окна на нижней полке, подсел худой, лопоухий солдатик с явным желанием познакомиться.
Девушка видела, что парень славянин, а потому, не испугавшись возможных последствий, стала с ним болтать, решив сразу же прервать общение, если тот станет задавать вопросы, на которые у девушки не было вразумительных ответов. Точнее ответы-то были, но озвучивать их кому-то Наташка не собиралась.
Но солдатик ничего не выспрашивал. Он трещал и трещал, как кузнечик, рассказывая о себе.
О том, что он совсем недавно демобилизовался.
О том, что едет домой, где его ждет мама.
О том, как он соскучился по друзьям.
О там, как прекрасен его родной Город.
О том, что глаза девушки напоминают ему морские волны …
Наташка слушала, и постепенно в ее голове зрел план.
Она не знала конечного пункта своего побега, решив вначале добраться до Москвы, а там уже действовать по-обстоятельствам.
Ей некуда и не к кому было ехать, так почему бы не "приклеиться" к этому пареньку, которому девушка явно понравилась: не отходит от нее вторые сутки, бегает в вагон-ресторан за едой, уже успел поругаться с каким-то нацменом, решившим тоже приударить за красоткой, перетащил свою постель на соседнюю полку, чтобы быть рядом в случае необходимости.
На вид невзрачный? Ну так не замуж же за него идти, не детей от него рожать, а на первое время, чтобы определить, что дальше делать, вполне сойдет.
И Наташка решилась:
– А куда ты едешь?
– Как куда? Разве я не сказал? В Город у Моря …
– Возьми меня с собой, – Наташка взглянула на юношу так, что по его телу разлилось тепло и нега: ласково и многообещающе.
– Ты же в Россию ехала, а Город у Моря в Украине.
– Мне все равно. Возьмешь?
– Возьму, – юноша улыбнулся:
– Как хоть тебя зовут?
– Наташка.
– А я Володя.
– Угу, – кивнула Наташка и снова уставилась в окно.
***
Столько зелени, яркой, буйной, Наташка не видела ни разу в жизни.
Там, где она родилась, уже к середине мая листва на деревьях становилась оливково-серой от жары, а потом и вовсе скручивалась в трубочку и опадала. А в Городе у Моря улицы были сплошь усажены огромными старыми каштанами, платанами, акациями и липами. Листва была ярко-зеленая, солнышко ласковое, не обжигающее и не высушивающее кожу до пергаментной тонкости.
С моря дул прохладный ветерок и шевелил волосы, которые не нужно было прятать под убогим черным платком.
За короткую поездку в трамвае девушка не успела толком увидеть город, да и не нужно это ей было. От нового местожительства Наташка ждала вовсе не архитектурных красот, а совсем другого.
Наташке понравился и Володин дом, которой был не намного лучше таджикских домишек, хорошо хоть дувалом огорожен не был; и его мама, ласковая, смешливая, полная женщина, сразу начавшая обнимать и целовать Наташку, подарившая ей свое платье уже через час после знакомства; и друзья-соседи, встретившие девушку доброжелательно, не бросающие на нее косые взгляды, не ставшие тотчас выспрашивать: кто такая? откуда и зачем пожаловала? что надо тебе от нашего парня?
Наташка расслабилась, успокоилась и, впервые за последние годы, почувствовала себя в полной безопасности.
Наверное, через какое-то время она вышла бы за парня замуж и нарожала ему детишек, но у Бога (или Дьявола) были другие планы, и однажды утром, когда Володя уехал к друзьям, с которыми все не мог навстречаться, во двор зашел Участковый.
Конечно, Наташка после первого же посещения опер-пункта могла рассказать обо всем Володе, или вовсе не ходить в этот чертов оперпункт. Но полагаться на мужчин она не умела, научиться этому было некогда, да и не у кого, а потому насмерть перепуганная тем, что ее отправят в ненавистный Душанбе, девушка согласилась на гнусное предложение, надеясь, что все ограничится одним разом. Её выворачивало от жирной, потной, вонючей туши, от слюнявого, липкого рта, от восторженных всхлипов и похрюкиваний, сопровождавших сам процесс, затянувшийся, к счастью, ненадолго.
Наташка надеялась, что не вызывавшая ничего, кроме отвращения, близость больше не повторится.
Но …"коготок увяз всей птичке пропасть" … и когда через неделю участковый снова заглянул во двор Володиного дома, Наташка поняла, что жаловаться поздно, и согласилась на связь со стареющим ловеласом.
Настал день, когда Володя уже не смог закрывать глаза на Наташкины постоянные отлучки.
Когда друзья, смеясь, спрашивали, где он подцепил и откуда притащил эту блядину, которую всем на потеху, ни от кого не скрываясь "приходует" участковый прямо на своем рабочем месте.
Выпив для храбрости, юноша отправился в опорный пункт с целью набить морды полюбовничкам.
Безобразная драка закончилась тем, что Володю забрали в КПЗ. Ему грозил немалый срок за нападение на представителя власти.
Как иногда (или часто) бывает в жизни, все решил случай.
Когда участковый передал Наташку "из рук в руки" своему начальнику, приехавшему разбираться со скандалом и опер-пункте, увидевшему девушку и решившему, что этой экзотической красе не место на Пересыпи, Наташка даже обрадовалась.
А что? Мужик видный, при погонах и при должности, сразу снял для нее квартирку, пообещал содержать, поставив всего-навсего одно условие: чтобы не вздумала таскаться! Иначе небо с овчинку покажется.
Наташка и не думала. Единственное о чем попросила Полковника, своего нового любовника, чтобы с Володи сняли все обвинения и отпустили домой. Девушка все же чувствовала свою вину в произошедшем, да и была благодарна Володе, что не оттолкнул ее тогда, в поезде, а привез в благодатный край, в Город у Моря.
Полковник, рассиропленый жаркими объятиями восточной пери, просьбу ее выполнил. Уже через неделю Володя вернулся домой.
Повзрослевший за несколько дней, с горькими складками в уголках рта, с глазами, в которых застыл немой вопрос: за что?!
***
Для Наташки потянулись дни сытые, беззаботные, однообразные. Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы превратились в год.
Казалось, девушке не о чем беспокоиться, но Наташка была дальновидной и далеко не глупой.
Совсем скоро она поняла, что полковник намертво привязан к своей жене, от папы которой зависела его дальнейшая карьера. Что он никогда не женится на Наташке, что ей навечно уготована роль любовницы, которую мужчина вышвырнет вон, как только пресытится.
Эта ситуация бесила девушку, но она была не в силах что-либо изменить.
Однажды, совершенно случайно, Наташка познакомилась с двумя подружками, таким же любительницами легкой жизни, как и она.
Их цинизм, их потребительское отношение к жизни вообще и к мужчинам в частности, пришлись Наташке по-нраву. Она думала: "Вот это девчонки! Вот это умницы! Знают, чего хотят и знают, как этого добиться! Надо держаться к ним поближе, завязать дружбу покрепче, глядишь, и у меня, с их советами, что-то да получится".
Как нельзя кстати Полковника перевели с повышением в Столицу Республики, куда он вскоре и уехал с семьей.
Наташка получила полную свободу!
Освоившаяся на новом месте, все еще молодая, но уже знающая свою цель, да еще под руководством таких "умных" и разбитных подруг, девушка начала строить планы на безбедное будущее.
А будущее для Наташки заключалось в браке с евреем, который вывезет ее из Союза в Америку.
Подруги наперебой рассказывали о "райских кущах", о жизни сытой и счастливой, которая обязательно будет! Вон там … совсем скоро … нужно только найти и захомутать своего "ездового" еврея.
Наташка заприметила Марика уже давно, еще в те дни, когда приходила в ресторан поужинать со своим, уже бывшим, любовником.
Высокий, стройный юноша, с волнистыми волосами до плеч, с томными карими глазами и изогнутым, как лук Амура, ртом, не мог остаться незамеченным.
Но подружки, казалось, знающие всё и обо всех, сразу предупредили: он не свободен. Да и семейка там такая, что просто так не вотрешься.
Пообтесавшаяся в припортовой жизни Наташка, понявшая, что ей дано вертеть мужчинами, как ей вздумается, только фыркнула в ответ. Она хочет этого юношу, и она его получит! А то, что где-то там у него есть невеста, которую обожает его мамочка, значения не имеет никакого. Мамочка будет любить ту, кого любит ее сыначка! И почему это, скажите на милость, такой "роскошный вариант" должен достаться какой-то "овце" Регине? Которая сидит на выселках на даче и ждет с моря погоды? За своего мужчину нужно горло грызть, глаз с него не спускать, иначе найдется какая-то … гм … ну какая-то…, которая окажется и настойчивей и проворней.
И Наташка, одобряемая подругами, снабжаемая советами и сплетнями о семье своего "ездового", принялась за дело.
Она сама не ожидала, что бабкины травки, наговоры, в купе с ее умелым телом, дадут такой быстрый результат.
Марик, буквально через пару-тройку месяцев потерял голову.
Он был увлечен, влюблен, сгорал от страсти, но все еще собирался жениться на этой худосочной жердяйке Регине.
И тогда Наташка решилась на последний, отчаянный шаг.
Ее беременность вбила последний гвоздь в гроб отношений Марка и Регины. Юноша бросил свою невесту и уже через пару дней перевез Наташку в родительский дом.
В таких хоромах Наташке не то, что жить, даже бывать не приходилось. Она часами торчала у окна в надежде, что ее увидит кто-то из знакомых и позавидует тому, что вчерашняя шлюшка живет в элитной квартире с видом на бульвар.
Но никто не задирал голову, чтобы увидеть хвастушку в окнах третьего этажа, а продемонстрировать всем и каждому свой стремительный взлёт так хотелось.
Чтобы доказать всем и каждому, какая она «умная», Наташка решила не ограничиваться тихой росписью в районном ЗАГСе, а закатить пир на весь мир. С регистрацией во Дворце, с катанием в карете, запряженной белыми лошадьми, с банкетом в лучшем ресторане… пусть и не самом лучшем, как у Норы, сестры Марка, но одном из лучших.
Наташка вилась ужом вокруг Ады.
От беспардонной лести, матери Марка становилось не по себе.
Ада видела и понимала, что девушка лицемерна и лжива, но все-таки надеялась, что Наташка искренне любит ее сына. В том, что Марку полностью "снесло крышу", что он влюблен до самозабвения, сомневаться не приходилось, оставалось только надеяться, что любовь эта взаимна.
***
Близился полдень, когда Наташка услышала дверной звонок.
" Интересно, кого там принесло в такую рань?" – подумала девушка, еле открыв глаза и сразу же почувствовав приступ тошноты, вполне объяснимый в ее положении, но так надоевший и такой изматывающий.
Она слышала, как Ада с кем-то тихо разговаривает в прихожей. Ей было любопытно, кто же эта гостья, но, прежде чем выйти, нужно было бы привести себя в порядок.
А в принципе – зачем? Пусть ранний гость видит, как ей плохо, на какие жертвы она идет, чтобы подарить будущим свекрам внука. С опухшим от сна лицом, Наташка медленно выплыла в прихожую. И сразу пожалела о том, что не "почистила перышки".
Ада о чем-то тихо, явно не желая будить будущую невестку, разговаривала с Региной.
Немедленно, не задумываясь ни минуту, Наташка решила "поставить на место" припершуюся в уже чужой дом нахалку. Пусть видит и знает, что проворонила своего мужчину, что место ее занято навсегда.
Изобразив лицом улыбку, а голосом радушие, Наташка чуть ли не пропела, обращаясь к Регине:
– Ой, кто к нам пришел! Мама Ада, что же ты гостью на пороге держишь? Проходи Региночка, чаю попьем.
Ей было смешно и приятно, когда Регина, явно не ожидавшая от нее такого приема, растерялась, словно не зная, как себя вести и что ответить. От ее внимания не ускользнуло, что Регина заметила Адины серьги в ушах Наташки.
Заметила и узнала.
( …Ах, если-бы эта "тюлька" представила, каких трудов стоило Наташке заполучить эти сережки. Сколько лести и сюсюканий было влито в уши Аде, сколько надутых губ и рассказов о том, что именно эти сережки станут самым главным дополнением к свадебному платью, о том, что нужно соблюдать традиции, и что серьги, подаренные Аде свекровью к бракосочетанию, должны быть так же подарены уже Наташке, иначе прервется невидимая нить наследования. Марик во всем поддерживал Наташку и недоуменно смотрел на мать:
– Мама, а ведь Наташка права. Подари ты ей эти сережки, видишь, как они ей нравятся.
Додий молчал, не желая вмешиваться в женские дележи. Нора обиженно дула губы, видя в мечтах на себе старинную и недешевую драгоценность, но аргумент Наташка выбрала правильный: от свекрови к невестке! И не иначе! Семья сдалась. Буквально пару дней тому, Наташке прокололи уши и вдели тяжелые серьги…)
– Мама Ада мне подарила. К свадьбе, – Наташка явно заметила взгляд Регины и тихо радовалась, что соперница не знает всего пути, который пришлось пройти, дабы заполучить этот "подарочек".
Наташку распирало от желания уничтожить и растоптать ничем перед ней не виноватую девушку. Она не могла объяснить себе самой, почему Регина вызывает в ней такую вспышку ненависти.
Казалось бы, соперница повержена, раздавлена, скоро свадьба с Марком, ребенка которого она носит под сердцем, впереди – счастливая и долгая жизнь в Америке, но каждый взгляд на сгорбившуюся, осунувшуюся Регину вызывал очередную волну ненависти и желания добить окончательно ненавистную худосочную "тюльку".
Регина отказалась от предложения полюбоваться роскошным свадебным платьем, как-то непонятно усмехнулась, когда Наташка спросила, не хочет ли она прийти на свадьбу, и стала прощаться.
" Ну и вали отсюда! Подумаешь, цаца какая!" – Наташка развернулась и ушла в свою комнату, заметив, что Ада, набросив пальто, выбежала за девушкой.
Ада скоро вернулась. Ушла в свою спальню и закрыла дверь на ключ.
"Ну одна, так одна! Тоже мне, важность великая! Рыдает, небось, за своей Региночкой! Пора начать забывать о ней! Место Региночки прочно занято. По крайней мере, в сердце и в постели Марка".
Наташка ухмыльнулась и отправилась в кухню.
"Господи, как же постоянно хочется есть! Этот ребенок "разожрёт" меня до слоновьих размеров, пока родится. Может сделать аборт после свадьбы? А Марику сказать, что случился выкидыш на нервной почве? Надо с подругами эту тему обмусолить" – думала Наташка, вынимая из холодильника снедь.
***
Отгремела свадьба.
Все было так, как и хотелось Наташке. Правда гости были в основном со стороны жениха, да и некого было приглашать невесте, кроме двух своих подруг с мужьями.
От идеи "избавиться от ребенка" подруги сразу отговорили:
– Дура! Ты не понимаешь? Ребенок, рожденный в Штатах, сразу обеспечит тебе гражданство! Потом твой муженек будет трястись над тобой со своим видом на жительство, а ты будешь вертеть им, как захочешь!
– А если ребенок тут родится? – растерялась Наташка.
– "Хоть тушкой, хоть чучелом", хоть ползком, на перекладных за три дня до родов, но ты должна быть в Америке на момент, когда младенец появится на свет! Поняла?
– Да я-то поняла, но как получится – не знаю.
– А ты старайся. Долби муженьку черепушку каждый день! Документы у вас, ты говорила, уже готовы?
– Готовы. Вот Ада дождется, когда Нора родит, и можно ехать.
***
Нора родила в середине января. Роды были очень тяжелые. Не смотря на лучших врачей, ребенок родился обвитый пуповиной, уже бездыханным, без признаков жизни. Сложнейшие реанимационные мероприятия вернули мальчика в этот мир, но страх за него, за то, будет ли он нормально развиваться, плотно засел в головах и сердцах семьи.
Если бы не Наташка, Ада отложила бы отъезд. Но невестка истеричила и плакала, кричала, не подбирая слов и не раздумывая о том, что может причинить боль своими высказываниями:
– Я не хочу рожать здесь! Вам мало того, что у дочки такая трагедия? Вы хотите, чтобы и второго внука тупые врачи угробили?
Марик ходил угрюмый и растерянный.
Каждый день пытался говорить то с Адой, то с Додием, уговаривая уезжать, как можно быстрее.
… и в середине марта, когда Наташка была уже на пятом месяце, семья вышла из самолета в Швехате, Венском аэропорту, куда прибывали все эмигранты третьей волны того времени…
Глава третья
Мартовская Вена встретила гостей косым дождем и холодным ветром, казалось хотевшим загнать незваных гостей обратно в самолёт и отправить восвояси.
Вдоль трапа самолёта, с обеих сторон, выстроился отряд автоматчиков. Словно не мирные переселенцы прибыли в славный город Штрауса и Шуберта, а закоренелые преступники, допустить которых в мир сладко дремлющих бюргеров никак нельзя.
Уже в здании аэропорта всех пассажиров быстро и умело разделили на две половины: тех, кто, собственно, ехал в Израиль по израильской визе и тех, кто по той же израильской визе собирался отправиться в Америку.
Ада с Додием и Марк с виснущей у него на руках Наташкой, с немногочисленными попутчиками по второй группе, под руководством представителя ХИАСа, получив багаж, погрузились в автобус и отправились в Вену.
Серый дождливый холодный город не располагал к любованию красотами, да и не до того всем было. В головах все еще звенел раздрай от попытки осознать и принять факт, что вот это уже и есть ВСЁ … возврата к прежней жизни нет и не будет.
Семью привезли в небольшой отель на окраине города, больше похожий на ночлежку для бездомных, и заселили всех в один номер в котором, кроме четырех узких кроватей и умывальника в углу не было ничего.
Зашедший через какое-то время чиновник строгим голосом прочел "инструкцию по проживанию": душевая кабина одна на весь этаж, в конце коридора, горячую воду экономить, унитаз после себя смывать.
Ада заплакала, спрятав лицо в ладонях, Додий мрачно вздыхал и гладил ее по волосам, Марк курил в открытую форточку.
И только Наташка, еще не привыкшая к комфорту в семье мужа, улыбалась, пытаясь расшевелить семью:
– Ну что вы киснете! Это же ненадолго! Нас ждет Америка, слава и достаток.
Семье предстояло какое-то время пожить в Вене, не только для того, чтобы оформить документы, нужные для въезда в Америку, но и чтобы дождаться основной части багажа, отправленного поездом через Чоп в сопровождении знакомого и хорошо оплаченного проводника.
Но тянуть время было нельзя, и потому уже на следующий день Марк и Додий, оставив женщин в гостинице, отправились в офис ХИАСа, желая только одного: завершить все бюрократические процедуры, как можно быстрее.
Наверное, Яхве сжалился над постоянно плачущей Адой. Наверное, смилостивился над посеревшим, растерянным, не знающим, как утешить жену, Додием, но в Вене семья пробыла всего две недели.
Плохая погода, не лучшее настроение, совсем не способствовали тому, чтобы семья отправилась в город, осмотрела достопримечательности.
Ада не могла найти себе места, волнуясь за дочь, Додий не отходил от жены, оставляя ее только в случае необходимости, и только Наташка целыми днями валялась в кровати и пялилась в потолок, витая в одной ей известных мечтаниях.
Марк в одиночестве садился в автобус и ехал в центр города.
Его очаровывала готическая, строгая архитектура большинства зданий, любоваться которыми можно бесконечно.
Абсолютно не религиозный, он не мог сдержать слез, увидев стремящийся в небо Собор Святого Стефана – грандиозный Штефансдом (Stephansdom), готический символ Вены – главную католическую кафедральную церковь Австрии. И хотя Собор был разрушен и сожжен во время Второй Мировой, и до сих пор реставрировался, даже того величия, которое предстало перед глазами, было достаточно, чтобы сердце замерло от восторга.
"Как было бы здорово, если бы эту радость можно было разделить с кем-то. Если бы здесь и сейчас была рядом Регина… она нашла бы правильные слова для Ады, не валялась бы и не морщилась от надоевшего ей плача. Если бы…" – Марк встряхнул головой, словно выныривая из пелены мечтаний:
" Что за чушь лезет в голову? Со мною моя любимая жена, которая скоро родит мне ребенка. А мама… ну она успокоится… со временем".
Побродив еще немного по площади у собора, выпив чашечку кофе в одной из Венских кондитерских, Марк отправился в гостиницу.
– Где ты был весь день?– жена встретила Марка обиженным голосом и надутыми губами.
– В город ездил, Штефансдом хотелось осмотреть. Неизвестно, придется ли еще раз в Вене когда-то побывать.
– Я оперу не люблю, – Наташка продолжала лежать в кровати, но, заметив недоумевающий взгляд мужа, добавила:
– Музыку вообще люблю, а оперу – нет.
Марк засмеялся, запустил пальцы в ее кудри:
– Глупышка. Билеты в Венскую оперу нужно за полгода заказывать. Просто осмотрим здание, полюбуемся архитектурой, по городу погуляем.
– Вот еще, радость великая, на очередной домик любоваться,– Наташка отвернулась к стене:
– И вообще, меня тошнит, а от тебя никакого сочувствия не дождешься.
Марк снял куртку, присел на край кровати, положил руку на выпирающий живот:
– Ну не сердись, я не подумал, что ты плохо себя чувствуешь. Хочешь, я никуда не пойду, с тобой останусь?
– Можно подумать, что если ты останешься, мне лучше станет. Иди уже, любуйся своим домиком.
Марк медленно, словно еще раздумывая, надел куртку и вышел из номера.
Ада смотрела на расплывшееся по кровати тело своей невестки и думала: "Да когда же тебя, притвору, тошнить-то перестанет"?
К счастью для всех, через две недели вопросы с оформлением документов были решены. На пути в Америку эмигрантов ждал Рим.
***
Ехать поездом от Вены до Рима почти сутки. Семья заняла отдельное купе, заполнив все свободное пространство чемоданами.
До Рима они так и не доехали. Пассажиров высадили на пригородной станции и велели садиться в автобусы.
Уже в темноте автобус прибыл к какому-то пяти или шестиэтажному дому, где на первом этаже было нечто вроде конторы, в которой всем объяснили, что здесь можно жить не больше одной недели и что за это время все должны найти себе другое жилье в Риме или его окрестностях.
На втором этаже было несколько спален по десятку кроватей в каждой. Под потолком горели тусклые голые лампочки, по комнатам шастали какие-то люди, которые на чистом русском языке интересовались, что у кого есть на продажу.
Это было совсем не то, чего ждали люди от пребывания в Европе.
Женщины тоскливо смотрели на мужчин, многие прятали чемоданы под кровать, боясь, что ночью их обворуют.
Ада давно высушила глаза, опасаясь, что сердце Додия не выдержит ее постоянных слёз, а она привыкла быть мужу поддержкой, а не обузой.
Добрый еврейский Бог снова сглянулся над семьей, и буквально на следующий день Марк разговорился в коридоре с показавшимся знакомым мужчиной.
Как оказалось, собеседник был не просто знакомым, он учился вместе с Марком в одном музыкальном училище на Дворянской. У них были общие педагоги и общие воспоминания. И хотя Марк не помнил даже имени своего нового знакомого, именно тот дал адрес дома на окраине Рима, где семья смогла снять квартиру на месяц. Никто не знал, как долго продлится пребывание в Риме, но больше, чем на месяц комнаты эмигрантам не сдавали.
Увитый зеленью домик на окраине Рима понравился всем. Всем понравилась его владелица, моложавая и говорливая синьора Лоренца. Ее услужливый сын Джеронимо, подхвативший под локоток тяжело ступающую Наташку, поначалу тоже не вызвал ничего кроме симпатии и благодарности.
Все повторилось в точности с прошедшими событиями в Вене.
Ежедневные поездки в офис ХИАСа, бесконечное писание все новых и новых бумаг, отчеты о том, что ты не коммунист, не сотрудник КГБ, выматывали и унижали. Такого не мог представить себе ни Додий, ни Марк. Будь на то их воля, они вернулись бы к привычной обеспеченной жизни в Городе у Моря. Но это было уже не в их силах, а потому нужно было перетерпеть, пережить, и надеяться, что в Америке, где ждет их брат Додия, все будет по-другому…
Наташка гуляла по патио, любуясь начавшим распускаться миндалем и вдыхая аромат мимозы. Мужчины, как обычно, уехали в город.
Прихворнувшая Ада заперлась в своей комнате, не желая никого видеть. Синьора Лоренца с утра ушла на рынок. Все были заняты своими делами … все, кроме Наташки и Джеронимо, сына хозяйки.
Тихо, почти крадучись, молодой человек вошел в патио.
Он видел женщину, знал, что она жена одного из квартиросъемщиков, знал, что она беременна.
Но какое это имело значение, когда у женщины были такие чудесные глаза, такие роскошные волосы, такие стройные ножки. Беременный живот – это не его проблема, и умелому мужчине живот не помеха.
Джеронимо тихо подошел из-за спины и обнял Наташку за плечи. Он дышал ей в затылок и шептал в ухо: " О белла донна, амор миа, миа реджина "…
Что-то резануло по уху Наташку в последней фразе, но она отогнала от себя пустые мысли.
Объятия юноши были такими настойчивыми, запах молодого тела, разгоряченного желанием, сводил с ума.
Еще сохраняя остатки благоразумия, Наташка попробовала остановить юношу:
– Что ты делаешь? Я беременна! – Наташка указала на округлый живот.
– Нон остаколо (не имеет значения), – молодчик перегнул Наташку через низкую ветвь оливы, задрал ей юбку и взял ее прямо под носом у мирно спящей в своей комнате свекрови.
Джеронимо был ровесником Наташки, его нахрапистость и беспардонность были именно тем, что ей понравилось. Он выискивал все возможные способы и моменты, чтобы остаться наедине с Наташкой. Секс был быстрым, тайным, вызывал вспышку адреналина своей недозволенностью. Таких мужчин у Наташки еще не было, и она с ужасом понимала, что ее непреодолимо тянет к этому мальчишке.
В голове уже возникали мысли, а как бы устроить все так, чтобы остаться в Риме, с этим влюбленным мальчиком.
Глупая Наташка не понимала, что итальянская мама даст сто очей форы маме еврейской.
Синьора Лоренца заметила связь между сыном и женой еврея раньше всех. За шиворот, утащив юношу подальше от квартирантов, она отчитывала его, не понижая голоса. Никто в семье не знал итальянского, а потому так и не понял, чем же провинился Джеронимо перед мамой.
Не желая скандалить, синьора Лоренса просто отказала семье в квартире на следующий месяц.
Снова Яхве смилостивился над своими детьми.
Три недели пролетели, как одна, и снова позвонили из ХИАСа.
Семью принимал Лос-Анджелес!
Глава четвёртая
Рим в мае необыкновенно хорош – чудесная весенняя погода располагает к приятным прогулкам по улицам и площадям, посещению цветущих парков и садов, осмотру достопримечательностей. Волею судьбы или по собственному желанию оказавшихся в Вечном Городе, ждет Колизей и Римский Форум. Сады и парки Авентинского холма манят ароматом цветущих апельсиновых рощ и начавших распускаться роз.
Но майский Рим уже заполонен туристами, наводнен людьми, прибывшими со всех концов света не для того, чтобы переждать время на пути в будущую счастливую жизнь, а для того, чтобы именно здесь и сейчас быть счастливым.
Ада не могла видеть чужие счастливые лица, в толпе у нее жутко начинала болеть голова, а скопища людей в майском Риме были везде, начиная с транспорта и заканчивая огромной Площадью Святого Петра.
Именно потому время она предпочитала проводить на вилле, где семья снимала комнату, сидя в маленьком патио.
Утром, проводив мужчин в город, где они все решали и решали бесконечные вопросы с американской визой, Ада, с чашечкой кофе, садилась за столик у фонтанчика и, сквозь кружевную тень цветущего миндаля, смотрела куда-то вдаль, думая о чем-то своём, что-то вспоминая, о чем-то печалясь.
Иногда кофе успевал остыть, так и оставшись нетронутым.
Только в Риме, после всей суеты и суматохи последних месяцев, когда не оставалось ни секунды, чтобы осмыслить происходящие вокруг нее события, уже после отъезда, сидя в тени на чужой вилле, Ада могла побыть наедине с собой и подумать.
Где-то в доме, стараясь не попадаться на глаза, неизвестно чем занималась ее невестка, Наташка, жена ее любимого сына, ее мальчика, ее Марика.
***
… После замужества Ада несколько лет не могла забеременеть, а потому, когда Бог внял ее молитвам и дал ей сына, счастью молодых родителей не было предела.
Хорошо обеспеченная семья могла себе позволить дать мальчику все самое лучшее, и оно, то – самое лучшее, у него было.
Кто-то другой, чувствуя себя в привилегированном положении, мог бы зазнаться и начать самоутверждаться за счет менее обеспеченных ровесников. Кто-то другой, но не Марик.
Как само-собой разумеющееся, он принимал тот факт, что его привозят в школу машиной, а одноклассники едут трамваем. Даже наоборот, ему хотелось выскочить из автомобиля и с ватагой мальчишек рвануть догонять весело звонящий трамвай, вскочить, запыхавшись, в вагон в последнюю минуту и радостно смеяться, потому что: ура! потому что: успели! потому что: весна! и совсем скоро бесконечно долгие летние каникулы.
Но у ворот школы ждал автомобиль и Марик, вздохнув, плёлся к нему, усаживался на заднее сидение и ехал домой.
Каждый ребенок в еврейской семье был талантлив по-определению, уж для своей мамы – так точно.
Каждый ребенок был обречен заниматься музыкой, хочет ли он того или нет. А уж если было желание, и был хотя бы проблеск таланта, то все делалось для того, чтобы желание это не угасло, а талант расцвел буйным цветом.
У Марика было и желание и талант.
Был куплен инструмент одного из мировых лидеров фортепианного производства фирма BLUTHNER, сразу же нанят настройщик и приглашен педагог из музыкального училища, в которое определили мальчика, чтобы заниматься с ним дополнительно на дому.
Педагог, желая угодить родителям ученика, всячески восхвалял и превозносил его талант, давая мальчику тем самым относиться к учебе спустя рукава.
Далекая от музыки семья и ребенок, которому больше хотелось играть во дворе с друзьями, чем разучивать бесконечные гаммы, не понимали, что успех в любой отрасли всего на двадцать процентов зависит от таланта, и на восемьдесят от трудолюбия, а уж в музыке и тем более.
Обожающая сына Ада, уже видела огромные залы, до отказа набитые восторженной публикой, рукоплещущей и кричащей браво, и своего мальчика, стройного, красивого, садящегося к инструменту, небрежно отбросив фалды фрака, и замершего на мгновенье, положив тонкие пальцы на клавиши фортепиано.
Чем старше становился Марик, тем меньше его привлекала карьера пианиста.
В четырнадцать лет он захотел играть на гитаре.
Не бренчать в подворотне на разбитой фанерке, напевая блатные и дворовые песенки, а так, как играет The Beatles ,Deep Purple, Led Zeppelin .
Контрабандные диски и бобины с записями любимых исполнителей, наполняли звуками всю квартиру, радуя приобщением к современной музыке всех соседей, независимо от их желания.
Ну что ж, гитара тоже неплохо: подумала Ада и вскоре дом наполнился бархатными аккордами, опять же лучшей для того времени, гитары YAMAHA.
Марик не стал выдающимся пианистом.
Не удалось ему создать собственную рок-группу.
Непомерные амбиции, нежелание принимать реалии того времени, уверенность в том, что мир полон завистников и притеснителей, которым не дает спать по ночам несомненный талант музыканта, привели к тому, что последние годы Марик лабал в кабаке.
Не самом последнем в Городе, но и не в лучшем.
Свято веря в то, что окажись он в благословенной Америке, его талант, несомненно, оценят и ждет его блестящее будущее.
И будут полные залы, и будут открытые рты, орущие браво, и будут восторженные аплодисменты, и толпы поклонников у кулис и у выхода. А пианино или гитара, какая разница, какой из инструментов приведет к успеху?
Обожаемая мамочка будет им гордиться.
Тем более что место солистки в будущей группе предназначено для его жены, для Наташки, поющей мягким, чуть хрипловатым голосом, который непонятным образом завораживал слушающих и популяризировал кабацкую группу на весь Город, как только Наташка стала в ней солисткой…
***
«Где она постоянно шляется? – думала Ада о невестке: – В город с Марком ехать не хочет, ссылаясь на свою беременность и плохое самочувствие, но в комнате ее тоже нет. Наверное, в сад отправилась. Ну и пусть",– видеть новообретенную родственницу Аде не очень-то и хотелось. Не такую жену она видела рядом с любимым сыном.
Марик долго не мог завести стабильные отношения ни с одной из своих подружек.
Девушки менялись, как стёклышки в калейдоскопе, не задерживаясь надолго. На недоуменный вопрос матери: «Когда же ты, наконец, угомонишься»? – Марк отвечал, что ищет свою любовь, такую, чтобы до дрожи, чтобы единственную на всю жизнь, чтобы если не она – то лучше умереть. Ада слушала сына и боялась за него.
Такая всепожирающая любовь до добра не доводит.
Она обрадовалась, когда Марк объявил семье о своем намерении жениться на Регине.
Пусть и признался матери, что любовь, такая, как он хотел, с девушкой не состоялась, но Регина ему нравится, очень нравится, и, главное, "для жизни подходит".
Ада вздохнула с облегчением. Она знала Регину с детства, была в хороших отношениях с ее бабушкой и дедом, трагически погибшими при крушении самолёта, когда девушке было всего пятнадцать лет. Знала и о том, что Регина перенесла тяжелую болезнь, которая может стать препятствием для беременности, но семья собиралась совсем скоро эмигрировать в Америку, а уж тамошняя медицина справится с проблемой предполагаемого бесплодия. Да и есть ли оно, то бесплодие, на самом деле?
Девушка призналась Аде, что Марк детей пока не хочет и предохраняется, так откуда же взяться беременности?
Все шло к свадьбе, когда, как снег на голову, неизвестно откуда появилась эта Наташка. Конечно, не будь Ада так занята предстоящей свадьбой дочери, она заметила бы неладное намного раньше. Заметила и пресекла, поставила бы на место, раззявившую рот на чужого мужчину, нахалку.
Но когда отношения Марка и Наташки стали известны всем, изменить что-то было уже поздно. Наташка была беременна, глаза Марка горели лихорадочным блеском, и он только и делал, что повторял и рассказывал всем желающим слушать: " Да! Это она! Любовь, которую он искал всю свою жизнь! Женщина-сказка! Женщина-мечта! Что если она не будет с ним, то лучше умереть!"
Свадьба с Региной расстроилась почти на пороге ЗАГСа, и совсем скоро Город у Моря гудел, обсуждая новость, а затем весело отплясывал Хава Нагилу на свадьбе Марика и Наташки.
Помня с каким трудом удалось получить разрешение на выезд от матери Регины, Ада надеялась, что и с Наташкиными документами может выйти заминка, а тем временем семья успеет выехать, оставив этой хабалке квартиру в центре Города.
Пусть себе живет, как хочет.
Но все получилось с точностью до наоборот.
Еще летом, только начав "окучивать" Марика, Наташка мотанула в Столицу Республики к своему бывшему любовнику, который к этому моменту уже стал Генерал Майором и отъедал зад в новом руководящем кресле.
Наташка попросила, чтобы он написал запрос в Душанбе и разузнал о ее матери.
« Бывший», проведя с Наташкой бурную ночь в номере отеля, пообещал все сделать, велев приехать за результатом через месяц.
В положенный срок Наташка получила известие, которое кого-то могло бы огорчить… но то кого-то … не ее.
Генерал со скорбной миной протянул Наташке свидетельство о смерти.
Ее мать погибла от руки своего сожителя, который, напившись, разразился очередным приступом ревности, переросшим в дикую драку с поножовщиной. Сожитель отправился в тюрьму, мотать очередной срок, мать Наташки похоронили соседи, а сама она, оставшись круглой сиротой (в графе отец прочерк), получила полную свободу.
"Отблагодарив" Генерала привычным способом, Наташка попрощалась с ним, теперь уже навсегда, не став утаивать своих планов на будущее.
Будучи, в принципе, человеком неплохим, Генерал пожелал ей удачи и разрешил обращаться, если вдруг что-то не заладится.
Но все заладилось, к явному неудовольствию Ады.
В анкету вместо Регины вписали Наташку и бюрократическая машина завертелась с новой силой.
Ада понимала, что Регина осталась совсем одна, что ей нужна хоть какая-то поддержка, но пересилить себя и пойти проведать девушку она просто не могла.
Ей было стыдно за сына, ей было невмоготу взглянуть девушке в глаза, а потому визит все откладывался и откладывался "назавтра".
Ситуация разрешилась сама собой.
Незадолго до свадьбы Марика, Регина пришла в дом к Аде, и пока хозяйка растерянно пыталась пригласить девушку хотя бы в кухню, как черт из табакерки, из комнаты Марика выскочила Наташка и начала хвастать грядущей свадьбой, платьем и серьгами, которые она выклянчила, выцыганила у будущей свекрови. Ада вовсе не собиралась расставаться с фамильной драгоценностью, но сдалась под напором сына и его невесты.
Регина не долго пробыла в доме у Ады так и простояв весь разговор в прихожей, отказавшись пройти дальше порога. Через полчаса девушка начала прощаться, попросив не навещать ее.
Скоро Регина планировала перебраться на новую квартиру.
Чем девушка будет за нее платить?
Как будет жить дальше, Ада так и не узнала.
Выбежав вслед за гостьей, бросившись ей на шею, растерянная женщина попыталась рассказать о своих горестях, но наткнулась на ледяную стену, которая словно выросла вокруг Регины.
На стену нежелания вникать в чужие проблемы.
Такого отчуждения Ада, привыкшая к доверительным отношениям с Региной, совсем не ожидала, а потому покорно вошла в подъезд, подталкиваемая Региной, и понуро побрела на третий этаж, в свою квартиру, где засела ненавистная Наташка.
Марик торопил родителей с отъездом.
Ада еле уговорила его дождаться родов его сестры, Норы…
Глава пятая
При воспоминании о дочери сердце сжалось в комок тоски и боли.
Не так… все вышло совсем не так, как хотели любящие родители, как было запланировано и расписано.
… После рождения сына прошло долгих восемь лет.
Ада уже потеряла надежду подарить мужу второго ребенка, когда однажды утром приступ тошноты сложил ее пополам. Женщина еле добежала до ванной комнаты, ее рвало долго и мучительно, но вышла к мужу Ада счастливой и улыбающейся:
– У нас скоро будет дочь!
Додий обнял жену:
– А может снова мальчик. Откуда ты знаешь?
– Нет, будет девочка, я чувствую.
В кухню вышел заспанный Марик, которому пора было собираться в школу.
Увидев побледневшую мать, нежно обнимающего ее Додия, мальчик растерялся:
– Мама, что случилось? Ты заболела?
– Нет, сынок, я здорова. Просто у тебя скоро будет сестричка.
Все месяцы до родов Ада ни на секунду не засомневалась в том, что у нее родится девочка. Об этом свидетельствовали все народные симптомы: ужасный токсикоз, который резко прекратился на второй половине беременности, форма живота, отсутствие пигментации на коже, да и много еще чего.
Родившуюся в положенный срок девочку, Ада назвала Элеонорой, в честь своей, погибшей в Варшавском гетто, матери.
***
(… когда-то, Регина спрашивала у Ады, почему у евреев национальность определяется по матери? почему принадлежность к роду считается по женской линии? а не по мужской, как у славян? Ада, попытавшись вначале углубиться в религиозные и светские подробности но, видя, что девушка плохо в них ориентируется, засмеялась, взяла Регину за руку, заглянула ей в глаза:
– Это, конечно, шутка, но вот смотри… Кто является отцом ребенка знает только мать, да и то не всегда (Ада лукаво улыбнулась), а вот в том, кто ребенка родил, никто не сомневается. Вот чтобы не было путаницы и споров, принято определять и национальность, и семейственность по материнской линии.
Регина недоумевающе смотрела на Аду, но женщина повторила еще раз:
– Это шутка для гоев. Если ты когда-нибудь решишь принять иудейство, ребе тебе все расскажет, и ты все узнаешь и поймешь …)
***
Уже с первых дней жизни Нора проявила свой норовливый характер.
Девочка, что называется, перепутала день и ночь.
Днем она преспокойно спала в своей колыбельке, а ночью орала во все горло, не давая семье сомкнуть глаза.
Ада очень хотела самостоятельно заниматься дочерью, но вскоре была вынуждена нанять для девочки няньку, которая тетешкала ребенка всю ночь напролет, пока семья отдыхала, и спала буквально в те несколько часов, когда Ада, нарядив малышку, отправлялась прогуляться по бульвару.
Через пару месяцев после рождения Норы, соседка Ады, Маргарита, привезла из Рабочего Города свою внучку, Мариночку, незаконнорожденную дочь недавно погибшего сына.
Девочки были ровесницами с разницей в возрасте всего в пару недель.
Маргарита, так же как и Ада, сразу же наняла для внучки няньку.
В отличие от Ады-домохозяйки, ее соседка работала, а за ребенком нужен присмотр. Жить в хорошем доме, получать хорошее вознаграждение, хорошо питаться, стать чуть ли не членом семьи, были не прочь многие женщины и девушки из близлежащих сел, так что проблем с нянькой не возникло.
Когда Маргарита была на работе, Ада пристально наблюдала за обеими няньками, и, упаси Боже, кто-то повысил голос, сказал что-то не то и не так, не проявил должного терпения, общаясь с ребенком, не говоря уже о том, что попытался шлёпнуть по попе разоравшуюся ни с того ни с сего крошку, угроза увольнения была неминуема. Если на первый раз оплошность прощалась, то второго раза, после разговора с Адой просто не было.
Что может дать обеспеченная любящая мать своей дочери?
Правильно – все!
У Норы было все. Каждый каприз, каждое желание малышки тут же исполнялось, отказа Нора не знала ни в чем.
***
За несколько лет до рождения Норы, в доме напротив, в семье Двойры и Гриши родился мальчик. Счастливые родители дали ему имя Арнольд.
В это же время, в этом же доме, только в семье, живущей в дворовом флигеле, у Раиски и Лейба, тоже родился мальчик, которого тоже назвали Арнольдом.
Как так получилось? Кто из мамочек захотел первой назвать отпрыска звучным именем? Почему вторая не отступилась и не нарекла сына иначе? Да Бог его знает.
В одном дворе жили два ровесника Арнольда.
Через какое-то время мамочки, сами устав от путаницы, разделили одно имя пополам, и каждый из мальчишек получил свою половинку.
Сын Двойры стал Арником, а сын Раиски – Ноликом.
Мальчики были очень дружны, у них были общие игры и общие увлечения, а потому нет ничего удивительного, что им обоим понравилась одна и та же девочка.
Десятилетние мальчишки, взяв за ручки трёхлетнюю разнаряженную Нору, гордо вышагивали по бульвару, не уводя малышку слишком далеко, так, чтобы всегда находиться на глазах у няньки, коршуном следившей за ними.
Ада, встречаясь с мамами мальчиков, весело смеялась, слушая, как каждая, наперебой, расхваливает своего сына, с детских лет строя планы на будущее и предлагая именно своего мальчика в качестве будущего зятя.
– Ой, да что мы с вами говорим о пустом, – смеялась Ада:
– Наши дети еще такие дети. Вот вырастут – им и решать.
« Им то им, – вроде как и соглашались мамочки Арнольдов, – Но подсуетиться заранее не помешает», – и продолжали нахваливать каждая своего сына.
Нора выбрала Арника. Но продолжала ласково посматривать на Нолика… ну так … на всякий случай.
На момент рождения сына Гриша владел сапожной будкой, где чинил башмаки и туфли всему району, весело постукивая молоточком с самого утра.
Но время шло и деятельный и предприимчивый характер Гриши дали ему возможность открыть в начале небольшое ателье, а затем и цех по пошиву обуви.
По ночам цех продолжал работать, отшивая суппермодные кроссовки фирмы Абибас, которые мгновенно расходились по фарце, радостно втюхивавшей обувку лохам, выдавая ее за фирмУ. Вовремя занесенная кому надо в необходимом размере дань, обеспечивала Грише безопасность, а его бизнесу процветание.
У Лейба не было ни деловой хватки, ни терпения, ни работоспособности Гриши. Он лелеял и вынашивал планы немедленного обогащения, хватался то за одно, то за другое, но все его начинания очень скоро лопались, как мыльный пузырь.
Раиска орала на весь двор, называя мужа ушлёпком и неудачником, Нолик убегал из дома, шел к другу и молча, плакал, когда Двойра ласково гладила его по голове.
Гриша хотел помочь соседу, предлагал тому то одну, то другую работу в своём цеху, но Лейбу все не подходило, и он отмахивался от неплохих, в принципе, предложений.
Когда Двойра в очередной раз завела с мужем разговор на тему, что нужно помочь соседу, Гриша ответил резко, в несвойственной для общения в семье манере:
– Что ты хочешь, Двойра? Чтобы я подарил соседу свой бизнес, в который вложил и часть своей жизни, и все наши деньги? Так этого не будет, как ты понимаешь. Я предлагал Лейбу работу не один раз, но ему все плохо, все его недостойно. Я так думаю, что был бы счастлив сосед, только оказавшись на моем месте. Ну так будка сапожная в глубине двора пустует, инструментом я обеспечу, пусть садится и начинает тот путь, что проделал я! Больше разговоров о несчастном Лейбе, которому по-жизни не везет, со мной не заводи. Он сам выбрал свой путь, нельзя человека насильно втащить в благополучие!
Двойра растерянно хлопала глазами, слушая гневную тираду своего мягкого и доброго мужа:
– Как скажешь, Гришенька. Больше говорить о них не стану. Еще не хватало мне скандала в семье из-за какого-то Лейба.
Семья, окружение, в котором растет ребенок, очень часто становятся основополагающими в его формировании. Как личности, как человека.
Арнольды не стали исключением. После окончания школы Арник поступил в Политех, на экономический факультет, и уже через два года от начала обучения, вел всю финансовую документацию на фабрике отца, нарабатывая связи, опыт и экономя деньги семье.
Нолик, следом за другом, тоже подал документы в Политех, но закончив школу кое-как, не желая сидеть все лето за учебниками, чтобы хоть как-то подготовиться, экзамены завалил и, просидев год на шее у родителей, был призван в Армию, как только ему исполнилось восемнадцать.
***
Все знают фразу – «еврейское счастье».
Как правило, употребляют ее, когда хотят рассказать о том, как не везет какому-то человеку. "Еврейское счастье" сыграло злую шутку с Ноликом. Через полгода в "учебке" его с товарищами перебросили во Вьетнам, где вовсю бушевала война.
На дворе был 1973 год.
Весь мир выходил на митинги протеста, осуждая бессмысленную бойню, но промокшим под непрекращающимися тропическими ливнями, искусанным неведомыми насекомыми, зараженным грибковыми заболеваниями мальчишкам не было дела до протестов. Они не понимали, зачем их бросили в эту бойню, чьи интересы они защищают, за чей "кусок пирога" воюют.
Мальчики хотели домой.
Они хотели к маме.
В одном из бесчисленных боёв с вьетнамскими повстанцами, взвод Нолика попал в окружение и был почти полностью уничтожен.
Тело Нолика так и не нашли.
Он был признан безвести пропавшим.
Раиска почернела от горя, Лейб ходил мрачнее тучи и с ненавистью поглядывал в сторону успешного соседа, дав себе слово устроить Грише "вырванные годы" при первом же удобном случае.
Чем провинился перед ним сосед? Да хотя бы уже тем, что его сын жив, а где сейчас Нолик? Под какой пальмой закопали его тело? Одному Богу известно…
***
Как только Нора закончила десятый класс, Гриша и Двойра пришли ее сватать.
Ада и Додий не имели ничего против такого будущего зятя. Дети явно благоволили друг к другу, семья юноши была одного с ними уровня, и молодые люди получили благословение и разрешение официально встречаться.
Свадьбу запланировали на окончание Норой института, в который девушка поступила в тот же год без особого труда.
Глава шестая
(… город, который я видел …)
Социум Города у Моря делился на четыре основные группы: делавары, работяги, мореманы и лохи. Каждая из групп имела, конечно, и подгруппы, но об этом позже.
Ты мог быть главврачом в больнице или преподавателем в школе, но, если на жизнь ты зарабатывал своим трудом, пусть даже и самым высокооплачиваемым, все равно считался работягой.
Если жизнь постоянно давала тебе пинок под зад, если ты не мог найти в этой жизни своего места, если тебя не обманывал только ленивый, то тут уж сомневаться не приходилось: ты – лох.
Все, чья жизнь и работа была связана с морем, будь ты капитаном или матросом, помполитом или коком, независимо от ранга и должности, гордо именовали себя мореманами.
К касте делаваров причислялись очень многие, те, кто делал бизнес часто в обход закона, те, кто умел и дать и взять взятку, знал, как можно быстро срубить бабла и не загреметь за решетку.
В самом низу сословия делаваров была мелкая фарца. Те, кто стоял у Оперного, ожидая пришедшего из рейса моремана, с торбой джинсов и батников, чтобы скупить все оптом и перепродать с выгодой «понаехавшим» курортникам.
Мелкая фарца тусила и у Торгсина, отоваривая купленные боны и продавая одежду, обувь, парфюмерию и деликатесы.
На ступеньку выше стояли фарцовщики покрупнее. Те, кто скупал чеки и бонны оптом, отоваривал их в Торгсине и Березке, "держал руку" на импортной бытовой технике и автомобилях.
Отдельная каста – Маклеры… люди-невидимки, умеющие путем сложных обменов превратить роскошную квартиру уезжающей в эмиграцию семьи, в крохотную комнатушку в коммуналке, которую не жалко и бросить. С соответствующей доплатой хозяевам апартаментов и оплатой тяжких услуг маклера. В годы, когда "Город ехал", а продать квартиру легально было невозможно в принципе, надежный маклер, у которого "все схвачено" был на вес золота.
Еще выше стояли "цеховики". Те, кто был владельцем своего подпольного предприятия по производству "всего", начиная от обуви и одежды, косметики и кожгалантереии до бижутерии и сувениров для отдыхающих.
К касте цеховиков относились и владельцы рынков города, которые, конечно, были юридически оформлены на работу и имели соответствующую запись в трудовой книжке, но на самом деле являлись полноправными хозяевами этих рынков, решая все организационные вопросы, разделяя денежные потоки и властвуя над приехавшими продать выращенное колхозниками.
В общем, каждый, кто занимался бизнесом в обход закона, крутил свой маленький или большой (тут уж как кому повезет) гешефт, считал себя умеющим делать деньги, варить дела, был делаваром.
На самой вершине этой касты, обособленно ото всех, находились постоянно идущие по лезвию бритвы валютчики.
Сроки за валютные операции грозили огромные, вплоть до расстрела, но и суммы, в случае удачной операции, можно было «поднять» баснословные. Валютчики помогали вывести капиталы из покидаемой страны на новую родину.
( … Как они выводили огромные суммы, я вам рассказывать не буду, иначе вместо дамского романа у нас получится финансовый детектив…)
Валютчику не нужны были средства производства, как цеховику, не нужны были торговые площади, как директорам рынков, не нужно было множество связей и знакомств в бесчисленных ЖЭКах и нотариальных конторах, необходимых маклеру, не нужно было знакомство в пароходстве, как оптовой фарце, даже крепкое здоровье и быстрые ноги, как фарце мелкой, тоже было без надобности.
Нужна была умная голова, экономическое образование и связи за границей.
У Арника все это было.
Уже на последних курсах института он с головой ушел в валютные махинации.
Не остановили его ни слёзы Двойры, ни уговоры Гриши, ни пресловутая "бабочка", статья за незаконные валютные операции … расстрельная статья.
Гриша не собирался никуда ехать. Его бизнес процветал, все было схвачено, окучено и проплачено. Ехать в чужую страну и начинать все по-новой? зачем?
Но Арник, как и Нора, бредил Америкой, видел в эмиграции распахнутые горизонты для своей деятельной натуры.
В Городе оставались родители и две младших сестренки, продавать ни квартиру, ни свой цех Гриша не собирался, а потому Арнику капитал нужно было сколотить здесь и сейчас. А потом умело вывести его за границу по отработанной схеме.
***
Всегда и везде есть кто-то главный. Над главным есть тот, кто главнее. Над тем, кто главнее, есть Самый Главный.
Самым Главным в среде валютчиков Города был пятидесятилетний Мотя-Золотко.
Прозвище свое он поучил не только из-за своего немерянного состояния, не только потому, что был он, в пику всей нации, огненно-рыжим, не потому, что все зубы, потерянные в одну из отсидок, были вставными, золотыми, но и из-за своего имени.
Звали Самого Главного – Матвей Давидович Гольдельман.
Мотя-Золотко давно устал от вечной жизни "под бабочкой", денег у него было столько, что вполне хватило бы на сто безбедных жизней, а потому уже какое-то время назад, Мотя стал оформлять документы на выезд.
Да и было ему ради кого и жить и покинуть страну.
***
Несколько лет тому, когда Мотя всерьез начал приобщать Арника к своему опасному бизнесу, доверять юноше не только мелкие операции, но и поездки в Москву, где было нужно "разруливать вопросы" с вышестоящими бонзами, возвращавшиеся машиной из поездки в столицу, его "мальчики" привезли Моте "подарок".
Весело гогоча, подтрунивая друг над другом (а вдруг Моте "подарок" не понравится? что тогда будет?), во двор дачи, где отдыхал после трудов тяжких, распаренный в бане, Мотя, завели девчонку.
Таких фиалковых глаз Мотя не видел ни разу в жизни. Такая густая пшеничная коса ниже пояса бывает только на картине. Такая пышная грудь может возбудить даже импотента.
– Ну и зачем она мне? – лениво окинув взглядом девушку, спросил Мотя.
– Как зачем, Матвей Давидович? Вы посмотрите, какая краса! А сиськи какие! И все свое, натурпродукт! Да и потом она девственница!
– Откуда знаешь? – полюбопытствовал Мотя, – Сам проверял?
– Как можно?! Что Вы говорите такое! Мы ее прям из села, прям из огорода умыкнули.
– Вот дУрни, – Мотя подошел к девушке, двумя пальцами поднял подбородок… и утонул в фиалковых глазах.
– Зовут тебя как, девушка?
– Леночка, – голос был едва слышен, в глазах блестели слёзы.
– Ладно, по домам идите, завтра утром расскажете, что там и почём.
Юноши, так и не зная, одобрил Мотя «подарок» или нет, разъехались по домам.
Девушка все так же продолжала стоять, не зная, куда деть руки, как вести себя с этим непонятным человеком.
– Ты не бойся. Насиловать я тебя не собираюсь. Захочешь домой, мальчики тебя завтра отвезут, а захочешь остаться – моя спальня напротив твоей комнаты, – Мотя позвал прислугу и велел отвести девушку в комнату, которую он указал.
Леночка проревела всю ночь. А уже под утро в постель к Моте скользнуло вымытое до скрипа, нежное девичье тело.
– Захочешь домой – отвезут. Захочешь к другому уйти – отпущу. Вздумаешь гулять – убью.
И Леночка сразу поверила – этот убьет, ни на секунду не задумается.
Но ни домой, ни к другому Леночка так и не захотела. Она без памяти влюбилась в рыжего еврея, который носился с ней, как с королевой.
А когда, очень скоро, Леночка поняла, что она беременна, Мотя развелся со своей женой, которая так и не смогла подарить ему наследника.
Жена Моти не очень-то и огорчилась. Ей уже насточертело жить в вечном ожидании, когда ее мужа посадят, а огромная квартира с видом на Оперный и чемодан денег, окончательно подсластили пилюлю.
Мотя получил Леночку, а его жена свободу, которой тот час же воспользовалась, заведя молодого любовника… а потом еще одного.
Родившиеся мальчишки-близнецы, такие же огненно-рыжие, как и их отец, окончательно укрепили положение Леночки.
Отныне и навсегда для всех она была Еленой Васильевной, и не иначе.
Спустя какое-то время после рождения близняшек, Арник, с виноватым видом, подошел к Леночке:
– Елена Васильевна, Вы простите меня, что я Вас тогда так, прям за косу с огорода вытащил и в машину запихал, как мешок картошки.
Леночка улыбнулась:
– Ну что ты, Арник, если бы не ты, я и сидела бы в своем огороде, не встретила любовь всей своей жизни. Так что не переживай, я на тебя не сержусь.
Вот так жизнь расставила приоритеты: Леночка, которую привезли игрушкой, в подарок, стала Еленой Васильевной и обращаться к ней теперь нужно только на "Вы", а он остался Арник и "ты" …
Арнольда покоробило от такой ухмылки судьбы, и он старался как можно реже пересекаться с молодой женой Моти.
Вскоре Мотя с семьей навсегда покинул Город. Где он осел, какой из городов старушки-Европы или штатов Америки выбрал своим пристанищем, никто из оставшихся так и не узнал.
***
Из всех своих учеников и подельников Самого Главного Мотя не выбрал, а потому на вершине пирамиды оказались сразу три человека, одним из которых был Арнольд, сын Двойры и Гриши, жених Норы.
Арнольд часто ездил в Москву, и с удовольствием брал в поездки Нору.
Девушка не была ему помехой, проводя время, когда жених был занят, в прогулках по городу, в многочисленных галереях и музеях, заходя иногда в знаменитые московские магазины… ну так … посмотреть … не стоять же ей в очередях, в самом деле.
Арнольд знакомил ее со своими московскими, и не только, друзьями.
Свободно владея четырьмя иностранными языками, Нора всегда была душой общества, развлекая непринужденной болтовней "зарубежных партнеров" своего жениха. Обеспеченная жизнь била ключом, обещая всегда быть такой же яркой и безбедной.
Свадьбу Арнольда и Норы планировали сыграть, когда девушка окончит институт, но, уже сдав сессию на третьем курсе, Нора поняла, что беременна.
Дальше откладывать было некуда. Свадьбе быть! И быть в это лето.
Дикий токсикоз измучил девушку и совсем не улучшил ее норовливый характер.
Обе семьи ходили по струночке, лишь бы угодить, лишь бы не вызвать очередную истерику с криком и слезами.
Но, слава Богу, все имеет начало и конец.
Отгремела свадьба, отплясали гости, молодожены уехали в любимую Норой Москву. Сидеть в гостиничном номере, наслаждаясь медовым месяцем, было некогда.
Семья Норы дано получила выездную визу. Теперь нужно вписать в нее Арнольда, пройти собеседование в посольстве и … можно паковать чемоданы.
Основная часть денег уже выведена из страны, плацдарм для начала безбедной жизни в Америке подготовлен …
***
Дружба Гриши с Лейбом давно сошла «на нет», а в последние годы и Двойра с Раисой перестали общаться.
Да что там общаться. Раиса, случайно встретившись с соседкой, плевала ей вслед и проклинала неизвестно за что. Но это всем было неизвестно, а Раиске очень даже известно!
Это чертов Гришка не захотел помочь Лейбу встать на ноги, только и умел, что говорить: иди работай; а сам? сам-то снимает денежку со своего обувного цеха, в котором работают другие! Другие, а не он! Вы слышите, люди?!
Это зазнайка Арник не захотел «как надо» позаниматься с Ноликом и несчастный мальчик завалил экзамены и попал в этот, Богом проклятый, Вьетнам, где и сложил голову!
И некуда несчастной матери даже пойти поплакать, потому что никто не знает, где могилка сына. Люди! Ну разве это справедливо!? Бог, куда ты смотришь?! Почему их не накажешь?!
Люди обходили стороной продолжавшую кликушить во все горло Раиску, но что может быть страшнее проклятий убитой горем полубезумной матери? Кто их услышал? Бог или Дьявол? …
***
Уже в декабре, за две недели до Нового года, Арнольда вызвали во всем известное учреждение на Бебеля. Думая, что нужно утрясти какие-то вопросы с выездной визой, Арнольд, чмокнув еще спящую жену, даже не попрощавшись с родителями, надеясь вернуться через час-полтора, вышел из дома … чтобы никогда в него больше не вернуться.
Из кабинета КГБ его прямиком отправили в СИЗО, прилепив ту самую пресловутую "бабочку", восемьдесят восьмую статью.
По Обвинению в Незаконных Валютных Операциях.
Нора ждала мужа до вечера, не особо волнуясь, мало ли какие дела могут у него быть. Но когда Арнольд не пришел ночевать, семья забеспокоилась всерьез.
С утра были задействованы друзья и партнеры, и уже к вечеру стала известна судьба мужчины.
Нору, с диагнозом: преждевременные роды, увезли в больницу,
Гриша просил помощи у всех, к кому мог обратиться, пытаясь как-то помочь сыну, но все только разводили руками: если бы любая другая статья, да хоть убийство, можно бы было о чём-то говорить и договариваться, но "бабочка" – здесь бессильны даже самые сильные.
Неожиданно начавшиеся у Норы схватки, так же внезапно прекратились, но она оставалась в больнице под наблюдением врачей, готовых в любую минуту прийти на помощь.
Нора родила только после Нового Года, который она встретила дома у мужа, не желая оставлять Гришу и Двойру одних в такой тяжелый момент.
Роды были тяжелыми, ребенок родился через сутки после начала схваток, обвитый пуповиной, посиневший, без признаков жизни. Только благодаря врачам мальчика удалось реанимировать. Нора решила назвать его Гришей, в честь свекра.
О том, что у него родился сын, Арнольд так и не узнал. Накануне родов жены его отправили по этапу в Москву.
Что спровоцировало арест? Кто написал кляузу? Кому был "оттоптан мозоль"? Чей кусок хотел (да и хотел ли?) отнять мужчина, уже одной ногой, стоявший за пределами родины, об этом никто сообщать не собирался.
Выкормыши Феликса умеют хранить свои тайны
***.
Уезжать с родителями без мужа Нора наотрез отказалась. Она продолжала надеяться, что каким-то образом Арнольда удастся откупить и освободить.
Марк, с которым Нора всегда была так близка, заглядывал в рот своей жене и не хотел ничего и никого слушать, настаивая на скорейшем отъезде.
Нора уговаривала родителей уезжать, говорила, что остается не одна, а со свекрами, что ей есть на кого опереться, а когда Арнольда отпустят, они сразу же приедут к Аде и Додию, которые как раз обустроятся на новом месте.
Понукаемая обоими детьми, Ада согласилась на выезд.
… И вот теперь, майским днем, на террасе чужой виллы в Риме, Ада не находила себе места, не в состоянии понять: КАК И ЗАЧЕМ она бросила свою любимую девочку, КУДА И ЗАЧЕМ она едет в чужую, даром ей не нужную страну…
Ада уронила голову на стол и горько заплакала…
Глава седьмая
Тихо притворив за собой калитку в огромных чугунных воротах, Регина вышла в переулок и медленно поплелась вдоль высокого забора, окружающего серовато-бурое строение, с узкими, напоминающими бойницы, забранными в решетки, окнами.
Переулок, усаженный уже начавшими возрождаться после долгой зимы, деревьями вел куда-то в неведомое.
Девушка никогда не была в этом районе, в здание с зарешеченными окнами она попала еще зимой и не покидала его все эти долгие месяцы.
Где – то вдалеке прозвенел трамвай и Регина пошла на веселый перелив звука, зная, что все трамваи в Городе у Моря, так или иначе, идут к вокзалу. Нужно добраться до него, а там посмотрим.
От свежего, наполненного весенними ароматами, майского воздуха у Регины закружилась голова. Девушка схватилась рукой за прут ограды, постояла немного, а потом и вовсе уселась на уже прогретый парапет, подстелив пальто, в которое она обрядилась полчаса тому и которое было вовсе не по-сезону в теплый майский день.
Регина прикрыла глаза и подставила лицо ласковому солнышку.
Со стороны, любопытному прохожему могло показаться, что девушка задремала, но переулок был по-прежнему пуст, любопытствующих не наблюдалось, никто не помешал Регине вспоминать и думать, расставлять события по-порядку, пытаться понять, как и почему она здесь очутилась и что делать дальше …
***
… на следующий день после визита к Аде, Регина запланировала посещение врача. Прежде чем начинать новую жизнь, нужно было расставить все точки над i .
Выйдя из кабинета, девушка буквально рухнула на стул в коридоре. В голове, налетая и спутываясь, вертелись – клубились мысли – вопросы.
Она беременна… ошибки быть не может … что же теперь делать? Идти к Марику и рассказать ему обо всем? Нет, Регина не может этого сделать…
Но почему сейчас? Зачем сейчас ей ребенок? …
Надо добраться до дома, отдохнуть… что-то морозит и в сон клонит, перенервничала, наверное…
С трудом одевшись, девушка медленно поплелась к своей съемной квартире, жить в которой ей оставалось буквально несколько дней.
Срок аренды заканчивался, квартира в центре города стоила дорого, так что нужно было искать себе другое жилье. Подешевле и в менее престижном районе.
Холодный пронзительный ветер продувал насквозь прямую улицу, старался очистить город от скверны, сдуть весь мусор перед грядущим новым годом, выветрить, охладить и мозги и души.
Регина закрыла на ключ входную дверь, сняла пальто и, не имея ни сил, ни желания раздеваться дальше, прилегла на диван: " вот сейчас отдохну немного и заварю себе чаю…"
Но до чая дело так и не дошло.
Начавший свирепствовать в городе грипп, валил не только самых слабых. Люди более крепкие заболевали тяжело и надолго, а уж дети или те, кто не отличался богатырским здоровьем, болели тяжело, долго и с непредвиденными осложнениями.
Регина загрипповала.
Оба Ангела сидели у изголовья девушки то впадавшей в забытье, то начинавшей бредить.
Оба Ангела смотрели на нее и друг на друга испуганными глазами.
Оба Ангела обнимали ее крыльями, стараясь как-то помочь своей девочке.
Но Ангелы умеют лечить души, а не тела.
Регине нужны были медикаменты, а купить их было некому…
Девушка почти все время была в полубессознательном состоянии, приходя в себя совсем ненадолго, лишь для того, чтобы попить воды и успеть подумать: "наверное, это конец".
***
До нового года оставались считанные дни, а потому, однажды утром, хозяйка съемной квартиры, решила наведаться в свое жилище и посмотреть, как там ее имущество.
Для приличия звякнув легонько дверным звонком, она открыла дверь своим ключом и вошла в полутемную прихожую.
По ноздрям шибанул запах давно не проветривавшегося помещения, в котором находится больной человек, не имеющий сил ни убрать дом, ни привести себя в порядок.
Именно на этот день пришелся криз болезни, и, приди хозяйка на день – два попозже, Регина уже пошла бы на поправку: жизненные силы беременной женщины увеличиваются многократно.
Но хозяйке нужно было выпереть "брошенку", над которой весело хохотали бабы в соседних дворах, и успеть сдать квартиру новому жильцу, с которого уже взят аванс.
Все еще не приходя в сознание, Регина продолжала бредить.
Она звала то какую-то бабу Олю (что за баба такая?), то Марика ( ага-ага, зови-не-дозовешься, нужна ты ему, вобла сушеная, вон какую королевишну себе жидёнок отхватил), то о чем-то говорила-спорила то с Блондином, то с Чернокрылым ( вот ведь сучка! тремя мужиками крутила, а такой овцой прикидывалась ! надо будет бабам рассказать ).
Хозяйка вышла в кухню и увидела ряд пустых бутылок, которые Регина так и не удосужилась выбросить. Пакет с мусором и объедками, собранный и забытый перед визитом к гинекологу, уже завонялся и наполнял кухню миазмами. В мойке стояла куча немытой посуды, в которой уже появились нити плесени.
Хозяйка гневно и брезгливо поджала губы: « Вот ведь сучка! Вот засранка! Ну я ее сейчас отчехвостю".
Женщина влетела в комнату и принялась тормошить Регину.
Голова девушки болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Она что-то нечленораздельно мычала, так и оставаясь в полузабытьи. Хозяйка устала трясти "чертову девку" и плюхнулась на стул: " И что мне с нею делать? Что-то с девкой не то, надо что-то предпринять, а то сдохнет еще в моей хате, хоронить придется. А оно мне надо"?
Посидев в раздумьях с полчаса, выкурив несколько сигарет, хозяйка составила "план действий" и набрала номер психиатрической скорой помощи.
Слезливым голосом сообщила, что у ее жилички началась белая горячка, "чертова девка" буянит и бросается с ножом на хозяйку квартиры, устраивает погром, и "несчастная женщина" боится за свою жизнь.
– Ждите. Высылаем бригаду, – ответили на том конце провода.
Хозяйка обвела взглядом комнату.
Марик, уходя, не стал забирать ни телевизор, ни видик, которые стоили немало в то время. В шкафу висела дорогая одежда.
«Вот и ладненько, будет мне в качестве компенсации за то, что срач в квартире убирать придется».
Хозяйка вынула из шкафа простыню и набросила на стоявшую в углу аппаратуру. Нечего посторонним на "ее добро" зыркать.
Вскоре раздался дверной звонок.
В квартиру вошли два дюжих санитара, привыкших усмирять запивших мужиков, внушающих одним своим видом страх и заставляющих забыть о всяких попытках оказать сопротивление.
– Ну, где там наша алкашка? – спросил один из них, не сразу заметив укрытую одеялом до подбородка девушку.
– Да вот же она! Угомонилась только-только, дрыхнет.
Санитар подошел к Регине, отбросил одеяло.
Долго смотрел на продолжающую что-то невнятно бормотать девушку. Наклонился над ее лицом. Принюхался.
– Что-то темнишь ты, тётка, алкоголем от нее не пахнет.
Хозяйка схватила санитара за руку, сразу признав в нем старшего, и потащила в кухню.
– Смотри, сколько выбухала! – указала рукой на батарею бутылок.
– Да, красиво спилась девчушка, – ухмыльнулся санитар, сразу оценив и качество и стоимость того, чем когда-то были наполнены бутылки.
– Но забирать мы ее не станем, проспится и все. Нет тут и признаков "белки".
Хозяйка засуетилась, замельтешила. Нужно было что-то немедленно предпринимать. Жиличка ей и даром не нужна, а облюбованную аппаратуру она за короткое время уже привыкла считать своей.
– Да как же так, сынок! Она проспится и снова бухать начнет! Прирежет меня еще, не дай Бог, а кто отвечать будет? Узнают, что вас вызывала, а вы буйную не забрали, будут у тебя неприятности.
И уж чтобы окончательно уговорить санитара, понизив голос, добавила:
– Я отблагодарю, ты не думай.
В кошельке лежал аванс, полученный от нового жильца. Расставаться с деньгами хозяйке ох как не хотелось, но делать нечего, видик с телевизором дороже стоят. Она вытащила из кошелька две сотенные купюры и всунула в карман сначала одному, а затем другому санитару.
Деньги в кармане моментально становятся «своими», как только в него попадут, но санитар все еще продолжал сомневаться:
– Даже не знаю, что делать. В приемном сегодня Мегера на дежурстве. Вот заартачится, не станет девчонку оформлять, и куда я ее потом дену? Обратно тебе привезу?
– Не надо мне! Ты уж, сынок, постарайся, чтобы забрали ее на лечение, а это для вашей врачихи, – хозяйка извлекла из кошелька еще одну сотенную и сунула санитару в карман.
В приемном покое санитары долго рассказывали дежурному врачу, которую все, и сотрудники и пациенты, называли не иначе, как Мегерой, о том, как алкашка буянила и бросалась на всех с ножом, о том, как ее еле-еле успокоили, вкатив лошадиную дозу препаратов.
Делиться деньгами санитарам не хотелось, а потому страсти нагнетались изо всех сил.
Мегера недоверчиво хмыкала, глядя на девушку, потом глаз ее загорелся, увидев, как блеснул в ухе крошечный бриллиантик.
– Ну ладно, раздевайте ее, в помывочную и в палату. Серьги из ушей выньте и мне дайте, сохраню и отдам, когда выздоровеет.
Санитары, ухмыляясь и понимая, что никто никому ничего возвращать и не подумает, вынули из ушей Регины дареные серьги и положили на край стола.
Мегера смахнула их одним движением в ящик.
– Тут у нее на шее еще какая-то побрякушка висит. Тоже вам отдать?
Мегера взглянула на кулон, все так же подвешенный на кожаном шнурке. Огромный камень, бледно-желтый металл, какие-то мутноватые стекляшки вокруг просто не могли быть драгоценностью:
– Зачем мне эта дешевка? В пакет с вещами и в камеру хранения. Пусть до выписки там лежит.
Под руки Регину оттащили в душ. Она немедленно сползла по стенке на пол и попыталась свернуться калачиком.
Но ее окатили холодной водой, на еще мокрое тело напялили полосатые штаны и все ту же рубаху, снова завязав ее узлом.
Ну так, на всякий случай.
***
Дни слились воедино. Уже неделю Регина была в психушке. Не успевало закончиться действие препаратов, как ей немедленно вкалывали новую дозу.
С диагнозом "белая горячка" пришлось распрощаться сразу. Ну не похожа была девушка на пропитую аклкашку. Да и схема лечения "белочки" была совсем иной, более щадящей, без лошадиных доз психотропов. А "отрабатывать" полученную мзду было нужно, и потому в медкарте с первого дня "поселился" диагноз: Маниакально-Депрессивный Психоз в стадии обострения.
Спала температура, иммунитет справился с гриппом, но Регина по-прежнему была в полузабытьи, вызванном уже теперь лекарствами.
Оба Ангела все время были возле своей подопечной, тоскливо смотрели на то, как ее "лечат" и ничего не могли поделать. Затуманенный мозг девушки не воспринимал ничего.
Где-то там, в другом мире, люди весело отмечали Новый Год.
Ломились столы, сверкали фейерверки, грохотали, пугая собак, шутихи и хлопушки.
Так же невидимо промелькнуло Рождество.
Ничего не менялось в жизнях и судьбах несчастных постояльцев этого угрюмого дома.
В один из дней, подойдя к кровати Регины со шприцом, наполненным "отравой", дежурная медсестра, уже не в первый раз заметила, что девушка как-то странно поглаживает живот и что-то шепчет, непонятно к кому обращаясь.
Медсестра немедленно побежала к Мегере:
– Что-то не пойму я, что с нашей пациенткой? Ну той, что с острым психозом перед новым годом привезли.
– А что с ней не так? Вроде ведет себя спокойно, потихоньку в овощ превращается,– Мегера гнусно захихикала.
– Так-то оно так, но она все время живот поглаживает, часом, не беременная ли?
– Вот это будет номер! Ну ладно, завтра приедет гинеколог, пусть посмотрит ее.
Гинеколог подтвердил догадку женщин: да, беременна, уже десять недель.
Ни на секунду не задумавшись, Мегера отдала распоряжение:
– На чистку! Причем – немедленно!
Гинеколог смотрел на молодую женщину, безразлично лежавшую на кресле, казалось, даже не понимавшую где она и что с ней:
– Такая молоденькая. Может к родственникам обратимся, нельзя самим принимать такие решения.
– Нет у нее родственников! Бродяжка! И так взяла на себя обузу, приняла на лечение, теперь еще и беременной оказалась. Ни она не нужна никому ни ее выблядок. Чистить!
– Когда? – гинеколог все еще хотел протянуть время, а вдруг найдутся родственники девушки. Но Мегера была неумолима:
– Немедленно! И так срок почти критический. Сейчас анестезию вколем, чтобы дергаться не начала и делай все, как нужно да по-быстрому.
И, усмехнувшись, добавила:
– Что замер? Чай не в первый раз. Любят эти убогие ноги раздвигать, а нам за ними подгребать приходится.
В палату, находящуюся все еще под действием наркоза, Регину привезли уже без ее нерожденного ребенка.
Глава восьмая
На работу в психиатрическую лечебницу Александра Степановна вышла уже после Старого нового года.
Новогодние праздники и Рождество она повела в гостях у дочери, ее мужа и своей любимой внучки.
Дочь уговаривала Александру погостить еще немного, а в перспективе и вообще переехать и жить одной дружной семьей.
Но по-поводу дальнейшего гостевания Александра благодарила и отнекивалась: отпуск заканчивался, и нужно было выходить на работу, а на счет потенциального переезда, не желая обидеть единственную дочь, отвечала туманно и конкретных обещаний не давала.
Когда-то Александра работала врачом в этой больнице, но жизнь сложилась так, что теперь, в этой же больнице, она была санитаркой, вымывая до-блеска пол и окна, меняя постель пациентам, вытирая струйки слюны и успокаивающе гладя по головам не в меру разнервничавшихся, стараясь утихомирить и уберечь от внеочередной инъекции.
Пациентки женской палаты "для буйных" спали или подрёмывали после завтрака и приема, прописанных врачом препаратов, когда Александра неся пахнущее мылом и хлоркой ведро, тихо, стараясь никого не разбудить и не потревожить, притворила за собой дверь. Обернувшись, еле слышно, скорее самой себе, Александра прошептала:
– Ну здравствуйте, мои страдалицы, как вы тут без меня?
Ответом ей было молчание. Да и не ждала Александра никакого ответа.
В этой палате лежали те, кого принято называть "тяжелыми", для кого день без агрессии, вызванной параноидальным бредом, без истерики, заканчивающейся струей ледяной воды и внеочередной дозой препаратов, без попытки суицида, считался спокойным и хорошим.
Врач ставил себе "галочку", отмечая правильность выбранного метода лечения и верно рассчитанную дозу психотропов, не давая себе труда задуматься о том, почему, когда на смене Александра Степановна в палатах всегда тихо.
Уже начав уборку, Александра заметила "новенькую".
Девушка лежала в самом углу, вдалеке от окна, на старой койке с провисшей почти до пола панцирной сеткой.
Она лежала тихо, до самого подбородка укрытая одеялом, но глаза, подернутые пеленой, были открыты.
Александра подошла к девушке и присела на край кровати:
– Здравствуй. Я Александра Степановна, а тебя как зовут?
– Регина.
Губы девушки запеклись, в уголках рта скапливалась слюна, но взгляд был осмысленным. Настолько, насколько он в принципе может быть осмысленным после ударной дозы психотропов, которыми продолжала потчевать пациентку Мегера.
– А почему ты не спишь, Регина? Давай, закрывай глаза, нужно поспать.
– Я не могу спать.
– Почему не можешь? Что тебя беспокоит?
– Они убили моего ребенка, – еле слышно прошептала Регина.
– Что ты говоришь? Я не расслышала, – Александра наклонилась над самым лицом девушки.
– Они убили моего ребенка, – так же тихо прошептала Регина.
Из глаз девушки покатились слёзы.
Опасаясь того, что у "больной" начнется истерика, не зная, что перед ней абсолютно здоровый человек с нормальной психикой, с только слегка заторможенными реакциями вследствие "лечения", Александра стала успокаивающе гладить девушку по голове, чуть слышно, речитативом, приговаривая:
– Тихо-тихо, моя миленькая, тихо-тихо моя маленькая, спи-спи моя девонька, все будет хорошо.
Монотонный голос, равномерное поглаживание головы теплой ласковой рукой, вскоре привели к тому, что Регина задремала.
Александра знала о диких порядках в пихушке. О том, что гипертрофированное либидо душевнобольных женщин, отсутствие контрацепции и полная безнаказанность санитаров, частенько приводили к тому, что женщины беременели.
Зачатые ими дети не были нужны никому, ни самим матерям, ни их отцам. Да и что это были бы за дети? В самом лучшем случае такие же душевнобольные, как и женщины их зачавшие, ну а худшем – с дичайшими физическими уродствами.
Негласно было принято правило отправлять беременную женщину на аборт сразу же, как только лечащий врач заметит первые признаки "интересного положения", совершенно не интересуюсь мнением самих женщин по этому вопросу.
В исключительно редких случаях, если у пациентки были родственники, которые соглашались взять на себя заботу о будущем младенце, беременность не прерывали, пациентке прописывался более щадящий медикаментозный курс, и она могла стать матерью.
Но такие случаи действительно были уникальны.
За все время работы Александры в клинике, такое произошло только дважды.
В остальных случаях, родственники, запроторившие женщину в закрытую клинику, и знать ничего не желали ни о каких беременностях.
" Что же случилось с этой девушкой? Кто ты такая, Регина?"
Из сетчатого бокса в изголовье кровати Александра достала историю болезни и начала внимательно читать.
Все в этом анамнезе было не так.
Все было неправильно.
С самого начала, с самого момента поступления. С описываемых симптомов, с дважды измененного диагноза, с неоправданно больших доз препаратов до размещения именно в эту палату, палату для буйных.
Сразу создалось впечатление, что кто-то либо хочет отработать полученные деньги, либо прикрыть собственную ошибку.
Александра еще раз посмотрела на мирно спящую девушку и, дав себе слово во всем разобраться, принялась за уборку.
***
Имя Мегеры было на слуху и у пациентов, и у врачей, и у родственников больных.
