книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Дмитрий Воротилин

Темнота. Конец прекрасной эпохи

Целым был и был разбитым

Часть 1. Предатели

Глава 1. Копоть мыслей

«С чего все началось?»

«Не уверен. Наверно, с тоски по дому… Темнота никуда не исчезла. Она последовала за нами. Думается, что бежим. Ан, нет! Все дороги ведут в… не уверен, что знаю, куда именно они ведут»

Сингулярность, бесконечность, точка… Наука говорит, что все началось с точки с бесконечной плотностью… Значит, у пространства-времени есть начало, которому приписывают характеристику бесконечности. Нет, здесь есть простое противоречие, которое человеческий разум использует для преодоления данной путаницы. Несколько противоречащих друг другу слов соединяются и создают что-то новое, выходящее за рамки своих составляющих.

Эти размышления забавляли Андрея Хомского на протяжении всей его жизни, особенно в его университетские годы. Сейчас он вновь к ним вернулся, наблюдая, как во всю стену высвечиваются мелкие математические символы. Они сами по себе единичны, но вместе, сплетаясь в группы и захватывая все новые территории ровной поверхности, начинаясь с самого потолка и заканчиваясь уже на полу, они создают сложный рисунок. Совершенно не симметричный. Здесь не было привычного человеческому глазу порядка, как и не было беспорядка, за которым стоит некий смысл. Асимметрия данного рисунка ничего не выражала. Здесь важно нечто иное. Андрей мало понимал в этом рисунке. Он был оператором струнного устройства Стокума и с окончания обучения в Институте не работал с теоретической физикой.

Но в полутемной комнате, освещаемой только формулами со стены, присутствовал еще один. Этот человек стоял в паре метров от сияющей стены, держа в опущенной руке кружку давно остывшего кофе. Он стоял спиной к Андрею, практически не двигаясь. Хотя, наверно, от долгого наблюдения за ним, за формулами Андрею стало лишь казаться, что тот совершает хоть какие-то движения. Кажется, он даже не дышит. Этого человека зовут Анри Дарбу. Он физик-теоретик, единственный человек в комнате, кто понимал происходящее на стене. Он на три года моложе Андрея, то есть ему всего лишь двадцать восемь, но ему уже пророчат светлое будущее. Уравнение на стене называют уравнением Темноты, из-за которой они в этом времени. Анри дополнил его парой символов, благодаря которым он еще до защиты своей диссертации обеспечил себе место в Исходе. Невысокий, худой, с жидкими черными волосами, закрывающими его уши. У него был отвратительный вкус в одежде даже по современным меркам. Ее невозможно было разглядеть, так как сияющая стена четко вырисовывала только силуэт Анри. Как бы там ни было, Андрею и этого хватало, чтобы вспомнить невыразительный внешний вид сего человека, которого вознесли на пьедестал спасителя. Наивно называть его спасителем. Исход еще никто не отменял. Единственное, на что он способен, так это привести уравнение хоть в какой-то подобающий вид для потомков.

Тем не менее, Андрей наблюдал за его работой, не видя в нем никакого спасителя. Это был обычный человек, который, наверно, даже и не задумывался над своей обычностью или миссией спасения. Он просто создавал из хаоса сияющих, словно звезды на ночном небе, символов смысл. Именно это Андрею и нравилось в нем. Простота. Ему плевать на Исход, ему плевать на Темноту, на Институт. Вся его жизнь – это математика, с которой он дружил лучше, чем с людьми. Андрей приходит в его кабинет с того дня как познакомился с ним, полгода назад. Это его способ релаксации под вечер рабочего дня. В Институте осталась только дежурная смена, да еще какие-нибудь работяги. Психологи крайне не советуют такого режима работы, но сейчас творится хаос, да к тому же это только советы. Такие как Анри мало слушают чужие советы. Даже остывшая кружка с недопитым кофе не существовала сейчас для Анри. Андрей по опыту знал, напомни он о ней Анри, тот в замешательстве стал бы разглядывать предмет в своей руке. Потом, наверное, и вовсе отложил бы его. Он мало изменился за полгода. В тот день, когда Андрей привел его в это время, он с осторожностью осматривал каждый закоулок и каждую пылинку на пути в свой новый дом. Кажется, он тогда вздохнул с облегчением, поняв, что его оставляют одного. Сейчас он также недоверчиво взирает на всех людей, даже на коллег, физиков-теоретиков. Более-менее он расслаблялся и забывал про опасность наедине с Андреем. Почему, Андрей лишь строил догадки. Может от того, что Анри провел больше времени с ним, нежели с кем-либо еще, поэтому просто привык к нему. А может от того, что тот не задавал ему никаких вопросов и молча наблюдал за его работой. Не мешал созерцать абстрактную сущность природы.

Темнота. Да. О ней Андрей узнал больше от Анри, нежели от всего Института. Темнота поглощала все на своем пути, даже свет. О ней заговорили впервые десять лет назад, но значения не придали. Посчитали за аномалию в измерительных приборах. Научный мир считал это байкой для студентов. Время текло, а с ним приближалась и Темнота. Байки про всепоглощающую Темноту проникли и в обыденную жизнь. Отправляясь на Окраины, люди усмиряли страх неизвестности байками про край света, с которого они свалятся. Но если в былые времена, когда ввиду исчезновения белых пятен на всеобщей карте, край света принимал все более невыразительные очертания, то сейчас край света стал принимать настолько отчетливые границы, что белым пятном становилась буквально вся вселенная. Словно за всю историю человек накопил слишком много знаний о ней, создали гору из нее, а рядом вырыли глубокую яму из белых пятен. Вселенная потребовала равновесия, решила вернуть знание в пустоту. Но знания были человеческой жизнью, поэтому она решила просто вернуть все в пустоту, сделать все пустотой. Первыми затрубили тревогу с Окраин. Бытие исчезало, таяло буквально на глазах. Люди в панике бежали оттуда. Сложные отношения с Окраинами на какой-то момент также канули в небытие. Предоставляли убежище всем желающим, пока не осознали, что Темнота движется прямо к ним. Умалчивать проблему уже просто было невозможно. Андрей уже тогда задался вопросом о бесконечности, из которой возникла вселенная. Он снова впал в глубокие раздумья, наблюдая за светящимися разными цветами символами. Может именно эти раздумья и роднили его с Анри?

Сингулярность сейчас здесь, в этой комнате, так как мысли падали в бездонный колодец. Вся комната была черной дырой. Даже антураж подходил, как позволяло воображение, для внутренностей космического монстра, – полутемная комната, в которой лишь виднелись очертания письменного стола, да пара полок с какими-то мелкими вещами, предназначение которых, видимо, было канцелярским. Разноцветные символы были первым огнем, который таит в себе будущее вселенной. Различные группы символов светились красным, синим, желтым, зеленым – целое буйство красок, смешивающихся и создающих пылающее полотно, окруженное теменью. И лишь одинокая фигура человека на его фоне.

Мысли Андрея и вправду словно в черной дыре – невозможно вырваться из размышлений о сингулярности, отойти дальше событий Исхода. Но что было после? Ничего. Он, наверно, и не отходил от бесконечно плотной точки. Может в этом и есть смысл точки? Куда бы мы ни двигались, мы не выйдем за ее пределы. Нам кажется, что мы движемся, но это просто точка становится жирнее. А Темнота? Может это функция точки – собственное ограничение. Бесконечность, ограничивающая сама себя, что и делает ее бесконечной, с одной стороны, и более непонятной для человека, с другой. Будь она понятной, Анри бы не сжимал свою ненаглядную формулу в собственных объятиях. Он ее холит и лелеет не потому, что она есть, а потому, что ее нет, он ее только создает. Это любовь, бытие которой придало небытие, как бы это было не парадоксально. Черная дыра. Стены вокруг – горизонт событий. Андрей не выберется отсюда. Он этого и не хочет. Исход – это точка, в которой он сейчас находится. Он это понимает. Понимают ли другие?

Оставив Анри одного, Андрей заставил все же свое тело передвигаться в направлении дома. На улице уже было темно. Небо затягивалось тучами и веяло сыростью. Этой картине придавал контраст свет уличных фонарей. Свет был миром, тучи же вот-вот раздавят его под своей тяжестью. Это не походило на освещение из его времени, мягко проникающего отовсюду и в любые закоулки. Даже внутри здания Университета было привычное освещение, чтобы адаптация переселенцев не проходила слишком резко, – не было понятно, откуда исходит свет. Стены являются его источником, но они уже не важны для Андрея. Ему было интересно наблюдать контрастность современного освещения. Психолог говорил, что это временно, вполне возможно, что так он отвлекается от своих проблем с адаптацией. Меланхолия коснулась всего персонала Института, поэтому психологическая служба наблюдала непосредственно за самыми тяжелыми случаями. Андрей же прошел краткий курс психотерапии. Он с неделю пробыл в кабинете лицом к лицу с человеком в белом, управлявшим воздетым на голову Андрея устройством. Доброжелательный на вид психолог задавал ему вопросы, вставлял иногда короткие ремарки, второй же человек в белом внимательно следил за показаниями устройства. Он видел вживую страхи и переживания Андрея. Ему даже после показали видеозапись его собственных переживаний. Это было странно – наблюдать что-то свое не у себя в голове. «Это вы» – заявили с гордостью ему. «Да, не сомневаюсь в себе» – ответил Андрей. Они с легкостью могли видеть не только то, что он видел, но и то, что не замечал. Этим-то они и манипулировали. Через неделю он снова был оператором. Но картинка его мыслей теперь не давала ему покоя. Может, боль была не в том, что он не замечал чего-то, а в том, что он не замечал именно этого? После того, как он увидел свои мысли на экране, он понял, что его мысли можно прочесть, проанализировать, исправить, повторить. Именно этот опыт взора на свои мысли буквально со стороны и возымели эффект, а не манипуляции с самими мыслями. Есть ли смысл его самого повторять, если копия будет просто копией, пускай и крайне удачной? Он же знает, что это копия. Он знает.

Андрей все еще рассматривал по пути пространство, которому не дает разрастись грузное небо. Свет падал на асфальт, на траву, деревья, здания, машины, отражался, компоновался в картину посреди темного, необозримого океана. Он покинул световую ловушку Анри, но не покинул черную дыру. Он движется и не движется одновременно. В его ногах не усталость, а земное тяготение. Он вместе с этим светом направляется к сингулярности. Им не выбраться.

Его дом был неподалеку от здания Института. Все сотрудники проживали вблизи Института, но так, чтобы можно было общаться еще и с местными. Сотрудники и местные мало понимали друг друга, так как их языки были на разных ступенях развития. Первые употребляли много иностранных слов в своей речи, из-за чего последние просто принимали их за иностранцев. Это обеспечивало простую легенду, которой придерживались все сотрудники Института. Однако, цель данного взаимодействия была не ради самого общения. Общение было ради будущего всех. Программу Исхода одобрили сразу после того, как на заседании приняли ужасную правду действительности – они не знают, что такое Темнота, в то время как та сожрет всю реальность. Побег одобрили единогласно, хоть и с болью на душе. Планомерное перемещение в далекое прошлое началось через две недели после заседания экстренной комиссии. Институт переобосновали так далеко от родного времени, насколько позволяла технология струнного устройства Стокума. Да и в более глубоком продвижении в историю не было смысла. Это в любом случае идеальное время для программы Исхода, так как она предполагала длительное выполнение. Целые поколения будут жить и работать в Институте, стремясь решить проблему Темноты. Уже сейчас никто не строит оптимистических целей по поводу Исхода. Все, должно быть, уже поняли горькую правду – они здесь и умрут. Даже наивные изречения по поводу способностей Анри – пыль на ветру. Она скоро развеется, оставив после себя широкое поле деятельности для психологической службы.

В спину ударило прохладой. Ветер с ожесточенностью затрепал кроны деревьев. Андрей остановился на секунду, словно раздумывая, стоит ли оборачиваться. Он обернулся. Лицо обдало влажной пощечиной, волосы безрассудно поддались ветру. Дождь вот-вот разразится. Но глаза остановились на здании Института. Яркая надпись над входом в здание возвещала: «Институт космических исследований». Кратко и ясно для местных. Всем понятно, что происходит в стенах этого здания. Слова строят понятность для других. Местных не пускают в Институт под предлогом засекреченности объекта. Там внутри пара тысяч сотрудников бьются над проблемой Темноты, параллельно этому строя новый тайный мир среди своих предков. Над буквами возвышалась эмблема Института – кольцо вокруг шарообразного объекта. Под шарообразным объектом естественно подразумевается планета Земля, под кругом – ходят споры с давних времен. Институт создавали в качестве организации по исследованию космоса и контролю научно-технологических разработок в данной сфере. По крайней мере, так гласит история. Все первые космолеты были разработаны под эгидой ведущих умов человечества, работавших именно в этом учреждении. Однако, из этого, а может и параллельно этому, может даже и в самом начале, а потом все переросло в космическую программу, взошел росток струнного устройства Стокума, благодаря которому стала возможной программа Исхода. Таким образом, мнение о том, что обозначает данный круг, разделилось. Одни считали, что это первый полет человека вокруг Земли, другие, считали это струной. Большинство из сторонников второго мнения были знакомы со струнным устройством Стокума еще до Исхода, благодаря которому была частично снята засекреченность на существование самого устройства, Использование этой струны и позволило им завладеть временем. Это его оковы. Именно так Андрей сейчас и воспринимал эмблему Института. Так или иначе в этом времени Институт еще не существует, есть только его безликий предшественник – государственное космическое агентство. Даже эмблема другая, нынешняя появится уже тогда, когда появится необходимость в слиянии ранее международных космических агентств. Независимый международный Институт космических исследований, появившийся из ниоткуда и стоящий сейчас особняком ото всех, в этой толкучке затеряется. Так, по крайней мере, предсказывают историки.

Андрей плавно развернулся, снова зашагал в направлении своего дома. Ветер толкал его в спину, но у него не было желания ускорять темп. Как бы то ни было он уже видел свой двор. Пятиэтажное здание окружало уютный дворик, на котором располагалась детская площадка, окруженная молодыми деревьями. Всему, что видел перед собой Андрей, не было больше четырех лет, как и зданию Института за его спиной.

Андрей уже прошел ворота, как он услышал хлипкую дробь по асфальту, по листьям деревьев. Вперемешку с наглым ветром в тесном уголке материка возникло море. То, что открывалось слуху Андрея, бросало его прямиком темные просторы безымянного моря, готовящегося разразиться жутким смехом, сожрать и переварить с чувством вселенского голода любую песчинку. Ее раздавит в бушующей темноте, где существует только сила, направленная против всех. Андрей смотрел на листья, словно морские волны, бьющиеся друг об друга. Картина стала более отчетливой: в темноте голодного моря появились цвета. Однако, зеленые волны – это единственное, что существовало во вселенной. Дойдя до подъезда, Андрей ощутил, как его волосы сыреют, по ним скатываются на лоб капли. На кончике носа зависла капля, расширилась и упала.

В его времени наземные парки были редкостью и охранялись государством. Плотность городов была куда выше, чем в этом времени, поэтому передвижение осуществлялось в специальных тоннелях и коридорах, располагавшихся на нижних уровнях. Из-за этого во множестве зданий, а также на их крышах, создавались искусственные зеленые зоны. Эти зоны через какое-то время стали разрастаться и создавать широкие экосистемы. Верхние этажи сообщались с нижними посредством зеленых зон. Города поросли изнутри в том, что некогда было дефицитом для человечества. Огромные экозаводы для очищения внешней среды, созданные после Великих пожаров, потеряли свою значимость.

Огонек показался посреди бушующего моря. Там, под козырьком подъезда. Огонек едва двинулся – дождь забарабанил по листьям. Белый дым медленно окутывал пространство под козырьком. Одинокий плот посреди бушующих листьев. Мужская фигура вырисовывалась на этом плоту. Андрей узнал этого человека. Жак, инженер, один из ассистентов проектировщиков нижних уровней здания Института. Он тоже сотрудник Института, но с ним Андрей практически не общается. Вблизи он походил на морского котика, поднимающего верхнюю губу, словно помогая тем самым больше раскрыться ротовой полости, неравномерно вдыхающей ядовитый дым. Он прибыл в это время и первое, что захотел попробовать – курить. В родном времени тоже употребляли психотропные вещества, но они были специально для клиента, учитывая все его характеристики, подобранной смесью, дававшей человеку идеальное бытие. Там не было никакого риска. Может, именно поэтому-то он и вздумал попробовать что-то, что давало бы ему иные эмоции. Задумал ли он это еще до Исхода? Возможно. Получалось комично. Сперва он внимательно наблюдал за тем, как это делают местные. Курил вместе с ними. Сейчас он одиноко стоит и наблюдает за шумом волн.

Жак, завидев Андрея, лишь кивнул и неловко дернул тлеющей сигаретой. Андрей кивнул ему в ответ и зашел в ярко освещенный подъезд. В лифт он не вошел, пошел по лестнице. Второй этаж. Свет уже не такой громкий. Третий этаж. Что-то скрипнуло внизу. Наверно, Жак решил зайти. Четвертый этаж. Он стоит перед дверью своей квартиры. Ключ. Да, древняя форма идентификации хозяина дома. Неудобно, до сих пор кажется бессмысленной детской игрушкой. Поворот. Дверь тихонько приоткрылась. Андрей шагнул в полутемный коридор. Внутри была не самая пышная обстановка. Да что там – стены одеты в обои, которые даже нельзя было изменить движением руки, небольшой шкаф для одежды, который открывается движением руки. Иронично. Единственное, что дозволено иметь из технологий родного времени, – датчики, спрятанные в стенах. Они контролируют пребывание людей в помещении. При обнаружении посторонних дают сигнал в центр управления. Хотя это не особенно требовалось, так как район имел крайне низкий криминогенный уровень. Одна из причин его выбора.

На кухне горел свет. Аня, его жена еще бодрствовала. Да, сегодня, видимо Фомины посетили их, по-соседски.

Андрей последовал на кухню. Белокурая женщина сидела за столом и смотрела в стену. Она была одета в цветочном платье.

– Ты поздно, – натянуто нейтрально, не поворачивая головы, сказала Аня.

– Да, задержался, – проговорил Андрей.

На столе стояла зеленая бутылка вина, рядом полупустые тарелки. Аня поглаживала бокал с вишневой жидкостью в своей руке.

– Они давно ушли? – спросил Андрей, встав на пороге.

– Полчаса назад, – сказала Аня, все так же не поворачивая головы.

Фомины, чета по соседству, выказывали им всяческую любезность, видя в них своих друзей с того момента, как Хомские прибыли сюда. Вино они принесли свое, Андрей не сомневался.

– Здесь еще осталось, – Аня кивнула на бутылку, и ее взор сместился с точки на стене на Андрея. Похмелевшие глаза мутно отсвечивали, будто болото, затягивающее неосторожного путника.

Андрей кивнул и последовал к столу, ощущая на себе топкий взгляд. Усевшись, он увидел, на что смотрела его жена. Точка на стене расплылась в информационное окно. Телевизор этой эры. Шли новости. Показывали официальную встречу президентов… здесь еще есть понятие суверенного государства. В мире, откуда Андрей родом, суверенитет – скорее следствие распри между Окраинами и Империей. Хотя идеи сами по себе могут быть опасны в любые времена.

– Таня снова любопытствовала… – Аня специально подчеркнула последнее слово, хоть и далось оно ей с трудом – язык у нее уже начинает вязать. – Она вилась вокруг да около. Все хотела узнать, чем мы занимаемся. Она очень не удовлетворена, видимо, что мы им ответили в прошлый раз.

Андрей вспомнил, как они в первый раз встретились с Фомиными. Те были такими же приветливыми, прилипчивыми, но беспокойными до чужого счастья внутри. Они до сих пор не особо понимают друг друга из-за колоссальной попасти в языке и культуре. Квартира Фоминых была обставлена всевозможными предметами дороскоши, что выделяло их незаурядность. Хомские же до сих пор не привыкли к современности, поэтому их квартира обставлена лишь предметами первой, так сказать, необходимости. Фоминых и это интересовало. Приходилось им говорить, что они вынуждены переезжать с места на место, поэтому их поклажа должны быть легкой. Кажется, это их успокоило на какое-то время. Андрей сам понимал, что это временная отмазка. По официальной легенде, их работа строго засекречена, из чего следует невозможность ее обсуждения. Этот дом построили специально для таких, как Андрей с Аней, сотрудников Института. Отмазка с легкой поклажей сама пришла в голову. Этот неофициальный научный городок при Институте является упорядоченной мешаниной приезжих и местных. Фомины сами приехали издалека, и их крайне интересовала чужая секретность. Им приходилось говорить, что Хомские много путешествовали, из-за чего у них такой барьер в языковом понимании.

Но как бы Фомины и им подобные не хотели допытаться до их секретов, они сами были объектом пристального наблюдения. Вся эта мешанина именно из-за этого – слиться с местными. Это называли в шутку шпионажем, относясь к этому негативно.

– Таня хотела было подключить своего муженька, – хмельным голосом продолжила Аня, словно на качелях взмывая и опускаясь на каждом слове, – но он, видно, раньше понял тщетность этой затеи. – Она понизила тон: – Они интересовались, где ты пропадаешь.

Укол.

– Задержался, читал отчеты стажера, – проговорил Андрей, после поняв поспешность в своей речи. – Он делает значительные успехи. Скоро ему можно будет доверить СУС. А ОКО к тому же следит за нами пристальнее обычного. Операторов мало, но СУС просто так никому не доверят. Может, в ближайшем будущем у нас будет четко спланированное обучение на оператора. Сейчас же…

Андрей вздохнул.

– Тогда хорошо, что ты его наставник, – проговорила Аня.

Андрей насторожился от ее тона. Она, возможно сама того не подозревая, хотела его уколоть. Андрей понимал, что тому причиной. Теперь понимал. Весь ее мир остался там, здесь только он, хотя и то можно поставить под сомнение. Программа Исхода требовала постепенного и лимитированного перехода. Допускались лишь определенные лица. Как оператор СУС Андрей занимал первые строчки в списках. Однако, программа не содержала даже изначально оптимизма. Исход уже тогда рассматривался в качестве поездки в один конец. В рекомендациях стояло завести семью перед Исходом, и он сделал предложение не имевшей билет на корабль Ане. Сразу. До этого же он не горел желанием продолжать с ней отношения. Все это время он считал себя ее спасителем, представляя первое посещение роддома. Сейчас же он чувствует, что взял с собой просто попутчика.

– Как думаешь, что бы было, если мы остались? – спросила Аня. Ее голос стал тверже.

Остались? Андрей даже подумать об этом не смел.

– Мы бы погибли в войне с окраинами, или Темнота нас настигла бы. – ответил он.

С чего такой вопрос? Ведь все очевидно.

– Мы просто живем, – добавил Андрей после недолгого молчания.

– Я знаю про твои посещения психолога, – выпалила Аня.

Андрей несколько затормозил с обдумыванием ее слов. Это ведь не секрет. Что с этого?

– Все посещают психолога, – сказала Аня, посмотрев на реакцию Андрея. – Это обязательная процедура для новоприбывших, и она постоянно дополняется и изменяется. Наших прибывает все больше, и каждый будет так жить. Всем на ум приходит одно и то же – они оторваны от родного мира навсегда.

Андрей понял. Исход предполагал возможность возвращения, но такая вероятность приближалась к нулю. Они забрались так далеко во времени не только из соображений минимального влияния на будущее, но и из возможности построить максимально долговременную программу… нет, не научных поисков, а жизни в этом времени, до их родного времени, до которого они даже не доживут. Только их далекие потомки. Замкнутый круг. Все дороги ведут только в одну точку.

– Ты думаешь, что надо было остаться? – выпалил Андрей, сорвав тяжесть со своей души.

Аня молча уставилась на него. Ухмыльнулась.

– Здесь даже мечтать невозможно.

Андрей остолбенел от таких слов. О чем это она? Хм. Знает ли, догадывается ли она, по какой причине он сделал ей предложение? Может она знает это с самого начала? Зачем согласилась? Знала ли, что ее здесь ждет? Нет, не знала. Спаситель. Он просто сыграл роль. Она же выбрала. Его или спокойный мир?

Глава 2. Работа

Толпа демонстрантов, выкрикивающих агрессивные лозунги в адрес правительства, заполонила центральную площадь, мешая автомобильному движению. Разодетые в джинсы, футболки, рубашки – кто что имеет – демонстранты плевались, размахивали дубинками в адрес автомобилистов, разъяренно орущих на тех в тщетных попытках заставить их своими бурными речами уступить дорогу. Казалось, этот поток смоет все, что находится на его пути, поэтому в стороне от них стояли двое мужчин, одетых в черные брюки, серую рубашку с закатанными рукавами, промокшую от пота, затеняющую большую часть лица кепи. За спиной же у них было по черному рюкзаку. Это были Андрей Хомский и стажер историк Анатоль Фицрой. Андрей, не сводя глаз с беснующейся толпы, держал руку на своих наручных часах. Лицо его мало чего выражало, кроме разве что неприязни к наблюдаемой картине, но в уме он ожидал неприятностей, и если они произойдут, то он в любой момент включит ультразвук с помощью часов, чтобы отпугнуть любителей лезть на рожон.

Анатоль же явно нервничал, крутя глазами по всем возможным сторонам. Его шея, казалось, не двигалась, лишь изредка дергалась в направлении стремительного взора. Невысокий, худощавый, с длинными руками, вытянутым лицом и острым подбородком, он скорее походил на хищную птицу, высматривающую себе добычу среди снующих мышек. Но этот сокол только догадывается о затаившемся в потоке хищнике покрупнее, так и ждущем, когда отведут глаза. Анатоль пытался обозреть весь поток, с непривычки мельтеша глазами по его волнам.

Казалось, воздух наполнен ржавым песком, он давит сродни раскаленным углям на грудную клетку, это океан из плавящего кожу груза, светом своим скорее заставляя ощущать падение в глубокий гравитационный колодец, нежели тепло и уют. Пропотевшие подмышки, спина, этот липкий кисловатый запах бил по голове. Золотая кислая картина только больше давила на нервы.

Мимо Андрея с Анатолем стремительно прошли два высокорослых чернокожих местных, успевших бросить неприятельские взгляды на туристов.

– Мы явно выделяемся среди них, – сказал, ткнув при этом в свою фуражку, как будто доказывая тем ее существование, Анатоль, как только те отошли достаточно далеко.

– Не имеет значения. – спокойно ответил Андрей, плавно поворачивая своей головой в стороны. – Не имеет ни малейшего значения то, во что мы одеты, как говорим, двигаемся. Местные все равно всегда очень быстро будут распознавать в нас чужаков. Мы только можем снизить эту возможность.

– И все же эта малюсенькая возможность может стать большой проблемой для будущего, – не унимался стажер.

– Если боишься за смутное будущее, примени светофор.

Андрею ни капельки не хотелось разъяснять молодому неопытному историку его обязанности и методы его же профессии. Тем более он не особо в них разбирается. Видел многократно Аду в действе. Он мало что мог разобрать среди топких формул, допущений и исключений, основанных на других параллельных вычислениях. Ему не составляло труда использовать формулы для ручного вычисления координат, разобрать и снова собрать без обнаружения лишних запчастей и прочих неудобных казусов СУС, что само по себе требовалось от каждого оператора. Только оператору, прошедшему специальное обучение, которое опробовали именно на его группе пионеров, позволялось управлять СУС. Задача историка состоит не только в сборе необходимых данных, но и в недопущении критических искажений. Страшно представить, но теоретически их наблюдения могут влиять на исторический процесс, что загрязняет исследования. Для этого и была создана шкала светофор, условно разделяемая на зеленую, желтую и красную зоны. Соответственно искажения, попадающие в зеленую зону, за искажения то и не считаются, попадающие в желтую требовали внимания, попадающие в красную – относились к критическим, недопустимым, обозначающих чрезмерное вмешательство в ход истории. Это деление условно, и шкалу дорабатывают в Институте, добавляя новые цвета. Это повышает чувствительность шкалы как инструмента в руках историка. Но даже сейчас этот дорабатываемый скальпель считается достаточным для исследований. Просто указываешь на то, что можно, что следует обдумать, а чем и в фантазии баловаться не рекомендуется.

Анатоль, секунду поразмыслив над словами Андрея, выдохнул, словно его грудь резко сжали обручем, промолвив с этим: «А, ну да». Он прекрасно осознавал суть светофора, что ему доверяют многие историки, да и сам он до миссии не сомневался в его практической значимости. До миссии, но здесь он начал забывать про сухие безжизненные вычисления. Кругом суетились живые люди, которые никак не могли обрамляться в цифры. Культурный шок выбил его из колеи, в которой он заручился собственным осознанием своей компетентности. Рвавшийся в бой, застыл, как только его бросило в чужое бытие. Понемногу он отходит, заметил Андрей тремя днями позже, но нервозность все же присутствует. Ответственность за исторический процесс – тяжелая ноша. Андрей сам ощутил это на своей первой миссии. Та группа юношей и девушек, в которую он входил, должна была осторожно ступать по узкой тропинке из условностей и страхов перед временными парадоксами. Наряду с этим давила необходимость обживаться в новом мире. Это было тяжелое время для всех, и вспоминать о нем сродни всматриванию в солнце. По крайней мере, тогда выработали примерную стратегию исследований, а на опыте его группы построили план обучения новых операторов, а также историков, таких как Анатоль. Он успокоился за все свои многочисленные миссии. Он ни разу не воспользовался за все это время ультразвуком. Но он никогда не забывал о том, что находится на чужой территории, что, наверно, и держало его в тонусе.

Они стояли на ненавистной жаре, хотя это, видимо, было обоюдно. Перед ними бесновалась толпа, застопорившая полностью автомобильное движение. Ругательства лились в разные стороны и разрезали и без того раскаленный воздух. Казалось, металл автомобилей плавится. Программа переводчика выводила в информационное окно глазных линз брань, слышимую практически отовсюду, выплескиваемую в основном на местных языках, в противовес официальному общему. Иногда перевести не удавалось, но Андрей понимал, что ничего приятного за этими словами не стоит. Ему это наскучило, поэтому он выключил переводчик легкими движениями по циферблату своих наручных часов, на которых доселе держал в выжидании руку. Вместо этого вывел на экран карту города в поисках обходного пути.

– Мы можем тут надолго задержаться, – сказал он, – я нашел, как можно их обойти.

Андрей пошел первым, Анатоль, боковым зрением следя за толпой, неуклюже поплелся следом. Брать такси, попутку вообще запрещается правилами, а тут еще и демонстранты. В любом случае это опасно.

Анатоль не жаловался на погоду, хотя в голове у Андрея крутилась, извивалась ненависть к жаре. Он неплохо адаптируется к новым условиям. Андрею импонировало его серьезное отношение к миссии, в отличие от стажера оператора, Франца Леонтьева. Тот может стать профессионалом, будь он более дисциплинирован. Ему с трудом дается претэтика, предостерегающая от необдуманного вмешательства. Анатоль же спокойно смотрит в прошлое. Наверно, он отчетливо понимает, что это именно прошлое.

Улица суживалась, гладкий асфальт сменялся стремительно песчаной тропой, по которой нужно было идти, смотря под ноги, а порой и обходить стороной небольшие выбоины. Вдоль дороги шли дома, уже не так презентабельно выставляющие себя, как здания в центральной части города. Эти здания отгораживались друг от друга злеными площадками, заброшенными мелким мусором, гнилыми деревяшками, пластиковыми пакетами, среди которых вальяжно располагались порой бездомные псы. Людей и автомобилей уже было не так много, как на площади, но шум гремел всюду. Людские ненависть, надежда, боль эхом проносились по закоулочкам, заставляя резонировать в душе неуютное ощущение постороннего в комнате. Страна уже месяц кричит обоюдным непониманием народа и власти. Этот крик – призыв о помощи утопающего, который так и не увидит человеческой помощи.

В этот день ООН провело заседание в попытках урегулировать ситуацию в стране, погрязшей в коррупции, беззаконии, терроризме. Андрей и Анатоль записали все заседание на скрытые видеокамеры, после чего также незаметно, как и установили, сняли их. Это послужит на благо практической истории и всей программы «Сошествие», сменяющей программу «Исход». Им только и нужно, что собирать утраченные и разрозненные факты естественной истории, что плавно должно собираться в самый точный, самый детализированный пейзаж истории человечества, – историческое древо. Пейзаж этот будет гордостью Института, ведь благодаря ему будущее, которое так-то должно было быть прошлым, не будет туманным, но будет столь красочным, что позволит пришельцам спокойно жить без оглядки на возможные фатальные для их родного времени ошибки. Они не могут допустить непоправимых изменений. Поначалу все боялись временных парадоксов, опасались сделать лишний вздох, чтобы не допустить своего будущего несуществования. Со временем волнения поутихли, даже стали наглее в исследованиях исторического древа. Все же не до такой степени, чтобы сбрасывать полностью со счетов неосторожную поступь астронавта по тропе динозавра. Хм, эти динозавры настолько плохо изучены, что до сих пор никто не знает точно, а можно ли убить своего дедушку до своего рождения и при этом не исчезнуть. Может на ход истории вообще невозможно повлиять, как-нибудь изменить его? Как бы там ни было, их все равно учитывают. Но Андрей мог бы ими заняться вплотную. После того, как число операторов увеличится. Вот для этого он обязан позаботиться о том, чтобы Франц смог пройти аккредитацию. А пока множество миссий, в различных временных отрезках, странах. Только вот раньше это был в основном умеренный климат. А сейчас ни с того, ни с сего эта затхлая жара. Это связано с исследованиями Ады, его историка. Она ведет свое историческое расследование, которое и привело их сюда. Неожиданно.

– Здесь скоро будет пустыня, – внезапно сказал Анатоль. Видимо сам себе, так как, не дожидаясь ответа, он добавил: – Именно здесь построят потом первые экозаводы, которые будут использовать для терраформирования, – он повернулся к Андрею, в его голосе появился жар. – Наша миссия сама по себе может стать исторической.

Анатоль был заворожен картиной в своем воображении, желая поделиться ей с Андреем. Андрей понял, что его так взбудоражило, – экозаводы. Они уже давно используются для стабилизации экологии на планете. Их начали строить, ужаснувшись неимоверными темпами исчезновения лесов, интенсивным изменением климата, предсказуемым только в том, что эти изменения не сулят ничего хорошего, а в результате ураганы бесчинствуют там, где их и в помине не было. Растут пустыни. Этот город не просто становится свалкой. Он уже начинает тонуть в песках. Мусор серди дороги близ центра перемешивается с песком. Асфальт исчезает не только из-за коррупции, но в результате небольших пылевых бурь. Пока что небольших. Власти не справляются с ситуацией, народ стонет от нищеты, от песков, которых здесь не было еще пару десятков лет назад. В недалеком будущем экозаводы подвергнут модернизации, из-за которой те сыграют значительную роль во всей жизни планеты.

Районы близ центра еще не так пугали, как окраинные. Там царил хаос. Были целые поселки самовольно воздвигнутых шалашей, палаток из различных подручных средств. О гигиене можно было и не говорить. То, что можно было назвать улицами, тонуло в помоях, перемешанных с песком. Казалось, сюда стекается все население страны в поисках какого-то спасения. Эти районы не рекомендуется посещать ни в какое-либо время, поэтому группе Андрея пришлось нелегко при проникновении в город. Пришлось использовать маскплащи, чтобы не натолкнуться на банды малолетних преступников, готовых убить за лишний повод поживиться, да военные патрули, которые может были даже более жестокие, нежели бандиты. Они бы точно схватили бы их и отвели в ближайшее отделение, чтобы допросить осмелившихся гулять по таким местам иностранцев, приняв бы их за шпионов.

Анатоль внимательно осматривался по сторонам. Казалось, его интересует каждая песчинка под ногами. Его нервность сошла на нет, теперь он, как и должно быть, простой созерцатель. Он несколько осекся, когда Андрей окликнул его, указывая на поворот. Последний закоулок выходил на нужную улицу, по которой разливалось запыленное солнце.

Через дорогу располагалось бежевое трехэтажное здание отеля. Проскочили дорогу, по которой, дребезжа внутренностями, подобно кораблям среди бушующих дюн проплывали автомобили. Здание одиноко держало свое существование посреди немногочисленных пальм. Штукатурка потрескалась и сыпалась. Голубые окна заплыли серой пеной. При приближении возникла широкая арка, в глубине которой красовались деревянные ворота. Они были открыты, хоть и пришлось приложить силу, чтобы отворить их. За воротами же располагался небольшой внутренний дворик с высохшим и пережившим побои фонтаном из белого камня. За дверями все было сказочнее, нежели в тлеющей степи снаружи. В два верхних этажа располагались балконы, словно восходящих вверх тонкими шелковыми нитями. Первый этаж был полузакрыт арками, за которыми кругом располагался коридор. Пол то и дело засорялся песком, и его постоянно приходилось вычищать юному служащему, видно, внуку хозяина отеля. Из стен вылезали витые железные светильники. Такие светильники были повсеместным украшением отеля, создавая атмосферу, в которой заковано само время. Их зажигали по вечерам, и отель превращался в храм теней, которые, казалось, вот-вот заживут своей жизнью.

Портье, внук хозяина, вылетел из прохода, к которому направлялись гости, невысокий, худощавый, с выдающимися скулами, одетый в красную форму. Он резко остановился и на ломанном общем языке предложил свою помощь. Андрей не дал ему ничего, лишь спросил, пришли их друзья. Юноша активно закивал головой, скороговоркой выпаливая свои знания о жизни их друзей за последнюю пару часов. Хотя он и не следил за ними, в чем Андрей был уверен, он говорил много, но лишь о том, как те появились, что сказали, что притащили с собой, как долго говорили с ним, в какой манере, что заказали из еды и прочее. Он лишь на несколько секунд замолкал по пути в небольшую залу, залитую черным солнцем. Солнце проникало сюда обходными путями, создавая здесь умеренную освещенность посреди легких стен, державших все же расписанный узорами потолок. Из колонн вырастали все те же железные светильники.

Ресепшн пустовал, из комнаты рядом раздавалась речь. Старик смотрел новости. Выйти он не смог бы, его ноги едва держали его тело. Андрей видел его лишь в первый день, когда ему, верно, не трепало душу уходящее здоровье. Это был сгорбленный старичок, с парой волос на всю голову, которую он прикрывал тюбетейкой. Он грациозно приподнял ее при знакомстве, его морщинистое лицо, украшенное пепельной бородой, исказилось в беззубой улыбке. Балахон и тюбетейка делали из него обычного старика, но эта улыбка превращала его в неведомого мудреца, любителя жизни. Кругом засуха, а он находит время для улыбки незнакомцам. Хотя, может, он просто проявляет любезность всякому, кого может увидеть вживую. В отеле нет никого кроме него и его внука. Или же юноша помогает старику своему не только из-за слабости его тела, но и немощи его ума. Вряд ли старик осознает то, что говорят в новостях. По крайней мере, Андрей так думал в первое время, пока не услышал случайно, как старик громогласно ниспускал юношу с хозяина отеля до тупого оборванца с руками, кои должно оторвать. Юноша все сносил, даже подобострастно смотрел на старика. Он не мог видеть в этом ничего, кроме заслуженной критики, – это и есть воспитание мужчины.

Андрей дал юноше чаевые, чтобы тот не шел за ними дальше. Поднявшись по скрипучей лестнице, прошли по узкому коридору с облупленными стенами. Рядом шли двери, сменяя друг друга. И вот та, что им нужна. Андрей открыл ее своим ключом. За ней располагалась небольшая прихожая, ведущая к двуместной спальне. Согласно легенде, они представились супружеской парой, но спали все равно в своих спальных мешках. Анатоль и Франц расположились в соседнем номере, но сейчас среди плавных витиеватых узоров, мягко ложащихся на глаза, были слышны голоса. Все собрались.

Все затихло. В проходе показалась высокая фигура. Человек самоуверенно развернулся и снова скрылся из поля зрения. Андрей с Анатолем последовали за ним. Их взору предстала комната с двуместной кроватью, больше походящей на обильно набитый пухом матрац. Посреди комнаты стоял стол, большую часть которого занимала интерактивная карта, а на ней располагалась чашка Петри с бесцветным гелем. Рядом со столом стояла Ада Улыбина в длинном сарафане черного цвета с серебряным обрамлением. Пышные каштановые волосы были распущены. На миссии она обычно заплетает косу, что крайне не любила, поэтому при любой возможности сразу же снимала какие-либо головные уборы и освобождала свои кудри. Ее тонкое личико выражало нескрываемое возбуждение. Франц, скрестив руки, стоял рядом с окном. Он был одет так еж как и Андрей с Анатолем – серая рубашка, черные брюки, черные туфли. Его рост был выше среднего, голова словно была идеально подобрана к пропорциям его тела: невозможно было выделить что-то одно, хоть и присутствовала шея. Зато его хитрые глаза, да аляповатая улыбка выдавали в нем некую особенность, отличительную черту, которую Андрей выделил в качестве помехи на его пути становления оператором, – натяжное самодовольство. Он явно о чем-то оживленно спорил с Адой.

– Что, пробки? – сказала Ада, обращаясь к Андрею.

– Угу, город загорается, – настороженно ответил тот. В его словах выржалась одна простая мысль: им пора возвращаться.

Он подошел к столу с интерактивной картой и сумел рассмотреть, что она показывала: множество информационных окон, которые теснило своими размерами одно изображение человека в военной форме и со смуглым лицом, полным «благородства» и презрительного отношения к фотографу. Не обращая пристального внимания к этому человеку, Андрей вытащил свои глазные линзы, чтобы положить их в чашку с гелем. На карте сразу же появилось новое информационное окно, показывавшее данные с линз. Также бросил на карту небольшой коробок с видеокамерами – зажглось еще одно информационное окошко. Анатоль проделал то же самое – зажглись новые окна.

Ада тут же приблизилась к столу и слегка нагнулась над картой.

– Было что-нибудь интересное? – спросила она, не поднимая головы.

После недолгого молчания, в котором Андрею не хотелось быть разрушителем, ответил Анатоль:

– Мы видели заседание. Началось спокойно, говорили о дружественной взаимопомощи, но закончилось так, словно никто не понимал, на каком даже языке говорит собеседник. Президент упрямо стоял на своем, что в стране возник кризис по вине тех, кто только прикидываются друзьями, что он сам может разобраться с кризисом, что войны не будет. А вот этот, – он ткнул пальцем в портрет на интерактивной карте, – ни словечка не произнес. Заседание прервали и решили продолжить его завтра.

– Завтра, значит… – Ада, оскалившись, зашевелила нижней челюстью, подобно хищнику в игре с добычей. Всем находящимся в комнате было известно, что это «завтра» не наступит. Вместо этого по всему городу вспыхнут беспорядки, которые начнутся с обстрела из тяжелых орудий по зданию, в котором должно было пройти заседание. Начнется бессмысленное кровопролитие.

Андрей в это время обошел стол, снял рюкзак, поставил его на пол и плюхнулся на матрац. Ада вопрошающе, с огоньком в глазах, уставилась на него, приподняв нижнюю губу.

– А ты что? Ничего не скажешь? – поинтересовалась она.

Он и не хотел говорить. Миссия эта подходила к концу, хоть и очень быстро по сравнению с предыдущими. Причиной тому присутствие стажеров. Все это время Андрей с Адой менялись ими, что дать им возможность понять все тонкости их работы. Все завертелось, закружилось беспросветной метелью, что он и не успел опомниться, как уже направляется в отель не с Адой, не с Францем, но с Анатолем. Жара надоела, он хотел побыстрее убраться отсюда, но ответить ему пришлось:

– Да Анатоль и так все рассказал. Из любого окна можно посмотреть и сразу понять, что скоро будет то, что должно быть. Ну, ты знаешь: геноцид, кровь, трупы.

При последних словах Андрей поймал на себе странный взгляд Франца. В его глазах промелькнула растерянность, а нижняя губа на мгновение приспустилась, затем вновь вернулось его самодовольство. Андрей же продолжил:

– Собрали мотыльков, ушли. Никто нас не видел.

Кто вообще бы их заметил? На заседании они использовали стандартные видеокамеры на дистанционном управлении – мотыльков, – которых трудно заметить невооруженным взглядом. В случае опасности использовали бы ультразвук, маскировочные плащи, на худой конец исчезли бы оттуда при помощи СУС.

– Я, верно, перегрелся, – протяжно начал говорить Андрей, переводя взгляд с Ады на Франца, – но вы похоже о чем-то живо беседовали до нашего появления? Сами что-то нарыли?

Ада, облизнув губы, повернулась вновь к карте.

– Достопочтенный генерал Умаали щепетильно относится к различного рода документации, – начала она, кивая на изображение человека в военной форме, – как и предполагали, он у себя дома в секретном сейфе держит всю черную документацию. И чего там только нет! Если президента можно объявить в чистой паранойе, то генерал скорее причина всяких подозрений, но н умудрился отвести от себя любое недоверие. Он бережно хранил в сейфе записи о поставках оружия, техники, денег от западных «друзей». Они кормят его, чтобы тот совершил здесь переворот, однако, он сам не доверяет похоже никому. На то и припас записи – в качестве страховки. Поставки были длительные, но шли в основном повстанцам. Это понятно, ведь им давали только то, что считали необходимым, чтобы они не смогли одержать победу. Им нужно было только навести шуму. Теперь понятно, как они смогли начать войну при здании, где должно было пройти столь ответственное заседание: им позволили. Вы понимаете, что это значит? – она разжигалась буквально на глазах, а последние слова даже коснулись жаром Андрея. Однако ответил Франц намеренно с язвительными нотками в голосе, но все же стараясь кого-то упрекнуть, вероятно, самого Умаали:

– То, что один человек повинен в смерти тысяч других людей?

Выражение лица Ады на мгновение застыло. Мгновением позже она убеждающим взглядом смотрела на Франца.

– Умаали, – он указал на изображение на карте, – он массовый убийца.

Андрей внимательно присмотрелся к нему. Полуулыбка того граничила с чем-то неприятным. Кажется, Франц скажет сейчас то, что может помешать стать ему оператором. Андрей занервничал. Он должен был воспитать достойного преемника, но, если Франц будет поддаваться чувствам, то он создаст неблагоприятную ситуацию для исторического древа. Вмешательство в ход истории строго запрещено. Все это знают, но не все понимают.

– Так что это значит? – Андрей решил вклиниться.

Ада словно очнулась от летаргического сна, с вновь пришедшим к ней воодушевлением продолжив:

– Мы стоим у истоков создания Альянса! – верно, она и без публики вынесла бы это столь торжественно. – Умаали, несмотря на то, что он станет во главе временного правительства, что у него есть записи тайных сделок, все равно будет пешкой в чужих руках. В стране нагрянет тоталитарный режим с целью подавить бунт. У них получится. Да вот только страна обнищает, и единственное что ей останется – впустить соседей до своих природных богатств, после чего из страны будут выкачивать ресурсы с неизгладимой жадностью. Неизвестно, что должен был делать Умаали со своими тайными записями, но известно, что он стремился к переговорам. Вероятно, он мог бы ими и воспользоваться, однако, нам известно, что его убьют члены временного правительства. Власть он, как видите, не удержит. Временное правительство сговорится с Протоальянсом, – она намеренно подчеркнула последнее слово, – которое возымеет здесь еще большую власть, нежели при Умаали. Со временем о войне забудут, экономика должна воспрянуть духом, даже наука будет стремительно развиваться. Пустыня должна будет расти и рано или поздно занять подавляющую часть территории страны. И вот тут-то начинается самое интересное! Развивающаяся здесь наука бросит все свои силы на борьбу с пустыней. Хоть с ней будут бороться во многих уголках планеты, но именно здесь возникнут новые усовершенствованные технологии экозаводов. Теория о важности для нашей цивилизации этих усовершенствований может подтвердиться здесь.

– Это настолько серьезно? – задался Андрей.

– О да! Угроза опустынивания, как известно, из-за своей масштабности заставит разрастись Протоальянс еще больше, а главным козырем для этого будет местная технология экозаводов. Что уж говорить про колонизацию планет в будущем Протоальянса! Космическая программа еще больше сотрет границы между государствами. А для терраформирования потребуется та же технология экозаводов. Это замкнутый круг. Однако, для дальнейших выводов необходимы дополнительные исследования.

– То есть освоение космоса, вызванное необходимостью новой территории ввиду перенаселения, было вызвано благодаря тому, что творится сейчас здесь? – с некоторой затаенностью, возмущением произнес Франц.

Франц явно не хотел мириться со своими мыслями. Видно, это и было предметом дискуссии его и Ады до того, как пришли Андрей и Анатоль.

– История – это спираль, – Ада сказала это, словно доказывала математическую аксиому непонимающему школьнику, но впившемуся зубами в ее следствие, нежели в ее природу.

Франц расплылся в своей протестующей улыбке и настойчиво, активно жестикулируя, принялся сражаться с мельницами:

– Я знаю, что история полна казусов и бессмысленных повторений давно пройденного, что ей необходим любой опыт, чтобы разобраться в том, что плохо, что хорошо. Из всякого времени можно вычленить что-то, что можно в дальнейшем использовать во благо всего человечества. Но я не понимаю, как можно вот так вот просто выносить и терпеть таких подонков, как этот Умаали, как весь этот Протоальянс. Все они небось хотели войти в историю. Того же Умаали совсем недавно называли героем и мучеником, а что в результате? Раскрыли сегодня его истинную сущность, в которой он просто хотел власти, ему плевать на людей.

– Герой или злодей – нам ли решать? – Ада нервно оскалилась, готовая впиться в глотку. – Да, его и вправду считали мучеником, но скоро всем будет известно, что его рыльце в пушку. Сегодня его зовут так, а завтра иначе. Ты и сам ведь сказал, что из любого времени можно подчерпнуть что-то хорошее. Кем бы ни был Умаали, он послужил истории, и не имеет значения как.

– История – это слово, которым всего лишь обозначают науку, которой занимаются люди, – казалось, Франц и не намеревается отступать. Выражение его лица стало озабоченным, а движения рук словно уколы. – Да и всем – это ведь всем нашего времени, не этого.

– Если бы история была разумна, знала бы она о том, к чему все это приведет, а если б знала, позволила бы свершиться? – молчание внезапно нарушил Анатоль. Его появление было сродни облачившемуся в плоть доселе незримому приведению. Поэтому изначально его слова приковали к себе лишь невольное внимание остальных, чуть позже их содержание стало проникать глубже в их умы.

– Имеешь в виду, будь она похожа на человека? – Франц нахмурил брови в попытке осмыслить слова Анатоля.

– Ну да. – Анатоль сказал так, будто говорил что-то крайне очевидное. – Умаали же не знал, к чему приведут его поступки, имей он даже какие не какие, но планы. Не будь него, кто-нибудь другой бы это сделал. Только вот, когда? Вышло бы из чужих рук возможность создания новой технологии экозаводов? Он оказался в нужном месте в нужное время. И история, и люди слепы. Но друг без друга не будет того, ни другого.

– Звучит больше как оправдание. Человек слеп, история тоже, следовательно, пусть творят, что им вздумается, – подытожил Франц.

Анатоль верно подметил, что подобные Умаали необходимы для истории, подумал Андрей, ведь именно за это и цепляется душой Франц: как история может нуждаться в них? Не нуждается, они просто сосуществуют, идут по спирали. Хм, в словах Анатоля есть нечто более глубокое, нежели можно с ходу разглядеть. И это всем, к которому зацепился стажер-оператор. Кажется, становится понятным, что с ним происходит.

– История – это всего лишь следствие действий и поступков конкретных людей. Вот мы и конкретизируем, кто, что и когда, – Анатоль сказал это без каких-либо эмоций, отстраненно, словно давая Францу очередную строчку для подписи.

Франц покосился на окно. Видимо, он вправду потерялся во времени, подумал Андрей. Он столкнулся с властью помочь людям, оказавшимся в беде. Это его пьянит. Поэтому Андрею необходимо было встряхнуть того, чтобы предупредить беду.

– А ты, Франц, ты сейчас где находишься? – начал он ровным тоном. – Какому времени ты принадлежишь?

– Это всего лишь… э…

– Воспоминание. Всего лишь воспоминание. Ты хочешь изменить воспоминание? Куда же денется твое настоящее, которое и существует благодаря этому воспоминанию? Изменив воспоминание, останется ли твое настоящее, благодаря которому ты вспоминаешь? Сможешь ли ты тогда вспоминать? – стандартный ход для борьбы с временной дезориентации оператора, как у Франца. Если не поможет, то придется применить и более сложные трюки. Франц застрял в разных временах, не разделяя своего и прошлого. Он должен осознать масштабы деятельности оператора, увидеть, что он смотрит из ограниченной плоскости, коей сам не принадлежит.

Выражение лица Франца замерло на мгновение, после чего его губы зашевелились, в глазах загорелся огонь, сдерживая какое-то внутреннее давление. Он поплелся к столу.

– Еще не известно, – парировал он, – может, между ними и нет никакой причинно-следственной связи, может, ничего и изменить нельзя.

– Тогда и волноваться не о чем. И все же: где ты?

– Я живу… Мы ведь все теперь живем в воспоминании, которое гораздо старше этого, – Франц ткнул пальцем и уперся им в твердую поверхность стола, – а в настоящее вернуться не можем.

Ну вот, Франц задел проблему Исхода.

– Тем более. Мы живем в воспоминании.

– Но не в сейчас.

– Вспоминаем из настоящего, чтобы понять само настоящее, – Андрей уже начинал ощущать, что Франц сдает позиции, поэтому решил закончить дискуссию возвращением Францу его же слов: – и это не дает уже нам делать все, что вздумается.

Франц уже упирался ладонями в стол, а его глуповатая улыбка была теперь тенью отчаяния, которое он доселе скрывал.

– А вы сами-то верите, что можете когда-нибудь вернуться домой? – сказал он с видом человека, поднимающегося на эшафот, но с искусственной смелостью, тогда как внутри он также пал духом перед бессмысленностью происходящего вокруг. Он вгрызается сломанными зубами в соломинку на ветру.

Андрей уставился на того, на секунду спросив себя, без слов, просто посмотрев глубже обычного. Где-то что-то било ладонями по водной глади. Ладони стерлись, окровавленные отходя от воды и вновь сотрясая ее, а от этого просто раздавался плеск. Андрей только и сказал в ответ:

– Нет.

Андрей ударился всем телом о поверхность воды. Он не юлил с Францем, ему действительно не видно горизонта. Темнота, Исход, Восхождение… Может вселенная так агонизирует в преддверии своей гибели. Что если они не решат проблему Темноты, даже дойдя до своего родного времени, которое уже не будет, однако, родным? Андрея уже не будет к этому времени, но эта мысль его пугала.

Франц выпрямился, прошел обратно к окну. Смотря в окно, он ничего не видел, потому что тяжелые мысли завладели им. Наконец он обернулся и спросил, обращаясь на этот раз ко всем присутствующим:

– Кто-нибудь вообще верит здесь?

Ада, до этого момента с любопытством наблюдавшая за диалогом Андрея с Францем, дернула головой, волосы всколыхнулись.

– Я просто делаю свою работу, – с воодушевлением сказала она.

Франц вопросительно уставился на Анатоля. Тот безразличным тоном произнес лишь:

– Я уже смирился с этим.

– Так тебя это волнует? – поинтересовался Андрей.

– Да, – вяло ответил Франц, но затем энергично, будто оправдываясь, добавил: – Да, да, да. Я понял, что это лишь воспоминание, и оно не должно быть следствием настоящего.

Его явно задела дискуссия. Повисло томное молчание, которое оживленным тоном нарушила Ада:

– Я рада, что мы разобрались, но, думаю, нам надо выбираться из города, пока не стало здесь слишком жарко.

После этих слов комната погрязла в движении. Анатоль и Франц вышли, чтобы проверить свой номер, не забыли они там чего-нибудь. Андрей занялся своим рюкзаком. Все было на месте: СУС, маскировочный плащ, спальный мешок, термос со встроенным фильтром, который часто использовался на этой миссии, сухпаек. Сухпаек был едва тронут, он вообще был рассчитан на двухнедельное потребление, – небольшая металлическая коробка с высокоэнергетической пищей внутри. Большую часть поклажи составлял СУС – двадцатикилограммовый параллелепипед с закругленными краями без единого шва, без каких-либо соединений. Его темная поверхность мягко отражала солнечный свет. Это можно было бы приписать к произведению искусства. Андрею нравилось любоваться этим шедевром. Этот шедевр весил двадцать килограмм, и переносить его в течение всего дня было возможно лишь благодаря встроенным рессорам в рюкзаке, значительно снижающим воздействие массы устройства.

Ада же сворачивала одно за другим информационные окна на интерактивной карте, отправляя в плавание за горизонт карты, пока не осталась лишь эмблема Института на голубом фоне – закованная в круг Земля. Затем она принялась убирать в свой рюкзак вместе с картой мотыльков, оставив только чашу Петри с линзами, которые еще пригодятся.

Андрей подошел к ней, намереваясь спросить, чтобы никто кроме нее не услышал. Ада же, завидев его по другую сторону стола, приподняла голову с вопрошающим взглядом. Андрей почувствовал, что уже и не хочет ничего говорить. Ада дала ответ своими глазами, спрашивая и отвечая. Может она и не знала, что он действительно хотел спросить, однако, ему хватило лишь этого немого жеста, в котором он услышал только: «И т ы с этим живешь?». Как же она справляется с этим, подумал Андрей. Как она вообще живет без этого? Он просто поинтересовался другим:

– Получила сегодня нечто весомое?

– Не то слово! – в ее речи вспыхнул все тот же огонь. – Это потрясающе, хватит на целую диссертацию. Хотя, я только воображаю, ведь сперва данные предстоит обработать. И может быть, позже нам придется вернуться сюда, когда пустыня полностью поглотит страну. – она обратила внимание на пыль в своих волосах, на одежде, начала энергично стряхивать ее, приговаривая: – Чертова пустыня. Ненавижу.

Да, Андрей понимал отлично, что они еще вернутся сюда. Вся эта история с экозаводами просто обязывает их к этому.

Вошли стажеры, заявив, что проверили все углы, зачистили. Андрей с Адой также принялись осматривать номер в поисках мелочей, которые они могли бы оставить. Ничего не обнаружив, вышли из номера, предоставив роботу зачистить следы их присутствия. Когда вернулись, обнаружили поблескивающий шар также, как и обычно висящим в воздухе, словно это его ниша. Он записывал все, к чему они прикасались, чтобы впоследствии дотошно стерилизовать последние дни их жизни. Он оставался в комнате всегда, даже если все покидали ее, на случай проникновения посторонних. Замаскированного в воздухе, его никто не заметил бы, однако, с его помощью можно было бы следить за незваными гостями.

Покинули номер, отель молча. Юноша-портье болтал, провожая их, Андрей же угрюмо ответил тому «Угу», после чего вышли за массивные ворота. В ближайшем закоулке надели маскплащи. Весь дальнейший путь вел через трущобы, рваные палатки, загаженные грязью и помоями тропы среди шалашей, построенных из мусора. Позади раздавались выстрелы. Буря начиналась. В пустыне нашли небольшой островок жизни, где и решили установить временный лагерь. Поставили палатку из маскировочного материала. Запустили мотыльков в сторону города. К ночи все улеглось. Казалось, что побоища не будет, но на следующее утро вспыхнуло пламя, грянули танки, здание, где проходило заседание ООН, пострадало первым, дальше посыпались стекла, бетон, кости. Положение накалилось до предела. Мотыльки передавали картинку, паря над головами обезумевшей толпы. Кто-то пытался спрятаться, но большая часть металась по территории, подобно стае голодных волков. Повстанцы шли напролом, они были слишком самоуверенны, армия била по ним без предупреждения, и в этой куче гибли те, кто пытался просто найти укрытие.

Как бы там ни было, ожидания побоища подтвердились. Команде оставалось проследить за Умаали после событий, перевернувших небольшой клочок пустыни с ног на голову. Однако этому не суждено было свершиться. В верхнем правом уголке поля зрения «орлов» Андрея зажглось красным сообщение. Дыхание притаилось. Сообщение могли послать только из центра управления, из их времени с помощью струны, что разрешалось делать только в крайних случаях. Метнув взор на своих спутников и убедившись по их вопросительному взору в пустоту в том, что и им пришло сообщение, Андрей открыл его. Сообщение содержало лишь три слова: «Код красный. Незамедлительное возвращение». ЦУП требовал незамедлительного возвращения. Что-то произошло. Андрей снова посмотрел на спутников. Те выжидающе уставились на него.

– Ну, что стоим? – буркнул Андрей после непродолжительной паузы. – Собираемся.

После того, как свернули лагерь, вернули мотыльков, Андрей сказал Францу, чтоб тот осуществил переход. Понуренный, он воспрянул духом, взволновано открыл отделение с СУС. Ему предстояло вручную вводить координаты. Да и в поле делал он это впервые. Вот он прилагает ладонь к темной поверхности СУС, та оживает, голубой квадрат из-под его ладони вырастает до краев устройства. Появляется поле для ввода пароля. Франц молча вводит его. Появляется панель управления со множеством подокон, графиков, цифр, сменяющих друг друга в реальном времени. Андрей внимательно наблюдал за его действиями, которые тот в свою очередь комментировал: «Проверяю заряд: девяносто девять и девяносто девять процентов. Последняя калибровка навигационной системы состоялось девяносто четыре часа назад. Успешно. Дополнительная проверка – двенадцать часов назад. Успешно. Проверяю память. Сверяю координаты. Отклонений нет. Ввожу координаты пункта назначения из памяти: буферная камера номер семь…». Он осекся. Андрей видел почему: пульсирующая кривая в верхнем правом углу извивалась сильнее обычного. Дольше обычного.

– Струна, она вибрирует как-то странно, – заметил Франц, обернувшись к Андрею. – Ее сейчас используют, причем на огромной мощности.

Да, было похоже на то. Андрей кивнул тому, чтобы продолжал. Франц ввел запрос на буферную камеру. Ответ пришел спустя десять секунд, что также было слишком долго. ЦУП разрешил переход. Франц выпрямился, не переставая комментировать: «Радиус покрытия – два метра, поэтому не заходите за границу, прошу пристегнуть ремни». Красная линия очертила вокруг устройства круг. Раздался приятный женский голос: «В радиусе двух метров располагается четыре лица, допущенных к переходу, убедительная просьба приблизиться к СУС ближе для более комфортного перехода!». Затем красная линия вновь очертила круг, женский голос вновь раздался, на этот раз попросив сделать вдох и задержать дыхание за три секунды до перехода, а также пожелав приятного путешествия. На экране пошел обратный отсчет. Десять, девять, восемь… пять, четыре… вновь раздалось предупреждение о необходимости задержать дыхание. Три, два, один.

Ноги оторвались от земли на несколько сантиметров, оазис исчез, появилось странное ощущение, что вокруг ничего нет, вообще ничего, но руки и ноги не могли двигаться, словно скованные железом, – может вокруг что-то есть, но этого не видно? И это еще один вопрос, на который пока нет ответа, также, как и на вопрос, что такое Темнота, ответить на который они должны с помощью использования того, что они и так не до конца понимают. Хотя, может быть все это иллюзия или игра воображения, ведь сейчас они обманывают пространство-время, но трудно понять, как долго длится этот прыжок: минуту, секунду, а может и нельзя говорить в данном случае о времени. Ноги коснулись твердой почвы – это пол буферной камеры. Зажегся свет, озаривший белые ровные стены помещения размером шесть на шесть метров с высоким потолком. Свет шел с потолка, но было не понятно, что именно является его источником. Можно было выдохнуть, вслед за чем пошло неприятное сдавливающее ощущение в груди, быстро растекающееся по всему телу, вплоть до кончиков пальцев. Голова на время закружилась, но Андрей равномерно и глубоко задышал – все прошло. Рядом стояла Ада, которая также глубоко дышала. Франц и Анатоль едва держались на подкошенных ногах, в которые еще уперлись их руки в попытке не упасть. Дышали они слишком часто. Они подняли глаза в удивлении – как будто в первый раз! – на Андрея с Адой. И словно это было толчком к тому, чтобы вспомнить, как надо дышать в таких ситуациях. Ничего, со временем они поймут. Их учили, в поле все равно будешь думать о чем-то другом, даже доведя навык до автоматизма. Переход в первый раз сильно отвлекает от правильности.

На одной из стен загорелось информационное окно с фото каждого из прибывших. Холодная выправка Анатоля, глуповатая полуулыбка Франца, горделиво вздернутый подбородок Ады, безразличный, пустой взгляд Андрея – все было видно на них. Каждое фото сопровождал в пару предложений текст, в котором описывался статус сотрудников. И еще одно сообщение: «Подождите. Идет аутентификация». Это занимало не больше секунды на каждого, после чего фото загоралось зеленым и появлялось сообщение: «Аутентификация прошла успешно. Доступ разрешен». Стены буферной камеры были напичканы датчиками, проверяющими всех людей, находящихся в ней, чтобы не допустить нежелательных лиц ни в стены самого Института, ни за его пределы. Помимо всего прочего, они проверяли физическое здоровье, что также пожирало время проверки. На памяти Андрея не было ни единого случая, когда проверка физического здоровья приводило к тому, чтобы к новоприбывшему компьютер посылал медгруппу. Однако сейчас у него было недоброе предчувствие. Его здоровье не вызывало в нем самом беспокойства. Он все думал, что ему предстоит увидеть в коридоре.

По завершении данного процесса появилось последнее сообщение об отсутствии незарегистрированных лиц. Приятный, низковатый женский голос поприветствовал путников: «Добро пожаловать в Институт космических исследований». На противоположной стене возникли очертания дверей. Они бесшумно разошлись.

Глава 3. Сатир

Сатир постукивал пальцами по гладкой бездыханной поверхности стола. Он хотел было подвинуть стул поближе, однако он был намертво закреплён. Он, как и стол были частью маленькой с такими же гладкими серыми стенами комнаты для допросов. Нигде не было видно даже намёка на дверь, словно комната была отлита в таком состоянии. Сатир оказался здесь помещенным чужеродной силой, смотрящей поверх трех измерений.

Нет. Он уже около часа ждёт следователя. Его привели сюда два тяжеловооруженных, в кинетической защите, оперативника. Как будто он опасный террорист. Хотя дело такое, что ему могут вменять именно терроризм. Там, кажется, погибли люди. Черт. Он же простой студент. Даже не чипарь. Может быть, именно поэтому его и схватили? Все эти сверхлюди давно имеют больше прав по сравнению с простолюдинами, плебсом. Их сейчас большинство. Многие были чипированны ещё при рождении. Они даже не знают, что такое обычный человек. Сатир помнит, как в школе встретил застывшее непонимание на лицах чипированных одноклассников, когда он заявил, что не может увидеть, как в его клетках строятся новые белковые структуры. Они умнее, сильнее, больше чем просто люди. Простолюдинам предоставили гетто, резервации точнее, где они не будут мешать сверхлюдям. Ну конечно его схватили потому что он обычный. В гетто постоянно проходят рейды, так как преступления совершают в подавляющем большинстве обычные. Преступление, совершенное чипарем, – это нонсенс. Поднимается такая шумиха, привлекают ведущих специалистов в области чипирования. пытаются разобраться, какой же сбой произошёл, как можно усовершенствовать систему и т.п..

Определенно, его схватили в подозрении в совершении вчерашнего теракта. Хотя и неизвестно, что же было причиной, но слухи быстро разошлись. Говорили даже о том, что это все дело рук активистов, выступающих за права обычных. Черт. Сатир знает парочку из них, потому что учился с ними. Их исключили за эту самую активистскую деятельность. Сатир не видел их до вчерашнего вечера, когда устроили митинг на Лесной площади. Юля и Серж все также, как и раньше стремятся найти и бороться за справедливость. Исключение не изменило их отношение к системе, наоборот, только усилило. Сатир не удержался тогда и пригласил Юлю на свидание. Что на него нашло? Он и не думал, что это повлечёт за собой проблемы. Но если бы и знал, поступил бы иначе?

Пространство по другую сторону стола замигало. Сатир моргнул лишь и на этом месте уже сидит мужчина в ничем не отличной от убранство самой комнаты униформе. Гладковыбритое лицо, высокий лоб, заостренный нос, тонкие губы, – все несколько указывали на искусственность этого создания. Пока он не улыбнулся и заговорил приятным мягким голосом:

– Доброе утро, господин Сатир Иванович. Прошу прощения за ожидание. Меня зовут Евгений Золотов, и я следователь по вашему делу, – он положил при последних словах словно перышко свою ладонь на небольшую папку, оказавшуюся здесь внезапно.

– Дело? – передразнивая, сказал Сатир. – Меня никогда не приводили в полицию. За мной не числится никаких правонарушений. Но рано или поздно это должно было произойти.

– Рано или поздно? – Евгений сдвинул свои изящные до тошноты брови. – Что вы имеете ввиду?

– 

Как что? Хотя бы раз в жизни каждый нечипированный попадает в полицейский участок. И не в качестве свидетеля. Я догадываюсь, по какому вопросу меня сюда приволокли.

– И по какому же?

Евгений интересуется так, словно это так и есть. Не запись ли это, подумал Сатир. Может быть, перед ним выплясывает какой-нибудь ИИ, прошедший с успехом тест Тьюринга. Может быть, таким образом проверяют реакции Сатира. Заставили ждать, включили голограмму… Как бы там ни было, нельзя поддаваться их игре.

– Вчерашний инцидент, – на этот раз спокойным тоном сказал Сатир. – тот самый, который взбаламутил весь центр. Я ведь прохожу там стажировку.

– Да, это нам известно. Нам известно о вас все, господин Иванович. Кто ваши родители, где, при каких условиях вы родились, когда вы сделали первый шаг, сказали первое слово, пошли в школу, причем общего направления, каким образом вашим родителям удалось пропихнуть вас туда, какие препятствия вы встретили на своём пути. В общем, все детали вашей жизни. В том числе и эту, – Евгений смахнул с папки в сторону и чуть вверх мыльный пузырь, который тут же разросся в трёхмерное изображение Сатира, целующего Юлю. – Этому снимку исполнилось вот уж два года четыре месяца и шесть дней.

– Да, мы тогда учились вместе, пока наши дороги не разошлись, – Сатир почувствовал, как его мысли на заднем фоне завертелись. Он уже понимал отчётливо, что ему покажут следующим.

Евгений лёгким движением руки лопнул пузырь, возложив на его место иной. Тот самый, где уже с высоты, а потом при увеличении среди сотен голов выделены две – Сатира и Юли. Их вчерашняя встреча на Лесной площади.

– Этот субъект вступил вчера с вами в контакт.

– И что?

– Вы это признаете?

А куда денешься, хотел было выплеснуть Сатир, однако решил сдержаться. Вместо этого он решил ограничиться одним кратким словом:

– Да.

– Вы знали, чем она все это время занималась?

– Думаю, вы знаете ответ на этот вопрос. Вы же знаете обо мне все. Например, почему мы расстались.

– Да, вы правы. Но все же ответьте на вопрос.

– Она сторонник левых взглядов на проблему чипирования.

– Насколько мне известно, это не самое популярное направление, распространённое лишь в этих кругах, с позволения сказать, обычных. А для вас это проблема? Чипирование.

Сатир осекся. Он назвал это проблемой. Деваться некуда, придётся говорить так как оно есть. Наверняка происходит запись его биометрических показателей, по которым видно, что он взволнован.

– Всю свою жизнь я пробивался сквозь чужие мнения. Может быть, всему виной моё воспитание, тем не менее моё мнение таково, что человеком можно быть и без чипирования.

– Похвально. Не спорю. Однако вы дважды подавали заявку на отправление в одну из колоний. И оба раза получали категорически нет. По крайней мере до тех пор, пока вы не пройдёте процедуру чипирования. Хмм. Взрослым людям, даже при условии, что им дадут добро на это, крайне опасно проводить данную процедуру ввиду риска серьёзных психических отклонений. И все же, как я понимаю, это не причина вашего нежелания становиться чипированным?

– Конечно нет. Это принцип.

– Этот принцип, как вы думаете, поможет вам в колонии? Далёкое путешествие, да ещё и длительная адаптация в условиях, непригодных для человека.

Сатир тяжело вздохнул. Он не в первый раз слышит эти слова. Никто не говорил, что там будет легко. Он это знал с самого детства. За место под солнцем надо драться. Это то немногое, что успел перенять от отца, да и то со слов матери. Своего отца он никогда не видел. Ему только говорили, что он принципиально не уступал в праве быть обычным. Работал в комитете по правам человека. Единственный нечипированный. Даже тогда он плыл против течения. Только благодаря статусу его отца Сатир у позволили учиться совместно с чипированными детьми. Хоть они и по-разному общались с компьютерами – те напрямую подключались, Сатир же пользовался устаревшие интерфейсом, руками. Он выучился на инженера-ботаника и вот уже проходит стажировку на одной из экостанций. Там он намеревался получить опыт работы со столь важными машинами, которые пригодятся в путешествии в одну из колоний. А вчера что-то пошло не так. Сатира там не было, но его схватили в подозрении в связи с потенциальными преступниками. Да и Юле он просто не успел бы проболтаться. Да и о чем?

– Человек такое существо, что он за всю свою историю не сколько адаптировался, сколько адаптировал окружающую среду под себя. Сейчас же перед человеком стоит задача выживания, так как этот процесс должен быть реципрокным.

– Вы намекаете на однобокость развития? Но не лучше ли тогда в вашем случае идти по обоим направлениям, вместо одной, правильной дороги?

Дорога, которую Сатиру так часто предлагали обследовать, не кажется ему столь привлекательной, чтобы отказаться от всего, во что он верит. Всё эти количественные улучшения лишь растягивают человека, заставляя его быть способным сражаться с природой. Но зачем с ней сражаться? Как вообще балансировать между выживанием и развитием?

– А вы не думали случаем, что реципрокным процесс давно происходит? Только вот человек будто нарочно гадит там, где ест, чтобы природа давала ему повод наращивать снова свою силу? – сказал он после небольшого раздумья.

– Хотите сказать, что беда человека в том, что он не меняется, но меняет все вокруг себя, чтобы получить толчок к изменениям?

Хм. Может быть, перед ним и никакой там не ИИ, а живой человек?

– Человек не отваживается быть человеком.

– Что же ему нужно для этого?

– Не знаю… Быть. – некоторая неуверенность проскочила в словах Сатира. Он и сам затруднялся ответить на сей вопрос.

– Так каковы ваши отношения с Юлей Лавлейс? – неожиданно переменил вектор разговора Евгений, указывая на неё, застывшую посреди комнаты.

– Мы давно не виделись. Поэтому я обрадовался, когда встретил её.

– О чем вы разговаривали?

– О прошлом. – Сатир решил не говорить о назначенное свидании. Если его собеседник знает об этом, то пусть сам скажет. Если нет, что в принципе мало вероятно, то так будет лучше.

– Ваш диалог длился три минуты. Вы успели обсудить все ваше прошлое, которое было довольно-таки насыщенным?

Черт.

– Мы решили отложить это на более подходящее время, так как оба были заняты.

– Правда? – искренне удивился Евгений. Хотя кто его знает. – Расскажите, что же вы делали на Лесной площади?

Фуух, кажется, пронесло.

– Мне нужно было согласовать проект, который я намереваюсь внедрить на экостанции. Точнее я должен был получить разрешение на это, так как являюсь нечипированным.

– И как, получили?

Да знаешь ты ответ, огрызнулся про себя Сатир, пытаешься понять мои реакции? Что ж, смотри. Сатир попытался расслабиться, но внутри у него все равно было ощущение дискомфорта.

– Моё разрешение отложили ввиду специфичности моей деятельности. – ага, а ещё моего статуса нечипированного, мысленно добавил Сатир.

– И Юлия Лавлейс знала об этом?

– А что тут скрывать?

– А нужно?

– Нет, – сухо ответил Сатир. – скрывать здесь нечего.

– То есть она знает? – не унимался Евгений.

– Да.

– Что было после? Где вы были, когда закончилось рассмотрение вашего разрешения?

– Я отправился домой. Вы же знаете это.

– Да, знаем.

Евгений снова выбросил с папки мыльный пузырь, разросшийся до половины комнаты. Перед глазами Сатира предстала картина пепелища. Нельзя было разобрать, где что находится. Какие-то конструкции торчали из-под обломков. Да, там, где ещё вчера были зелёные стены, изгороди, баки с водой, были сажа да обломки металла. Да, вот вода конденсируется, превращаюсь в грязную жижу. В кромешной темноте проливается лишь свет от дронов, летающих по индивидуальному для каждого участку. Вода в их свете жирно блестела, вызывая в желудке неприятное склизкое ощущение.

– Сектор В экостанции номер 5. Вашей экостанции, Сатир. Снимок сделан через минуту после взрыва. Прошлась огненная стена по всему сектору, которая сожгла все биологические разработки. Благо, это только экспериментальный отсек, к тому же изолированный от остальных. Другие отсеки экостанции не задело. Минус в том, что во время взрыва там присутствовали пятеро учёных. Они погибли. На данный момент идёт разбирательство относительно причины катастрофы. Не известно ещё точно, был ли это теракт или ошибка работников. Однако, во-первых, наши эксперты-криминалисты говорят, что мощность взрыва была подозрительного высока для экостанции, только если не было скрытого резерва энергии, возникшего ввиду закрытости экспериментальной отсека. Если это так, то это халатность работников. Но все же, по-моему, не исключает намеренное накопление выделяемой энергии в течение определённого времени, скажем, одной недели. Это было бы неплохим способом отвести от себя подозрение. Спихнуть на несчастный случай. – Евгений взял паузу, наблюдая за Сатиром. Тот же слушал внимательно, с приоткрытым ртом. Словив момент, когда Сатир вздохнул, он продолжил: – Во-вторых, Лавлейс была замечена около экостанции номер пять за две и одну неделю до взрыва. Вы не знали? А вот она в последнее время активно интересуется наукой экостабилизации. Ещё раньше, полгода назад, она начала собирать информацию об этом. Поверьте, она просмотрела огромное количество источников. Вот, взгляните сами.

Он развернул в пространстве экран, на который был выведен длинный список источников об экостанциях и экозаводах – теория, практика. А вот и данные о действующих и введённых их эксплуатации экостанциях. Неужели Юля просмотрела все это за полгода? Зачем?

– Мы интересуемся ей ещё с того момента, как она начала проводить свои активистские демонстрации. Поначалу её деятельность казалась безобидной, но полгода назад она, став одной из самых влиятельных фигур в своей среде, начала менять вектор деятельности движения. И да, тогда мы и получили ордер на просмотр её виртуальной активности. Она применяла нестандартные методы стирания следов, однако наши специалисты тоже не лыком сшиты. Все же ей удавалось нас и удивить. Она часто умудрялась исчезать из поля нашего зрения, в том числе и во время её визита на экостанций, – он вновь выбросил мыльный пузырь, на котором уже было видео. Юля прогуливалась возле территории экостанций. Рядом дата: как раз две недели назад. Евгений промотал вперёд до момента, где она куда-то заходит. И выходит спустя час. – Она каким-то образом исчезла, и мы не знаем, что она могла делать в это время. – Он выбросил ещё одно видео уже недельной давности. Она вновь осматривала местность вокруг экостанции. Вновь исчезает на один час. Вновь возвращается, как ни в чем ни бывало. – Она исчезла, как вы могли заметить, в тупике. И мы не обнаружили никаких следов её присутствия там. Вчера же она была полностью в центре нашего внимания. Ей лично мы не можем ничего инкриминировать. Тем не менее это не исключает того, что в её подчинении находятся рядовые члены организации. Мы также опасаемся, что есть и скрытые члены, о которых мы ничего не знаем.

Сатир был ошарашен. Бессмысленное барахтание в резервуаре с горячей водой, которая на самом деле ледяная. Всё его естество – это холод. Он не сводил глаз с изображения Юли.

Евгений приблизился. Всмотрелся в лицо Сатира и сказал:

– Знаете, Сатир, лично я думаю, что вы здесь ни пр чем. Однако вы имеете крайне сомнительных знакомых, которые вполне могли вами манипулировать.

Сатир вновь посмотрел на своего следователя. Что-то стянуло у него в груди. Этот любезный чипарь уже не таким милым кажется. Так и хочется перебросится через стол и резким движением бросить его голову о поверхность стола. Пускай он всего лишь голограмма. Но что это решит? Тут надо разобраться.

– Тогда что вы от меня-то хотите? – сказал он, выдавливая из себя уважительной тон. – Почему меня схватили эти ваши мордовороты?

– О, это было недоразумение, что вас привели сюда под конвоем. Мои коллеги посчитали вас крайне опасным субъектом. Но не я. Я на вашей стороне, Сатир.

– Да что вы? Ну и что вы хотите от меня?

– Сотрудничество. Да, сотрудничество. Как я уже говорил, мы не можем что-либо предъявить Юлии Лавлейс. Вы же будете тем, кто поможет нам исправить ситуацию.

“Вот оно как. Поможет. Им. Смешно. Выходит, что вы не так уж и всемогущи. Они могут сказать, что я делал двадцать лет назад с точностью до секунды. Но не можете поймать за руку нечипированную девчонку”. Сейчас Сатир переживал злорадство по поводу беспомощности тех, кого он когда-то называл сверхлюдьми. И кого они боятся? Нечипированного. Кого они просят о помощи? Нечипированного. Только вот одно ерзает где-то в душе у него: может неспроста они боятся Юли? К тому же все это действо с экостанцией и даже сектором, на котором он проходит стажировку, слишком уж подозрительно. Он же знает, что она активистка, борец за справедливость до мозга костей, что она поплатилась за все это. Можно ли сравнить его теперешнее злорадство над выявленной беспомощностью чипарей с её бунтом, за которым может скрываться то же самое злопыхание?

– Сатир, – Евгений проникновенно обратился к тому в тот момент, когда он столкнулся с вопросом о схожести его и Юли, – я вижу, что вы человек принципа. Для вас жизнь – своя и чужая – не пустой звук. Помогите мне разобраться, предотвратить последующие жертвы.

Молчание. Казалось Сатир сначала, что его собеседник должен был видеть его злорадство, но теперь такое чувство, будто он слепой. За его реакциями не следят никакие приборы.

– Сатир, я уважаю ваше стремление продираться в обществе, принципиально сохраняя то, чему вас учили. Вы уважаете своих учителей, и думаю, неспроста. Они дали вам ключ от вашей силы воли. Я имею связи в Совете, поэтому могу порекомендовать ваш проект, который заменит уничтоженных сектор В. Также вы можете быть одним из первых нечипированных, которые отправятся на одну из земных колоний.

Сатир вскинул брови, затаил дыхание. Ему серьёзно предлагают сейчас такую сделку? Сначала Евгений обратился к его чувству сопереживания, а теперь предлагает пряник. К тому же он не арестован.

– Так значит, я могу идти? – грузно произнёс он.

– Да, можете, – спокойно ответил Евгений, при этом откинувшись на спинку стула.

Сатир встал и, обогнув стол, за которым ещё располагалась голограмма следователя, направился к месту, где предположительно был выход. Дверь обрисовалась сразу, как только он к ней подошёл, немного в стороне, съехала в сторону. Перед Сатиром образовался коридор, выстланный в отличие от комнаты для допросов мягким персиковый светом. Рядом по обе стороны от выхода стояли два оперативника, в полном обмундировании. Возможно, это те же, что привели его сюда. Но узнать нельзя: на них всех были чёрные шлемы.

– Икс семь и икс восемь проведут вас наружу, – раздался дружеский голос Евгения из-за спины.

О, икс семь и икс восемь, всего лишь двое, злопыхал Сатир внутри. Но остановился посреди прохода. Повернулся и всмотрелся прямую спину Евгения. Тот ровно сидел, не оглядываясь. Сатира молча задержали, привели сюда, пристав ли голограмму следователя, а сейчас говорят, что он мог бы и отказаться. Дай они ему выбор. Да и реальный ли это следователь? Реальный ли это человек? Его реакции не проверяют, но он проверял все время. Они знают, должны знать про назначенное свидание. Знает ли он?

Сатир позвал его по имени. Тот мягко, как обычно развернулся, держа непринуждённо выражение лица.

– Вы знаете про свидание, – заявил Сатир, хотя намеревался выразить это в вопросе.

Знаем, – кивнул Евгений.

Глава 4. Узкое горлышко

Тлетворный запах гари обжег ноздри. Какофония бессвязных звуков била в барабанные перепонки, глаза застилали формы, изменяющиеся с каждым мгновением, одежды плыли, складки, дыры. Одна форма не выдержала напряжения и изрыгнула содержимое желудка на мизерный свободный кусочек пола, но кто-то не успел вовремя отпрянуть. Этот кто-то встряхнул забрызганную руку, но движения были такими вязкими, словно эта форма пытается почувствовать свою руку. Другие формы также плыли по коридору, будто шлюпки, переполняющие устье реки. Они были повсюду. Они кричали, молчали, тупо смотрели на происходящее, другие держались за свои головы, конечности. Среди этой глины человеческих метаний порхали медики в красно-белой униформе, пытаясь оказать помощь наиболее пострадавшим. Те, что держались лишь за стены, да поглаживали свои конечности в попытках будто сгладить ожоги и неглубокие порезы, ждали своей очереди. Кто-то со слюной на губах да огнем в глазах, который видимо и привел их сюда, отстаивал право на медицинскую помощь. Они кричали, надрываясь, не щадя свои голосовые связки, но тут же оказывались рядом психологи в синей униформе, которые брали их внимание и куда-то уводили сквозь толпу.

По всем стенам шли изображения молодой девушки с длинными черными волосами и в пастельном голубом платье. Плавно водя головой в такт своей речи, она приковывала внимание многих беженцев к себе, остальные многие, казалось, не замечали перед собой вообще ничего. Ее низковатый голос раздавался, казалось отовсюду.

– Дамы и господа, добро пожаловать в Институт космических исследований, – словно мед ложился ее голос. – Прошу сохранять спокойствие в ближайшее время. С вами обязательно свяжутся психологи и врачи, если у вас имеются жалобы. Вам надо только обратиться ко мне через диалоговое окно, которое вы в данный момент наблюдаете. Вы можете перенастроить диалог на ваши «Орлы» в любой момент. С вами обязательно свяжутся в ближайшее время.

Формы вырисовываются. Люди смотрят на девушку в голубом платье через своих «Орлов», пытаясь получить хоть какие-то ответы. Чье-то лицо искажается в ощущении боли. Уголки рта растягиваются, стремясь разорвать закопченное лицо. Человек, казалось бы, годом ранее изрыгнувший на пол то, что было его трапезой, покачиваясь на длинных ногах, вытирает свой рот рукавом. Он пытается выпрямиться, но тут же сгорбливается. Внимание к нему стало пропадать. Другие люди снова кучкуются, подобно стаду двигаясь в направлении выхода. Люди со своими наскоро собранными пожитками оглядываются по сторонам, их растерянные глаза что-то, кого-то ищут. Они тормозят движение, чем вызывают недовольство толпы. Другие люди проходят мимо, теперь их лица становятся отчетливее, чем искореняется мысль, что перед глазами конвейер. «Какой это круг ада?» – подумалось Андрею. Но нет, круг выпрямляется, коридор принимает линейное очертание. Он становится таким, как прежде был. Свет, источник которого в отличие от современных помещений неизвестен взору, снова наполняет пространство. В его лучах, над головами беженцев, висит пыль, кружится, оседает, снова поднимается. Среди фигур свет отражает разноцветные одежды, часто загрязненные, жалкие ошметки ткани, выращенной на фабриках, которых еще немного в новом времени.

Человек, испачканный собственной рвотой, качался подобно маятнику. Длинные, тонкие ноги не выдерживали его веса. Он побледнел. Глаза остекленели, рот искривился. Казалось, его волосы встали дыбом, когда его тело валилось на пол. Андрей наблюдал эту картину, затаив дыхание, в то время, как рядом с беднягой уже оказался Франц. Расталкивая мимо проходящих людей, он, похоже даже не задумываясь, ринулся помогать человеку, которого не знал. Прикрикнув на окружающих, чтобы те расступились, он залез в свою аптечку. Рядом немного погодя уже была Ада, помогая Францу уложить бедолагу поудобнее, используя свою сумку. После чего она встала и, вдохнув воздуха, позвала медиков, работавших неподалеку. Один из медиков заторопился к ним, протискиваясь сквозь толпу. Анатоль стоял как вкопанный, непонимающе рассматривая сцену, в которой принимали участие его товарищи. Он словно наблюдал представление, в котором ему не прописали роль.

Кто-то зычно окликнул Андрея. Этот густой голос трудно спутать. Прежде чем увидеть хозяина голоса, Андрей уже представил полноватого мужчину с густыми усами, которые тот носил скорее для того, чтобы его не принимали за ребенка. По крайней мере, его добродушное лицо с голубыми глазами, румяными щеками, заставлял Андрея порой видеть перед собой ребенка с огрубевшей душой внутри. Густав Ранк. Тоже оператор. Начинал вместе с Андреем.

– Хомский! Андрей! – человек в грязной униформе, с лицом, испачканным в саже, даже задетом царапинами, протискивался к Андрею, размахивая большими руками.

Что-то оттолкнуло Андрея в душе от нового Густава. Какой-то он не такой, как раньше. Его детские щеки покрылись какой-то коркой. Присмотревшись, когда Густав подошел еще ближе, Андрей заметил, что на его лице была кровь. Царапины уже не казались такими незначительными. Густав налетел на Андрея своей тушей, руками схватился за его плечи. От него разило гарью. Какой-то тошнотворный аромат бил по обонянию. Не обращая на все это внимания, Густав, дыша ртом, радостно прогромыхал:

– Ты только что прибыл? Так ты еще не знаешь, что происходит? Кошмар! Ох, друг, многое успело произойти в твое отсутствие…

Густав замолчал также внезапно, как и появился. Он уставился на Андрея с приоткрытым ртом, словно сам не узнавал того. Внезапно он развернулся в пол-оборота, не отпуская одной рукой плечо Андрея.

– Густав, с тобой все в порядке? – озабоченно спросила Ада, встретившись с Густавом глазами.

– Ада! Франц! Э-э… – Густав замялся, вспоминая как же зовут историка-стажера, стоящего рядом.

– Анатоль. – подсказал Франц, заметив, что и Анатоль не собирался проявлять себя.

– Да, Анатоль… – подтвердил Густав, но Анатоль даже не шелохнулся, и интерес к нему тут же исчез. – Ребята, знаете последние новости?

Андрей начал ощущать, как ладонь Густава сжимает его плечо. Он накрыл его ладонь своей и, отводя ее от своего плеча, сказал Густаву, раздражаясь:

– Не томи, Густав, что произошло-то?

Тот нервно обернулся к Андрею. Мгновение спустя, когда все были уже в поле его зрения, он вновь заговорил:

– Два часа назад подняли всех свободных операторов и, приставив к нам вояк, направили в наше время. Сказали только, чтобы перевезли всех людей из списка, до конца, выполняли все требования военных, приставленных к нам, так как в нашем времени сейчас идет активное наступление Окраин. На меня нацепили бронезащиту, – он указал руками на свой черный костюм, – и мы отправились по адресам тех, кто не успел прибыть в Институт. Представьте себе: бои идут уже на околоземной орбите, и их видно невооруженным взглядом!

– Окраины? Как у них получилось так быстро продвинуться? – удивлялся Франц.

– Не могу сказать, друг мой, да и вряд ли кто-либо сейчас в состоянии объяснить это. Возможно, Темнота начала приближаться быстрее обычного, из-за чего они потеряли всяческий страх перед армией.

– Густав, это кровь? – спросила вдруг Ада, после чего вопросительные взгляды впились в Густава, что тот даже растерялся на мгновение.

– Да, но не моя, – Густав потер грязь на своем лице и стал рассматривать ее под своими ногтями. – Мы наткнулись на каких-то мародеров по пути, но это была ерунда… Пара кораблей упала, раздавив кого-то. Случайно, вот так вот. И все. Была перестрелка. Тоже случайно наткнулись.

Густав уже не казался таким уж радостным. Казалось, он начал уходить в себя, просто перечисляя все события последних часов. Андрей решил успокоить его, отведя в сторону от толпы, насколько это вообще было возможно. Ада, Франц, Анатоль последовали за ними, также протискиваясь меж тел. Оказавшись у стены, не занятой изображением девушки в голубом, Густав, став к ней спиной, сказал обреченным тоном:

– Нам некуда возвращаться. Я видел, слышал, как работает СУС-0. Он не смолкал в течение нескольких заходов.

Андрей не нашелся, что ответить. Его самого это взбудоражило. СУС-0 представляет собой огромную камеру площадью в шесть с половиной тысяч квадратных метров и высотой в двадцать метров. Первая машина, которая носила имя СУС. Огромная, прожорливая тварь, не щадившая нисколько антиматерии, вырабатываемой генератором антиматерии на нижнем уровне. Генератор антиматерии сам по себе не представляет никакого новшества, хоть по сравнению с современными позитронными пушками в купе с магнитными ловушками он и шагнул далеко. На нем создали запасы антиматерии, прежде чем перейти в это время, после чего сперва-наперво построили местный генератор и конечный СУС-0. Андрей не застал те времена, но он видел исторические фильмы, в которых включали его. Требовалась огромная команда для работы с СУС-0, который изрядно гудел, будто переваривал антивещество. Его использовали некоторое время, в том числе и при постройке всего здания Института, так как своей площадью позволял переносить необходимое оборудование. Когда же появились портативные СУСы, как тот, что за спиной у Андрея, необходимость в допотопном детище Института отпала. Его оставили только для научных исследований и включали крайне редко, на миллионные доли секунды. Сегодня он заработал вновь, чтобы перевозить на этот раз не материалы для строительства, а людей. Много людей.

Локти людей уже не так сильно впивались под ребра. Вереница душ приостановилась. Андрей внезапно, только сейчас осознал, что никто не движется. Может, люди перестали прибывать, подумал он.

– А что, больше народ не прибывает? – заметил Франц.

– Думаю, мы перевезли всех, – сказал Густав. – Я сам только что вернулся с последним пассажиром.

В смысле, с последним? Тогда зачем позвали их? Получается, что нужды в команде Андрея, да и в нем самом, как таковой нет. Они могли использовать не красный, а оранжевый код, тогда и торопиться не надо было бы. Их должны были вообще позвать гораздо раньше. Это выглядело как-то нелогично. Наверно, здесь какая-то ошибка. Придется разбираться с ОКО. Черт, выругался в душе Андрей, это же трата времени и сил!

– Это что ж получается? А зачем же мы здесь? – с негодованием произнесла Ада, после чего, повернув голову в сторону Андрея с Францем, добавила: – Даже ваши способности как оператора не пригодились.

– Конечно, какой там… Мир рушится прямо на глазах, – в устах Франца просачивался слабо скрываемый сарказм, – а мы в сторонке постоим.

Ада уперлась в того взглядом. Ей не очень понравилось то, как с ней заговорил Франц. Затем она решила оскалиться:

– Мы все занимаемся своим делом как раз потому, что мир рушится прямо на глазах, и это мы уже видим на протяжении длительного времени. – Она обвела рукой беженцев, сказала лишь: – Эти люди не маленькие, они здесь и сами о себе позаботиться теперь могут, ну или на худой конец есть те, кто это может.

Это уже была не та Ада Улыбина, увлеченный историк, готовая бороться за свое мнение на научном поприще. В разговоре с людьми она воспринимается по-иному, будто черт впивается когтями и тащит в преисподнюю. Не любит она, когда с ней спорят, по крайней мере, если это не касается исторической науки.

– Как-то все это цинично звучит, – остолбенел Франц.

– Цинично? У тебя есть чем подпереть разрушающийся мир? Думаешь, дашь аптечку кому-то, то спас мир? Практическая история может дать опоры всему, и именно этим нам и надо заниматься.

Франц явно не находил подходящих слов, чтобы дать отпор, но его мускулы напряглись, рождая очередную мысль.

Со сцены столкновения Андрея вытолкнуло сообщение через «Орлов»:

«Андрею Хомскому. Никому не сообщайте содержание данного сообщения. Причина вашего призыва совершенно секретна и подлежит только очному обсуждению. С Вами свяжутся в течение часа. Можете проследовать в свой кабинет. Вас с товарищами пропустят.

Э. Гёдель»

К. Гёдель – это имя ничего не говорило Андрею. Однако все это как-то странно, будто за ним следят. Андрей огляделся по сторонам: людские фигуры все также колыхались, дрожали, переходя в тени и обратно в людей. Это было бесполезно. Кто мог так глядеть на него? Только если посредством камер, которые не заметны невооруженным глазом.

– Андрей, все в порядке? – поинтересовался Густав. – Ищешь кого?

– Да нет, просто, думаю, нам надо выбираться отсюда, – Андрей произнес эти слова, несколько смутившись. Он ненадолго был дезориентирован, голова закружилась. Он задышал по технике, которую использовал после очередного перехода.

– Да, давайте выбираться, – согласилась меж тем Ада.

Франц стоял весь покрасневший, явно задетый недавним неоконченным спором. Ему хотелось продолжения, но и он согласился, что им необходимо выходить. По крайней мере, после того, как Анатоль, спокойно наблюдавший за происходящим, мотнул головой в направлении выхода.

Андрей пробирался сквозь тела, подталкивая их двигаться, так как те словно и не слышали вообще ничего и никого. Атомный ледокол пробивался сквозь непробиваемые льды. Хм, один ледокол, который Андрей видел в этом времени по телевидению, показался ему таким маленьким, беспомощным. А сейчас именно это он и вспомнил. Неприятное ощущение. По мере приближения к выходу нарастал шум. Кто-то во всю грудь, наполняя легкие воздухом, выплескивал на кого-то все свое негодование, всю свою злость. Казалось, что впереди ждет потасовка. Вот уже и спины бунтовщиков. Они подавались вперед, руки держа согнутыми в локтях, готовые прыгнуть и вцепиться в глотку. Одна женщина особенно яростно выступала перед четырьмя людьми в военной форме, которые преграждали путь к лифту.

– Вы обязаны меня пропустить! – надрывалась женщина. – Вы что, не видите, что я умираю?!

– Дамочка, вы не умираете…

– Какая я тебе дамочка, ты что, спятил, руки убрал…

Женщина жестким шагом пошла к лифту, но офицер ее остановил, вытянув руку. Остальные люди уже было пошли вслед за ней, тогда как другой военный, закрыв рот рукой, в которой, похоже, держал усилитель, неожиданно громким голосом осадил бунтовщиков:

– Дамы и господа, просим минуту вашего внимания! Ввиду сложившихся обстоятельств, мы можем расположить вас и ваши семьи только согласно списку. Просим соблюдать порядок и ожидать своей очереди.

Народ приутих, но с позиций своих никто не намеревался уходить. Стена напуганных, бегущих, куда глаза глядят, людей готова была двинуться вперед по любому мановению руки того, кто мог бы взять на себя ответственность за насилие. В воздухе лишь брюзжало бесформенное роптание.

Андрей осторожно протиснулся сквозь живую стену и встретился с испепеляющим взглядом женщины, стоявшей перед военным. Она метал молнии на любого, кто приближался к ней, видя в нем только нарушителя ее границ. Солдат же спокойно осмотрел Андрея, проверив того по системе с помощью своих «Орлов».

– Я СУС-оператор, Андрей Хомский… – начал было Андрей, но солдат махнул на него и его спутников рукой и сказал:

– Вы можете проходить.

Андрей оглянулся на своих товарищей. Те задумчиво шли за ним. Лишь Франц косо, виновато смотрел на женщину, метавшую молнии глазами. Он явно чувствовал себя некомфортно под пристальным взором толпы, пропускавшей вперед себя людей, несправедливо освободившихся от томного ожидания своей участи. Команда двинулась к лифту. Когда двери закрывались, Андрей видел, как толпа начинала переводить взгляды на военных, охранявших проход к лифту. Они требовали только одного: справедливости. Но их движения аморфны, застыли в ожидании. Может быть это на время, может быть, они снова двинутся на военных толпой. Андрей уже не увидит этого. Двери лифта закрылись.

Андрей думал о том, чтобы сперва-наперво зайти в ЦУП, но передумал. Он хотел помыться, поесть. Чувство голода стало наполнять его. Сытный сухпаек хоть и позволял не голодать, но этого было мало. Нужна была обстановка.

– Мы разве не следуем в ЦУП? – удивился Франц.

– Как хочешь, – устало произнес Андрей. – Там и так уже знают, что мы здесь.

Франц вышел.

– А мы здесь выходим, – сказала Ада, оборачиваясь к Анатолю.

Этаж, на котором находится квантовый компьютер. Она сначала хочет внести полученные данные, подумал Андрей. Квантовый компьютер имел ограниченный доступ. Историки допускались к работе с ним только по предварительной записи. Поэтому она сейчас может получить только разрешение. Предусмотрительно.

Ада и Анатоль вышли. Лифт двинулся дальше, уже выйдя на поверхность земли.

Андрей и Густав не спешили. В ЦУП можно зайти и потом. Усталость об этом уже четко говорит. Зачем тратить силы на бессмысленные передвижения?

– Как твой стажер? – поинтересовался Густав невзначай.

– У него недавно была временная дезориентация. Думает, что всем людям нужна его помощь.

– Хех… Малой еще. Все?

Андрей задумался ненадолго. Франц уже не в первый и, похоже, не в последний раз во временной дезориентации. Есть сомнение, что из него не получится достойный оператор. Может быть, он провалит главный экзамен. Однако Андрей не захотел об этом говорить. Он только и нашелся, что сказать:

– Все нормально.

Двери лифта открылись. Обычно ясный коридор предстал в необычном свете: военные патрулировали территорию. Из кабинетов высовывались любопытные детские головы, которые тут же запихивали обратно в безопасность родительские руки. Беженцев так много за раз, что их временно размещают в стенах Института. Андрей и Густав шли мимо сотен настороженных глаз. Военные не брезговали сверлить их напрямую взглядом в поисках террористов. Шанс, что террористы могли проникнуть в Институт, минуя систему безопасности, был ничтожен, но, видимо, сегодня не доверяли ничему и никому. Пройдя мимо технического отдела, перед дверью своего кабинета, Густав остановился и повернулся к Андрею.

– Знаешь, кого я сегодня видел? – сказал тот. – Еще до тревоги?

– Кого же? – пожал плечами Андрей.

– Железнякова, – Густав произнес это приподнятым тоном, в котором скрывался намек: ты сам понимаешь, что сие значит.

Густав молча подождал, пока система его распознает и вошел в раскрывшуюся дверь. Андрей же прошелся дальше в направлении своего кабинета. Железняков здесь, думал он в это время. Старый, морщинистый, злобный старик, казалось бы, готовый брызгать своей слюной на любого, кто подойдет к нему, не заявив о приближении в письменной форме, согласно которой причина еще и не объективна. Он один из пионеров практической истории. Работал вместе с Гамовым, тем самым, который создал первый СУС. Легенды. Один жизнерадостен, умер, появись у него первая старческая морщина. Другой приятен только в забытьи о нем самом. Это же они первые установили границу, точку невозврата для прыжка. Они прыгнули дальше всех и на практике установили трудности возвращения при этом. Чем дальше прыгаешь, тем опаснее не вернуться. Андрей испытал наконец чувство, странное чувство – желание увидеть его и одновременно не встречаться с ним ни при каких обстоятельствах. Этот старик внушал ему еще со времен его обучения страх, даже любопытство. Это его озадачивало, и он не мог с этим разобраться. Он нашел лишь один способ: не встречаться с этим чувством совсем.

Андрей вошел в небольшое помещение. Включившееся автоматически освещение мягким, приглушенным тоном вырисовывало внутреннюю обстановку. Практически полностью закрытые стены полками, на которых размещались разнообразные предметы. Некоторые из них относились к конструкции СУС, другие были объектами его интереса в смежных областях, в которые он старался вникнуть всей тяжестью своего разума, так из любопытства больше. Там в глубине кабинета стоял его рабочий стол, в небольшом голом участке стены скрывались стулья, которые просто вырастали по движению руки. Свое кресло Андрей не убирал. Оно стояло там, где нужно, а там, где не нужно, ему нужно было пространство. Андрей поставил рюкзак с СУС в возникшую нишу. Он плюхнулся в свое кресло. Попытался расслабиться, но ему мешало ощущение падения, спиной, куда-то. Бороться с этим? Нет. Он достал из стола розовую пилюлю Ясности и бросил в рот. Откинулся на спинке кресла. Потолок поплыл, комната проваливается, полки падают в пустоту. Тело не сопротивляется. Оно теперь Андрею не принадлежит.

Глава 5. Выбор?

Стук в дверь раздался. Андрей снова ощутил тяжесть собственного тела, плавно переходящей снова в право владения им. Голова уже послушно поднялась, прежде чем Андрей пригласил войти незваного гостя. Вошел высокий престарелый мужчина.

– Добрый день, господин оператор, – произнес тот завораживающим нежно-грубым голосом, – я ведь не ошибся дверью? Вы старший оператор Андрей Хомский?

– Да, это я, – выдал Андрей, уставившись на старика, но спохватился и добавил, сделав движение по панели управления на столе и указав на стул для гостя по другую сторону стола, выросший из-под пола: – извините, присаживайтесь.

Андрей не переставал рассматривать его: высокий, статный старик с вытянутым выразительным лицом, задетым носогубными складками, особо подчеркивающими вытянутость его лица, мягкие седые волосы, словно столкнувшиеся и образующие хребет губы, старый, давно вышедший из моды черный костюм. С засевшим глубоко в теле достоинством сев на стул, старик прямо посмотрел на Андрея и сказал:

– Вижу, что я не совсем вовремя: вы только что с миссии… но, все же прошу уделить мне толику вашего внимания ввиду крайней неотложности дела.

– Пожалуйста, продолжайте, – ответил Андрей, пытаясь понять, уто ж его гость.

– Благодарю, – продолжал старик, – меня зовут Эдуард Гёдель, консультант по информационной безопасности при дворе Императора.

Какой еще консультант по информационной безопасности, да еще при дворе императора? Такая должность была в новинку для Андрея. Но по названию должности он понял, почему. Да и этого седовласого человека он никогда не видел, даже советникам Императора доставалась иногда капля внимания репортеров.

– Вижу, вы в замешательстве, – улыбнулся консультант, – смею вас заверить, что такая должность действительно существует, но не официально. Советники Императора, будь то рядовой служака или даже главный советник, почтивший сей Институт своим визитом сегодняшним днем, – всё прямые представители воли Его Высочества, их советы есть формальности, предписанные регламентом. Мои же функции более специфичны, требуют от меня не сколько подчинения, сколько независимого мнения в вопросах государственной безопасности.

Наступило молчание. Гёдель явно ожидал ответной реакции Андрея, и тот это понял.

– Тот факт, что вы сейчас мне все это рассказали, свидетельствует о серьезных причинах вашего визита ко мне, товарищ Гёдель. Я прав? – сказал он. Тем временем в его голове начала, видимо, действовать Ясность. Этот консультант неспроста появился именно сейчас, именно у него.

Старик вновь улыбнулся, едва заметно качая головой, и сказал:

– Не надо всех этих товарищей и тому подобных неудобств. Просто Эдуард.

– Хорошо, Эдуард.

– – Причиной моего прибытия сюда, которое произошло вчера днем, было именно ознакомление с работой Института. Но ввиду одного непредвиденного, но серьезного, происшествия, затронувшего сегодняшнее утро, на поверхности моего внимания оказалась новая проблема, требующая неотложного решения.

Этот голос завораживал, а его вежливая по отношению к собеседнику манера речи словно специально была отработана для доведения информации до любого слушателя. Андрей слушал его и мысленно вторил каждому слову, произнесенному оратором при дворе Императора, который продолжал, также наблюдая за своим собеседником:

– И вот, тропа размышлений привела меня сюда, к вам.

– Простите, вы, Эдуард, хотите сказать, что я каким-то боком могу помочь с сегодняшним ЧП? – недоумевающе сказал Андрей. – Что я еще могу сделать, помимо очередной перевозки беженцев, с чем и без меня, вроде, неплохо справились?

Эдуард наклонился еще ниже и вкрадчиво произнес:

– А кто сказал, что имеется в виду именно это чрезвычайное происшествие?

Андрей опешил. О чем это он? Что еще могло произойти? В мозгу сразу же закипела работа, целью которой было понять, что он мог упустить, не расслышать по пути сюда. Но в памяти был только коридор, заполненный бежавшими от войны людьми. Ясность уже давно подействовала, оставив после себя возможность четко мыслить и управлять своим телом, но что толку, если его собеседник знает гораздо больше его? Поэтому Андрей наклонился и сказал единственное, что посчитал нужным:

– Это какое-то собеседование?

Эдуард выпрямился на стуле и ответил:

– Считайте это предложением.

– То есть я могу отказаться?

– Это полностью ваше право, но надеюсь, что я не ошибся в вашей кандидатуре, и вы проявите благоразумие.

Что же хочет предложить этот независимый консультант по вопросам государственной безопасности? Причем свое согласие надо дать, не зная, на что соглашаться. А как же Андрей поступил, когда профессор Гамов сделал ему и пятерым другим студентам предложение раскрыть особую тайну, от которого они априори не могли отказаться? Он подписал соглашение о неразглашении не раздумывая. Что же сейчас его останавливает? То, что Гёдель провел с ним это собеседование, означает, что он уже настроен на положительный ответ. Но что с того, если Андрей это понимает? Это, наверняка связано с политикой, а иначе зачем еще он лично пришел сюда? Он осторожным голосом спросил у Гёделя:

– В какие политические интриги вы хотите меня вовлечь?

– Бросьте, – протянул тот, не меняя выражения лица, – я не стремлюсь вербовать вас для совершения каких-либо сомнительных политических предприятий. Нет. Сущность дела заключается в том, что нам необходим человек, – в данном случае оператор, – способный помочь в разрешении одной нестандартной ситуации в условиях полной секретности, на благо нашего государства, и оно в случае успеха о вас не забудет. Но, как ранее было заявлено, это предложение, и вы имеете право отказаться. Если решитесь, приходите в кабинет директора Института в восемнадцать ноль, ноль. И никто не должен об этом знать.

Прошло несколько секунд в молчании. Андрей внимательно вглядывался в лицо своего собеседника, пытаясь понять, что же он замышляет, а тот с неизменным спокойствием смотрел на Андрея.

– Это ведь вы, Эдуард, прислали мне то сообщение.

– Да.

– Это благодаря вам моя группа была призвана с миссии.

– И это тоже верно.

Андрей откинулся в кресле, не спуская глаз с консультанта. Тот же перевел взгляд на обстановку кабинета, рассматривая замысловатые механизмы на полках. Когда же его взгляд упал на нишу с СУС, он остановился и обратился вновь к Андрею:

– Это и есть струнное устройство Стокума? Удивительно. Нет, я уже видел его в действии, но меня все равно поражает. Вот я здесь и сейчас, а вот я там и тогда, которое станет моим новым здесь и сейчас.

Гёдель встал и прошел к устройству. Его гордо поднятый подбородок покачивался в каких-то размышлениях.

– Не советую его трогать, – предостерег Андрей, хоть он и понимал, что тот и не собирался прикасаться к устройству.

– О, я и не намеревался. Что же будет, сделай я это?

– Любого незарегистрированного пользователя просто не пропустило б… Но если попытки слишком активные, то включится самозащита. Приятного мало, возможен и летальный исход.

– А что если его возьмут какими-нибудь иными средствами, помимо рук?

– Устройство нельзя вынести из здания Института без согласования с ЦУП. Система управления просто будет заблокирована. К тому же в нее вшита система слежения, так что его моментально отследят. Их раздельная работа и так затруднительна, так еще перед этим необходимо согласование с системой.

Гёдель повернулся к Андрею. На его лице была какая-то аристократическая улыбка.

– Значит, без оператора это просто устройство, бьющее электрическим разрядом? – спросил он.

– Да, точно.

– Меня в последнее время не оставляет в покое один вопрос, – Гёдель снова бросил взгляд на устройство. – А вы, операторы, никогда не задумывались о причине Темноты? Скажем, возможно ли то, что Темнота – это попытка вселенной остановить продвижение человечества на поприще управления временем.

Какой неожиданный вопрос, проскочило у Андрея в голове.

– Вы хотите сказать, не является ли использование СУС причиной Темноты? – ухмыльнулся он.

– Да, именно это я имею в виду. Все-таки мы начали совсем недавно манипулировать временем. Появилась недавно и Темнота. Не могу понять, что было раньше.

– Могу вас заверить, что данным вопросом уже задавались многие, – многие, помимо Анри, про себя сказал Андрей, – но никто не привел ни единого доказательства в пользу этой теории. Хотя и есть такие предположения в рядах наших до сих пор. Некоторые вообще ссылаются на попытку вселенной препятствовать развитию человечества. Как вы выразились. Хотя, что понимать в данном случае под развитием, если бы вселенная действительно стремилась бы к этому? Если взглянуть свысока, то это кара за глупость. Кара. Смотря, что вы имели в виду под понятием вселенной.

– Вы не верите в живую вселенную?

– То есть в Бога? Извольте. Если и верю, то в Бога Спинозы. Я верю в законы природы. Они есть. Только мы их не до конца понимаем еще.

– А есть что-нибудь, что мы до конца понимаем? – Гёдель наклонил голову набок при этих словах. – Бог Спинозы, значит. Вся вселенная есть одно сплошное существо, на сей момент с помутненным рассудком. Вера на том и строится, что ей не нужны доказательства, только положения, которые нельзя оспаривать.

– Аксиомы?

– Да, аксиомы.

– Мы с вами, видимо, по-разному понимаем, что такое аксиома.

– Тем не менее, вы используете их, чтобы двигаться в неизвестном направлении, не известно зачем, а я использую их, чтобы не использовать.

Андрей сдвинул брови, так что стало даже тяжело.

– Что если Бог решил сделать то же самое, в результате спустился ниже аксиом и встретился с пустотой? И это даже никакое ни совершенство, ни несовершенство, это необходимость.

– Как же необходимые аксиомы?

– Они лишь держатся на необходимой им самим пустоте.

– Так что же, Бог – это Ничто? – Андрей затаил дыхание.

– Может, он встретился с Ничем, человек встретился с его Ничем, что оказалось ему не по силам, в результате: мы здесь и сейчас.

– Мы встретились с этим Ничем, то есть мы потревожили Бога, по вашим словам?

Гёдель встал ровно, как офицер на строевом смотре. Его аристократическая улыбка не сходила с лица. Он приблизился к столу.

– А как насчет темной материи? – ровно спросил он. – Она как-то присутствует в теоретических измышлениях?

– Хотите сказать, не является ли она этим самым Ничем? – Андрей начал понимать, что Гёдель подготовил вопросы, только вот есть небольшое «Но». – С этими вопросами лучше обращаться физикам-теоретикам. Они занимаются данной проблемой.

– Такие как Анри Дарбу? Я наслышан о нем, а также о том, какую карьеру ему пророчат.

– Он не считает, что дело в темной материи, – Андрей почувствовал, как его внутренности проверяют, снова, на этот раз без наркоза. – Эта чушь связана с той же, что касается СУС. Пространство не пусто, в нем постоянно образуются и исчезают частицы. Настоящее Ничто – это отсутствие данных процессов. Да что там говорить, всякая материя при соприкосновении с Ничем прекращает свое существование. Темная материя не подходит на вакансию уничтожения вселенной, скорее наоборот, она держит нашу вселенную на плаву. Если вы хотите сказать про внезапное заполнение вселенской ванной темной материей, затягивающей обычную, то стоит отметить, что гравитационного воздействия со стороны Темноты не обнаружено никакого.

– Тем не менее, вы, видимо, отчетливо понимаете, о чем говорите.

Ага, благодаря Анри, подумал Андрей, но не решился сказать. Он вспомнил, как наблюдал по телевидению тестирование Темноты. Прежде чем покинуть планету, на ней и за пределами системы оставили дроны и даже запутанные частицы. Ни с чем нельзя было связаться после того, как Темнота их поглотила. Вещание прекратили и пустили интервью с каким-то ученым, попавшимся под руку, а может, он заранее был подготовлен на подобный исход. Всеми средствами пытались предотвратить панику, раз уж нельзя было скрыть наличие проблемы Темноты. Так или иначе, уже тогда заговорили в Институте о том, что единственное, что остается всей Империи, – бежать. Все исчезало и не откликалось. Темнота не реагировала никаким образом.

– И все же я думаю, что вы, Эдуард, что-то тянете, – внезапно сказал Андрей, вернувшись из прошлого. – Как-то мало информации, чтобы бросаться сломя голову.

– Что же я могу сказать, ведь прежде чем сказать вам суть дела, являющую собой особо засекреченную материю, я должен убедиться, что вы готовы воздержаться от распространения ее в случае отказа, не прибегая при этом к насильственным методам с целью ее удаления.

Ого. Отчеканил. Явно готовил. Насильственные методы? Залезут в голову и удалят необходимые синаптические связи? Нет, этого не хотелось бы. Хм, оказывался ли я хоть когда-нибудь от такого рода предложений, после чего мне правили память, внезапно подумал Андрей. Нет. Если бы удаляли, то знали бы, что мне не стоит предлагать подобного. Cлишком уж затратно это. Тем более, должность оператора СУС слишком специфична, чтобы так грубо обходиться с белым веществом хотя бы одного ее представителя.

– При этом, что вам терять? – добавил Гёдель. – Как вы думаете, чем больше руководствуется человек: знанием или стремлением к знанию?

– Если вы про Темноту и связанную с ней проблему исчезновения информации, которая сломала наши представления о вселенной, то мы все находимся в шлюпке, имя которой неизвестность. Мы скорее бежим от незнания.

– Бог Спинозы, кажется, здесь не прилагает никаких усилий.

Он использовал против меня мои же слова, проскочило в голове у Андрея. Он хотел было добавить, что это могут быть законы, которых люди пока что не понимают, но понял бессмысленность в данный момент этих слов. Какие законы, если закон сохранения информации, один из самых фундаментальных в физике, не работает сейчас. Люди вступили на территорию веры, слепой веры в законы, которых, может быть, и нет. А ведь Гёдель и про это говорил. На то это вера, что ты шагаешь, неизвестно куда, неизвестно зачем.

– Вы же не хотите, чтобы я уверовал в некий высший разум и его столь же высший замысел?

– Вы так говорите, будто в свой разум не верите.

Андрей молчал. Гёдель все так же спокойно, с достоинством смотрел на него. Высокий статный человек, задетый сединой и глубокими носогубными складками, мог бы быть принят за старика, если б не блеск в его глазах. Он не думает идти на покой, он сейчас что-то держит в своей голове, что-то, благодаря чему заткнет по пояс любого юношу с высокими порывами. Этот его голос хоть и груб, но глубок и осязаем, заставляет резонировать на собственной частоте, двигаться в такт с ним. И он об этом знает. Использует. Наверно, чертовски гордится этим.

– Я подумаю над вашим предложением, – сказал наконец Андрей.

Гёдель также аристократически улыбнулся.

– Андрей, вы делаете сейчас шаг в будущее.

Он развернулся и зашагал к выходу, по пути рассматривая полки.

Андрей опустил глаза на свои руки. Полусогбенные пальцы застыли в пространстве. Не хотелось касаться ими поверхности стола. Все было нереально. Они словно вросли в глыбу изо льда, невидимую, но столь же реальную, как и воздух, которым дышишь. Дверь быстро отворилась, лед растаял, руки упали. В проеме высветилась женская фигура. Аня.

– Ты вернулся раньше и ни слова мне не сказал, – бросила она возмущенно с порога, но, не дожидаясь ответа, поспешила к рабочему столу, села на стул, на котором несколько минут назад сидел Гёдель.

– Я только вернулся, – буркнул Андрей.

– Я заскочила на пару минут, пока в медцентре закончился прием пострадавших. Сегодня сумасшедший день. Говорят, Темнота резко ускорилась, из-за чего Окраины запаниковали и пошли напролом, кто как. Ах, ты был на миссии, но вернулся раньше, тебя не позвали? Или вы просто закончили раньше?

– На этой миссии мы были со стажерами, – замялся вдруг Андрей, – оба. Благодаря им нам удалось разобраться быстрее обычного.

– И все? Ушел, побыл немного, пришел. Ладно. Тот мужчина, который вышел от тебя, чего он хотел?

Андрей хотел было рассказать про предложение, но осекся, вспомнив слова Гёделя. Нет, Ане не стоит знать о сомнительном предложении. Ну вот, теперь он размышляет, как и требует того само предложение.

– Это Эдуард Гёдель, консультант по информационной безопасности. Приходил расспросить про мою профессию.

– Он ведь не из ОКО? – удивилась Аня. – Он был вчера в медцентре. Разговаривал со мной. Мол, я жена оператора и все такое. Консультант по информационной безопасности при дворе Его Величества. Проверяла, нет такой должности. По крайней мере, официальной нет.

– О чем же вы разговаривали?

– Да мы и беседовали-то о том, как здесь обустроились. Но ведь это не главное, что он хотел узнать. Так? Что, ОКО недостаточно больше? Да и что еще за консультант по информационной безопасности?

– Просто независимый эксперт, помогающий Его Величеству в государственных делах.

Аня округлила глаза.

– О, это многое разъясняет, – протянула она на своей невидимой струне. Ее губы сжались. – Андрей, что ты от меня скрываешь? Ты вернулся пораньше, и мы можем это использовать. Это может быть наше время. Я тебя не ощущаю.

– – Андрей сдвинул брови. Он протянул руку и накрыл ладонью ладонь Ани.

– У тебя холодные руки, но я не об этом… – она осторожно коснулась тыльной стороны ладони Андрея своей свободной рукой. – Блеклые обои мне кажутся более реальными, нежели мое присутствие в доме. Соседи у нас приветливые, а мне кажется, будто они видят, как мы улыбаемся им, понимая, что без них у нас останутся только эти вот обои.

Как бы Андрей не оттягивал сей разговор, он должен был рано или поздно произойти. Аня же тем временем освободила свои руки, всмотрелась своему мужу в глаза. Блеснул бесноватый огонек и тут же погас.

– Мы… Я будто не живу. Ты мне нужен, Андрей.

Может лучше устроить скандал, подумал было Андрей, ведь она же сама должна была хотеть этого, огня. А ему был бы выдан шанс отойти и перегруппироваться.

– Аня, консультант сделал мне особенное предложение, – начал он. – Оно действительно особенное, я б сказал выдающееся. Я должен буду сделать работу, после которой наша жизнь может измениться. Даже мое наставничество тому не помешает. Сегодня день начала перемен. Я не могу сейчас сказать тебе все, но позже ты сама все поймешь. И у нас будет время.

Аня раскрыла рот и глубоко вдохнула, часто заморгала.

Андрей и сам не ожидал такого поворота, но сейчас уже понимает, что он должен сделать сегодня вечером.

Глава 6. Сговор

Андрей подходил к кабинету Ады. Он знал, что застанет ее в ее кабинете. Сейчас всякий желает свой уголок, а после миссии это вдвойне необходимо. Так и случилось. Она сидела в своем кресле, отдававшем душком современного минимализма. Ее кабинет кардинально отличался от такового у Андрея. Не было ничего, кроме лаконичного стола, на котором томно лежали ее вещи. Да, она любит работать с информацией, так что на любой стене она может выводить изображение со своего компьютера, а при желании заполнить комнату голографическими изображениями, для чего ей надо было б приглушить теплый дневной свет. Этот свет Андрею казался слишком уж ярким. Сейчас же это просто был кабинет. Ада не успела переодеться, она просто сидела в своем кресле, о чем-то размышляя. Она улыбнулась ему и выпалила:

– Знаешь, кого я встретила рядом с квантовым компьютером?

Андрей опешил, никоим образом не ожидая столь стремительной и взбудораженной реакции со стороны Ады. Ей жизнерадостности не занимать, подумал он. Ада же, не дожидаясь толком его ответа, сказала:

– Профессора Железнякова!

– Серьезно? А что ты радостная такая?

Ада часто заморгала. Да я и впрямь радостная, можно было прочитать на ее лице.

– Ты знаешь уже, что он здесь? – продолжала она. – Ну да, что это я, все здесь. Он что-то возился с компьютером, а когда я обратилась к нему, он… да, он, казалось, хотел сжечь меня. Да не в этом дело ведь! Он делал что-то необычное. Знаешь что? Проводил эксперимент с использованием усовершенствованного искусственного интеллекта, разработанного им же. Ну, это мне рассказал аспирант, работающий с ним. Но ты только представь, что можно будет более точно составлять маршруты миссий, да не только в будущее, но и в прошлое. Он предполагает, что мы сможем отодвинуть горизонт чуть дальше. А может, наконец усовершенствуем светофор. Я жду не дождусь, когда мне представится такая возможность.

Ее переполняло чувство восторга. Ей скоро дадут новую игрушку.

Горизонт могут отодвинуть. Если предсказательная способность нового ИИ действительно такая высокая, как сказали Аде, то Институт ждут большие перемены. Впервые за три года. Упустить возможность принять в этом участие можно было б приравнять к преступлению. Однако для Ады интереснее было бы продолжить работу над вопросом возникновения и развития Альянса. Возможно, скоро их пути разойдутся.

– Ты намереваешься спеть применить его в своих исследованиях? – спросил Андрей после недолгих раздумий.

– Я глотку за это перегрызу, – оскалилась несколько Ада.

Вот оно что. Это будет конкурс на выживание. Выбить себе право работы с Железняковым будет не просто.

– Ада, у меня к тебе есть предложение. Мне вполне возможно понадобится скоро хороший историк. Если все получится, то от работы с Альянсом считай никто тебя не оторвет.

Ада выпрямилась в кресле. Ее лицо выразило всю внутреннюю серьезность, внимание.

– О чем это ты, Андрей? Я не понимаю.

Андрей рассказал ей о своей встрече с Гёделем, о странном предложении, при согласии и выполнении которого ему давали волю на своем поприще, а также том, как договорился с Гёделем об еще одной встрече, о своем выдвинутом на встрече условии, согласно которому он сам выберет себе историка в сопровождение. Ада слушала внимательно, не прерывая. Когда Андрей закончил, она неспешно встала с кресла и прошлась по кабинету. Остановившись наконец перед Андреем, она сказала:

– Я согласна.

Так просто? Андрей опешил, вновь. Он не ожидал, что она согласится так быстро. Он сам до последнего сомневался в адекватности предложения Гёделя. Слишком все туманно. Андрей все еще не доверял Гёделю. Аде же понадобилось где-то около минуты.

Договорились встретиться перед походом к директору Института. Им обоим необходимо было принять душ и поесть. Ясность хоть и бодрит, и проясняет разум, однако она лишь позволяет мобилизовать латентные ресурсы, чтобы действовать эффективно в затруднительных ситуациях. Их выдают каждому сотруднику Института, но они особенно важны на миссиях, связанных с военными действиями, когда необходимо постоянно следить за развитием событий. Говорят, что Ясность не вызывает физиологической зависимости, но психологически к ней можно пристраститься, когда окружающая серость да внутренняя тяжесть нежелательны для восприятия. Тестирование на данную зависимость является обязательным пунктом в психологическом обследовании, иначе это грозит истощением. Андрей же в последнее время пристрастился больше к серости и тяжести. Принятие «Ясности» для него сегодня по возвращении было возможностью отойти от жаркого климата, вернуться снова в тишину. Появление Гёделя всколыхнуло его внутренности. И он направляется в неизвестность. Что же его ждет? В этом и есть суть путешествия, может быть?

Теперь они оба вмешаны в это дело. Ада с ее ровной спиной, казалось, ничуть не страшилась того, что ее ожидает. В некотором роде Андрей завидовал ей в ее спонтанности.

Встретившись, они обменялись приветствием и молча направились на верхний этаж. Они оба несколько смутились, увидев вооруженную охрану у кабинета директора, которой там отродясь не было. Два головореза в гражданском стояли подобно двум изваяниям в стене. Они лишь просверлили гостей взглядом, проверяя через «Орлов». Один из них буркнул:

– Андрей Хомский, старший оператор СУС, верно?

– Ага, – кивнул тот.

– Ада Улыбина, старший полевой историк, верно?

– А что, не похожа? – язвительно выпалила та.

Бугай невозмутимо вскинул на нее глаза. Ада же будто ожидала, что тот что-нибудь скажет в ответ. Тот же лишь сказал:

– Вас ждут, проходите.

Автоматическая дверь отворилась. Андрей прошел, Ада же задержалась, сверля глазами изваяния. Да, ей порой хочется сражаться. Может в этом секрет ее готовности идти тропой неизвестности с гордо поднятой головой? Возможно.

Андрей и Ада оказались в просторном кабинете, посреди которого располагался длинный матового цвета стол из алмазоподобного стекла, за которым можно было разместить двадцать персон. За ним же на данный момент сидели трое, еще два человека стояли у окна, о чем-то переговариваясь друг с другом. Во главе восседал директор Института, угрюмый человек с пухлыми щеками и носом-картошкой, державший сложенными в замок руками перед своим лицом. За его спиной висел портрет Императора Максимилиана, старого мужчины, величественно взирающего на всякого, кто осмелился посмотреть на него. Его надменное выражение и так вызывало неуютное чувство, а тут еще, казалось, его взгляд тяготел над директором, будто обвинял его в чем-то. Даже развешенные вдоль стены фото предыдущих директоров, внесших различный по важности для Института и Империи вклад, не могли подбодрить нынешнего директора.

По левую сторону от директора, спиной к колее фотографий прошлых директоров, сидел незнакомый мужчина, средних лет, коротко постриженный и гладковыбритый. Его скупые движения были строго очерчены, выдавая в нем военнослужащего. По правую сторону, спиной к окнам, располагался консультант по информационной безопасности при дворе Его Величества, с достоинством на лице и руками на коленях дававший всем своим видом понять другим, что обнаружь рядом с собой бомбу, он бы остался сидеть на своем месте. У окна стоял начальник отдела контроля операторов, на чьем квадратном приплюснутом лице застыло недовольство, а руки нервно искали предмета, на который можно было б опереться, но не находя такового, он постукивал пальцами по своему бедру. Рядом стоял особенный гость, который затмевал даже консультанта. Первый советник Императора, высокий, худой, красивый мужчина средних лет, одетый в модный костюм, с острым подбородком и резкими скулами, тонким носом, разделявшим соколиные глаза. Его улыбка подбадривала, но глаза будто сканировали все естество.

Андрей видел его только в новостях. Это правая рука Императора, выполняющая львиную долю его работы. Пока Император проводит конференции и беседы, первый советник разъезжает по всей Империи и принимает участие в самых грязных делах, которые не так много освещаются в СМИ. Он пытался наладить отношения с Окраинами, решившими заполучить суверенитет, а потом еще и взбесившимися после появления Темноты, он один из первых, кто привлекал внимание к проблеме Темноты еще при ее первых упоминаниях. Кто знает, может Империя уже развалилась бы, если б не он.

Первый советник повернулся лицом вошедшим, ровным шагом прошел навстречу, протянул руку.

– А, здравствуйте, рад с вами познакомиться, я Отто Шнайдер, первый советник Императора, – начал он с легкой улыбкой на лице, пожимая руки, – вы, я понимаю, Андрей Хомский, старший оператор струнного устройства Стокума, а вы, леди, Ада Улыбина, старший полевой историк. Я ни в чем не ошибаюсь? Нет? Отлично. Прошу, проходите, присаживайтесь, мы ждали вас.

Андрей и Ада прошли вдоль колеи фото экс-директоров и сели рядом с военным. Советник и начальник ОКО сели рядом с Гёделем. Гёдель все также спокойно взирал на них. Казалось, он и не сомневался, что Андрей придет с самого начала. Директор начал, сложив руки на стол:

– Добрый вечер, дамы и господа. Для начала следует познакомиться друг с другом. Господа первый советник Шнайдер, консультант по информационной безопасности Гёдель, начальник ОКО Шишкин, капитан военной разведки Бегишев, – военный в это время повернул голову, чтобы показать себя. Его строгое квадратное лицо было озарено вниманием. Он наблюдал, стараясь не упустить ничего. – И, здравствуйте, господин Хомский, старший оператор СУС, госпожа Улыбина, старший полевой историк.

Первый советник не переставал все это время следить своими соколиными глазами за Андреем и Адой. Когда же директор сделал паузу, он бросил взгляд на Гёделя. Тот ответил ему горделивой улыбкой, словно говорил: «Вот видишь!». Тем временем директор продолжал:

– Есть необходимость предупредить как новоприбывших, так и всех остальных вновь, что данная встреча не официальна, она не будет зарегистрирована нигде, никаких средств записи нет и нельзя использовать, здесь работает глушилка. Все, что будет здесь сказано, здесь и останется. В случае разглашения секретной информации в отношении виновника будет инициировано уголовное преследование. Сегодняшнее ЧП и так попортило нервы, а тут еще это, – он тихонько вздохнул, пытаясь не потерять лицо. Он постучал пальцем по поверхности стола, чем вывел фото одного из операторов, Тимура Урусова, что заставило Андрея затаить дыхание. Директор оттолкнул от себя изображение, после чего оно появилось перед каждым из присутствующих. – Шишкин, освети дело.

Начальник ОКО видимо обратился к своим «Орлам», так как его глаза куда-то запропастились.

– Сегодня утром, в десять часов, тринадцать минут, двадцать семь секунд Старший оператор Урусов Тимур, воспользовавшись неконтролируемой ситуацией эвакуации граждан, захватил струнное устройство Стокума, являющееся собственностью Института… – первый советник при этих словах тихо ухмыльнулся, вызвав тем самым косой взгляд директора. Они оба знали, что проекта вообще не было бы без инвестиций из государственной казны, но по-разному видели его значимость. – …совершил несанкционированный переход. После продолжительных попыток установить с ним контакт его действия были квалифицированы как дезертирство.

Андрей затаил дыхание, его губы дрогнули. В этот момент он поймал на себе взгляд Ады, которая тут же отвела его в сторону. Андрей смотрел на лицо Тимура: высокий лоб, черные выразительные глаза, горбатый нос, пухлые губы, – и никак не мог поверить, что этот человек просто сбежал. Он сорвался? Его заставили? Кто, зачем, куда, когда, мысли промелькнули и исчезли. Они не удовлетворяли Андрея. Все это какая-то чушь. Он снова посмотрел на Аду. Та также с удивлением смотрела на изображение Тимура.

– А как все-таки вышло, что ОКО проморгало это? Да и почему об это им стало известно так поздно? – советник вцепился в Шишкина глазами. – Целый отдел был создан специально для этого.

Шишкин постарался выпрямиться и встретиться глазами с советником, что явно давалось ему с трудом. Он пытался не подавать виду, что его что-то беспокоит. Он постарался спрятаться за механическими словами, что явно предпочитал в своей жизни разговорам напрямую:

– Отдел контроля операторов с самого первого дня своей работы заявило о необходимости всестороннего слежения за деятельностью операторов, но ввиду наличия у них прав на свободу, были только ограничены возможности их передвижения, а также возможности в маневренности самого струнного устройства Стокума…

– Да, без всех этих ваших длинных речей, пожалуйста, – прервал того советник, при этом перебрав в воздухе своими пальцами, словно набирая текст. – И так понятно, что он воспользовался сегодняшней неразберихой. А что же на счет психологического состояния этого оператора? Ваш отдел должен был его проверять, если я не ошибаюсь.

– Верно, господин первый советник, – Шишкин уже начал нервничать, – но нам до сих пор полностью не известно, как работа с устройством влияет на психику человека. Не исключено, что у Урусова произошел срыв.

– Все это вы уже говорили, – отчеканил советник. Его внимание перешло к Андрею с Адой: – Эта ситуация выходит за все мыслимые и немыслимые рамки дозволенного. Император на данный момент отвечает за отход последних сил. Он как настоящий капитан тонущего… тонущего корабля прибудет сюда последним экипажем. Суть в чем… да в том, что банды с Окраин, не пойми каким образом, умудрились прорвать оборону Имперских войск, продвинулись вглубь так стремительно, что разрушили большую часть наших сил с тылу просто… щелкнув пальцами, – он сам при этом сделал щелчок пальцами. – Была вызвана паника по всей незатронутой днем ранее системе. Ходят слухи, что Темнота внезапно ускорила свое движение, или что она там совершает, что было причиной того, что Окраины под давлением ужаса просто пошли напролом. Вуаля! Они сходу прошли в тыл наших войск и перебили их всех, словно маленьких котят топили. Думаю, вы понимаете, что я в это не верю. Я верю в то, что у всего есть причина. А заявленное ранее – не причина. Это отмазка. Что я этим хочу сказать?

Да не может быть такого. Андрей не находил слов. Он знал Тимура еще с первого курса обучения.

– Вы ж не хотите сказать, что он каким-то образом связан с Окраинами? – сказала вдруг Ада.

– Точно неизвестно. Однако господин Гёдель прибыл сюда задолго до эвакуации, и в его планы входила проверка деятельности Института, – советник кивнул тому.

– Это была незапланированная проверка, о которой знал только Его Величество, предоставивший мне широкие полномочия, – Гёдель положил свои руки на стол, которыми все же будто поглаживал воздух. – Да, я решил начать с операторов, так как посчитал это наиболее опасной для безопасности Института и Империи профессии. После нашей беседы с господином Урусовым была зафиксирована подозрительная активность с его стороны. Например, он пытался выбить себе доступ к квантовому компьютеру в не очереди. Всему Институту уже известно, чем занимается достопочтенный профессор Железняков в последние дни за ним. Так ведь? Отлично. Я уже беседовал с профессором, и да, он подтвердил, что Урусов стремился выбить у него аудиенцию. Профессор также подтвердил его чрезмерное внимание к проекту нового искусственного интеллекта. Также благодаря отделу контроля операторов было выявлено, что Урусов совершал частые задержки на миссиях, отклонялся от заданного маршрута. Более того отключалась связь на несколько минут, что, как я знаю, запрещено вовсе. Его историк также подтверждает, что он имел небольшое время, когда оставался один. Что он мог делать в это время?

Гёдель замолчал. Повисла тишина, посреди которой раздавалось только постукивание пальцами по столу Шишкина.

– Контроль безопасности сегодня усилен до максимума, – директор взял слово в минуту, когда, кажется, никому говорить не хотелось. – Мы опасаемся проникновения террористов. Одного СУС хватило бы, чтоб занести сюда бомбу с антиматерией. Камеры закрыты защитным полем, но это не гарантирует стопроцентно от проникновения.

– Нас ведь не просто так сюда зазвали? – сказал Андрей.

– Верно, – советник будто ожидал этих слов. Хотя, наверное, так оно и есть. – СУС в чужих руках – опасное оружие. Его необходимо вернуть, в крайнем случае – уничтожить. Правда, имеются затруднения в выявлении его местонахождения, так как… что там он сделал?

– Он каким-то образом сумел удалить маячок из устройства, что привело к невозможности обнаружить его след. Ни один из трансферов не засек его маршрут. Мы попытались выявить время совершения перехода, однако толку от этого немного. Сегодня струна вибрировала слишком часто. Посреди всего этого моря это небольшая капля. Процесс занял время, в результате мы узнали, что он прыгнул по зарегистрированным координатам, которые, однако, уж как год устарели. Его команда уже была там на миссии. Это было сделано, чтобы не выделяться на общем рисунке и усложнить нам задачу поисков, так как активность струн была при этом минимальна. – отрапортовал Шишкин, после чего добавил более упадническим тоном: – Мы не знаем, куда он направился.

– Это возможно? – удивленно всплеснул Андрей. – Вытащить маячок, не повредив систему навигации?

– Вы же сами знаете, что так было сделано нарочно. Без системы навигации совершать переходы сродни тому, как бросать с закрытыми глазами дротики в наномишени, если не хуже. Он попадет в необходимую точку с вероятностью, стремящейся к нулю.

Да, это и так известно. Тимур не дурак, он не станет так рисковать. Он умудрился провернуть то, что казалось невозможным. А может он спятил? Может он прыгнул без навигации, вслепую? Как еще можно обойти трансферы? Они установлены по всей планете, глубоко под землей, чтобы ретранслировать сигнал и совмещать СУС с рабочей струной. Без них СУС просто коробка с бесчисленным и хаотичным набором вероятностей да антиматерией под корпусом. Обойти никак нельзя.

– Вы говорите, что он нарочно использовал устаревшие координаты, ведущие в недалекое будущее, чтобы затормозить поиски, – начала Ада. – Он не прыгнул сразу к своим… Он же раскрыт?

– Мы бы проследили за ним и предугадали бы дальнейшие планы. К тому же знали бы, откуда он мог бы попытаться изменить историю. Неизвестно еще, возможно ли это, но никто не собирается рисковать, – ответил директор.

– А что, если Ада права? – встрял Андрей. – Что если он прыгнул туда, потому что это наиболее благоприятное время для того, чтобы залезть в устройство и вытащить навигационную систему?

– Точнее маячок…

– Да нет, систему навигации, полностью, так быстрее. А потом напрямую подключиться к трансферу, используя его для навигации.

– Это возможно? – директор ожил. В его глазах блеснула надежда.

– Фактически трансфер представляет собой автономный компьютер, необходимый для локализации струны в актуальном времени, – Шишкин вдумчиво размусоливал каждое слово, – компьютер, к которому можно подключиться, но только напрямую.

– Значит, возможно? – не отставал директор.

– В теории да.

Директор отклонился на спинку своего кресла, подняв глаза к потолку. Гёдель ухмыльнулся, посмотрев сначала на Андрея, потом на советника Шнайдера. Тот же встретил его легким киванием головы, соглашаясь с чем-то будто.

– Что ж, господин Хомский, госпожа Улыбина, – начал советник, – вы сумели несколько оживить ситуацию. Если Урусов действительно сделал то, что вы сказали, вы сможете это проверить?

– Да, мне нужен только доступ непосредственно к трансферам.

– Но постойте, – вмешался Шишкин, – ведь трансферы еще не настроены, чтобы интегрировать данные о переходах. Придется прыгать согласно кривой следа на струне, оставленным Урусовым. Это промежуток времени и пространства.

– Так вот слабое место в вашей системе, Шишкин, – оскалился советник. – И Урусов заметил его.

– Тогда возьмем данный интервал и выберем близкий к началу, в пространстве будем отталкиваться от расположения трансфера. Если он руководствуется разумом, то он тоже совершал бы переход рядом с трансфером.

– Я взбудоражен, господин Хомский, – проговорил Шнайдер. – Вы уже говорите, что и как пойдете по его следу. Значит, вы понимаете, чего мы от вас хотим?

– Да, – выдохнул Андрей.

– Что ж. Познакомьтесь, капитан разведки Бегишев. – Тот лишь отучено кивнул головой. – В ближайшее время вы будете работать с ним. Его задача заключается в задержании Урусова, а также в вашем сопровождении. Вы должны будете отыскать Урусова, при этом соблюдая ход истории. Господин Гёдель ручается за вас, да и я вижу, что на вас можно положиться. Тем не менее я обязан вас предупредить, что Урусов на данный момент является подозреваемым, поэтому всякая попытка помочь ему сбежать будет расценена как сообщничество. Вы понимаете? – Андрей и Ада кивнули. – Отлично. Так как нам нужно действовать стремительно, у вас будет вечер на сборы и знакомство с капитаном Бегишевым. И да, мы учтем ваши требования после выполнения этого задания.

Да куда вы денетесь, подумал Андрей. Странно. Он ввязывается в, казалось бы, безнадежное дело, но он впервые за долгое время чувствует прилив сил, уверенности, что в его руках все, что ему нужно.

Глава 7. Сатир

Сатир внимательно наблюдал, как люди проходят мимо него, встречаясь с ними взглядом. Он понимал, что они при желании могут узнать про его волнение, после чего могут запросто отослать свое подозрение в полицию. Даже если они и утруждают себя этим, у них ничего не получится. Их подозрение, скорее всего, проигнорируют. Однако Сатира это не успокаивало. Он параноидально выслеживал среди окружающих тех, кто находится здесь из-за его свидания с Юлей.

Да, свидание. По крайней мере он это так называет. Он выбрал уютное, тихое кафе чуть ли не на окраине центра города, где поменьше чипарей. Здесь вообще редко собирается много чипарей, в основном – обычные. Сегодня же полутьма рассекалась человеческим присутствием. Казалось бы, после недавней катастрофы на экостанциии, которую уже в народе называют терактом, все должны были рассиживаться по домам. Нет. Их будто это только заставило сплотиться, собираться вместе. Они словно сами себе полиция. Есть между ними какая, либо связь, благодаря которой они собираются в стаи в случае опасности? Может быть, Сатир ошибался все это время, и это действительно качественно новый виток в эволюции? Может быть, человечество сейчас на самом деле становится единым целым?

Как бы там ни было ему на данный момент было совсем не по себе от их присутствия. Он пригласил Юлю в это кафе, однако не ожидал, что все выльется шпионские игры. Да и ему нужны ответы.

Двери разошлись, и вошла Юля. Она её была похожа на партизана, как тогда на Лесной площади. Вместо брюк и толстовки с капюшоном на ней было чёрное платье, закрывавшее её плечи. Волосы были распущены и ложились на её ровные плечи. Только вот сумка за спиной указывала, что она, возможно не оставила свой боевой костюм дома. Сатир пристал и замахал ей рукой, чтобы она его заметила сквозь толпу. Она, держась одной рукой за лямку сумки, с приподнятым подбородком провела глазами поверх столов и, заметив махающего ей Сатира, с улыбкой последовал к его столик. Сатир, ощущая улыбку на своём лице, поспешил поставить для неё стул. Тот вынырнул из-под пола. Как только Юля присела, он принял форму её тела, чтобы стать с ней цельной структурой, повторяя каждое её движение. Сумка же плюхнулась у её ног.

Юля осмотрелась вокруг. Потом снова взглянула на Сатира и серьёзным тоном спросила:

– Здесь кругом одни чипари. Это всегда так?

– Нет. Это заведение больше востребовано среди обычных. Но сегодня что-то навалило этих вот. Не знаю почему, – ответил Сатир, краем глаза поглядывая на Юлю, другим же – на этих вот чипарей. – Ты никогда здесь не бывала?

– Здесь? Нет, – она замотала головой. – Я вообще редко хожу по таким местам.

– Чем же ты вообще занимаешься? Помимо демонстраций?

Юля внимательно посмотрела на него, что Сати уже и пожалел, что задал сразу столь прямой вопрос. Однако она спокойно, с гордостью ответила:

– Я вместе с моими друзьями работаю над улучшением мира. Дело не самое прибыльное, так как нам всем приходится перебивать ся случайными заработками. Да и то, собираем деньги и пускаем на благое дело. Скольким обычным мы уже помогли, когда их притесняли, как думаешь? О, это происходит сплошь и рядом. Мы только должны поспевать за этим произволом.

Она остановилась, чтобы сделать глоток воды. Сатир же передохнул, что его поспешный вопрос не привёл к раскрытию. Как тяжело держать это в себе. Он движением руки по столу вывел меню. С каждым движением месте их тарелок появлялись и исчезали голограммы блюд. Юля отвлеклась на них. Чудесно, вечер не загажен. Вот какой-то мудрёный салат. Юля, прочитав описание, сказала, вздернув брови:

– Это что за штука?

– О, ты не пробовала? Это очень вкусно, особенно, если добавить вот этот соус.

Ну конечно, она не пробовала, кретин, выругался Сатир в душе. Когда они были студентами, они таких мест и в помине не посещали. Для них это было слишком дорого. Зато они умудрялись брать остатки из столовой. Хм, это все. Больше от сноровки самой Юли. Она уже тогда была дипломатов, способным вести партизанскую деятельность.

– Хм, я, пожалуй, доверюсь твоему выбору, – проговорила она.

Сатир сделал заказ. Скоро должен появиться официант, который явно был машиной. На первый взгляд трудно отличить. Однако его сразу выдавали его движения и речь. Стандартная модель, дешёвая и легко поддающаяся ремонту.

Юля же облокотилась о стол и всмотрелась в Сатира.

– Ты мало изменился, – внезапно заявила она, не отрывая глаз от Сатира.

– Действительно? Прошло вроде не мало времени.

– Ну да, не спорю. Там на площади ты словно из другого мира вынырнул. А сейчас смотрю на тебя и вижу, что ты все тот же. Может быть оттого-то я и согласилась прийти.

Подошел официант с подносом. Молодой парень, который держал на лице доброжелательную улыбку, поставил блюда, сказал:

– Приятного аппетита. Желаете что-либо ещё? Напитки?

Юля неуверенно посмотрела на него. Тот не отводил взгляда с неё.

– Вина, вот этого, пожалуйста, – поторопился Сатир.

– Хороший выбор, сию минуту, – парень раскланялся и ушёл, развернувшись на сто восемьдесят градусов.

– Это же машина, – проговорила Юля, как только официант скрылся из виду.

– Ну да, это все равно заметно, хоть как его гуманизируй.

– Я видала и получше, но те тоже неживые.

– Где же это?

– Недавно мы столкнулись с ситуацией одной. Обычных увольняли из тех поддержки в одной фирме. Их заменили усовершенствованным искусственным интеллектом. Его сложно было отличить от живого человека. Он идеально заменял людей, имея вдобавок ещё и безупречную синтетическую оболочку.

– И чем же все закончилось?

– Мы завалили их исками, требованиями о внимательном обращении с правами человека. Они согласились на выпускные для своих работников, пока те не найдут новую работу. Большего мы редко добивается. Тем не менее это происходит сплошь и рядом.

– Ты многое делаешь для людей, – улыбнулся Сатир.

– И почему я смущаюсь из-за этих слов? – Юля отвела глаза в сторону, но быстро вернулась обратно к Сатиру. – Честно говоря, я думала, что ты уже успел позабыть меня. Ты особо-то и не раздумывая пере д тем, как позвать меня. Сюда.

– Да и ты не особо сопротивлялась.

– Ну да. Так ты все ещё проискиваешься среди этих вот? – она кивнула в сторону, подразумевая толпу чипарей. – На Лесной площади хотел, чтоб они тебя приняли?

Её слова задели Сатира за живое. Как-то прозвучали они в его восприятии обвиняюще, с укоризной. Может, он пригласил её, потому что испытывает перед чувство вины? Он не боролся за неё, когда её с друзьями исключали. Тогда он лишь спросил, зачем она все это делает. Юля вскипела, обвинила его в черствости и ушла. Он пытался с ней связаться, но она сменила все свои контакты. На старом месте жительства её уже не было.

– Стараюсь не быть таким, как они, – сказал он, тоже кивнув в сторону чипарей.

– Ну, ты постоянно среди них. Трудно небось?

Неужели она думает, что ему так важно их одобрение? Такое странное ощущение накрыло, будто он между молотом и наковальней. Она сказала, что он мало изменился. Или она просто пытается поддеть его?

Юля принялась ковырять вилкой салат.

– Ты знаешь, что я прохожу стажировку на одной из экостанций? – выпали вдруг Сатир.

– Ну ты стремился к этому, – сказала она, прожевывая салат. – А это действительно вкусно.

Знает-не знает, черт, зачем я вообще это сказал, злясь в душе, подумал Сатир. Он отправил себе в рот салат, но без соуса, поторопился его добавить и тут же ощутил жжение во рту. Как-то неуклюже, глупо почувствовал он себя в этот момент.

Пришел официант, механическим движениями бподал бокалы и бутылку вина. Сатир сделал глоток, чтобы смягчить остроту соуса.

– Случаем, не на той, где катастрофа произошла? – сказала неожиданно Юля.

Сатир опешил, выпучив глаза на неё. Та же внимательно рассматривала кусок салата, задетый вилкой, но, заметив взгляд Сатира, бросила его и испуганно сказала:

– Так это правда? Где ты был во время взрыва? Вся округа об этом только и говорит.

– Что говорит? – промямлил Сатир.

– Да то, например, что там работал один из нечипированных, что ему чудом удалось избежать смерти. Так это был ты?

– Угу, – Сатир лишь вдобавок кивнул. Как-то неуютно ему сейчас стало. Воздуха не хватает. Он схватился за бокал с вином и осушил его.

– Ты в порядке? – смутилась Юля.

Черт. Ведь он и вправду мог погибнуть. Он мог бы тогда задержаться, рассмотреть свой проект более детально. Что е, ли б он так и поступил бы? Ничего. Он просто прекратил бы свое существование. Вот стоит за панелью управления, вот волна огня накрывает его. Картинка смазывается, все обесцвечивается, его что-то резко дёргает за ноги, тащит вниз, он тонет.

– Извините, с вами все в порядке? Вижу, что вы сейчас крайне сильно беспокоитесь. – Один из чипарей, сидящий за соседним столиком, обратился к Сатиру.

Увидел его сердцебиение, дрожь в ногах, небось. Ходячие детекторы, чтоб их!

– Нет, спасибо. Я в порядке, – сказал Сатир, немного осмотревшись. Однако он застыл, увидев своего доброжелателя. – Здравствуйте, профессор.

Профессор Столин, крепкого телосложения мужчина, с аккуратно подстриженными волосами, да к тому же выразительным лицом, сидел за соседним столиком в компании двоих чипарей. Кажется, те студенты. Столин выделялся на их фоне не только возрастом, но и аккуратной стильной одеждой и прямой осанкой, в которую облачается человек из высшего общества. Он вызывал трепет у студентов, в том числе и у Андрея, когда тот учился у него, несмотря на то, что он нечипированный. Никто не знал его прошлого. Тот отзывался на подобные расспросы словами, которые не услышишь на улице: “Дурной тон – сбивать незнакомого человека подобными расспросами. Для этого нам надо сначала познакомиться поближе”. Он ставил узнавание человека превыше знания о человеке.

– Добрый вечер, Сатир, Юлия, – сказал он как ни в чем ни бывало, словно смакуя каждое слово. – Рад вас видеть, друзья мои сердечные. Судьба столкнула нас здесь? Али случай?

– Здравствуйте, профессор, – удивлённо сказала Юля, но тут же вернулась прежняя она. – У нас тут романтика, или что-то типа того. А вы какими судьбами?

Столин улыбнулся и указал рукой на своих собеседников.

– Это мои студенты, Али Пётр и Сонди Пьер. – те с безучастными мирами кивнули. – Они изъявили желание стать инженерами-ботаниками, для чего им ещё нужно моё наставничество. Здесь мы, чтобы узнать друг друга.

Ну да, конечно, Столин любит неформальное общение, из-за чего выбрался с особенно заинтересованным студентами в мир. Однако он, видимо, уже не ограничивается парой близлежащих к университету заведений. Это кафе далеко отстоит от них.

– Прошу прощения, что отвлек вас. Если вы не против, мы вернёмся, – сказал Сатир.

Он резко повернулся обратно к Юле. Та же недоуменно взирала на него.

– С тобой все в порядке, Сатир? – спросила она.

Все эти её издевки – неужели он и раньше их терпел? Или просто не замечал? Почему она вообще согласилась прийти? Потому что время лечит?

– Я ведь чуть не умер. По крайней мере был близок к этому. Бывало ли у тебя чувство, словно ты как бы здесь, но и как бы тебя уже нет, не должно быть?

– Вот сейчас ты меня пугаешь. Это из-за катастрофы? – обеспокоенно спросила она.

– Юль, мне стоит тебе кое-что сказать.

– Да? И что же?

Сатир внимательно посмотрел на неё, пытаясь разглядеть, что его так не успокаивает в ней, до сих пор.

– Тогда на экостанции погибли люди. Это не оставляет меня в покое. Ты, наверно, уже знаешь, что ходят слухи, будто то было дело рук террористов?

Юля округлила глаза. Сатир и сам удивился сказанному. Он не это ведь, совсем не это хотел сказать ей в этот вечер. Почему все идёт по этой колее?

– Да, ходят такие слухи, – кивнула Юля.

Нет, она ни при чем, подумал Сатир, не сводя с неё глаз. Это все абсурд какой-то.

– Меня допрашивали. И они считают, что такое вполне возможно.

– Только не говори, что они тебя подозревают? – выпалила удивлённо Юля.

– Нет, не меня.

Сатир замолчал, не решаясь закончить начатое. Да, их сейчас вполне возможно прослушивают. Если он скажет все вот так вот прямо, их обоих могут схватить, как только они выйдут за дверь. Однако вся эта ситуация не вызывала у Сатира абсолютно никакого восторга.

– У них есть конкретный подозреваемый? – спросила Юля, немного выждав паузу Сатира.

– У них есть подозрение, что это кто-то из нечипированных.

– Ох, вот оно как, – протянула Юля. – Кто бы сомневался. А ты оказался, получается, не в том месте не в то время? Хотя извини. Тебе ведь наоборот повезло, что тебя там не было.

Последние слова прозвучали с волнением, то ли в голосе Юли, то ли сердце Сатира застучало быстрее. Она не могла этого совершить. Всё это глупое недоразумение.

– Что ты знаешь о происшествии? – спросил он её.

Юля приняла серьёзный вид.

– Я знаю, что об этом много разносортных слухов, – выдержанно сказала она. – Тебя, видно, серьёзно это зацепило. Может нам стоит поговорить о чем-нибудь другом?

– Нет, Юль, от этого зависит твоя жизнь.

– Что? – она резко вдохнула и на мгновение задержала дыхание. В глазах её пробежал страх.

Она перегнулась через столик, казалось, чтобы поцеловать, однако она на ухо Сатиру прошептала сквозь зубы:

– Не иди за мной.

Сатир остолбенел. В это же время Юля, вернувшись в прежнее положение, захватила с пола свою сумку и собралась вставать. Сатир попытался схватить её за руку, но она отдернула её и прежде чем он дотронулся. Она схватила свой бокал вина и выплеснула ему его в лицо, добавив:

– Идиот!

Окружающие впились своими глазами в разворачивающуюся перед ними драму. Сати же остолбенело с открытым ртом смотрел вслед стремительным шагом удаляющейся девушке из своего непрожитого до конца прошлого. Ещё мгновение и она уйдёт. Снова. Он ощутил всю тяжесть в своих ногах, когда вставал. Неловко, спотыкаясь, будто только учится этому. Он ринулся за ней, когда та уже выходила из помещения. Столик за его спиной погас, приняв при этом автоматическую оплату со счета Сатира. Юля уже была снаружи, когда тот добежал до дверей, раскрывшимся перед ним. Где-то сверху донеслось до его ушей прощание и пожелание приходить снова, но он и не хотел это слушать.

Сатир выбежал на улицу, но тут пал духом. Кругом были незнакомые лица. Куда она подевалась? Что-то промелькнуло перед глазами. Знакомый силуэт. Сатир ринулся в его направлении. Да, это она! Сердце бешено заколотилось. Юля не сбавляла темп, наоборот, только ускорялась, чуть не переходила на бег.

– Юля! – позвал её Сатир.

Она даже не обернулась. Может не услышала. Вот она сейчас выйдет из пешеходной зоны. Сатир почти догнал её и снова прокричал:

– Юля!

Та обернулась и выпалила зло:

– Держись от меня подальше, кретин!

Она повернулась и, ускорившись, двинулись дальше. Вот выход. Солнце светит. Сатир нагнал её прямо перед ним. Перед ними же высветилась оживленная многоуровневая дорога. Аэромобили стремительно проносились в нескольких десятках метров от них по строго отгороженным линиям движения. От этого их отделяла только прозрачная стена.

Как только Юля приблизилась к ней вплотную, перед ней высветилось окно, в котором отображались показатели состава её крови. Строгий допуск к праву управления средством передвижения.

Она в нерешительности застыла, глядя поодаль. Полицейская машина выбилась из общего потока и свернула на раскрывшийся перед ней путь, ведущий прямо к ним. Сатир сам встал как вкопанный, заметив дорогу из жёлтых кирпичей, выстланную в их направлении.

Что, приехали? Про это она сказала, что он идиот. И вправду.

Перед ними возник аэромобиль, появилась брешь в стене. К ним стал проникать шум от многоуровневой магистрали. Дверь аэромобиля открылась. Высунулась наполовину фигура Столина, который с улыбкой на лице крикнул остолбеневшим Сатир с Юлей:

– Вас подвезти?

Те уставились сначала на него, потом снова вернулись вниманием к жёлтой дороге.

– Садитесь! – призвал Столин вновь их.

Юля ровно зашагала к аэромобилю. Сатир же неуверенно последовал её примеру, не ожидая от этой затеи ничего хорошего. Все же он оба уселись на задние места. Двери плавно закрылись. Машина сдвинулось с места прямо, затем свернула на выгороженную за секунду дорогу в общий поток.

Глава 8. Ножницы

Над макушками деревьев с оглушительным ревом пролетел транспортник, сотрясая воздух и заставляя напрячь мышцы. Огромная машина разрывала своим ревом лесную тишь, закрывая и без того редкий солнечный свет. Эта туша способна перевозить очень много боевой силы и техники. Вероятно, ее топливо термоядерная энергия. За ней следом пролетел эскорт из четырех истребителей.

Когда вся процессия затихла, Андрей позволил себе расслабиться. Несмотря на то, что он и его спутники – Бегишев и Ада – были в маскплащах, оставался риск того, что их присутствие заметят, а это грозило бы ненужными действиями защиты. Вокруг был переливающийся жидкой зеленью широколиственный лес. Перед тем как они появились в этом времени, здесь прошелся сильный ливень, так что кругом были болота из грязи и осунувшиеся кустарники, дотронься до которых, как они опрокинут на тебя собранную влагу, что аж кости сводит. Пьянящая свежесть кружит голову. Да, такое редко встретишь в родном времени, где зеленые зоны охраняются под страхом уголовного преследования вплоть до смертной казни. Такие инциденты редки, так как мало кто осмеливался на вредительство природе. Всем с детства вбивают в голову о временах, когда пустыни чуть не захватили мир. И только изобретение экозаводов спасло его. Но такое все же случалось, подымало шум в пределах континента, а то и больше.

– Мы, похоже, совсем близко от военного аэродрома, – низкий голос Бегишева возник в динамике Андрея. – Ада, говоришь, это время конфликта с Альянсом?

– Да, нет сомнений, – ответил возбужденный голос Ады. – То самое время, когда так называемые отщепенцы – страны, не разделяющие рвение других построить в считанные сроки глобальное государство – оказались перед лицом агрессии со стороны только зарождающегося Альянса. Работа всей моей жизни. он возник как ответ на угрозу опустынивания планеты и особенно усилился при колонизации планет.

– Очень познавательно. Но давайте оставим лекцию на потом. Оставьте эфир для более важных вещей. Мы на вражеской территории, – ответил бас.

Они уже совершили пять переходов, следуя за цепочкой возмущений, оставленной Тимуром. Он либо не знал куда податься, либо старался максимально усложнить его поиски. Хотя сейчас появились мысли, что он мог что-то искать. Но эти мысли отклонялись, так как они не несли никакого смысла. Что он мог искать? Совершив пять переходов, он остановился здесь. Перед этим были мирные времена, а сейчас он бродит во времени военного конфликта. О чем он думает?

Фиолетовая фигура Бегишева остановилась. Он подал рукой знак остановиться. Фигура развернулся к Андрею и Аде лицом. Пара движений и между ними в воздухе возникла трехмерная карта местности, такая естественная, словно не является изображением с «Орлов». Никто не увидит ее, кроме них. Бегишев указал на город, к которому они приближаются – Хартов. Он окружен рекой, поэтому им придется следовать к мосту.

– Есть только одна проблема, – сказал голос Бегишева. – Местные спутник не дают четкую картинку, поэтому то, что мы сейчас видим, устаревшая карта. Сейчас на нашем пути может пролегать какая-нибудь застава. Например, та, к которой полетел транспортник. Если это так, придется сделать крюк.

– А как же они тогда производят разведку? – удивилась Ада.

– Наверно, пока используют автономные беспилотники – рой зондов на солнечной энергии, запускаемый в стратосферу с самолета, плавно размещающийся по указанной площади и мониторящий местность. Проблема в том, что их периодически надо заменять. В этом времени они еще не слишком автономны. Дико неудобно по сравнению со спутниками, зато гораздо безопаснее – их деятельность пластична, один заменяет временно другой вылетевший. Для нас же проблема в том, что к ним труднее подключиться. Идем.

Он свернул карту. Двинулись дальше. Фиолетовые фигуры, которые можно было видеть из-за работы маскплаща лишь через «Орлов», пробирались сквозь липко-зеленый мокрый лес. Маскплащи частично поглощали шум, издаваемый придвижении, но все некоторый шум присутствовал. Поэтому Бегишев при вводном инструктаже вчера вечером строго наказал следовать его указаниям, будь его спутники хоть троекратными чемпионами олимпиады по маскировке. Этот тон смутил Аду. Она даже поначалу брызнула ему в лицо своим пренебрежением к его статусу, а потом даже начала препираться по поводу распущенных волос. Бегишев потребовал заплести их, так как они могут помешать, когда появится необходимость вступить в бой. «Какой еще бой? – возопила та. – Мы что в свое время отправляемся? Маскплаща хватит, чтобы не высвечиваться!». Она не хотела уступать тому в праве командовать ей. Андрей видел ее такой частенько. Она любила поспорить, даже, когда понимала, что не права. Это столкновение закончилось лишь компромиссом. Она заплела волосы в косу. Бегишев лишь выругался. Однако предупредил: «Я отвечаю за твою безопасность. Мне совсем не в радость сопровождать умников. Если тебя ранят или еще что-то типа того, можешь отмахиваться своей косой, сколько пожелаешь». Дальше они не препирались, однако напряжение повисло в воздухе и до сих пор не исчезает. По крайней мере, со стороны Ады.

Капитан же быстро переводил свое внимание на более важные вещи. Он просто продолжил инструктаж и не вспоминал о стычке больше. Даже его речь по отношению к Аде не включала никаких эмоций. Этот человек удивлял Андрея. Он казался туповатым воякой, привыкшим исполнять приказы. Но, когда они совершили первый переход и обнаружили себя в недалеком прошлом от их родного времени, он неожиданно спросил, можно лм совершать переходы в такое близкое прошлое. Этот человек заранее предупредил, что читал досье каждого, кто замешан в операции. Но он не говорил, что заранее ознакомился с теорией переходов. И вот он рассуждает о прететике, о руководстве для операторов, которое порой и операторы не понимают.

Но он прав. Слишком близко к изначальной. Слишком близко относительно самого себя нельзя останавливаться: есть риск создать один из парадоксов, которые так любят философы. Он мог встретить своих родителей и ненароком заставить их разойтись. Это самый простой пример, который изучал Андрей во время обучения. Путешествия еще мало изучены, но все отлично понимают, что парадоксов стоит опасаться. Это одна из причин, из-за которой Институт забросили так далеко в прошлое, чтобы там величайшие умы разрешили загадку темноты, спасли вселенную, давая кругам на поверхности волнам затухнуть. Одна из причин. О другой же мало говорили, однако все ее понимали, включая Аню. Одного поколения будет недостаточно. Андрей попрощался с ней перед прыжком. Она же как кукла обняла его на прощание.

Хотя, чему он удивляется? Этого человека учили запоминать любую информацию, мимикрировать в любых условиях. Он познает все, что необходимо. Да и мало кого не обошел стороной интерес к временным парадоксам. Андрей не мог так. Даже сейчас его мысли отвлекаются куда-то в сторону. Он ищет что-то постоянно. Только сейчас он напал на след. Его сердце порой от мысли об этом начинает биться стремительнее обычного.

Бегишев резко остановился, указывая рукой вперед. Оттуда доносилось какое-то гудение. Приглядевшись, Андрей разглядел в паре десятков метров от себя искаженную картинку леса. свет преломляется, проходя сквозь какую-то невидимую стену. Ну да, конечно. Это силовой барьер. В этом времени уже достигли таких мощностей, что могут позволить себе подобные излишества.

В поле зрения возникло сообщение от Бегишева. Андрей открыл его и увидел следующее: «Молчание! Только сообщения!».

Все трое медленно двигались к стене, но вновь остановились прямо перед ней. Бегишев сделал шаг и спокойно прошел сквозь нее. Андрей протянул руку. Она двигалась сквозь что-то сдавливающее со всех сторон. Андрей под впечатлением раскрыл рот и не спеша, крадучись, двинулся вперед, ощущая, как силовое поле пытается его раздавить. Поле рассчитано, чтобы остановить пехоту и легкую технику противника. Но маскплащ, способный ослаблять воздействие силового поля и перенимать его энергию, в этом времени еще не изобретен. Здесь это несравнимое преимущество. Андрей прошёл насквозь, будто нож сквозь масло.

За полем должна начинаться режимная зона, поэтому им нужно теперь поддерживать тишину. Кругом могут быть датчики слежения.

Шли молча, внимательно осматривая каждую кочку, каждый куст и деревце. Вот в скором времени показалась и поляна, откуда уже доносидся шум. Андрей видел колебания с помощью “Орлов”, указывающие на искуственное происхождение шума. И действительно, выйдя к поляне, по другую сторону группа увидела военную базу. Там стоял и тяжёлый транспортник с истребителями, пролетевшими недавно над их головами.

Андрей приблизил изображение. Это было похоже на передвижной штаб. Рядом раздвинуди аэродром, поставили ангары. Люди в технической форме носились вокруг транспортника. Самый крупный ангар, перед которым стоял транспортник, явно готовили для того, чтобы его скрыть.

“Сворачиваем вправо, следите за моими движениями” – прочитал Андрей сообщение от Бегишева. Его фиолетовая фигура развернулась под прямым углом, дала указание рукой следовать за ней. Все-таки пришлось огибать. Как и полагал Бегишев.

Он вывел на общий экран карту с проложенным путем. Их путь теперь был четко обозначен и учитывал все блокпосты ограждения, так как Бегишев уже перезагрузил связь с роем зондов в стратосфере. Их пункт назначения – старый город. Там они разобьют лагерьв одном из заброшенных домов. Но для этого им еще предстояло обойти замаскированну. боевую технику, без затруднений распознаваемую благодаря "Орлам", наискось прорезать жилой район, после которого только и начинался старый город.

Сверились с картой и со временем, затем только двинулись к пункту назначения. Военная техника по большей части была спрятана под землей, но "Орлы" позволяли видеть цепь взаимосвязанных установок ПВО. вся цепь была под напряжением, благодаря которому скрывалась от систем наведения. Да, защитный барьер, такая вот система маскировки, – явно век высоких энергий. По крайней мере, здесь шагнули довольно далеко по сравнению с тем временем, где обосновался Институт. Однако над ними проходить не рискнули – могли заметить небольшое белое пятно в сетке.

Благо эта цепь была не слишком уж длинной. Скоро дошли до блокпоста, закрывавшего проход по шоссе, ведущему к необходимому жилому району. Прошли по минноиу полю рядом. Через час начался жилой район, не внушавший, однако, никакого доверия. Он был полупустой. Людей практически не было. Видимо, их эвакуировали или они переселились подальше от угрожающей фронтовой полосы. Да и те, что остались, больше походили на бездомных, оккупировавших брошенную территорию. Оборванные, грязные и уставшие лица прятались за высокими оградами, которые должны были быть под силовым полем, но явно этого не хватало для обретения чувства защищенности прежним хозяевам. Над оградами же возвышались стены из стекла. Их острые углы срезали всякое сомнение в искусственности своего существования. Часто встречались граффити, на которых призывали к миру через вооружение или причудливые изображения женщины, которой надевают петлю на шею. Иногда проплывали полицейские аэромобили, которые выделялись на фоне брошенных в закоулках электромобилей, в которых прятались бездомные. Это время помешательства на энергии. Скоро оно должно пройти, и его должен заменить сдержанный стиль, больше направленный на природосохранение, единение с с природой. Странно, ведь сейчас военный конфликт планетарного масштаба, в исторической основе которого лежит ее умирание, набирает угрожающие обороты. А может в этом-то и суть? Те самые движущие силы? Хм, такими вопросами обычно Ада задаётся.

Старый город начался через несколько кварталов. Отгороженный от лежащего за их спинами трехметровой стеной. Когда-то необходимо было получить пропуск, чтобы пройти здесь. Теперь это обветшалый, заляпанный, разукрашенный забор, абсолютно никем не охраняемый. Группа прошла через заброшенный КПП, после которого перед ней открылась совсем не похожая на жилой район, хоть и полузаброшенный, оставшийся позади. Словно вылепленный из глины, неравномерный, искомканный. Старая архитектура, старше времен, в которых обосновался их Институт. Острые крыши, многократно разрезали небо, широкие окна разглядывали прохожих. Большие расстояния между домами позволяли разглядывать дома на соседней улице. Здесь гулял, кружил и завывал ветер. Старый город некогда охранялся государством. Сейчас про него забыли. Местами даже встречались наполовину разрушенные дома, державшиеся на паре гниющих стен. Повисшие в воздухе полуобломки кололи глаза.

Путники выбрали один хорошо сохранившийся, небольших размеров по сравнению с остальными дом. Прошли на задний двор, где красовалась куча металлолома. Дверь была запрета изнутри. Однако она легко поддалась, отворилась наполовину от пары толчков. Дальше ей мешала двигаться куча бесформенного мусора. Путники протиснулись внутрь и заперли за собой на пару неиспользованных до их прихода замков. Внутри же было затхло, душно, чёрная плесень обосновалась в тёмных углах. Мебели не было. Только какие-то обломки, деревянные, металлические, да тряпки валялись под ногами. Пройдя в глубь, можно было оказаться в широкой зале, под высоким потолком которой, судя по креплениям, когда-то висела пышная люстра, красотой которой могли любоваться гости. Сейчас же это просто пустой дом. Лестница, заворачивающая в бок, была лишена поручней. Хоть она и была широкой, однако ступать по ней было неуютно. Это так и отдавало угрозами в адрес всякого, кто на неё вступит.

На втором этаже были спальные помещения, в одном из которых и решили остановиться. Перед этим запустили дезинфектор в комнату. Параллельно этому разместили на всех дверях и окнах, коих было не мало, датчики, которые предупредят их о проникновении. После чего наконец выключили маскировки. Три фигуры, завернутые в плащи, возникли в пространстве.

Под конец уставшие вернулись в свою комнату. Дезинфектор, одиноко парящий в воздухе шар, уже закончил свою работу. Его ввели в автономный режим, чтобы он проводил чистку каждые двенадцать часов, спрятали за кучкой мусора. Установили портативный 3d-принтер, развернувшийся в размере в несколько раз больше. Ада ввела данные о современной одежде и размеры каждого из группы. 3d-принтер тихонько затрещал.

Уселись сами в круг, развернули свои сухпайки, чтобы перекусить. Андрей поставил устройство рядом и сразу проглотил таблетку «Ясности», чтобы не ощущать тяготеющей слабости. Потом достал хлеб из сухпайка, мягкий и пряный. Он был не просто вкусный, он был высококалорийным. Пары кусков вполне хватило, чтобы насытиться, оставалось лишь желание промочить горло. Он развернул стакан, насыпал в него порошкового кофе и залил водой, включил стакан на подогревание, поставив его на пол, рядом. Марина же откусывала совсем понемногу, смакуя и наслаждаясь. Не набросилась словно коршун, даже спину держала ровно. Сколько же в ней силы и достоинства, подумал Андрей, переводя взгляд с ее плеч на острый подбородок, фарфоровые щеки. Он моментально перевел взгляд на Бегишева, который тут же вывел на всеобщее обозрение несколько окон, показывающих жизнь города. И лишь после этого поел, но сделал это быстро, как автомат. Лишь свой горячий кофе он отпивал небольшими глотками. Он сказал:

– Я подключился к камерам города и запустил программу распознавания лиц. Если Урусов и появится где-нибудь, программа его обнаружит.

– Предполагаю, что это будет долгое ожидание, поэтому давайте убьем время, программа все сделает за нас.

– И что же вы предлагаете?

– А расскажите о себе, капитан, – сказала Ада. – Вы знаете наше досье, а мы о вас совсем ничего не знаем.

– Наверно, это и к лучшему, – холодно произнес капитан. – Вся моя жизнь засекречена, и все, что вам дозволено знать, это то, что я капитан имперской разведывательной службы.

– И даже нельзя узнать, участвовали ли вы в каких-либо войнах? За последнее время их было предостаточно, – не успокаивалась Ада и, даже не дожидаясь ответа, добавила с огнем в глазах: – Вы убивали?

Капитан пристально посмотрел на нее, будто старался понять, здорова ли она, но немного погодя сказал в прежней интонации:

– Подчеркиваю – ничего. Но смею вас заверить, что я дослужился до капитана, да не где-нибудь, а в имперской разведывательной службе, не за свои милые глаза.

– Я вижу, что вы очень гордитесь этим достижением, – Ада вцепилась в него своими коготками. С каждым словом в ее голосе проявлялось все больше язвительности, отчего Андрей подумал, что это ее выражение мести за недавнее обращение капитана с ней, а значит, она хотела огня.

– Представьте себе, но это вся моя жизнь, с самого рождения, – спокойно ответил капитан. – Давайте лучше поговорим о том, что не является столь запретной темой. Например, вы всегда вместе?

Андрей и Ада переглянулись.

– Последние полтора года мы вместе совершаем миссии, – сказал Андрей.

– И все миссии касаются только истории?

– Да, это не только полезно для науки как таковой, но и позволит составить карту изменений, – сказала Ада.

– Это благодаря карте изменений вы понимаете, что можно изменять?

– Ну, самой картой непосредственно мы не занимаемся, с ней работают вычислители, – Ада слово перенесла весь огонь в свои разъяснения, но впоследствии он стал потухать: – мы же непосредственно изучаем историю.

Андрей смотрел на нее с полным (по его разумению) пониманием ее состояния: она все также желает видеть и касаться истории, а не собирать разрозненные данные, кормя квантовый компьютер, с которым работают вычислители.

– А как же насчет тех, кто решает проблему Темноты?

– Физики, математики, работающие с этим, занимают четвертый и пятый этажи Института, – ответил Андрей. – Они, в основном сидят в своих кабинетах или проводят эксперименты в лабораториях. Иногда они сотрудничают с историками, чтобы незаметно внедрить в космические аппараты местных и другие исследовательские проекты технологии, чтобы изучать вселенную до появления Темноты, а может и заметить первые её очаги. Это не так-то просто, приходится изощряться, чтобы местные ничего не заметили.

– Значит, так они и работают?

– Ну, вы же не ожидали, что они с линейкой и карандашом пустятся измерять вселенную? Вы ж как разведчик, думаю, понимаете, что такое терпение?

– Разумеется, мы медленно движемся во вселенной к моменту, из которого эта же вселенная нас и прогнала.

– А вы, капитан, довольно по-философски относитесь к данной проблеме.

– Кто сейчас не такой?

– Да, пожалуй, я понимаю, – сказал Андрей, с интересом глядя на капитана. Что-то в нем есть. Только вот что?

– Эти физики хоть что-то могут сейчас сказать о темноте?

– Боюсь огорчить, но они мало распространяются на эту тему, да если и говорят, то метафорами, ибо математический аппарат, коим они оперируют, крайне сложен.

– Это какими же?

– Ну, например, мой знакомый оттуда Анри часто говорил про концепцию ножниц, как он сам ее называет. Он хочет понять, почему темнота движется быстрее скорости света, но постоянно натыкается на несокрушимую стену. Ничто не может двигаться быстрее света. Даже наше устройство работает на основе идей Стокума. Устройство создает особое поле, отличающееся от всего, что нас окружает, но позволяющее двигаться что-то вроде внешне относительно обычного пространства-времени, цепдяясь за времени подобную кривую, расположенную между двумя участками времени. Проблема в том, что это не противоречит теории относительности, в отличие от Темноты, которая противоречит всему, что доселе было известно человечеству.

– Так в чем же смысл?

– Терпение, только терпение. Концепция ножниц… вы ведь знаете, что такое ножницы?

– Нет.

– Это два лезвия, соединенных в одной точке, – Андрей соединил перпендикулярно свои ладони запястьями и медленно стал их сводить, – местные используют их для того, чтобы резать одежду. Представьте, что кончики лезвий стремятся друг к другу на световой скорости, но точка смыкания самих лезвий движется еще быстрее.

– И что это значит? – капитан явно проявлял любознательность, чего Андрей не ожидал, когда в первый раз увидел его и посчитал машиной для исполнения приказов.

– Но: эта точка не есть материальный объект. Она не переносит ни энергии, ни информации. Анри считает, что Темнота тоже не материальна. Она есть ничто. Только вот незадача: никто не знает, что такое ничто. Даже вакуум не пуст, в нем постоянно появляются и исчезают частицы.

– Это шутка? Ответ в том, что наша вселенная становится ничем?

– Это еще не ответ, а только догадка, над которой предстоит много работать.

– О, не сомневаюсь, – протянул капитан, – получается, мы все по-своему спасаем вселенную, только вот всегда видимо найдутся те, кто поставит столь высокую цель в сторону, подальше от своих личных.

– Мы все спасаем вселенную. Как удивительно капитан повторил мысли Андрея, только вот Андрею показалось странным, а как же он, капитан-то, спасает ее. Он не то что не спасает, он просто сохраняет, да и не вселенную, а империю, на верность которой он присягнул. Все служат великой цели. Тогда почему Андрей применил это сомнение и относительно своей службы? Служит ли он империи? Нет. Спасает ли он вселенную? Нет. Он лишь связующее звено в грандиозном плане. В принципе, как и капитан, посланный устранить проблему, угрожающую самому плану. Тогда в чем разница? Что же проскочило в его сознании, оставив за собой лишь бесформенный след, ведущий в новом даже для понимания оператора направлении?

– И какие, по вашему мнению, цели преследует один из вот этих людей, – вызывающе поинтересовалась Ада.

– Будем действовать согласно плану, ждать.

– Этот человек догадался использовать трансферы взамен навигатора, чтобы за ним не следили, – сказал Андрей, – не думаю, что он настолько глуп, чтобы попасться на какую-то камеру.

– Поправка: не чтобы не следили, а чтобы усложнить эту задачу. Как ни как, но мы все же проследили за ним до этого времени, этого города, идя по не столь отчетливым, как если бы работал маячок, но все же следам.

– Это понятно, но сама вероятность держится на предположении, что он будет действовать быстро, не задерживаться на одном месте слишком долго, и тому доказательство его мимолетное времяпрепровождение в предыдущих временах, а тут задержался. Возможно, он уже нашел то, что искал.

– Хм… Хомский, сам сейчас сказал, что он мог бы уже обнаружить предмет своих поисков, чем бы это ни было. Но люди не идеальны. Даже, идя по тонкому канату над пропастью, в конце пути они могут расслабиться и сорваться.

Как бы Андрей не превозносил значимость интеллекта, он понимал Бегишева: никто не идеален. Тем более он не мог понять мотивацию своего товарища не иначе как срыв. Точнее он хотел, чтобы это было так. Разум же твердил об обратном.

– Вот лучше скажите, что могло бы стать причиной его своевольного поведения, – не унимался капитан, немного понаблюдав за реакцией Андрея на его предыдущее замечание. – Что-то, что не могло войти в его служебную характеристику.

– Я вряд ли могу что-то добавить, – уверенно произнес Андрей. – Учился изначально вместе со мной, на инженера, еще до того, как нам предложили стать операторами. Его родители издалека, с окраин… – он задумался, ведь Тимур хоть и свободно говорил про свою семью, но было одно обстоятельство, возможно, именно благодаря которому он никогда не посещал свой родной дом. – Они погибли, когда ему было семь. Далее воспитывался своими дальними, как он говорил, родственниками на Хагуре.

– Значит, он не сбежал ради изменения реальности, скажем, чтобы спасти своих родителей? – как бы невзначай проговорил капитан, жестикулируя правой рукой с раскрытой ладонью. – Знаете ли, это слишком далекое место для столь тривиальной цели.

– Проблема в том, капитан, что операторов изначально обучали не изменять реальность, а изучать, рассматривать ее как абстракцию, являющую собой статичный и неизменный результат движения цивилизации сквозь пространство и время, – с улыбкой высказалась Ада.

Капитан недоумевающе посмотрел на нее, а Андрей с некой гордостью взглянул ей в глаза, вызвав ее смущение. Ада поспешила разъясниться перед капитаном:

– Все операторы любят порассуждать на тему парадоксов, изменений. Мои поверхностные познания в этике путешествий были значительно дополнены речами любого оператора, с которым я имела честь завести разговор на данную тему, – она по-дружески улыбнулась глазами Андрею. – И это при том, что они строго относятся к практической стороне вопроса. Наверно, сами рассуждения и приводят к страху перед этим зверем, которого, в свою очередь, стремятся контролировать любой ценой.

– А как же историки? Вы ведь имеете такое же отношение к этике путешествий, как и операторы.

– Да, нам это известно. Однако история не знает сослагательного наклонения. Парадоксами больше интересуются операторы. К тому же только оператору дозволено управление устройством.

– Поразительно, – ухмыльнулся Андрей, – а я ведь думал, что тебе они скучны, эти речи. И, по-твоему, это именно страхи?

– Это интересно, – задумчиво произнес капитан, но более уверенно добавил, заметив на себе вопрошающие взгляды: – Я имею в виду не зверя, а именно саму этику путешествий. Что она вообще собой представляет? Урусов тоже говорил на эту тему?

– Этика путешествий, или прететика, представляет собой не сколько строгую дисциплину, сколько плавающую систему философских размышлений на тему важности каузальных связей при работе с пространством-временем, – отчеканил Андрей. – Хотя, данное определение не совсем корректное, но это скорее проблема молодости сего направления… суть не в этом. Представьте, вы отправляетесь в недалекое прошлое с целью изменить какое-то неприятное событие. Что произойдет, если у вас это получится? Одна проблема, если вы исключите из истории саму причину вашего путешествия, а может и сделаете невозможным ваше дальнейшее существование. Это классический парадокс убитого дедушки. Но что, если парадоксы являются лишь бесплодным страхом человечества, и время их спокойно допускает. Вы изменили энный факт истории, мирно возвращаетесь домой, не замечая отсутствия в вас самих того, что раньше определяло решимость влиять на уже произошедшие события. Так есть ли хоть какой-то смысл уничтожать тот смысл, что формирует вашу личность? Ведь на смену предыдущему, не допущенному к существованию, смыслу придет новый, который также может стать недопустимым. Это что-то вроде коррекции личности на этапах, когда об этой коррекции и речи не может быть. Можно ли назвать это управление своей судьбой или, с позволения сказать, радикальным методом управления самим собой?

– Это крайне странно, – капитан словно сам с собой разговаривал.

– Что странно? То, что знание может быть причиной желания искоренения самого же знания? Не лучше ли оставить это знание, говорящее о том, почему же оно такое, и ведущее таким образом к желанию своего уничтожения, ведь все это в результате может привести к геноциду собственных желаний, если применять со столь мелочным умыслом устройство. Или то странно, что человечество издавна мечтало об устройстве, о том, а что оно способно?

– А как же карта изменений?

– Она-то и нужна для предотвращения всяких извращений истории по мере выполнения плана, который может растянуться на неопределенно долгий срок, – Ада произнесла, будто вкладывала какой-то глубокий смысл в эти слова, после чего глотнула кофе.

– А если рассматривать все человечество, его историю в целом?

Андрей немного заколебался, но, поняв, о чем говорит капитан, ответил:

– Что есть история человечества без историй отдельно взятых людей?

– А что же насчет Урусова? Как он понимал этику путешествий, то есть прететика? – капитан высказал то, что держал в своем уме на протяжении всего разговора.

– За образованием операторов жестко следили, и, не знай Тимур прететики, он бы им не стал.

– А теперь позвольте, я порассуждаю, – сказал капитан и после недолгих раздумий начал: – Допустим, Урусов не сошел с ума, но и не является внедренным агентом. Тогда остается вариант, что он желает исправить что-то в истории. Но сделать это с минимальным изменением самого себя, а может и не допустить парадоксов. Вероятно же, что он не просто так скакал по временам прямолинейно вглубь.

– Хотите сказать, что он здесь нашел что-то такое, чье изменение не допустит как нежелательного события, так и нежелательных изменений? – Ада с плохо скрываемой восторженностью повторила мысль капитана. – Как с Институтом: остановиться не слишком далеко, но и не слишком близко, чтобы колебания времени затухали, не доходя до актуального времени и чтобы проводить исследования.

Андрей смотрел на капитана с неподдельным удивлением, но скорее из осознания гениальности идеи, вероятно направляющей Тимура в последнее время. Если у него все получится, он может стать пионером в области, до которой еще не дошли сотрудники Института, находящиеся только на этапе сбора необходимой информации. А дальше что, новая должность, доселе никем не занятая, новый отдел по корректировке событий. Однако сам Тимур этого не получит. Тимур здесь разве только ради своих интересов, за которые он поплатится не только карьерой, но и свободой, а может и жизнью.

– Если это действительно так, то план розыска должен немного расшириться, – сказала Ада.

– Например? – поинтересовался капитан.

– Будем действовать согласно плану. Но добавим вот ещё что. Поднимем данные о жителях города, их связях с другими городами, проезды, проживания, смерти. Выведем самые актуальные пересечения, исходя из возможности минимального искажения будущего уже только для Тимура.

– Отлично! Значит, нам нужен архив.

– Да. Хоть здесь и не используют уже бумажных носителей, нам придётся вручную загрузить данные. Архив переместили недавно и сейчас тщательно охраняют. Прежнее здание подожгли. Но уничтожить данные не смогли.

– Разделимся. Всё вместе заходить не будем – привлечём только больше внимания. Вот здесь отличное место для обзора тому, кто останется снаружи.

Бегишев вывел на общий экран какое-то публичное заведение с широкими окнами, выходящими практически на нужное им здание с архивами.

Глава 9. Консервы

Временный штаб генерал-полковника Симпсона был стремительно, в считанные часы развернут на границе города в двух километрах от силового барьера. Полифункциональное двухэтажное здание уже было домом для него. Он уже привык к этому безразличному кабинету: стены, потолок, даже рабочий стол – все является частью сложной конструкции, которую может собрать всего лишь взвод солдат. Но гений инженера, отца этого грандиозного творения, не отражался в серой поверхности стола, будучи растворенным во всем существе здания.

Однако Симпсона это уже давно не поражало, в отличие от молодых офицеров, впервые увидевших процесс сборки. Однако и они со временем начинают относиться к этому, как к чему-то обыденному.

Симпсон стоял перед окном и наблюдал на разобранный силами двух взводов аэродром. Солдат копошились вокруг колоссального вида грузового самолета. перед ним разгружали ангар, чтобы принять его. рядом выскакивали маленькие истребители, которые уже загоняли в другой ангар гораздо меньших размеров. Сжигающий нервы шум двигателей доносился до сознания Симпсона, вызывая в нем воспоминания о многочисленных боевых действиях, в которых он принимал участие, в которых ему довелось выжить. Будучи молодым старлеем, по выпуску из учебки он уже спел познать всю жестокость металла. Жестокость обычно относят к чему-то человеческому, что способно действовать. Но Симпсон так не считал. Жестокость открывается, как только люди прячутся за металлом. Времена первой кампании против Альянса все были в наивных знаменах о свободе и правах. Ужас, сменивший их при первой встрече с разрывающими на мелкие ошметки мяса металлом, разразился истошным криком в умах тех юнцов. Симпсон с тех пор стал смотреть на все это как на театральное действие, сценарий которого известен только командирам. Не оставляя в покое Симпсона, сценарий заставил его двигаться вверх по карьерной лестнице, не задерживая подолгу внимание ни на товарищей, ни на подчиненных. Он строил планы, мастерил стратегии, учитывающие в первую очередь выживание его людей даже в самой поганой ситуации. Однако он отлично осознавал, что это до тех пор, пока они находятся в его подчинении. Они есть сила войны. Они знают отлично сами, на что идут. Он же стремится творить сценарий. Также стремительно прибыв на место несения службы, сразу после назначения в новую для него должность – командующего восточным фронтом обороны. Даже поставленные сроки опередил.

Симпсон всмотрелся в приближающийся к аэродрому транспорт. Он сперва не поверил собственным глазам, но все же осознал, что человек внутри кабины еще в юности питал слабость к антиквариату.

Ионолеты пожирали слишком много энергии и были громоздкими чисто из-за сетки электро-статического движителя, под которым скрывался фюзеляж. Уже давно ионолеты используются в оборонке, а позже и в качестве общественного транспорта, однако со временем их популярность падала. Людей волновала и эстетическая сторона прогресса. Все же есть сегодня многие, кто предпочитает бесшумность и незаметность скорости и эстетике. Один из таких вот ионолетов завис над посадочной площадкой, дожидаясь разрешения на посадку. Этот экземпляр, видимо, был создан для перевозки четырех, максимум шести человек. Получив разрешение, он плавно, вертикально сел.

Симпсон не видел, как из кабины выбирается человек. Он вышел из штаба тому навстречу. Дежурный отдал ему чсть, но тот проскочил мимо, не обратив внимания. Он уже вышел на свежий воздух. Шум пыхтения над транспортником предстал перед ним. Это не задержалось в поле его внимания, даже не сколько из-за привычности к этому, сколько из-за проворности гостя, уже стоявшего перед ним. Этот мужик слегка растолстел, его черные волосы стали длиннее, тяжелые брови, горбатый нос, подвижная нижняя челюсть – они остались такими, какими Симпсон помнил их. На нем была полицейская форма, погон указывали на звание генерал-майора. Несмотря на грузность своего тела, его выправка могла заставить завидовать любого офицера. Он встал прямо перед Симпсоном.

– Здравия желаю, генерал-полковник! Начальник полиции города Хартов генерал-майор Вишневский…

Равик Вишневский, а ты мало изменился, подумал Симпсон, взирая на своего гостя. Он махнул рукой, дав понять Вишневскому, что ему не нужен его доклад. Вместо этого он протянул тому руку. Вишневский холодно посмотрел на нее, но все же пожал руку.

– Генерал-майор полиции! – с гордостью в голосе сказал Симпсон.

В ответ молчание.

– Что ж, не будем терять ни минуты. Прошу в мои апартаменты, – заторопился Симпсон.

Мужчины вошли в здание штаба, безликое снаружи и пустое внутри. Симпсон шел впереди, однако краем глаза заметил любопытствующий взгляд Вишневского. Тот осторожно осматривал все углы, складки конструкции подобно сканеру. за все время, что Вишневский шел до кабинета, он не проронил ни звука. Войдя в кабинет Симпсона, он остановился в четырех шагах от его стола. Симпсон нажал на панель управления на поверхности своего стола и любезно указал на стальной стул, выпрыгнувший со скрипом из-под пола. все ли в этом здании управляется отсюда, подумалось Вишневскому. Он присел, вслед за ним присел и Симпсон.

– Ну, здесь мы можем поговорить по душам, – слащавая улыбка не сползала с лица Симпсона.

– Так точно, генерал-полковник, – сухо ответил Вишневский.

– Ну что ты такой чинный? – Симпсон откинулся на спинку своего стула. – Словно и не знакомы. Сколько времени прошло-то?

– Много, – все также механически ответил Вишневский.

Симпсон ожидал чего-то подобного, поэтому не стал начедать дальше. Он решил действовать издалека.

– Я заметил, как ты осматриваешь мой штаб, – сказал он, обводя глазами пространство вокруг себя. – Это настоящая находка для путешественника.

Вишневский сам слегка покрутил головой, после чего его внимание снова вернулось к Симпсону.

– Она может захлопнуться, когда кто-либо находится внутри?

– Хех. Хороший вопрос, но смею тебя заверить, что здесь повсюду датчики, следящие за тем, что происходит внутри. Если будет обнаружено что-то лишнее, он не будет становиться переносной сумкой, как ни старайся, – Улыбка на лице Симпсона стала только шире после этих слов.

– Значит, обмани датчики, – скажем, измени минимальный вес содержимого внутри, – и ты получишь консервную банку, – Вишневский же спокойно наседал относительно возможности оказаться запертым в переносной сумке.

– Хм. Верно, но здесь полимодальные датчики. Они следят не только за весом, но и за движением, температурой, которые разнесены друг от друга, так что измена одного, не вызовет измены в других. Да и для этого понадобится непосредственный доступ к закрытой системе. Дистанционно это сделать невозможно! – победоносно заявил Симпсон.

Наверно, в его голове сейчас кровавые консервы, как он сам выразился. Это ему первым пришло в голову при виде чуда инженерной мысли? Симпсон видел ионолет, что посчитал все той же частью консерватизма, но никак не мог взять в толк, почему того не поражал его штаб? Может он настолько не любит перемены и прогресс?

– Осмелюсь предположить, что вы вызвали меня сюда не любезничать, – спокойно сказал Вишневский после недолгой паузы. – Нужна сводка? Или вы желаете лично ознакомиться со служащими города Хартов?

Дружеский запал слегка поугас у Симпсона. Он разрывался между необходимостью соблюдать субординацию и желанием высказать своему гостю причины аудиенции. Как Вишневскому удается соблюдать спокойствие, проявляя при этом такую наглость? Да что там говорить? Все тот же старый Равик Вишневский, еще будучи кадетом внушавший Симпсону трепет и уважение своей непоколебимостью. И эти чувства до сих пор таятся в нем.

– Что ж, давай по делу. Каковы энергозатраты?

– Данный вопрос не совсем находится в рамках моей власти, однако могу вам доложить об исправности работы ТЭА. Если что-либо пошло не так, это стало бы известно. Что-то не так с барьером?

– Нет, я лично удостоверился в исправности как основных, так и запасных генераторов.

На лице Вишневского застыло лишь ожидание.

– Не слишком ли неудобен ионолет? – Симпсон словно сквозь джунгли пробирался своими вопросами, держа в руках лишь палку.

– Как раз-таки наоборот. Даже очень подходит для городских условий.

– Вот как? – протянул Симпсон. Он дождался подходящего момента. – Хорошо. Помогает ли с этим вот?

Он, проведя рукой по панели управления, вызвал экран на поверхности стола. Высветилось изображение полуразрушенного здания, на котором, закрывая практически все здание, красовался плакат, изображавший оскалившегося солдата. Это все было, однако, лишь фоном для группы людей в черных масках.

– Говорят, что после объявления возможности мирных переговоров, да не где-нибудь, а в Хартове, здесь усилилось националистическое движение, вроде этого, – Симпсон ткнул пальцем в изображение. – Сначала были противники войны, а теперь это.

Вишневский молча смотрел на изображение, крутя своей челюстью в раздумьях.

– Подобных толков не было с тех пор, как разобрались с национальной партией, ее же идеи оказались очень живучими, однако, – продолжал Симпсон, подталкивая тем самым своего гостя к ответу.

– Не партия, но идеи, – заявил Вишневский.

– Что?

– Партия может и мертва, но идеи – это нечто более живучее. И более опасное.

Вишневский положил на стол небольшое устройство, включил его, после чего данные передались на экран стола. Появилось изображение длинноволосого человека, прикованного к стулу, в котором он полностью обмяк и опустил голову, походя на труп, в комнате с голыми стенами, да к тому ж без окон.

– Идеи опасны от их непонимания, – подытожил Вишневский. – Это студент четвертого курса технологического университета Хартова. Его группировка называет себя "Красные знамена", о чем мог свидетельствовать красный фон на их плакатах. Название самое тривиальное. Это в основном молодые студентики, решившие, что они будут бороться за свободу, по-своему, – Вищневский аж подчеркнул последнее слово, выражая тем самым свой нейтралитет в политике. – Он много успел рассказать, например, про своих товарищей. Мы отлавливаем их уже. Однако на свободе остается их лидер, лица и имени которого никто даже не знает.

Симпсон приоткрыл рот, но тут же спохватился, вновь став инспектором.

– Кто-либо еще знает об этом? – сказал он, кивнув на иизображение пленного.

– Лишь ограниченный круг людей, которым я доверяю. И ему не причиняли физического вреда. Использовали только методы со времен нашего обучения, – спокойно сказал Вишневский.

"Со времен нашего обучения!" – воскрикнул мысленно Симпсон.

– Они террористы, и для них существует специальная статья в законе.

– Я знаю. Они подрывали с помощью самодельных бомб государственные учреждения. Изначально обходились без жертв, однако последний теракт затронул жизни двоих моих людей… – в голосе Вишневского наконец-то стали проявляться эмоции. – Мы почти предотвратили тот последний теракт, однако ж немного опоздали. Это опоздание дорого обошлось. Поэтому, если изволите, я сам в будущем их жизнями.

Вишневский жаждет мести? Но он же не настолько импульсивен, чтобы карать своих обидчиков. по крайней мере не сейчас. Он ждет. Но чего? Хочет сдать их государству? Он явно не абы где держит этих студентиков. Он, видимо, все предусмотрел. Еще с юности ратовал он за справедливость. Борьба та его подвела. Но что ж теперь? Может быть, в столице у него есть друзья, обладающие властью и для этого грязного дела? Что за история с секретной тюрьмой? Он также полностью уверен, что может спокойно показать подобные фото Симпсону и уйти по своей воле.

– Ты ведь не забыл меня, Равик? – спросил Симпсон.

– Нет… Карл, – Вишневский буквально натянул эти слова на их содержание.

Симпсон вытащил из стола бутылку с темной жидкостью и две рюмки.

– Местный коньяк. Говорят, он также хорош, как и столичный.

– Врут, – вздохнул Вишневский, но от рюмки не отказался, залпом опрокинул ее и, поморщившись, поставил ее обратно.

Симпсон и сам понял, что врут. Явно намешана какая-то дрянь для вкуса, чтобы противопоставить его какому-то потному привкусу. Но лишь противопоставить, не скрыть. Не получилось бы. Однако он хорошо продается. Местные привыкли небось, а для некоторых, особенно проезжих, это может быть источником новых вкусовых ощущений.

– Прошлое в прошлом, Карл. Зачем ты вообще здесь?

Симпсон вздохнул. Несмотря на возможность вертеть Вишневского как только ему взблагорассудится, он все еще питал уважение к этому человеку. Даже побаивался.

– Равик, я прибыл сюда, чтобы следить за развитием ситуации на границе с Альянсом. Но как бы то ни было, я должен сказать, истинная причина нашей беседы менее тривиальна.

Вишневский обратился целиком и полностью вниманием своим к Симпсону.

– Президент лично отдал мне приказ прибыть сюда и проследить за возможным пересечением границы группы диверсантов.

Дыхание Вишневского несколько замедлилось. Симпсон понял, что выбрал правильный момент для последующих слов.

– Так вот. Накануне мирных переговоров в Хартове. Это попытка срыва планов нашего государства. Об этом никому неизвестно, за исключением малого круга высокопоставленных лиц. Президент решил сыграть с этим: нет диверсантов – есть мирные переговоры, есть диверсанты – есть возможность выставить Альянс в неблагоприятном свете перед всем мировым сообществом. Разведка указала приблизительные координаты перехода диверсантов через барьер.

Вишневский вскинул брови, нижняя челюсть выпятилась вперед.

– Да, я и сам скептически отнесся к этому. Барьер способен остановить тяжелую технику. Что уж говорить про людей. Но им удалось. полтора часа назад трое неизвестных перешли барьер. Мы узнали об этом только потому, что поставили датчики гораздо дальше барьера, в указанном заранее секторе, да к тому же проверяли напряжение в сети. Напряжение подскочило. Это могли бы и не заметить. Диверсанты имели практически стопроцентную, как мне сказали, маскировку. На данный момент они вот-вот войдут в Хартов.

Симпсон вывел на экран карту, на которой было изображена прерываемая дважды линия, идущая от линии барьера до границы самого города.

– За ними следят, используя высокочувствительные датчики. Держим их на расстоянии. Есть подозрение, что они скоро всплывут в этой части города.

Он ткнул пальцем в место на карте, которая была обозначена как "Старый город".

– Это и есть предмет столь сложной политической игры "Будет – не будет"? Для того что бы в случае форс-мажора разобщить силы Альянса их пропустили?

– Они сумели преодолеть силовой барьер, который мы раньше называли непроницаемой стеной. Одни лишь высокие технологии, подобные этим, могут заставить их задавать друг другу неудобные вопросы, ну а сели им плевать, то можно указать на то, что это акт агрессии во время мирных переговоров.

– Но зачем так рисковать? Они же не идиоты. Или же они подставят наше правительство?

– Ты, Равик, как всегда весьма проницателен, – Симпсон улыбнулся, однако в ответ ничего не получил. – И вот здесь мы подходим к тебе.

– Слушаю внимательно.

Симпсон опрокинул еще одну рюмку, и он тут же признал, что это пойло только на раз. Хотя есть существенный плюс: это алкоголь. В данном случае этот плюс слабоват все-таки.

– Я понимаю, что это твой город, Равик. Мне нужен человек компетентный, знающий этот город. Ты должен следить за ними. Военное вмешательство в данном случае запрещено. Ты подходишь для этой роли как никто другой.

Повисла тишина. Вишневский опрокинул рюмку, причмокнув, после чего сказал:

– Я согласен.

Внутри Симпсон ликовал. Да! У него получилось.

– Но при одном условии, – добавил Вишневский.

– Что же за условие?

Ликование Симпсона приутихло.

– Ноги твоей и твоих людей в Хартове не будет.

Кто кем манипулирует, пронеслось в голове у Симпсона. Он раскрыл перед ним карты, пригласив к беседе, как друзья. Вишневский же все это время подвергал его границы аннексии. Он понял это только сейчас.

– Я рад, что ты вернулся, Равик, – Симпсон то ли пытался вернуть старого Равика, то ли свою власть над ним, которой, возможно, у него никогда и не было, то ли и то, и другое, то ли он наконец-то проявил искренность.

– Я никуда и не уходил, Карл, – все также спокойно, что несколько пугало, сказал Вишневский. – Но это мой город, а значит мои методы и моя команда. Слава мне не нужна. Мне не нужен кавардак в Хартове. Даже по окончании этой истории ни тебя, ни твоих людей в своем городе видеть не хочу.

– Нет. Он не манипулировал. Он просто не умеет это. Просто бьет. Знает куда и когда.

– Мы ведь оба можем помочь друг другу, – сказал Симпсон после непродолжительного раздумья.

– Согласен. Я буду прикрывать твой тыл. Я прошу с твоей стороны одного: невмешательства.

– Хорошо, – напряженно сказал Симпсон. Он понимал, что ничего не может поделать, все же решил предпринять последнюю попытку: – У меня есть средства специально для этого дела. Например, маскировочные костюм последнего поколения.

– Такие же, как и у них? – Вишневский кивнул на карту города, намекая на рех практически незаметных диверсантов. – Я помогу, но только на моих условиях, Карл.

– Да ты не оставляешь мне выбора.

На кране стола высветилось новое окно.

– Что ж, я должен проверить грузовой самолет, – Симпсон кивнул в сторону аэродрома.

Вишневский и сам уже собирался уходить. Было понятно, что их беседа подходила к завершению.

– Тогда, видимо, наше время истекло, – сказал он.

Симпсон хмуро посмотрел на него, однако промолчал. Щелчком по экрану, он послал данные о диверсантах на устройство Вишневского. Тот принял их, после чего Вишневский положил девайс обратно во внутренний карман.

– Мне важно, чтобы ты докладывал о ситуации каждые двенадцать часов, – сказал Симпсон.

– Есть.

Мужчины вышли вместе из здания штаба, отдали честь друг другу. Вишневский направился к ждавшему его ионолету. Симпсон же наблюдал, как уходил его старый друг. Когда ионолет бесшумно взмыл в воздух и также бесшумно направился обратно в Хартов, он с тяжелым выражением лица направился к команде, работавшей над грузовым самолетом. Это корыто он собирался использовать для секретной перевозки груза, техники и солдат. Судно громоздкое, малоповоротливое, но крайне вместительное и мощное. отличное судно для масштабной переброски сил.

Однако это самолюбование не могло успокоить сейчас Симпсона, метавшегося внутри от гнева до гордыни и обратно. Он нашел отличного союзника, но тот слишком много себе позволяет. Или же он сам тому дозволял такую наглость? Да, он хотел сыграть на старых дружеских чувствах, но на это не повелся его новый старый союзник. Что ж, гнев можно использовать и в другом направлении. Например, держать в тонусе своих подчиненных, тех, что так долго возились с самолетом.

Водопад мыслей сокрушал разум Вишневского, хотя по его лицу этого нельзя было сказать. В кабине ионолета он молча сидел и обдумывал все, что услышал от Симпсона.

Этот человек не изменился, думал он, даже наоборот, стал еще лицемернее прежнего. Вишневский не доверял Симпсону, хотя он мало кому доверял. Однако он точно понимал опасность любезностей с этим человеком, что тот ни перед чем не остановится ради достижения своей цели. А ео цели? Они связан только с нм самим. Точнее даже можно сказать, что у него одна лишь цель – власть. Однако он решил ему помочь, потому что так было надо. Вишневский не хотел с ним играть. Он понимал, что это задание есть не разделение власти, но разделение ответственности. Да, ему сейчас так проще, однако в случае чего непредвиденного всех собак спустят на него же.

Вишневский вспомнил утро этого же дня. Как к нему пришел лично начальник главной разведывательной службы. Маленький, ничем не выделяющийся человек, такой вот чинуша в очках. Его было трудно выделить из толпы, зато он был достаточно умен, чтобы стать начальником разведки. Даже фамилия была у него подходящая – Грау. Может она родная, а может он ее сменил специально. Это неизвестно.

Грау же был товарищем Вишневского. Они познакомились, когда Вишневский стал начальником полиции Хартова. Война с Альянсом заставляла не обращать внимание разведки на внутренние криминальные элементы. "Красные знамена" их не особенно волновали. хотя среди них и могли завестись скрытые террористы, особенно учитывая пограничный статус города. это обеспечивало взаимодействие ГРС и полиции Хартова, на секретных основах. Грау помог Вишневскому обустроить в Хартове тайную тюрьму для террористов. Он даже обеспечил его современными технологиями, вроде маскировочных костюмов последнего поколения и недавнего новшества в виде мобильных антивзрывных контейнеров. От Вишневского же требовалось содействие в поимке реальной угрозы для государства.

Вот и этим утром Грау не просто так появился на его пороге.

– По самым свежим данным планируется проникновение диверсионной группы на территорию Хартова. Прямо через барьер. – проговорил он.

– Это возможно? – удивился Вишневский.

– Самого это не радует, однако есть источник, который указал слишком уж точные координаты. Президент доверяет ему. Я – нет.

– Почему?

– Работает с нами недавно, откуда взялся, неясно. Успел себя зарекомендовать, однако, поэтому ему и доверие. Моя же работа – не доверять никому. Возможно, он работает вовсе не на нас. Возможно, не один. Поэтому я подготовил для него игру. Даже если диверсионная группа действительно существует, это не значит, что цельная картина. Мне понадобится твоя помощь.

– Хм. И в чем же она будет заключаться?

– Ты ведь знаком с генерал-полковником армии Симпсоном?

Вишневский затаил дыхание.

– Вот именно он и нужен для игры. Однако без тебя здесь тоже никуда. Его назначили командующим восточным фронтом обороны. Предположительно, он уже в пути в Хартов. Я видел его досье и думаю, что он будет поступать так, как нужно мне. Он свяжется с тобой, чтобы вести собственную игру. Т же должен ему подыграть.

– Он не заподозрит?

– Знает только про диверсантов, а больше ему и не нужно. Не заподозрит.

– Дай-ка догадаюсь, он всего лишь отвлекающий маневр для этого таинственного источника? – ухмыльнулся Вишневский.

– Да. Понимаю, что любви к нему ты не питаешь.

Вишневский промолчал.

– Но не суть.

– В чем же вообще заключается моя роль?

– Ты-то и будешь следить за диверсионной группой. Появится на самом деле – глазу с них не спускай, не появится – это тоже что-то значащее.

– Симпсон потребует ему докладывать.

– Сперва мне, – Грау будто на граните отчеканил эти слова, – потом ему. Будем давать ему столько, сколько нужно.

– Это может быть связано с мирными переговорами?

– Боюсь, что да. Но президент думает использовать это против Альянса. Это опасно. И будь с Симпсоном помягче.

– О, я буду сама искренность, – ухмыльнулся Вишневский. – Если эти ребята проникнут за барьер, мне нужно только следить за ними? Что если будет форс-мажорная ситуация?

– Я обеспечу тебя последними игрушками. Мне нужно только, чтобы ты только следил за ними. Чтоб все прошло тихо.

Бурлящий поток мыслей. Снова в кабине ионолета. Снова тяжесть тела. Первая часть плана прошла успешно.

Глава 10. Сатир

Сатир оглянулся в попытке рассмотреть полицейский аэромобиль, следовал он за ними, но кругом были лишь незнакомые машины, принадлежащие всеобщему потоку.

– Они в любом случае за нами не последуют, – заявил Столина.

Сатир только сейчас обратил на него внимание. Он им сейчас помог сбежать от полиции?

– Вы так уверены? – спросила в сомнении Юля. – Что если они и вас видели? Они могли бы тогда заблокировать ваш аэромоб?

– Не заблокируют. – спокойно ответил Столин. – Не смогут.

– Стоп! – мотнув головой, гаркнул Сатир, что аж Юля осеклась, Столин же внимательно посмотрел на него в зеркало заднего вида на лобовом стекле. – Вы нас что, поджидали?

– Да, я ждал вас, – кивнул тот.

– А в кафе вы действительно были по работе?

– По работе, – вновь кивнул Столин.

– Что же вы делаете сейчас? Я не понимаю. Куда мы вообще направляемся?

– Что происходит? – передразнила Сатира Юля. – Этот человек вытащил нас из лап большого брата! Что происходит с тобой?! Кто вообще тебя за язык тянул? Думаешь, я не знаю, что меня могут прослушивать? Вот посмотри!

Она гневно вытащила из своей сумки прибор, размером с кулак, и вложила его в руки Сатиру.

– Что это? – недоумевал тот.

– Это глушилка! – выпалила она. – Собрана вручную специально против больших ушей с глазами. Мне и моим друзьям приходится её таскать повсюду, потому что к нам обращают повышенное внимание.

Да, конечно. Ему же говорили об этом.

– Нашу организацию в любой момент могут поставить вне закона, продолжала Юля. – Из-за катастрофы на твоей экостанций, которая произошла прямо после твоего приглашения, я чертовски рисковала приходить. Но если б я не пришла, это могло вызвать только больше подозрений.

Сатир, держа в своих руках увесистый прибор против подслушиваний, начинал ощущать себя крайне глупо. Молчать ему не хотелось. Ну, теперь можешь говорить. А что говорить-то? Сказал то, что сказал. Сейчас ничего в голову не приходит. Внутри аэромоба повисла тишина. Лишь тяжёлое дыхание Юли срывалось в пустоте.

– Я идиот. Ты права. – Рухнувшим голосом сказал Сатир после продолжительного молчания.

– Думаю, ты просто не понимаешь, что происходит, – внезапно вклинился Столин. – Не видишь всей картины целиком.

– О чем это вы? – недоумевал Сатир.

Юля несколько оживилась, прислушалась к профессору. Она спросила:

– Мне вот тоже интересно, зачем вы нам помогаете?

– Подумай хорошенько, Юлия. Как хорошо ты знаешь устройство всей системы экостанций? – все тем же мягким голосом сказал Столина.

Юля приоткрыла рот от удивления, но, спохватившись, тут же его закрыла, глубоко вздохнула, выдохнула, сказала, едва сдерживаю свое любопытство:

– Вы знаете?

– Да, знаю, – кивнул Столин.

– О чем это вы? – Сатир казалось, что он попал в какое-то тайное общество, с чьими правилами он должен знакомиться на ходу.

– Юлия, расскажи ему. Он должен знать.

Юля замешкалась поначалу, однако пересилив себя, она повернулась в полоборота к Сатиру. Её лицо приняло самое серьёзное выражение, какое только доводилось тому видеть за все то время, что они знакомы. Она начала:

– Система неусточива. Катастрофа на твоей экостанций – одна из многих. Но эта первая таких масштабов, да к тому же повлекшая за собой человеческие жертвы, – она говорила, но украдкой просматривал на Столина, проверяя, о том ли речь их согласована ранее была. Не получая никаких возражений, она вновь возвращалась к Сатиру: – Её уже невозможно было скрывать. Моя организация собирает об этом информацию уже более полугода. Это происходит повсюду, и это скрывают. То есть пытаются скрывать. Это ударит по репутации Совета.

Юля замолчала. Сатир внимал каждому её слову. Он ещё сомневался в ней? Немножко, самую малость, но сомневался. Действительно, идиот. Но как же так? Это и есть вся цельная картина? Он и Юля лишь пара мазков на масштабном холсте?

– Постой, погоди, – качая головой сказал он. – Если система неусточива, то с ней надо разбираться, а не скрывать. От этого зависит буквально все живое.

– Но они ничего не делают.

– Почему?

– Потому что они не знают, что происходит, – Столин снова появился между ними.

– В смысле не знают? – переспросил машинально Сатир

– В прямом. – отчеканил Столин. – Они сами не понимают, почему происходят сбои. Один сбой за другим, каскадом. Остановить не могут. С каждым разом все хуже и хуже. Произошла авария с жертвами. Что дальше?

– Если это не остановится, будут падать целые города, – ужаснулась Юля. – Если это просочится в СМИ, подымится паника.

Масштабный холст, который рвётся на куски. Вот она, общая картина.

– А вы? Какую роль во всей этой истории играете вы? – обратился Сатир к Столину.

– Пытаюсь не допустить катастрофы. И вы двое можете мне в этом помочь.

– Это как же? – удивилась Юля. – нас обоих могут уже разыскивать. Нам бы самим не попасться.

– Разыскивать могут сейчас только тебя, Юлия. Да и то, чтобы снова вести за тобой слежку. Сатир же им не особо нужен. Думаю, вам нужно пока держаться вместе, иначе для вас обоих соорудят новую тактику. Я вас высажу здесь вот.

Он свернул по жёлтой дороге в направлении центра города, но остановился у прозрачной стены одного из близлежащих райончиков.

– Что, так просто? – выпалила Юля.

– Да. Зачем все усложнять? – ответил Столин. – Нам лучше не появляться вместе. – Я свяжусь с вами позже.

Сатир и Юля вышли из аэромоба. Столин кивнул им и улетел дальше. Сатир неуверенно обернулся. За стеклом проходили люди меж ярких вывесок и витрин. Отсюда можно на метро добраться до дома. Он оглянулся на свою спутницу. Та стояла, взирая на многоуровневой поток аэромобов. Она все ещё ждёт, что за ней придут?

– Юля! – окликнул её Сатир.

Она наполовину лишь обернулась, готовая вновь вернуться к потоку.

– Пошли. Домой.

– Он исчез также быстро, как и появился, ничего толком не объяснив, – сказала Юля, не двигаясь. – Каковы вообще его планы?

– Мы можем это обсудить подальше от дороги?

Юля снова посмотрела на дорогу, потом на прозрачную стену, отделявшую их от людей. Она неуверенно повернулась полностью к стене и пошла мимо Андрея. Открылся проход. Наверняка их уже опознала ситема слежения. Но Андрей уже не особенно-то и волновался об этом. В отличие от Юли он, как это ни странно, ощущал спокойствие. Столин ли на него так подействовал – непонятно, да и не хочется понимать. Он прошёл на улицу, полную плавающих в бурлящем свете людей.

Он не решался заговорить. Многое уже было сказано. Чего добавлять? Зачем? Однако это молчание тяготило. Юля шла прямо, просто куда глаза глядят, казалось. Когда же Сатир открыл рот, чтобы хоть что-нибудь сказать, она его опередила:

– Не говори, прошу.

Андрей закрыл рот, так и не сказав ничего.

Люди в разноцветных одеждах, с яркими и тусклыми волосами, хмурые и весёлые, нейтрально порой настроенные, проскакивали мимо, не задерживаясь подолгу на одном месте. Над головами их пестрились огромные вывески, реклама. Порой встречались группы туристов, стоявших посреди прихожей части, разглядывающих мир красок над их головами. Хоть рекламу можно было интегрировать в чипированный мозг напрямую, закон значительно ограничивал эту возможность. Любой, кому попадался такой спам, превышающих лимит, что можно было узнать по встроенной функции, а не как раньше – с помощью специальной программы, мог обратиться в полицию. Полиция принялась бы за расследование и в случае обнаружения злоумышленников могла принять меры по расчипированию. Страшнее этого не было ничего, разве что смерть. Нечипированным же было уготовано лишение свободы до пятнадцати лет. Такая строгость объяснялась опасностью прямой рекламы. На заре чипирования что только не делали с не ограниченными возможностями усовершенствованного человеческого мозга. Первый сбой в обществе не заставил себя долго ждать. Толпа обезумевших чипарей чуть не уничтожила город. Они метались из стороны в сторону, агрессировали и убивали. Власти в экстренном порядке заглушили чипированные разумы, – что от них осталось, – обозначили зону карантина и инициировал впоследствии расследование. Этот день вошёл в историю как день скорби. Историческая съемка показывала улицы, по которым невозможно было ступить из-за трупов. На Центральной площади воздвигли монумент. Человек охватывает свою голову большими руками, что лица его не видно толком. Он скрывал боль, просачивающуюся сквозь пальцы – такое впечатление накладывала эта скульптура на Сатира. В основании, у ног застывшего человека выгравированы всего два слова: “Наш мир”. О чем хотели сказать авторы? Что мир внутри должен быть под замком? Или что внешний мир тоже должен существовать? А может смысл в этой пресловутой двойственности. И то и другое верно, потому что ошибка – это то, что вызвало появление этих слов. Ошибка тоже верна.

– Ты в порядке? – голос Юли доносился откуда-то издалека.

Сатир заметил себя стоящим посреди оживленной улицы, смотрящим прямо на группу туристов, которые крутили подобно болванчикам головами по сторонам. Он же смотрел на них и словно старался вникнуть в причину, по которой он сам смотрит на них. Видит же перед собой шаблон, на который надо что-то нанести. Он обернулся. Юля смотрела на него перепуганными глазами.

– Сатир, ты меня напугал, – проговорила она.

Сатир уставился на нее, не понимая, что она вообще здесь делает. Хотя есть трудность: он про себя-то ответить не может. Он лишь задал ей один вопрос, внезапно осенивший его мозг:

– Юля, ты помнишь монумент на Центральной площади?

– Что? – она часто заморгала, никак не ожидая столь далекого от их местоположения, да и вообще их положения дел, вопроса. – О чем это ты? О "Нашем мире" что ли?

Да, о нем самом! – он в возбуждении подскочил к ней, заставив ее только больше напугаться. – Слова у ног: "Наш мир" – что они вообще значат?

– Ты головой не ударился случаем? Каким боком ты вообще про нее сейчас вспомнил?

– Так ты имеешь представление о том, что имел ввиду создатель скульптуры?

– Мое мнение таково… – Юля замялась. Ей было некомфортно сейчас, однако она не хотела бросать здесь Сатира. Тем более в таком положении. – Я хочу сказать, что… Мир, который существует, существует потому что он наш, потому что мы можем назвать его таковым. Другие в нем – опасность.

Почему же не сказать: "Мой"? "Мой мир" вместо "Наш".

– Может потому что "Наш" относится ко всем, а "Мой" к кому-то конкретному. Между чипарями существует связь, что-то вроде сети, в которой они обмениваются на подсознательном уровне информацией. Это им необходимо для поддержания социального взаимодействия, для избежания эмоционального истощения. Именно это очень хорошо можно было раньше использовать для внесения вирусов. Есть предположения, что так и было во время Скорбного дня. Сейчас есть протоколы, которые ограничивают их взаимодействие, оставляя небольшую брешь для подсознательного обмена информацией.

Он отвернулся от туристов и прямиком обратился к Ане:

– Нам надо посетить Центральную площадь.

– Что?! Зачем?

– Чтобы рассмотреть этот монумент получше.

– Но мы же видели его тысячу раз. Что ты хочешь там нового открыть?

– Если б я это знал, то ничего открывать и не надо было бы. Мы просто прогуляемся.

Аня смотрела на него как на полоумного. Она осмотрелась по сторонам. Не встреча ничего, что могло бы быть причиной остаться здесь, она согласилась.

Они воспользовались капсулами метро. Эти шарообразные кабины вмещали до четырёх человек, однако они были крайне мобильными и обладали огромным количеством степеней свободы, перемещаясь по подземным тоннелям в вертикальном, горизонтальном, диагональ ном направлении со скоростью в полтысячи километров в час. Для того, чтобы находящиеся внутри люди не превратились в кровавую массу, использовались антиинерционные излучатели, уравнивающие ускорение машины и живых организмов внутри неё. Каждая молекула внутри неё двигалась согласно движению капсулы. Сатир и Юля были на Центральной площади спустя пять минут.

Среди тысяч прохожих они пробивались к заветному монументу, приуроченному к одному из самых мрачных событий в истории человечества. Вот толпа зевак окружила место прямо перед огромными колоннами парламента. Над головой возвышался человек, стоящий на коленях и обхвативший свою голову руками, вызывая в наблюдателях ощущение невыносимой головной боли, тяжести, тревоги, что наш мир беззащитен, и никто кроме нас самих о нем не позаботится.

Юля смотрела на изваяние с неподдельным отвращением, страданием в лице. Сатир сам ощущал дискомфорт от лицезрения сего художества, являющего собой напоминание о том, чему никогда нельзя позволить повториться.

Странно, но Сатир ожидал от посещения этого места чего-то иного. Не было того, что он почувствовал, когда смотрел на туристов. У него есть вопросы. Нет ответов. Нет возможности должным образом все это сформулировать.

Глава 11. Поездка на вагонетке

Сколько лет нужно отмотать назад, чтобы с уверенностью сказать, что это именно тот самый момент, с которого я стал таким, какой я есть сейчас? Не просто сказать, что человек воспитан так, а указать на точку в пространстве-времени, являющую собой поворотный пункт в дальнейшей жизни, который определил смысл существования или даже смысл отказаться от существования, а лучше: смысл отказаться от самого смысла. Но что если человек не хочет отказываться от смысла и при этом желает устранить причину его возникновения, ведь именно благодаря этому он понимает, чего и почему он желает? Как далеко могут завести человека эти вопросы, тем более, если он имеет возможность проверить их на практике? Тимур совершил далекий прыжок в прошлое, задолго до появления его и его родителей. Возможно, сейчас он отошел от расчетов и готовится действовать, а может, уже это делает. Отдельно взятый человек – плод истории человечества, но и человечество состоит из отдельно взятых людей. Может, Тимур так и пришел к этому: стал рассматривать человека в более широких временных масштабах? Он не просто продукт истории – он создает историю. А здесь, далеко от того момента, как история создала его, он стремится изменить историю так, чтобы исчезла только причина, но следствие было минимально затронуто. Не рассматривать историю как строгую цепь причин и следствий, а как архипелаг островков с их относительной историей. Чем дальше друг от друга, тем меньше их обоюдное воздействие. Тимур не всемогущ, он просто гениальный оператор. Ну или возомнил себя таким. До сих пор его и всех остальных операторов от злоупотребления возможностями устройства сдерживала претэтика. Зачем нужен был сам закон, если человек лишь своими мыслями контролирует себя? До сих пор эта система была идеальна. И да, Ада была права, сказав, что Андрей боится зверя, именуемого многими временем. Смотри, но не трогай! Он как огонь Прометея – прекрасный и опасный для недругов, но не только для них, если не научиться им пользоваться, что возможно только при познании страха перед ним. Тимур познал этот страх, но теперь он переступил черту, отделяющую страх перед огнем от использования его. Система его больше не удерживает. Но что же тогда буде после? ОКО извлечет из этого урок и создаст новые методики подбора и распознавания нестабильности операторов. А претэтика возьмет этот случай на вооружение, и очередные философы будут строить новые концепции морали операторов. Та работа оператора, какой Андрей ее застал, изменится. Может, даже его стажеры застанут эти изменения.

Но сколько бы Андрей не размышлял по поводу того, как же Тимур освободился от страха перед огнем, которому обучился в Институте, этот страх оставался непреодолимой стеной для Андрея. Можно ведь представить логику Тимура, следуя этике, – что собственно они и сделали, – но нельзя представить что-то, что наделило его желанием совершить революцию против ее привычных положений.

Из наушников доносились редкие переговоры капитана с Адой, что свидетельствовало о том, что они наконец-то нашли нужный архив. Несмотря на военное положение, город все же жил: люди спешили нам работу, кругом высвечивалась яркая реклама, а внутреннее обустройство города перемешивалось быстрее, чем они могли добраться до нужного здания. Общественным транспортом слишком часто старались не пользоваться. Люди с подозрительностью смотрели на них, когда те проходили мимо. Их явно выдавал язы0к движений акцент. В этом времени только начал зарождаться общий язык, представляющий собой скорее признак сторонника Альянса, нежели обычного прохожего. Поэтому для всех любознательных специально были приготовлены фальшивые электронные документы. Один раз они наткнулись на фирму, предоставляющую услуги по повышению защиты паспортных данных. Несколько раз им по пути попадались на глаза уже привычные пропагандистские плакаты, призывающие людей бороться за свою свободу, но выделявшиеся наличием наискось написанного большими черными буквами слова: «Ложь!». Или другое, плакат с изображением людей, видимо политиков, пожимавших друг другу руку. Эта идиллия была обозначена как:”На пути к миру во всем мире!”. Но и он был перечеркнут наспех состряпанной надписью: “Предательство!”. Это обескураживало. Где, кто призывает к миру? Или все – таки к войне? Рядом моментально появлялись полицейские, снимавшие неправильный плакат. Приходилось всячески избегать столкновения с ними, делая лишний крюк. И вот наконец-то им повезло. Они стояли перед старым зданием, тех времен, когда люди все еще видели красоту в камне. Капитан и Ада вошли внутрь, как и договорились, Андрей же должен был их дожидаться в кафе через дорогу.

Около получаса он сидел на мягком пуфике, повторяющем форму его тела, ел заказанный ланч, представлявшего собой блюдо из какого-то незнакомого злака и пряных овощей. Место было подобрано не совсем удачное, так как выход из архива не просматривался через витрину, но остальное здание было хорошо видно. В кафе же собралось много людей, заскочивших сюда на обеденный перерыв. Хотя присутствие компании военных заставляло нервничать Андрея, поэтому, чтобы не выглядеть слишком уж естественно, он решил просто расслабиться за приемом пищи. Да к тому же мысли о привнесенных Тимуром новшествах в претэтику не оставляли его. У проходящей мимо официантки он закал кофе и снова уставился в окно.

Люди создавали вокруг шум, но среди всего этого противопоставления тишине внезапно Андрей ощутил хриплое молчание человека, без малейшего зазрения уставившегося на него. Андрей оглядел его снизу вверх. Самый обычный мужчина лет пятидесяти, одетый, как понял Андрей, дорого, но неопрятно, о чем особенно говорили не только измятая одежда да неправильно застегнутый на одну пуговицу пиджак, но пятна грязи на ботинках и брюках. На лице появилась борода от долгих гуляний, губы вытянулись, а черные глаза подозрительно оглядывали Андрея. Едва стоя на ногах, он, насколько ему хватало сил связать слова в членораздельную речь, спросил позволения присесть за столик к Андрею и, не дожидаясь ответа, цепляясь кончиками тонких, длинных пальцев за стол, неуклюже уселся на свободный пуфик.

– Я, право, не ожидал увидеть здесь новые лица… – промямлил он. – А ты вообще кто?

Андрей хотел было ответить заготовленную отмазку, но тут появился второй, моложе, также хорошо одетый, но выглядящий опрятнее, лишь трехдневная щетина выдавала в нем товарища по празднеству первого. Он было схватил за руку того, пытаясь увести от незнакомца, но первый вырвал свою руку и пренебрежительно выговорил:

– Отстань… не видишь… я здесь кого нашел… я никуда больше не пойду.

Он закрыл свое лицо руками, которыми облокотился об стол, и затих. Из-за потных ладоней доносилось хлюпание: то ли он пытался говорить, то ли плакал.

– Вы уж извините его, – второй мужчина наклонился к Андрею, краем глаза следя за своим товарищем, – не против, если я присяду?

Андрей резко обернулся к окну, но, не заметив ни Бегишева, ни Ады, и опомнившись, что его поведение может привлечь еще больше ненужного внимания, плавно повернул голову обратно. Один подвыпивший военный подозрительно смотрел на него, что заставило Андрея пригласить незваного гостя к столу.

– Меня зовут Радек Кропольски, а это мой друг Матиас Вуйчик, – сказал гость, протягивая руку и кивая на своего товарища.

– Меня зовут Питер Чалмерз…

– Да кто, кто ты-ы-ы?.. – Матиас раскрыл свое лицо и его губы вытянулись еще больше, словно он надрывался всей душой, требуя объяснения от Андрея.

– У него сейчас сложный период. Его бросила жена, а работа, которой он посвятил всю свою жизнь, утратила интерес для общества. Просто прекратила свое существование, – извинялся за своего друга Радек, но тот грозно посмотрел на него, не оценив заботы и чужих извинений за его поведение, которое он толком и не осознавал в данный момент. Его голова резко опустилась, повиснув на тонкой шее. – Он уже давно в таком состоянии, да и это место, наверно, он знает лучше, чем свой родной дом. А вы ведь действительно не из здешних мест?

– Э, да, я агент по недвижимости, – сказал Андрей, доставая электронные документы и протягивая их гостю.

Радек смущенно взглянул на них, но не притронулся, только тихо, подавшись слегка вперед, сказал Андрею:

– Вы лучше, мистер Чалмерз, с этим здесь особо не распространяйтесь. Сочту за незнание, ведь вы гость в Хартове, но именно в этом кафе обычно собираются патриотически настроенные люди, и тема переселения для них крайне больна.

Андрей убрал документы, посматривая на военных, что-то бурно обсуждавших через пару столиков от его, а также заметил, что люди иногда и вправду бросали на него странные взгляды, словно пытались определить волка в овечьей шкуре.

– Спасибо, мистер Кропольски, я учту впредь сей нюанс.

– О, просто Радек, – отмахнулся тот, оживившись.

Появилась официантка, принесшая кофе, смущенно посматривая на Матиаса, что-то сопевшего себе под нос.

– Что-нибудь еще? – спросила она.

– Нет, спасибо, – ответил Андрей.

– Мне, пожалуйста, то же, что и моему новоиспеченному товарищу, – поспешил Радек.

Официантка ушла, а Андрей остался наедине со своими новыми «друзьями».

– Что ж, Радек, очень приятно, зовите меня э-э… Питером, – он изобразил улыбку на своем лице, насколько смог, но Радека сейчас больше интересовало самочувствие Матиаса, который отмахивался от всякой попытки контакта с ним. – Так что же за работа была у твоего друга, Радек?

Тот отклонился на своем пуфике, делая выражение лица человека, готовящегося к трагичному повествованию. Оратор нашел своего слушателя.

– Матиас был профессором философии в нашем университете, – начал Радек, – ты, думаю, уж знаешь, у нас в Хартове один из лучших университетов в стране. Матиас размышлял на тему мышления машин. Он хотел создать разум, способный к сочувствию, как у человека. Ему не был присущ комплекс бога, как некоторые думают, нет, он хотел так понять и самого человека, ведь успех в его изысканиях означал бы факт того, что он понял его полностью. Сейчас машины выполняют функции, недоступные человеку, или же всего-навсего заменили его там, где угрозой ошибок является человеческий фактор. А что если бы машина делала выбор, основываясь на своем собственном моральном выборе?

Андрей напрягся, старясь вникнуть в суть речи собеседника и приготавливая свой ответ, который не содержал бы фактов о будущем.

– Но машины и сейчас уже могут делать выбор, даже такой сложный, как вагонетка и прочие ее модификации, – сказал он.

– Вот именно, – сакраментально проговорил Радек. – Они способны делать этот выбор в долю секунды, имея огромные мощности. Но скажи мне, друг, они такие умные, что, уже действительно ощущая ответственность за исход своего выбора, делают правильный, тот, что еще станет предметом спора разных умников, или же они просто делают холодный расчет, объективный и беспристрастный. А может для признания в них человеческого необходимо лицезреть те же муки при выборе, то есть наблюдать большее время? Вот ты бы как выбирал?

– Это зависит от модификации эксперимента.

– Именно, – Радек с прежней интонацией поднял указательный палец. – Ситуаций у данного эксперимента много, но люди в норме думают, что у них есть право выбора, однако, чем неоднозначнее ситуация, тем больше притупляется это ощущение, а в иных случаях они делают однотипный выбор, руководствуясь информацией о том, кто находится на путях. Может, это мы, люди, возомнили себя свободными, а на самом деле мы шаблонные марионетки всего того, что нас окружает. Ты ведь понимаешь меня, так?

Андрей, молчаливо кивая, поднес чашку кофе к губам. Официантка задерживалась с заказом Радека, но тот опустил голову, словно напрочь позабыл об этом, уставился на свои ладони, грязные и неказистые. Он поднял глаза и снова заговорил, но его голос стал тише прежнего.

– Люди пользуются своим опытом – и делают выбор, люди пользуются своим опытом – и смотрят в будущее. Но этот опыт уже был, а будущее, которое они представляют себе, субъективно. Мораль все равно основывается на том, что уже было, а будущее мы хотим видеть таким, чтобы оно не противоречило морали. Хе, да ведь далеко не всегда оно становится таким. Взять хоть то, что сейчас в мире творится. Чье оно, это будущее? Одни хотят мира для всех, другие требуют для себя иной мир, а что в результате? – он покосился на веселящихся поодаль военных.

Матиас все также сопел что-то невнятное под нос, что и речью-то не являлось. В наушниках проскользнул голос Ады. Она указывала на что-то важное капитану.

– Так вы чему-нибудь научили своих машин? – Андрей решил нарушить внезапно возникшую тишину.

– А чему их учить-то? Они и так разбираются с вагонетками, получше нашего даже, – сказал Радек. Уголки его рта приспустились, а голос, казалось, станет выше, но он опомнился, размял усилием воли мышцы своего лица. – Чем мы от них-то отличаемся тогда? Тем, что мы думаем? Может мы также думаем, но придаем этому такую важность, что хотим, чтобы они когда-нибудь смогли обмануть нас в своей сознательности. Может, все окружающие также обманывают друг друга в своей сознательности, а? Ищут, пытаются разобраться, что видят. А видят то, посредством чего видят, что уже изменяет картину, после чего снова присматриваются и опять меняют свое видение. И так бесконечно. То, что находится между первым и вторым видением, является результатом их поисков – мир, полный ощущений, меняющийся всякий раз, как только к нему присматриваются. Видение никогда не сможет рассмотреть себя полностью, ведь его самого-то не существует. Его создает лишь обращение внимания на него самого, а за ним очередное обращение внимания. Именно из этого и исходит ощущение ощущения. Ощущения не существует тоже, но обратное доказывает ощущение самого ощущения, которое также может изменить видение. Сам вопрос – каково это, ощущать? – уже является причиной видения виденья в ином ключе. И в этом бесконечном цикле, в пространстве между видением первого видения – апостранстве, – как какая-то необходимость возникает я, которое видит то самое видение, ощущает то самое ощущение.

Андрей сжал губы, уже пожалев, что не только задал вопрос, но и вообще позволил этим двоим остаться. Но привлекать к себе лишнее внимание нельзя было. Необходимо с этим заканчивать. Скорее.

– Я, наверно, слишком углубился в вопрос, – неожиданно заявил Радек. – Но это было необходимо, чтобы понять, что нас от машин отличает что-то другое.

Андрей почувствовал, что пожалеет об этом, но все же спросил:

– Что же?

– Проблема не в том, что мы количественно оцениваем мир, но – качественно. Вот мы много говорили о будущем, а ты, попробуй, поживи сегодняшним днем… даже не так выразился… вот этим моментом, вот то, что я и хотел сказать. Я понимаю, это не ново, но согласись: одно дело строить планы, но совсем другое – их проживать, чувствовать. Вот также как ты сейчас чувствуешь у себя во рту вкус кофе.

Андрей внезапно при этих словах почувствовал этот терпкий вкус, ощутил тепло исходящее от чашки с темной жидкостью. Может поэтому и не приживаются надолго в подобного рода заведениях непроводящие тепло материалы – чтобы люди ощущали всеми органами чувств? А ведь он и не замечал до сего момента, что в его руке находится что-то приятное. А этот приглушенный свет? Он не из-за пасмурной погоды за окном. Нет. Просто так мозг меньше занимается обработкой информации о том, что вокруг, и больше о том, что во рту, в руках.

– Матиас горел идеей, – продолжил Радек, приподняв подбородок и установив его параллельно поверхности стола, – идеей, которая заключалась в том, что мы слишком все усложняем, а разгадка кроется в нашей простоте, которая со временем нарастает различными образованиями, помогающими управлять этой простотой. Но на пути встали обстоятельства… – он понизил голос и приблизился к Андрею, упершись локтями в стол. – Его жена поддерживала его в изысканиях. Он писал статьи, читал лекции, собирал последователей, единомышленников со всех уголков страны. Но у него было две страсти, одной из которых была его жена. Мог часами говорить про свои идеи, и ничто не могло его остановить. Но если звонила его жена, он становился таким, словно никого и не было рядом. Он рассеян, ты же видишь. Она не давала ему в этом спуску. Он любил ее, а мы через его любовь тоже полюбили ее. Однако, дрязги с Альянсом переросли в войну, все ресурсы страны были брошены на защиту своих интересов, своей целостности. Если и раньше к идее создания разумных машин относились скептически, то наступило время, когда такие мысли просто стали излишними. Наш университет тому не исключение. В приоритете были военные проекты, а все, что противоречило общим устремлениям, либо отодвигалось на задний план, либо сокращалось, полностью. Он мог только читать лекции, да и то от него требовали разработки программ, умеющих самостоятельно взламывать и уничтожать технику противника. Не для того он столько размышлял о свободе, чтобы применять ее для разрушения. Он ссорился со всяким, кто хотел этого, а их, поверь, было много. Сейчас, пожалуй, их не просто больше, среди них нельзя вычленить тех, кто может сказать, что это они додумались до такого, сами. Но не суть. Тогда он перессорился со всеми, с кем только мог. В университете его возненавидели, практически все последователи отвернулись от него. Люди стали восхвалять войну, а не бояться ее. Он же продолжал критиковать, получал ответную критику. Не смею утверждать, что я знаю, что было раньше: может он сначала посетил это заведение и заказал чего-то крепкого, может он пришел сюда после ссоры со своей женой. Во всяком случае, она не хотела оставаться здесь, уговаривала его уехать вместе на север. Он же не хотел бросать свою работу, превратившуюся из чисто научной в политическую. Жизнь менялась, и никто не мог этому помешать – ни он сам, ни мы, его ученики, последователи, товарищи по мысли. В университете его решили уволить, но не могли сообщить ему эту новость лично. Почему? Он был здесь. Я нашел его быстро, так как своему последнему пристанищу он не изменял. Должно быть, это место имеет над ним какую-то власть.

Андрей слушал его наполовину. Он изначально знал концовку, она была слишком логична. Все эти разговоры о морали, об искусственном интеллекте сродни человеческому, о драме в жизни. Одна мораль чего стоит. Слишком много слов ни о чем. Что в результате? Не столь уж она и важна, оказывается. А машины должны научиться переживать свое существование среди других существований, чтобы другой человек сказал, он такой же, как и я. Все это слишком сумбурно. Можно было спросить, откуда они узнают, что машина действительно переживает свое бытие, ведь суть этого переживания именно в том, что оно мое и ничье больше. Но к чему могли бы привести этим расспросы? Андрей, сам того не желая, мог изменить историческую мысль, совершить преступление оператора. А искусственный интеллект? Зачем он нужен в столь тяжелые времена, тем более, если он должен отвечать некоему критерию простоты? Люди сейчас сидят здесь, делают вид, что все хорошо, что они в полной безопасности, те же военные неподалеку отмечают увольнение, а завтра также, как и обычно будут искать врагов. Вся эта драма проста и понятна, а ее нынешнее назначение заключается в том, чтобы удерживать сердобольных новоиспеченных приятелей, жертв одиночества этих двоих, их скуки. Откуда она появилась, эта скука? От невозможности воплотить в жизнь свои идеи. Но Андрей мог бы еще больше их разочаровать. Разум в машине и после них никто не создаст. Он не помнит, были ли конкретные попытки, но точно знает, что машины всегда интересовали людей в первую очередь из-за того, что они выполняют их работу. Они ворочают многотонные конструкции, поправляя их таким образом на четверть градуса для удобства людей, даже творят, но не понимают, что они делают, что они рабы. Но если человек поймет, что он раб, он либо постарается забыть это для собственного комфорта, либо будет заявлять о своих правах. Вся идея создания разума, обладающего пониманием собственного существования, изначально обречена на провал. Да и что бы он делал, осознай он свое существование? Человек учится этому, а он, что будет делать он, если научится? Может, он причитал бы, в чем смысл, а, завидев своего создателя непосредственно вблизи себя, в отличие от человека, стал бы задавать ему неудобные вопросы, на которые он и сам относительно своего существования ответить-то не может. Весь замысел только в том, чтобы доказать свою правоту в понимании природы человека.

Матиас поднял глаза. Андрей случайно заметил, что тот смотрит на него, слегка дрожа всем своим телом. Его взгляд оценивает, он ждет того, что будет дальше. Может, он вообще не попустил ни одного слова? Нет. Он просто ждет.

Нет! Это ловушка. Они оба сейчас ждут его изречений, его оценки, его сочувствия, – и он станет их соучастником. Надо немедленно от них отвязаться, иначе это болото его не отпустит, засосет, он захлебнется в чужой жалости к себе, которая в миг станет его жалостью к ним.

– Ты кто? – с хрипотой в голосе сказал Матиас.

Андрей допил свой кофе одним большим глотком.

– Прошу прощения, – сказал он, – но мне придется вас покинуть, меня зовет работа.

Радек посмотрел на него то ли с упреком, то ли с удивлением, в такой же невнятной интонации спросил:

– Уже уходишь, друг? Да, понимаю, в этом городе у тебя найдется много клиентов.

– Так ты кто? – гораздо увереннее и выразительнее прежнего спросил Матиас, не сводя глаз с Андрея.

– Что? – Андрей потупил глаза, не находя должного ответа, но тут же сообразил, что это бред пьяницы, который только провоцирует его на диалог. Надо уходить. – Просто агент по недвижимости, и меня зовет работа.

Матиас не сводил глаз с Андрея. Это было для него сродни холодной струе воздуха, о которой он никак не мог увернуться.

– Вот ты бы смог отказаться от понимания своего существования, будь у тебя возможность вернуться в прошлое и не допустить этого в зародыше? – выпалил Матиас.

Андрей застыл на месте. Его тело успело слегка приподняться, но теперь оно не двигалось. Его лишили воли. Матиас не прекращает на него таращиться. В его бороде были крошки, слюна, но сам он был далек от того, чтобы вообще хоть заметить это, даже если ему на это укажут. На лице Радека же появилась ехидная улыбочка. Ему нравилось, что его кумир обездвижил непробиваемого агента по недвижимости одним вопросом. В наушниках что-то поскрипывало. Времени нет. Андрей пересилил себя, но потратил свои силы для того, чтобы усесться обратно. Он постарался как можно более нейтральным тоном спросить:

– Что вы имеете в виду?

– Ну, у тебя же есть работа, любимая работа, по которой ты измеряешь как время в привычном понимании, так и твое личное время? А потом говоришь: это моя жизнь, – Матиас явно уже успел протрезветь, быстро, не полностью, но этого хватило, чтобы владеть своим языком. – Вот потеряешь ты свою работу, что будешь делать? Искать новую? А семья? У тебя ведь есть семья? Девушка? Ради нее ты готов на все, ведь это твоя жизнь. Это держит тебя на плаву. Но ты готов, случись что-либо, изменить время и измениться самому ради них? Будешь ли ты жить правильно, чтобы не ощущать неправильности происходящего? А может, ты не готов именно ради них? За что ты будешь бороться? За свою так называемую самость или за что-то вовне, что даже не позволит тебе увидеть эту самость? Ты способен встретиться с собой и не испугаться, вынести понимание того факта, что ничто доселе не определяло тебя так, как эта встреча?

Андрей не верил своим ушам. Этот человек хочет создать сознающий ум, исходя при этом из мысленного эксперимента претэтики. Которой пока что не существует. Матиас… Матиас Вуйчик. Никогда не слышал о нем. Радек Кропольски – тоже незнакомое имя. А другие ученики? Нет, слишком рано для таких измышлений. Они не нужны сейчас. Эта парочка просто могла оставить свои работы, которые кто-нибудь впоследствии применит к другой области науки. Да, именно, не стоит забывать, что работа оператора связана с неточностями в исторической науке, а этот разговор вообще является чистой случайностью. Но все же… надо понять, что они еще знают.

– Так вы оба говорите, что в вашем вопросе важна тяжесть выбора как таковая? – сказал он. – Даже мнимого выбора.

– О, мнимый, не мнимый – неважно, – сказал Матиас. – Выбор. Выбор есть всегда. Нужно лишь осознать это и понять свою ответственность за выбор, а вот, вынесешь ли ты ее, – это важно. У меня был выбор. Была семья, работа, даже принципы. И что? Что осталось? – он повысил голос, брызги слюны разлетались в стороны, а люди по соседству стали обращать на него внимание. – Я решил идти по сложной тропе, ведущей меня в неизвестность. Я всходил на гору, не зная даже, что там встречу. Как видишь, я не справился. Я уже думал, что, будь у меня такая возможность, я бы ею воспользовался. Но когда все началось? А тогда тридцать лет назад, я сидел в этом же кафе, мне пришла мысль о простоте. Но жизнь жестока, она бессовестно подкидывает мне то, чего я больше не хочу знать.

– Что именно она подкидывает? – поинтересовался Андрея, понимая при этом, что подливает масла в огонь.

– Вчера на этом же месте, что ты сейчас занимаешь, – Матиас неловко кивнул головой в пространство Андрея, – сидел один. Тоже что-то всматривался в окно. Одет также, как и ты, тоже, между прочим, какой-то там агент. Потом повеселел, угостил выпивкой, разговорился. Интересовался моими идеями… и сказал такой… сказал…

– Он сказал, – Радек решил подсобить своему учителю, – не было бы правильным решением избежать ответственности не допустить ее в самом зарождении.

Тимур был здесь. Вчера, в этом же кафе, на этом самом месте сидел. И наблюдал в окно. Отсюда не просматривается вход в здание, в которое вошли Бегишев и Ада, но лучшего места для наблюдения нет.

– Он тогда же задал вопрос: кто ты? – продолжал Радек, сочувственно взглянув на Матиаса. Он не хотел бы потерять то, что узнал от него, поэтому он, возможно, хочет и видит выбор жизни без выбора лишь мнимым, хотя это ведь тоже выбор. – Хотел таким образом, наверно, показать, что человек либо существует, либо живет. Потом, кстати, посоветовал, если увидим кого-то здесь похожего на него, задать ему этот вопрос, – найдем того, кто поймет. Нашли ведь?

Все это игра человека, который даже не находится здесь. А может, находится? Андрей медленно обвел присутствующих в помещении. Нет. Он точно не здесь. Иначе бы не стал затевать эту глупую игру. Что-то не так. Это что-то значит. Надо выбираться отсюда. Надо предупредить Аду и Бегишева.

– А как ты ответил на этот вопрос, Радек? – спросил он.

Радек смущенно заулыбался, открыл было рот, чтобы ответить, но Матиас его остановил.

– Я помню, – произнес он, – ты сказал не то, что думаешь на самом деле. Кое-что от прежнего меня осталось. Оно требует правды. Ты здесь не потому что понимаешь, нет, ты здесь, потому что для тебя это забава. Ты тлеешь надеждой, что это не конец. Ошибаешься. Для меня – конец, для тебя же еще есть время. Ты слишком молод, чтобы тащиться за мной словно собачонка. Брось.

Лицо Радека менялось на ходу. Можно было невооруженным глазом последить, как его ухмылка сменяется недоумением, а то смывается потоком страха, обиды. Он верен своему учителю, а тот отвергает его верность. Как же так? Он все это время тешил себя тем, что он ученик незаслуженно оскорбленного гения, вместе с которым он борется против всех и вся, а на самом деле он просто знает особые слова и думает, что понимает их.

– Я же пришел сюда, чтобы помочь… – промямлил он.

Тут же появилась официантка с кофе для Радека. Ну наконец-то, с облегчением подумал Андрей. Та начала извиняться, что много клиентов, но Радек не смотрел на нее.

– Лучше начни с себя, парень, – назидательно сказал Матиас. – К тому же что ты думаешь, меня поперли из университета? Им было плевать, пока мне было плевать на них. Все закончилось тем, что я уничтожил все наработки. Не простили этого. Собственность университета… уже ничья собственность.

Радек вскочил, задев чашку кофе. Черная жидкость попала на форму официантки, та взвизгнула, стала причитать, что эти двое уже доконали ее, каждый день видит их пьяные рожи, опротивело. Радек лишь с глупым видом посмотрел на испачканную форму, не сказав ни слова, лишь его нижняя челюсть отвисла, а дыхание стало тяжелее. В момент подскочили двое военных, сидевших за соседним столиком. Это идеальный момент для побега.

– Что здесь происходит? – строго спросил один из них.

Радек зло посмотрел на него, сжал кулаки.

– Да что вы можете понять? – сказал он, готовый сорваться с цепи. – Из-за таких как вы страдают люди, которым вы и в подметки не годитесь. Вам бы лишь играть в военные игрушки, дальше которых ни черта вы не видите.

Матиас спокойно смотрел на эту сцену. Военные встали покрепче, готовясь скрутить смутьяна. Андрей незаметно вытащил электронные документы, расплатился, проведя ими по боковой стороне стола, где был терминал оплаты.

– Может вам стоит покинуть помещение? – первый военный попросил это вежливо, но на лице его было написано, что это приказ.

Матиас встал, покачиваясь, вышел из-за стола, но упал в руки военных, Радек кинулся ему помогать, но тот отмахнулся от его, задев ладонью по лицу военного. Его жестко поставили на ноги, но он неловко держался на них, оперся об стол. Все внимание было обращено к нему. Андрей выскочил из балагана, который уже изрядно надоел ему. Надо сказать своим, что Тимур был здесь и оставил для них послание.

Через окно шума улицы не услышишь, не увидишь. Этот шум был, и Андрей шел сквозь него, сквозь людей, нервозно посматривающих на него, лишь он только окажется с ними рядом и не даст думать о дороге. Он нащупал в кармане пульт, включил приемник, встал на переходе.

– Ада, капитан, – прошептал он.

– Что? Что-то случилось? – послышался знакомый голос в его мозгу, не в наушниках.

– Да, здесь что-то не так, Тимур был здесь.

– В каком это смысле? – пробасил капитан.

– В прямом, – отрезал Андрей, проходя перед застывшими электромобилями. – Долго рассказывать, но он, видимо решил поиграть в какую-то игру: он оставил послание, он был вчера в кафе, в котором я сидел недавно.

– Ты вышел? Где ты?

– Я на задний двор, – сказал Андрей, – там не должно быть никого.

– Ты уверен, что Тимур оставил послание? – сказал бас.

– Помните претэтику? Так вот, он общался на эту тему с одним пьяницей, при этом предупредил его, что могут быть такие же, похожие на него.

– Это слишком подозрительно. Ты прав. Надо уходить, незаметно, – сказал капитан.

Андрей прошел через арку неподалеку, свернул в направлении нужного здания. Людей не было. Двор выглядел старым, несмотря на то, что Андрей плохо знаком с архитектурой этого времени. Но здесь тяготела какая-то ветхость, будто все вот-вот обвалится, даже леса строительные стояли рядом с нужным местом.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.