Василий Боярков

Центр жестокости и порока

Пролог

Несколько севернее и немного восточнее столицы располагается он – город грез и желаний, греха и порока, забвения и падения нравов, а кроме всего перечисленного, еще и наивных, тщетных надежд, и в то же время немыслимого, пьянящего наслаждения (всего того что так влечет и манит к себе современного человека) – иными словами, центр особой формы социально-экономической и политической организации общества. Его можно назвать пунктом развлечений и отдыха; он был создан искусственно и вместил в себя большинство азартных, игровых заведений – в общем, если его с чем-то и сравнивать, то наиболее подходит американский Лас-Вегас, правда, российский вариант пока еще не выделяется большими размерами, потому как предполагаемый игорный мегаполис еще только растет и, как бы поточнее сказать, всё еще развивается. Однако, хотя основное население Рос-Дилера (а именно так называется «прибежище» тех, кто мечтает о быстрой наживе) не превышает еще и четырехсот пятидесяти тысяч постоянно проживающих граждан, но город уже имеет необходимую к нормальной жизнедеятельности инфраструктуру, способную обеспечить привычное существование человека.

Вечер. На улице темно и страшно, гуляет промозглый осенний ветер. Время плавно приближается к ночи. По слабоосвещенной, близлежащей к окраине улочке, где изо всех возможных фонарей едва ли горит один либо же два, пробирается незнакомец, перепуганный до непередаваемой жути и имеющий неприятную, отталкивающую наружность (таких в просторечии называют бомжами). Мужчина (а он, конечно же, является неким подобием представителя сильного пола) давно уже достиг пятидесятилетнего возраста и, очевидно, много лет назад разочаровался в несостоявшейся жизни, где так и не смог добиться каких-либо значимых результатов. Останавливаясь на его внешности, можно отметить, что, не обладая высоким ростом, отчаявшийся беглец имеет фигуру, вероятно, некогда коренастую, но вместе с тем и исхудалую, сломленную длительными невзгодами, а еще, что кажется в ней примечательным, она обозначается очень уж неприятным видом: особо выделяется давно немытая круглая голова, нисколько не умаляющая первого впечатления (она всклокочена, волосы когда-то, видимо, были рыжими, но уже давно уже поседели и переходят в точно такую же неприятную бороду); глаза расширены от охватившего страха, вырисовываются необычайно ярким, голубоватым цветом, сравнимым разве что с водной гладью чистого озера, и не выражают в наступивший момент ничего, кроме одного беспредельного, можно сказать, животного ужаса (выражение отлично передается чересчур яркой окраской радужки, граничащей с невероятными по белизне глазными склерами); само же лицо покрыто черной, въевшейся в кожу омерзительной коркой; одет он (как раз для позднего осеннего времени) в нестиранную матерчатую фуфайку, буквально пропитанную грязным, серо-черным оттенком, и такие же в точности брюки; на ногах обуты солдатские ботинки, разваливающиеся от долгой службы и отличающиеся отклеившейся подошвой и полностью отсутствующими шнурками (здесь можно лишь удивляться, как носимые предметы обуви до сих пор еще не свалились); шапка отсутствует.

Прихрамывая на правую ногу, «человекоподобное существо», не переставая таращить безумные зенки, выпученные от жути и блестящие в темноте сверкающими белками, постоянно оглядывается назад, как бы опасаясь чего-то кошмарного, что, несомненно, преследует его сзади. Однако на улице в основном тихо и не видно ни единого человека, пусть даже и непроизвольно оказавшегося на отдаленной окраине; принимая же во внимание отчужденность интересующей местности, не слышатся и звуки обычной городской жизни, такие, скажем, как проезжающий автотранспорт либо разговоры случайных прохожих; только где-то в отдалении раздается возбужденный лай остервенелой собаки, встревоженной каким-то необычным явлением. Мужчина очень устал, о чем отчетливо свидетельствуют его учащенная, отдающая сиплым тоном отдышка, почти непрекращающийся кашель и с огромным трудом передвигающиеся конечности. Не наблюдая за собой преследования, он останавливается и начинает вертеть лохматой головой, поворачивая ее из стороны в сторону, словно бы ожидая какого-то неожиданного подвоха, наполненного жутью и явно для него не очень приятного. Он стоит посередине пустынной улочки, простирающейся в длину на расстояние не менее километра, где в центре располагается асфальтированная дорога, способная вместить на своей ширине не более одного транспортного средства за раз, а по бокам – и с той и с другой стороны – выстроены в два ряда одноэтажные новехонькие постройки, не указывающие на слишком большую состоятельность жителей; такой вывод напрашивается из-за их небольших размеров (они явно не являются коттеджного типа), а еще и обладают небольшой приусадебной территорией и не отличаются значительной дороговизной железных разноцветных заборов.

– Где он? – дрожащим голосом промолвил перепуганный бомжеватый путник, сощуренным взглядом всматриваясь в ночной, почти сплошной, сумрак, словно бы пытаясь угадать, что скрывается за непроглядной таинственной теменью. – Вроде бы не видать?.. Может, все-таки отпустил или же – что будет нисколько не хуже – решил забрать себе кого-нибудь более привлекательного?.. Такой вариант лично меня бы вполне устроил… а то выбрал меня – а я что? – я и так «по жизни» давно потерянный человек… и сам скоро сдохну, и притом без чьей-либо помощи. Хоть бы оно так всё и было…

Но, словно в противовес его ошалелым мыслям, из небольшого прогона, примыкающего к основной уличной автодороге и располагающегося в самом ее начале, вначале показывается затуманенное, сумрачное свечение, по мере приближения к повороту становящееся всё более ярче, а потом появляется… гроб, передвигающийся самостоятельно, на приделанных к его нижней части колесиках. Рядом никого нет, и он, если можно так выразиться, едет совершенно один, никем не управляемый и нагоняющий тоску и ужас на одинокого мужчину, непроизвольно открывшего рот и трясущегося от страха. Как же он выглядит? Обыкновенная, сколоченная из досок, конструкция, она сужается как к нижней части, так аналогично и к верхней; снаружи устройство выглядит оббитым мрачным, темно-зеленым сукном, на крышке украшенным незамысловатым черным крестом, тряпичным и грубо обрезанным по каждому краю; к основанию, как уже сказано, на поперечных осях крепятся целиковые маленькие колесики, насчитывающие общим количеством четыре штуки – два спереди и два сзади – где обод, для смягчения сцепления с почвой, оборудован прочной резиновой оболочкой; сейчас между составными элементами имеется едва заметный зазор, через который просачивается невероятное, просто «кошмарящее», свечение, имеющее зеленовато-голубоватый оттенок; в то же самое время происходит и странное дуновение, выпускающее наружу словно какой-то адский, потусторонний «дымочек»; оси слегка поскрипывают и металлическим, несмазанным звуком наводят еще больше трепетного, суеверного ужаса.

Беглец созерцал представившуюся картину не более двадцати секунд, словно бы зачарованный разглядывая необычную в привычном мире картину, после чего с возгласом: «У, «мать его в душу…», пропади оно всё пропадом!» – кинулся бежать дальше. Странный человек, опустившийся в социальном смысле, перебирал заплетавшимися, хромыми ногами, двигаясь вперед, ничего перед собой не видя и совершенно не размышляя, куда пролегает его путь в последующем и куда ведет его страшный, если не говорить потусторонний, феномен; неудивительно, что когда он оказался на самом краю внезапно закончившегося проулка, то уперся прямиком в городское кладбище, существовавшее здесь еще со времен располагавшейся рядом древней языческой деревушки, заселенной еще в тринадцатом веке. Итак, кульминация была очевидна, и вот как раз сейчас отброс современного общества отчетливо понял – и это не вызывало сомнений! – что к страшному месту его привели по жуткому, просто холодившему в жилах кровь, назначению. Однако поворачивать и искать другую дорогу времени не было, так как следовавшая сзади «адская машина» приближалась все ближе, неотвратимо загоняя его на территорию нагоняющего ужас погоста; выбора не было, и пропахший въевшимися в тело смрадной вонью и страхом бомж ступил на пугавшую «до коликов в желудке» часть местности (ограждения не было и поступить так было совсем нетрудно). А что же так называемое «дьявольское устройство»? Оно словно бы только и ждало сотворения жеста отчаяния, как будто бы именно он и был ему нужен; слегка увеличив среднюю скорость, «сатанинское приспособление» устремилось вслед за загнанной жертвой.

Отщепенец социального общества, едва лишь ступив на заросшую высохшей травой почву погоста, услышал позади себя негромкую музыку, исходившую изнутри жуткого гроба и невероятно мрачной мелодией нагнетавшую еще гораздо большую кошмарную обстановку. Беглец следовал по ровному асфальтовому покрытию, продольной дорогой разделявшему кладбище на две неравные половины; он доковылял практически до середины, как впереди (то ли ему показалось, то ли было взаправду?) замаячили странные тени, как бы преграждавшие ему дальнейшее продвижение; на секунду бомж остановился, изучая близлежащую обстановку и выбирая для себя, куда можно двигаться дальше и где с большой долей вероятности, по его мнению, не возникнет препятствий. Искомый путь находился рядом, располагаясь от него по правую руку, и словно «манил» в себя ровной грунтовой дорожкой, уходившей в самую какую ни есть мрачную глубину и без того пугающей территории. Других вариантов «предоставлено» не было, и социально опущенный человек устремился в зачаровывавшее, заманивавшее пространство. Ему удалось «прохрамать» еще пару сотен метров, как он внезапно остановился.

Что же интересно явилось причиной неожиданно прекращенного бегства? Все очень просто: полуночный странник уперся в свежевырытую могилу, не позволяющую двигаться дальше. Однако и обойти ее прямо здесь никак бы не получилось, потому как и с правого бока, и в том числе с левого, располагались установленные в ряды надгробья, плотно прилегавшие друг к другу и огороженные металлическими оградами (его загнали на территорию, предназначенную для захоронения современных покойников); можно было, конечно, попробовать «пробиться» к спасению, перелезая через наваленную кучу свежей земли, только-только выкинутой из вырытой ямы, что, к слову сказать, омерзительный, грязный мужчина и попробовал в ту же секунду проделать. Вместе с тем грунт оказался глинистым, вязким, липким, и, с первой же попытки оставшись без правого башмака, надежно увязшего в землю, полностью отчаявшийся беглец наконец-то полностью осознал, что попал в специально приготовленную ловушку, надежно препятствовавшую его спасительному движению; назад двигаться также было бы бесполезно – негромкая, наводившая ужас музыка, издаваемая само собой катившимся гробом, слышалась и все ближе, и все отчетливее, не оставляя никаких маломальских сомнений, что избавления в сложившемся случае никакого не будет. Но и это было еще не все! Пересилив себя и оглянувшись назад, «опустившийся на самое дно человек» теперь отчетливо смог разглядеть (в том зеленовато-голубоватом свете, исходившим из адской конструкции), что те странные, страшные тени ему нисколько не померещились, а действительно приближаются сзади, однотипными, сумрачными тенями окружив доселе невиданное устройство, необычное, до невероятной жути «кошмарившее» и, по сути, наверное, все-таки сверхъестественное. Они представлялись абсолютно безликими, одетыми в полностью черное одеяние, где голова была скрыта за капюшоном и где (с первого взгляда могло бы так показаться) присутствовала, единственное, черная, пугавшая «до чертиков», полая пустота. Представившееся впечатление складывалось более чем реально, и бомж, так и оставаясь без одного, уже потерянного, ботинка, опустился на землю, встал на колени, уперся кулаками в грязную почву и приготовился умирать, справедливо полагая, что его сюда привели не ради какой-то пустой забавы. «Да, расчет в создавшейся ситуации совершенно верный: во всем белом свете не найдется ни одного человека, кто стал бы меня искать, – вот так я и сгину здесь никому не нужный, проживший жалкую жизнь – что не говори? – но все же впустую», – так рассуждал «морально опущенный» человек, готовясь встретить страшную, а главное, неизбежную участь. «Можно было, конечно, подумать, что сейчас претворяется чья-нибудь злая шутка, – продолжал он мучительные измышления, поникнув едва ли не к самой земле, – но у меня ведь совсем не осталось знакомых, способных на мерзкий, отвратительный розыгрыш, а значит, меня сюда пригнали целенаправленно, исключительно для моего бесславного умерщвления. Итак, спасения нет! Статус же «пропавшего без вести» я обрел уже лет эдак семь или восемь назад, хм… тем более что – как я слышал из надежных источников – похожий случай происходит в городе уже не впервые, и я буду отнюдь не первым, кто неожиданно канул в безвестную лету».

Внезапно! Мужчина, потерявший всякий облик, приемлемый обывательскому сознанию, как вольно, так в точности и невольно, почувствовал на своем лице совсем не мистический, а всецело человеческий пинок тяжелого, закругленного на конце ботинка. Вслед за причиненной болью голос, звучавший словно из загробного мира, неожиданно молвил:

– Я сумрачный Хранитель доходного места и, поскольку обличен могущественными, страшными полномочиями, обязан тебя спросить: ты по что это грязный, вонючий «бомжара» засоряешь прогнившим смрадом чистый воздух благопристойного города?! Разве ты, «поганый мерзавец», не знаешь, что сюда едут самые богатые и знатные члены элитного общества, чтобы просаживать у нас огромные накопления?! Ты же, «скользкая гнида», отталкивающим, отвратительным видом их только отпугиваешь, порочишь с невероятным трудом добытую репутацию и принижаешь значимость самого рентабельного бизнеса, причем, заметь, в масштабе всего российского огромнейшего пространства. Вдобавок ко всему сказанному, хочу, «срань господня», отметить, что подобные тебе, «гниль подзаборная», еще и нападают на беззащитных граждан, жестоко их избивают и впоследствии грабят – что ты, грязный урод, на предъявленные обвинения скажешь? Говори! Тебе предоставляется последнее слово, а потом мы будем судить тебя судом страшным и беспощадным, но в то же время самым, по нашему мнению, справедливым.

– Да что вы хотите узнать? – пролепетал перепуганный человек дрожавшим от страха голосом, сумев набраться храбрости, для того чтобы приподнять всклокоченную вихрами грязную голову и чтобы (сам не зная зачем?) попытаться разглядеть лицо говорившего; нетрудно понять, он различил только одну, сплошную, беспросветную и мрачную черноту. – Я живу здесь уже более семи лет, – продолжал он между делом оправдываться, – со дня основания города, когда здесь появилось самое первое казино. За первых три года я просадил в губительном, пагубном месте все своё, к слову стоит отметить, нехилое состояние, заработанное мною за долгие годы опаснейшей предпринимательской деятельности, где, честно признаюсь, я не всегда мирился с законом; в последующем – соответственно и как нетрудно догадаться – я стал от горя спиваться, а затем «по наклонной» стал «опускаться» все ниже и ниже. Что же, скажи́те, мне было делать?.. Я полностью утратил бизнесменскую хватку – возвращаться же к родным с пустыми руками? – совершить ничем не оправданную пакость мне совесть попросту не позволила; следовательно, все последние годы я живу печальным, невзрачным образом, никому не мешаю и потихоньку все глубже и глубже увязаю в объятьях беспробудного пьянства.

– Это никакое не оправдание! – грозным голосом гремел незнакомец, стоявший напротив и обезличенным, мрачным видом наводивший безысходную тоску и внутреннее смятение. – Я тебя, кажется, спросил: почему ты до сих пор здесь ошиваешься и не свалил «бомжевать» в какой-нибудь другой, менее комфортабельный, город, так как еще раз повторюсь – сюда устремляются люди солидные, важные, с кошельками до отказа набитыми нажитыми деньгами? Даю тебе последний шанс назвать хотя бы одну убедительную причину, позволяющую тебе до сих пор оставаться живым и засорять наш красивый, благоустроенный город.

– Мне просто некуда было податься, – опустив книзу голову и приготовившись терпеть жестокие муки, проговорил невзрачный мужчина, давно потерявший всяческий интерес к радостям человеческой жизни; одновременно он утирал с лица кровь, струившуюся из носа, сломанного после недавнего удара ногой, – как я уже и сказал, последние пять лет – может быть, даже семь? – я не имею ни родных, ни каких-то более или менее приличных знакомых…

– Хорошо, – проговорил неизвестный, взявший на себя обязанность быть судьей потерянного для общества человека, – я все понял и принимаю решение: приговорить «помойного бомжа» к смертной казни через закапыванье живьем, или попросту быть похороненным заживо! – сказал он высокопарно, высказываясь для всех присутствующих, а обращаясь исключительно к обреченному, грозно добавил: – Полезай, «мерзкая гнида», в гроб: он, как ты понимаешь, приготовлен специально тебе, причем он сам тебя выбрал и сам же сопроводил до места захоронения.

Словно повинуясь какому-то страшному приказанию, крышка необычного устройства стала приподниматься кверху, оголяя оббитую белой материей пустоту, жуткую и кошмарную, из которой для пущего страху лилась еще и не прекращавшаяся похоронная музыка. Неожиданно! Дымное дуновение, показавшееся воистину потусторонним, увеличилось намного более, резко взметнуло в вышину пары клубившегося тумана, а зеленовато-голубоватое свечение сделалось еще значительно ярче…

– Нет, – запротестовал бомжеватый мужчина, приговоренный к жесткой, мучительной смерти, – я не полезу… нет такого закона… вы – в конце-то концов! – не имеете права…

Он уже прекрасно понял, что стал заложником какого-то жуткого, больше сказать, кошмарного наваждения, заставившего его (под действием непомерного страха, конечно) самого прибыть на выбранное какой-то неведомой силой пространство, предназначенное для ритуального умерщвления. В тот же самый миг незнакомец, стоявший прямо перед ним и обличивший себя зловещим, справедливым судьёй, наполняя вибрировавший голос ужасными нотками, злобными и одновременно «стальными», торжественно выкрикнул:

– Отлично! Ты сам избрал ужасную участь!

После произнесенных слов, словно по чьей-то негласной команде, на него посыпались нескончаемые удары, хотя и не причинявшие сильной боли, но дававшие полное основание полагать, что пытка, возможно, очень затянется, без сомнения, будет очень мучительной и, так или иначе, непременно закончится смертью. Невольному страдальцу не оставалось ничего другого, как терпеть непрекращающиеся болевые воздействия, постепенно превращающие его некогда сильное, а теперь практически полностью высыхающее туловище в один, кровоточащий и крайне болезненный, «синячище». Кто его бил и в каком количестве – сказать было трудно. Между тем отчетливо ощущалось, что изверги основательно знают кровожадное, неистовое дело, – не позволяя терять сознание, они придавали кожному покрову тела страшный иссиня-черный оттенок, но не затрагивали, однако, жизненно важных внутренних органов; удары наносились методично и в основном твердыми, тупыми предметами, больше всего похожими на солдатские ботинки либо полицейские «берцы», как известно, отличавшиеся внушительным весом и ударно-поражающей силой; впрочем, могло быть и не так, но уж очень сильно было похоже.

Терзаемый бомж от каждого тычкового пендаля только покряхтывал, перемежаясь страдальческими стенаниями и являясь не способным (да и попросту не отваживаясь) оказать хоть какое-то значимое сопротивление силам, явно находящимся за гранью его давно померкшего понимания, высушенного пагубным влиянием алкогольных напитков. Минут через пятнадцать ужасной, ни на секунду не прекратившейся, бойни, некое подобие человека (и без того утратившее всяческий людской облик) внешним видом стало похоже на жуткого гуманоида (ну, или, в лучшем случае, на перезревшую, начинавшую гниение тыкву); физиономия его к наступившему времени сплошь покрывалась синюшными гематомами, некоторые из которых, наполнившись излишней кровью, чернея, лопали, придавая и так отталкивающей поверхности еще и зловещий, кровавый оттенок. Что касается остального тела, то, если бы вдруг кому-нибудь пришла в голову мысль снять с него давно нестиранные шмотки, пропахшие смрадом и вонью, они бы смогли увидеть мало чем отличающуюся картину, представленную единой раной, мерзкой, синюшной, по всей площади кровоточащей.

– Все! – раздался дребезжавший глас, похожий на замогильный и взявший на себя труд вести словесные речи. – Хватит! А то еще сдохнет, а преждевременной смерти мы допустить не можем, ведь – если кто не помнит? – он приговорен нашим судилищем «быть похороненным заживо!», – сказал он молчаливым подельникам, а дальше обратил вопрос уже к измученному жизнью и терзателями мужчине: – Так как, «бомжара», сам «обживешься» в последнем пристанище или тебе и еще необходимо добавить стимулирующих мотивов? Как, думаю, ты понял – мы сможем «мутозить» тебя до бесконечности, и, соответственно, без каких-нибудь обеденных перерывов.

На опущенном самой жизнью человеке не оставалось к моменту поступления страшного предложения ни одного свободного места, не источавшего сумасшедшей боли, а главное, его мозг отказывался выдавать сколько-нибудь здравомыслящие, наполненные логикой, мысли; единственное, что занимало в настоящий момент его измочаленную голову, в силу ведомого образа существования давно уже бестолковую, – как ему побыстрее избавиться от изливающихся на него сплошным потоком нечеловеческих страданий и мучительных ощущений? Не переставая кряхтеть и отплевываться пенящейся жидкостью, имеющей характерный багровый оттенок и получающей окрас внутри ротовой полости, где кровь, вытекая из разбитых десен и слизистой оболочки, активно смешивалась со сочившимися слюнями и внутренним соком, выбиваемым из легких, желудка и печени, отброс современного общества, приговорённый к жуткой, страдальческой смерти послушно поплелся в сторону приготовленного ему страшного гроба; приблизившись, он постоял, словно бы находясь в нерешительности либо каких-то раздумьях, затем, вдруг резко встряхнув всклокоченной головой, пропитанной липкой кровью и крайне соленым потом, решительно опустился на последнее ложе и, сложив на груди перебитые руки, послушно приготовился принять невообразимую, кошмарную участь.

Едва он закрыл (справедливости ради стоит сказать) и без того заплывшие веки, закономерно рассудив, что всего, уготованному ему дальше, будет лучше не видеть, как крышка гроба самопроизвольно, словно с помощью чьей-то неведомой силы, медленно опустилась на уготованное ей место, плотным прикосновением к корпусу прекращая подачу наружу как зловещего света, так в точности и потустороннего дуновения, а заодно и значительно снижая звук издаваемой похоронной мелодии – и вот здесь, буквально за секунду, перед тем как верхняя и нижняя части в полной мере между собою состыковались, изнутри донесся чуть слышный, измученный возглас, даже несмотря на перенесенные муки (и что бы там не случилось!) наполненный в трагический момент обыкновенной, простодушной иронией: «Хоть умирать будет нескучно… под музыку – и с музыкой!». В следующую секунду просвет исчез, а чуть только произошло касание, сразу же стали сами собой закручиваться винты, предусмотренные для надежного крепления крышки и основания; может показаться странным, но заворачивались они без чье-либо помощи, будто подверженные некому мистическому воздействию. Затем ужасающее устройство отъехало немного назад, увеличивая расстояние между собой и зияющей впереди ямой, а достигнув необходимого расстояния, ненадолго остановилось, постояло минуту на месте, словно бы давая остальным участникам жуткого действа возможность проститься с готовящимся усопнуть, но пока еще живым человеком; а далее, сделав непроизвольную пробуксовку и постепенно набирая нужную скорость, устремилось в сторону пугающей пустоты, как издревле водится, имевшей по периметру размеры двести на сто сантиметров. Любому здравомыслящему человеку показалось бы удивительным, но гроб, передвигавшийся без чьей-либо посторонней помощи, сумел разогнаться как раз для того, чтобы без каких-либо огрехов рухнуть в уготованную покойнику яму; с этой секунды даже самому закоренелому скептику становилось бы более чем очевидно, что при создавшихся условиях чудесного избавления, как бы кому не хотелось, но его, по-видимому, не будет.

На следующий день, наступивший после чудовищных, да что там говорить, просто ужасных событий, на погосте были обнаружены измельченные человеческие останки и расщеплённые части гроба; неподалеку же от городского кладби́ща, расположенного в юго-восточной части игорного мегаполиса, был найдет еще один расчлененный труп, но вот только уже молодого, восемнадцатилетнего парня – своими окровавленными частями он был уложен в два объемных, шестидесятилитровых, пакета, первоосновой предназначенных для хранения мусора, причем обрубок туловища находился в одном, а голова, руки и ноги, разделённые вплоть до пальчиковых фаланг, соответственно, оказались в другом.

Глава I. Предательство

Тремя годами ранее… где-то на северо-востоке Москвы, в одном из самых благоустроенных, так называемых фешенебельных, быстрорастущих районов…

– Мне нужно платить наш, между прочим, общий кредит за машину, – спокойно твердил супруг, отвечавший кричавшей на него женщине, требовавшей немедленно передать ей крупную сумму денег, – у нас же как бы заключен с тобой договор?.. Долги погашаю я – всё остальное, в том числе и развлечения, они останутся за тобой.

– Нет, так не пойдет! – не унималась жена, продолжая провоцировать спорящего с ней человека на открытый конфликт и ничуть вопиющего подстрекательства не скрывая. – Ты мужик или одно только название?! Какой нормальный мужчина будет спрашивать финансы с красивой супруги?! Я выходила за тебя замуж совсем за другим – и, короче, я рождена вовсе не для того, чтобы еще и работать!

Что же предшествовало необычному, странному поведению и что же это за совсем недружная по отношению друг к другу семья?..

Старший участковый уполномоченный Аронов Павел Борисович прибыл в Москву более шестнадцати лет назад, где, имея за плечами оконченное высшее образование и службу в Российской Армии, сразу же был принят на службу в полицию. Постепенно двигаясь от должности к должности и получая надлежащее обучение, он смог добиться максимума, какой давался обыкновенному, провинциальному жителю, прибывшему покорять столицу, – звание майора и чин старшего офицера, единственной привилегией дающий право на бесплатные похороны и сопутствующий им памятник. Продвинуться дальше не получалось, во-первых, из-за категоричного нежелания руководства (что, разумеется, было определяющим!), а во во-вторых и во всех последующих, в силу других, причем не менее значимых, обстоятельств… их, к слову, стоит попытаться раскрыть поподробнее…

Так получилось, что ему, если так можно выразиться, повезло жениться на невероятно красивой и до такой же степени распутной женщине, которая периодически устраивала благоверному мужу в высшей степени неприятнейшие сюрпризы, с помощью коих тот постоянно оказывался в очень сомнительных ситуациях, с большим трудом (исключительно принимая во внимание его боевые заслуги, добытые в горячих точках страны, и безупречный послужной список) умудряясь оставаться на службе и сохранять во всех отношениях выгодный общественный статус.

Если касаться внешности немолодого уже человека, то недавно он достиг сорокатрехлетнего возраста, своим внешним видом вполне соответствовал прожитому времени и выделялся следующими основными характерными признаками: имея средний рост, полицейский обладал статной и в то же время коренастой фигурой, лучше сказать, атлетически развитой; широкоскулое и одновременно несколько продолговатое лицо обладало голубыми глазами, прямым, безукоризненным носом и гладкой, ухоженной кожей, выделявшейся естественным, смуглым оттенком – по уверенному выражению оно позволяло судить о целеустремленной, но в меру амбициозной натуре, не исключающей, однако, суровой серьезности и отчаянной твердости, а те в свою очередь прекрасно сочетались с простотой и какой-то мягкотелой добропорядочностью; широкие, тонкие губы, вдернутые верхней чуть кверху, скрывались за густыми усами, в основном светлыми, но отдававшими чуть в «рыжину», а те отлично сочетались с похожими волосами, коротко остриженными и уложенными в боковую прическу; уши виделись плотно прижатыми к гладкому, округлому черепу. В силу основных должностных обязанностей, блюстителю современного порядка зачастую приходилось появляться на людях в форменном обмундировании, оборудованном соответствующими его чину регалиями, или знаками отличия – если все же говорить по-простому.

Как уже сказано, женат он был на женщине необычайно легкого поведения, оказавшейся моложе его на добрый десяток лет.

Аронова Лидия Викторовна в свои тридцать три года не выглядела уже той неотразимой красоткой, какой была еще, скажем, лет эдак восемь назад; но тем не менее, обладая какой-то магнетической энергетикой, она продолжала «приковывать» к себе любого, на ком только мог остановиться ее умышленный выбор; она не выделялась высоким ростом, при том что едва ли слегка превышала средний, вместе с тем лишь слегка располневшее тело продолжало сохранять прежние формы и выглядело невероятно эффектно; недостаток же высоты легко компенсировался неотъемлемой частью ее гардероба – высокими каблуками. В остальном, если остановиться более подробно на ее очертаниях, в первую очередь можно выделить следующие характеристики, неотъемлемые от ее, по сути, роскошной фигуры: круглое, лишь чуть-чуть вытянутое книзу, лицо имело невероятно гладкую и одновременно светлую кожу – ей был придан слегка смугловатый оттенок, достигнутый посредством посещения исключительно элитных соляриев; карие, с едва заметным зеленным оттенком, глаза немного косили, словно у ведьмы, и искрили не отпускавшим с детских лет озорством и, в то же время, крайне продуманной хитростью (однако ни то ни другое не подчеркивали значительного ума либо выдающегося рассудка); носик представлялся небольшим, без малейших изъянов, и переходил в слегка припухлые губы, отличавшиеся ярким алым оттенком и вдернутые немного кверху (что выдавало неотъемлемую капризность, как, впрочем, и общую нервозность, и скверность характера); чуть оттопыренные уши полностью скрывались за длинными, волнистыми волосами, обозначенными темно-русым окрасом, немного отливавшим легким рыжеватым оттенком; одеваться она предпочитала в короткие наряды, плотно обтягивавшие фигуру и дававшие возможность выставлять напоказ и роскошные груди, прикрываемые третьим размером бюстгальтера, и прямые, стройные ноги. По характеру она была женщиной своенравной, не в меру амбициозной, исключительно упрямой и крайне жестокой, хотя последнюю черту умело скрывала за видимым дружелюбием.

Невзирая на имевшийся недостаток смышлености, но обладая прирожденной тягой к авантюризму, она смогла убедить доверчивого супруга (умело подставляя Павла в неприятные для него ситуации, нередко дающие основание полагать, что его трудовая деятельность закончится в «местах не столь отдаленных») переписать на себя всё вместе нажитое имущество, в том числе и квартиру, и заграничную машину, купленную ч неимоверным трудом и оформленную, между прочим, в кредит. Между тем коварство жены не имело границ, и, перед тем как подписывать дарственную, она смогла склонить безмерно любящего супруга к якобы фиктивному расторжению брака… не обладая полной уверенностью в ее порядочности по части многочисленных любовных интрижек (да и, если честно, он давно уже смирился с существовавшим положением), в вопросах семейного благополучия десять лет совместной жизни давали веское основание полагать, что брачный союз продлится вечно (во что, кстати, супруг до безумия самонадеянно верил!), и Аронов необдуманно, обманутый, согласился.

В дальнейшем все пошло как по какому-то роковому сценарию: супруга стала часто отпрашиваться и уезжала на ночь вроде бы как к подругам, когда же супруг находился на службе, поступала так и вовсе не ставя его в известность, нередко забирая на развлечения и их совместного двенадцатилетнего сына. Может видеться удивительным, но мальчик был в курсе всех гнусных измен «разлюбезной мамочки», однако по строжайшему ею указанию непоколебимо покрывал развратное поведение непревзойденно легкомысленной женщины. Однако и ему не было до конца известно обо всех ее вероломных планах, и примерно за три месяца до описываемых событий она стала встречаться исключительно только с одним мужчиной, носившим звание военного полковника и обладавшим много более устойчивым и завидным положением, достигнутым в обществе, нежели чем обыкновенный полицейский майор, несший пусть и нелегкую, но крайне бесперспективную участковую службу. Лида ревностно скрывала, по ее мнению, невероятно счастливую связь, возникшую хотя и неожиданно, но, по ее несомненному убеждению, вполне своевременно – до поры до времени она всеми силами старалась держать вероломную неверность в полнейшем секрете. Но вот наконец настало «прекрасное время», когда они совместно с новым ухажером пошли на тайный, по большей части предательский, сговор; конечным его итогом планировалось то исключительное обстоятельство, что она любыми путями спровоцирует мужа на ссору, естественно, оставит его виноватым, униженная, заберет себе имущество, финансы, ребенка, в последующем переедет на съемную квартиру (уже заранее приготовленную любовником), поживет там в течении месяца, может быть двух, а потом как бы случайно познакомиться со новоявленным кавалером, в результате чего, «не откладывая в долгий ящик», они начнут радостную совместную жизнь.

И вот именно придуманный с любовником сценарий Аронова и пыталась сейчас воплотить в действительность.

– Завтра Девятое мая, – твердила она заученным заранее текстом, – и я обещала ребенку, что мы с ним поедем к одной моей давней знакомой, которая – даже ты должен быть в курсе – проживает прямо на Красной площади, недалеко от места, где будут проходить самые значимые праздничные мероприятия! Я сейчас не работаю – по твоему, кстати, согласию – и наличных денег у меня, соответственно, нет, а чтобы как следует отдохнуть и вдоволь развлечься, необходимо потратить – как, надеюсь, ты понимаешь? – крупную, приличную сумму! Ты же ведь – возьму на себе смелость предположить – не допустишь, чтобы твоя жена – пардон, уже просто сожительница, «ессесвенно»! – и сын побирались, и выделишь нам необходимую финансовую поддержку?

– Лидонька, милая, прости, – вопреки устроенной провокации, ранее всегда отлично «работавшей», когда дело касалось дополнительных выплат, на сей раз почему-то необычайно спокойно твердил супруг, вдруг ставший на удивление твердолобым, – но ты же знаешь наше тяжелое положение, и тот кредит, оказавшийся – я даже не представлял! – неподъемным и непомерным. Поэтому ты можешь меня сейчас хоть расстреливать, хоть распиливать, но выделить тебе чего-либо сверху того, что у меня есть в наличии – а у меня давно уже ничего нет, о чем кому, как не тебе, лучше всех должно быть известно! – я попросту не смогу, потому что взять дополнительных средств мне в настоящем случае в общем-то негде и неоткуда, а лезть в очередные долги я, соответственно, не хочу… мне за машину впору бы пока расквитаться.

– Да? Так-то сейчас ты заговорил? – говорила Лида более спокойным, но вместе с тем и изрядно ехидным голосом, уперев руки в боки и сверкая зеленоватыми глазками. – Ты лучше вспомни, чего обещал, когда за мной еще только ухаживал? Я же вот отлично помню, что ты звезду мне сулил с неба достать, а главное, обнадеживал, что у меня будет счастливая, безбедная жизнь и что я ни в чем не буду нуждаться; так давай же – выполняй взятые на себя обязательства, а то ведь в один прекрасный момент дождешься, что я соберусь и уйду, причем теперь уже навсегда; придешь вот так вот с работы – ни меня ни ребенка уже и в помине в твоей квартире не существует!

Аронова умышленно не обозначала, что имеет претензии в том числе и на нажитое вместе имущество, не желая заранее возбуждать в муже ненужные пока подозрения; ее целью было спровоцировать его на серьезный конфликт, чтобы появилась убедительная причина закончить изрядно надоевшие ей отношения; провокацию же она создавала – нет, не потому, что чего-то боялась либо же опасалась! – просто ей необходимо было создать в общественном мнении несомненную уверенность, что не она является распутной женщиной (каковой себя, конечно же, ни на миг не считала), а ее «драгоценный супруг» не оказался в необходимой мере благонадежным; да, ей нужен был основательный повод (обязательно более или менее благовидный), не бросавший «грязной» тени и способный обеспечить (скорее, исключительно для себя, только чтобы хоть как-то успокоить развратную совесть, видимо не совсем еще до конца растраченную) достойный, а главное, оправданный всеми уход, вынужденно осуществленный от опостылевшего супруга.

– Так что ты решил? – продолжала она словесные излияния, стремясь как можно больнее задеть близкого человека (некогда, может быть даже, любимого) и готовясь ко всему, причем и к некоторому физическому насилию. – Ты «отпустишь» нам сейчас денег, или мне уже начать собираться? Только знай: выберешь второй вариант – на мое прощение можешь более не рассчитывать! Так как мы поступим в дальнейшем?

– Я не знаю? – отмахнулся офицер от жены, как обычно делают от надоедливой мухи, не позабыв скривиться в презрительной мине (похожие скандалы в семье были не редкостью и, к слову сказать, Лидия несколько раз собирала некоторые нехитрые пожитки и уходила на время к подругам, но всегда потом возвращалась обратно). – Поступай, как знаешь… я тебе в сомнительных делах не советчик. Соберешься расстаться – ну, что же поделать? – тогда уходи, – и грустно вздохнув, – держать я не буду.

– Значит, так ты решил? – произнесла высокомерная женщина, почти вплотную сузив прекрасные глазки и одновременно делая злобным не менее красивое личико; она вмиг изобразила на физиономии уничижительную гримасу. – Что ж, ладно, еще посмотрим?..

Засим они расстались, и женщина, забрав с собой послушного сына, уехала, как она тогда сказала: «Поеду к подруге подумаю, и, может быть, уже не вернусь». «Хорошо, хорошо, – не стал с ней спорить супруг, давно привыкший к взбалмошным проявлениям и почему-то уверенный, что и этот раз не явится каким-нибудь неприятно неожидаемым исключением, – пусть будет так, как ты решишь и, собственно, скажешь». Через пару дней Аронова позвонила и капризным голосом поинтересовалась, собирается ли «благоверный» забирать ее от подруги – случилось, как Павел предполагал, и, делать нечего, презрительно ухмыльнувшись, он стал настраиваться в дорогу.

Здесь следует немного отвлечься и уточнить, что за то время, пока остальная семья отсутствовала, в их доме случилось неприятное происшествие: каким-то чудесным, лучше сказать, таинственным образом новый холодильник пришел в полностью непригодное для дальнейшей эксплуатации состояние, и требовалась полная его замена; хозяин еще не знал, что поломка спровоцирована его «дражайшей супругой», поэтому, как только она появилась в квартире, первым делом обратился к ней с всецело закономерным вопросом:

– Как, Лидочка, мы поступим с тобой с холодильником?

– А что с ним? – спросила супруга, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться мужу в лицо. – Что с ним могло случиться, ведь он вроде бы практически новый?

– Даже сразу и не соображу, что тебе конкретно ответить? – озадачено отвечал в общем-то опытный полицейский, всегда терявший наработанный навык и способность логически мыслить, когда оказывался в присутствии, с одной стороны, знойной, с другой – коварной красотки. – Я вызывал мастера; он же осмотрел поломку и сказал, что произведено какое-то вынужденное вмешательство и что ремонту испорченный предмет бытовой техники больше не подлежит – что бы могло случиться, ты случайно не знаешь?

– Нет, – все же не удержавшись от легкой, едва «пробежавшей», ухмылки, ответила неверная женщина, – совсем не знаю на что и подумать?.. Однако сейчас меня мучает немного другое: мы что, остались без холодильника, ведь, как я понимаю, на покупку другого средств у нас теперь нет?

– Почему же? – задумчиво промолвил мужчина, еще не понимая, в какую хитрую он втянут интригу. – Меня просто интересует вопрос: кто будет из нас двоих искать на приобретение следующего деньги – ты или я?

– Уж точно, не я! – с презрительной миной огрызнулась Лида, за нешуточной ненавистью успешно укрывшая просившуюся наружу усмешку. – Ты мужик – ты и думай!

Аронову ничего иного не оставалось, как, печально вздохнув, залезть в тайную, надежно спрятанную, кубышку, достать оттуда заначку и отправиться покупать новый предмет, являвшийся неотъемлемой частью кухонной мебели. Нехитрая вроде бы процедура заняла у него весь остаток протекавшего дня, а когда он вернулся домой, то ни супруги, ни их общего сына не было. Но и это еще не все! Кроме всего перечисленного, пропали еще и их носимые вещи, необходимые на первое время, а также принадлежности личной гигиенической надобности; случившееся событие по ровному счету было впервые: раньше Лидия предпочитала мужа шантажировать, просто пропадая на несколько дней, но на этот раз ее исчезновение выглядело несколько по-другому, точнее, более или менее походило на правду. Однако Аронов, крайне въедливый на работе и, как «последний лох», доверчивый дома, вновь не придал довольно-таки значимому обстоятельству какого-либо определяющего значения, предположив, что супруга избрала какую-то новую тактику поведения и что ей просто пришла очередная хитроумная идея «выбить» с него побольше денег; он даже не стал ей звонить и узнавать, где они с ребенком соизволят остановиться, – мужчина справедливо полагал, что правды она ему все равно не скажет, а вновь будет словесно над ним изгаляться, произнося различные адреса, не называя в итоге верного… как было, впрочем, далеко уже не впервые.

Прошел день, другой, за ними минул и третий, а вестей от своенравной и продуманной Лидочки так и не поступало. Наконец на четвертый день, едва Павел вышел с каждодневного совещания, на его мобильник пришел вызов от коварной, зловредной супруги; без задней мысли он включил вызов – она сразу заняла атакующую позицию.

– Послушай, дорогой, – слышался из сотового устройства голос, не предвещавший ничего мало-мальски хорошего, – я от тебя ухожу и в добровольном порядке предлагаю поделить наше имущество, ха-ха! – раздался в трубку зловещий смешочек, – а поскольку все записано на меня, соответственно, и делить нам, получается, нечего; таким образом, я предлагаю тебе быстренько съехать с моей квартиры и одновременно передать мне ключи от моей заграничной автомашины. Где ты будешь в дальнейшем жить? – здесь она взяла короткую паузу, недоброжелательно, с отвращением, фыркнула и потом высокомерно продолжила: – Это мне полностью безразлично! Я уже давно испытываю к тебе самую крайнюю неприязнь; скажу больше, я тебя вообще никогда не любила, а всегда, единственное, использовала, поэтому катись-ка ты, милый, колбаской, причем на все четыре сторонки!

От непредвиденного, неожиданного поворота, так или иначе, но все-таки случившегося в его жизни, разумеется, Павел опешил… он совершенно не знал, как стоит реагировать на услышанные слова, ведь мало того что он в полном объеме содержал беспардонную, развратную женщину, оплачивая все ее многочисленные счета, так еще и умудрился заработать в Москве комфортабельную квартиру, всю ее обставил по последнему писку моды, да еще пошел и на то, чтобы взять в кредит невероятно дорогую машину, отличавшуюся завидной, иностранной моделью; да, к свершившемуся повороту судьбы мужчина был полностью не готов и абсолютно не представлял, как случившееся событие стоит воспринимать – шуткой либо все же всерьез (ну, а если бы у него ко всему прочему вдруг появилась возможность взглянуть на себя в суровый жизненный момент как-нибудь сбоку, то он был бы очень удивлен, улицезрев, как, оказывается, развита его нижняя челюсть и как она сумела оттопыриться книзу).

Между тем супруга, все больше ехидствуя, нисколько не унималась:

– А еще всем ближайшим знакомым я рассказала, как ты нас с ребенком жестоко избил, едва-едва не до смерти – он подтвердит, можешь не сомневаться! Собственно, из-за твоей разнузданности мы и вынуждены были уйти, спасаясь от безжалостного отца, а в том числе и мужа-тирана; сам понимаешь, если выдвинутая мной версия дойдет до твоего руководства, то только предположи: что же в предсказуемых последствиях будет? Ха-ха! Как тебе необычный расклад и кому, как думаешь, в настоящем случае будет вера?

Участковый задыхался от справедливого гнева, но, единственное, что он мог сказать на самовлюбленный, нескончаемый монолог, так это:

– Ты вообще, что ли, «с дуба рухнула»? Ты чего, Лиданька, такое «несешь»? С какой интересно стати я должен оставлять тебе всё нажитое имущество, а сам оставаться голым? Ты белены, наверное, какой-то необъяснимой объелась? Или же признавайся, кто, собственно говоря, тебя на подлое предательство надоумил? Сама бы ты, уж точно, не догадалась…

Закончить он не успел, так как его резко «оборвала» коварнейшая супруга, оравшая разъяренным, а вместе с тем и победоносным тоном:

– Мне Погосову сейчас позвонить? – назвала вероломная женщина фамилию самого главного начальника полицейского отдела, где довелось служить провинциальному участковому (с ним, между прочим и в силу описанных ранее обстоятельств, она была отлично знакома и имела прямую телефонно-мобильную связь). – Либо ты мне в течении дня подгоняешь машину и затем до вечера освобождаешь квартиру, либо я свяжусь с твоим непосредственным руководством и расскажу ему о твоих «жутких подвигах» – поверь, синяки на теле найдутся!

– Без алиментов останешься! – уже неприветливо грубо промолвил Аронов и полностью отключился от сотовой связи, после чего еле слышно, только лишь для себя добавил: – Ну ты, оказывается, и «стерва»… Как я прожил с тобой добрый десяток лет – даже не представляю?

Где-то в глубине души влюбленный мужчина всё еще надеялся, что он оказался во власти какой-то невероятной, сверххитрой провокация, направленной исключительно, чтобы стянуть с него как можно побольше денег; но давний опыт сотрудника внутренних органов определенно и крайне настойчиво подытоживал: «Проснись, «доверчивый дурачок», тебя развели как «последнего лоха», а если хочешь хоть с чем-то остаться, то поспеши – и действуй решительно!» Убежденный в пришедших мыслях, полицейский сотрудник отправился прямиком к тому человеку, которому и собиралась в первую очередь пожаловаться «предприимчивая супруга».

Погосов Геннадий Петрович был с подчиненным практически одногодками, однако он начал служить сразу же после армии, а являясь еще и коренным московским жителем, быстро продвинулся по служебной лестнице и теперь заведовал огромным полицейским отделом. Своей внешностью он являл человека тучной комплекции, свидетельствовавшей о явном удовольствии сложившейся жизнью и давно уже вошедшей в привычку сидячей работой, пускай и малоподвижной, зато и исключительно респектабельной; ростом начальник едва превышал отметку среднего и общим видом напоминал сказочного персонажа, по имени Колобок. Касаясь его лица, следует отметить, что оно представлялось круглым, широким, с выпиравшими лоснившимися щеками; карие, с голубоватым оттенком, глаза, кроме напускной строгости, выражали еще и глубокий аналитический ум, невероятную проницательность и несвойственное должности милосердие (про таких людей обычно говорят – этот человек находится на своем месте); короткая стрижка черных волос едва скрывала круглую голову, выставляя напоказ небольшие, плотно прижатые ушки. Одет он был в полковничий мундир полицейского и, надуманно придав себе грозный вид, восседал в излюбленном кабинете, предаваясь равномерному течению служебного времени. Он только что отпустил очередного сотрудника и, несколько озадаченный, размышлял над полученной информацией, когда к нему и напросился на прием не в меру взволнованный участковый. Отличительного чертой умелого руководителя было еще и то, что он всегда старался входить в положение подведомственных сотрудников, а зная сложную ситуацию в судьбе посетившего его человека, постоянно попадавшего во всяческие трудные, скорее неординарные, ситуации, встревоженный, насторожился, пригласил его войти и, не зацикливаясь не предисловии, сразу же предложил излить суть случившейся с ним проблемы.

– Товарищ полковник, – начал Павел крайне встревоженным и дрожавшим от волнения голосом; он почти вплотную приблизился к столу, за которым, искусственно напустив себя грозный вид и ожидая чего-то не очень хорошего, находился руководитель, – у меня очень сложная семейная ситуация и мне в какой-то мере необходима Ваша прямая помощь.

– Что случилось? – поинтересовался начальник отдела, указывая Аронову на стул и приглашая присесть за стол, составленный с его в литеру «Т». – Давай рассказывай, а я в свою очередь помогу, разумеется, чем смогу.

– Понимаете, какое дело… – участковый начал несколько нерешительно, потупив взор и что-то внимательно изучая на плоской полированной плоскости, – она совсем уже «рухнула с дуба» и заявила мне, что решила со мной распрощаться, причем уже насовсем, а не как ею было принято ранее… дополнительно она требует осуществить передачу ей всего нашего совместно нажитого имущества, которое я – фантастический идиот! – по собственной, конечно же, глупости переписал на нее сразу после нашего с ней как бы развода.

– Ну… – не понял руководитель той мысли, какую пытался до него сейчас донести до невероятной степени взволнованный подчиненный, – а я-то тебе чем смогу здесь помочь? Раздел состояния – это дела гражданские, и они находятся за пределами моей юрисдикции.

– Так вот, – перешел Павел на заговорщицкий шепот, осмелившись взглянуть на начальника, – если, Геннадий Петрович, пойти у нее на поводу, то я тогда вообще «без порток» останусь. Знаю – я и без того являюсь проблемным сотрудником и со мной постоянно возникают какие-то неприятные ситуации; но все же еще раз прошу войти в мое положение и помочь в решении очень сложного, тягостного вопроса, где требуются именно быстрота и решительность.

– Говори, – проговорил полицейский полковник, еще больше нахмурив брови и подразумевая, что речь пойдет о каком-то неприятном подвохе, причем совершаемом не совсем-таки в рамках закона, – принимая во внимание, как ты участвует в жизни отдела, а заодно и твои показатели, как бы там ни было, я непременно попробую что-нибудь сделать.

– От Вас потребуется совсем немного, – выдохнув спиравший грудь воздух, начал участковый уполномоченный выкладывать версию развития дальнейших событий (из чего создавалось впечатление, что он оказался не таким уж и «полным ло́хом»), – да, действительно, я переписал на нее все наше имущество, в том числе и взятую в кредит дорогостоящую машину; однако – вероятно, я что-то такое подразумевал? – от нее была получена генеральная доверенность, дающая мне исключительное право ее продажи. Поэтому, чтобы не оказаться перед разбитым корытом, а главное, пока она не отозвала архиважный, многообещающий документ, я прошу день отгула и помощь в РЭО ГИБДД – в части оформления документов, где все мероприятия необходимо провести одним, единственным, и именно сегодняшним, днем.

– Ладно, – с облегчением выдохнул Геннадий Петрович, честно сказать, ожидавший чего-то более сложного, притом и несколько худшего, – не больно-то и большая проблема, и я в силах тебе в неприятном деле помочь. Но, – вдруг сказал он, уже снимая телефонную трубку, намереваясь договариваться с ГАИ, – как ты за короткий срок найдешь покупателя?

– Я и не буду его искать, – произнес участковый, в предвкушении предстоящего рискового дела начиная трястись в лихорадочном возбуждении и одновременно загораясь глазами, – просто у меня есть очень хороший друг, который, уверен, не откажет мне проехать вместе со мной в отделение Госавтоинспекции, где мы благополучно перепишем транспортное средство на его «постороннее имя»; таким образом, я как бы ее продам, а налоги, начисляемые со сделки, – их пусть платит «хитровыделанная супруга».

– Хорошо, так мы тогда и поступим, – уже с успокоенным видом ухмыльнулся полковник, начиная набирать номер городской проводной связи, – иди занимайся, а как все сделаешь – мне сразу доложишь.

Не стоит говорить, что весь дальнейший день Аронов находился словно на раскаленных угольях, предполагая, как бы супруга не разгадала его коварные замыслы, – и когда ехал домой, чтобы, воспользовавшись ее отсутствием, забрать нужные ему документы, и когда, нарушая все дорожные правила, мчался в ГИБДД, и когда уже там, в течении целого часа, показавшегося, как минимум, вечностью, оформлял договор купли-продажи и фиксировал пусть и не сложную, но до крайности рисковую сделку, и когда уже регистрировал право нового собственника и получал от него доверенность на продажу – справедливо опасаясь, что вот-вот войдет Лидия и, сопровождаемая адвокатом, отменит доверенность и, как следствие, остановит его уже в самом конце чреватого и крайне непростого пути; однако все прошло, как и было спланированно, но все-таки успокоиться, пускай хотя бы немного, Павел смог только тогда, когда ехал уже домой, имея на руках свидетельства, сопутствующие удачно проведенному торговому соглашению.

Не успел мужчина зайти в квартиру, как его на пороге остановила встречавшая жена, сопровождаемая одной из закадычных, блудливых подружек, бесцеремонно покрывавших ее тайные любовные интрижки, беспрестанно совершаемые супругой на стороне. «Прикрывавшей группой поддержки» оказалась ее ровесница, едва достигшая тридцатитрехлетнего возраста, выглядевшая несколько полновато и носившая имя Таня (фамилию он не знал); она была едва выше отъявленной заговорщицы, имела миловидное личико, сверх меры круглое, а сейчас виновато, но вместе с тем уверенно смотревшее серо-оливковыми глазами, выдававшими хитрую, беспринципную и отвратительную натуру; дальше обращал на себя внимание нос, являвшийся маленьким, выглядевшим словно пуговка, а в сочетании с тонкими, выдавшими вредность губами, дополнявшим основную часть ее внешнего облика. Аронов сразу понял, что так называемый очевидец, как бы он не поступил, будет свидетельствовать исключительно против него, а главное, сможет наговорить не просто такого, чего не было и в помине, но также и того, что никому не смогло бы в том числе и присниться; но и это еще не все… сверх прочего, обманутый мужчина в одинаковой мере сообразил, что сейчас на кону оказалась его собственная судьба, ведь как он себя сейчас поведет, так и будет развиваться вся его последующая жизнь, а еще, конечно же, станет зависеть то немаловажное обстоятельство – останется ли он в последующем на службе либо же нет; итак, большим усилием воли победив в себе все те негативные чувства, что просились в случившуюся секунду наружу, он, не переступая порога жилища, включил на телефоне видеокамеру и только после предупредительного, осторожного шага зашел внутрь обжи́тых им с женой помещений.

Лидия, по-видимому, не подготовилась к совсем неестественным действиям, предпринятым ее импульсивным мужем, – немного опешив, она замерла в нерешительности; очевидно, согласно ее коварного плана, она с большой долей вероятности ожидала, что разгневанный Павел устроит в отношении нее какой-нибудь несусветный, скандальный дебош, просто непередаваемый словами в ужасающем буйстве (а уж спровоцировать ударить ее пару раз по лицу – на это она была непревзойденная мастерица); сейчас же, когда видеосъемка с самого начала фиксировала ее лицо без каких-либо повреждений, тут требовался какой-то другой, более ловкий, ход, который приходилось продумывать наспех, прямо на месте. Однако, как уже известно, рыжеволосая красавица не обладала быстротой мыслительной деятельности, но, делать нечего (раз уж оказалась в эпицентре событий, и не имея при себе вероломный план «Б»), нужно было переходить к активному действию, или, попросту говоря, открытому словесному поединку.

– Значит, так, «милый», – сказала она, пытаясь отстраниться от объектива съемочной камеры, но не забывая сохранять на лице хотя и несколько опешившее, но все же нагловатое выражение, – документы на квартиру я уже забрала, как, впрочем, и некоторые сугобо личные вещи. Некоторое время я собираюсь пожить на съемной квартире, пока ты отсюда не выпишешься и не освободишь от невыносимого присутствия мою жилплощадь – понадобиться? – буду добиваться справедливости в судебном порядке – это понятно?

– Как же тебя не поймешь с твоим-то чудачеством, – саркастически усмехнулся муж, как следовало понимать, теперь уже полностью бывший, – что дальше?

– А дальше, «любимый», – уперев руки в боки и сощурив гневные глазки, полнеющая пройдоха эффектно тряхнула рыжеватыми волосами, – ты отдашь мне сейчас ключи от моей машины и документы на право владения, ведь та моя ошибка, что я разрешала тебе ею какое-то время попользоваться, ничего не меняет, ха-ха! Но если вдруг тебе хватит смелости и ты не выполнишь прямо сейчас мою волю собственника, то я просто-напросто выставлю ее в угон, и – пусть тебе ничего и не будет, потому как я знаю твои судебные связи – ее все равно мне подгонят, причем куда я скажу и притом твои же товарищи, ха! а может, заставят и тебя самого – что, возможно, было бы мне только на руку – так как в таком случае ты еще и неприятностей по работе отхватишь…

Словарный запас у нагловатой женщины был таков, что она могла говорить бесконечно, и если бы Павел не представил ее взору документы на автомобиль, дававшие право собственности другому владельцу, то она могла бы говорить бесконечно, оскорбляя и унижая бывшего ей близким мужчину, а главное, наслаждаясь явным, нечестно достигнутым, превосходством; однако, как только перед ее глазами возник СВР, где всё: модель и цвет, регистрационный знак и год выпуска, и даже в том числе указанный ПТС – соответствовало некогда числившемуся за ней транспортному средству, но теперь закреплялось за совсем иным человеком, она чуть не лишалась отведенного ей Господом дара речи, побледнела до невероятных оттенков и придала распрекрасному личику выражение, разве что схожее с разгневанным демоном, неожиданно обманутым, но в том числе и несказанно очаровательным; она хлопала прекрасными глазками, дышала через раз, будто вот-вот готова была задохну́ться, но тем не менее продолжала сохранять воинственную позицию, удерживая ладони на все еще восхитительной талии. В возникшей ситуации, единственное, что она смогла из себя выдавить, так разве что не слишком членораздельную фразу:

– Что?.. Что это такое?.. Но как ты сумел… ведь я никакого разрешения не давала?

– Да? Разве? – счел нужным нахмуриться отвергнутый, обманутый муж. – А как же та генеральная доверенность, что мы оформили сразу же после покупки? – здесь он, попавший в «сети» хитросплетённой ловушки, просто торжествовал; да, он хоть в чем-то оказался на голову выше вероломной супруги, и, продолжая дальше, позволил себе уже победоносную мимику: – Поэтому я взял на себя смелость воспользоваться переданным мне исключительным правом и продал нашу машину, которую – если ты помнишь?! – я брал в кредит, пусть и потребительский, не оставивший в праве собственности следов, но… словом, по совести, я распорядился имуществом вполне справедливо, ведь иномарка заработана мной, а значит, и владеть ею могу, единственное, только лишь я. Ты в случившемся случае можешь подавать в суд, пробовать искать обманутую суровую правду; но, поверь, она все равно будет теперь на моей стороне, а тебе, ха-ха! ничего не «обломится».

Здесь вероломная женщина, в конце концов оказавшаяся недостаточно хитроумной, видимо поняв, что потерпела сокрушительное фиаско, схватила с пола нехитрые пожитки, собранные в объемную сумку, и, сопровождаемая верной подругой, готовой ради нее на любые гадости, и подлые, и лживые, выбежала прочь из собственной квартиры, на прощание в истерике крикнув:

– Будь ты проклят, «грязный скотина»! Без меня все равно пропадешь и как «вонючая псина» сдохнешь!

– С дома я никуда не съеду! – крикнул ей вслед отвергнутый, преданный муж. – Я здесь прописан.

На следующий день, встретившись с адвокатом и проконсультировавшись у него о сделке, совершенной без ее прямого веления, Лидия отчетливо, а главное, однозначно себе уяснила, что полюбившееся ей транспортное средство потеряно для нее навсегда. Но, сверх случившегося казуса, и совместное жилье вставало под огромным вопросом! И в последующем, хорошо зная, что в договоре дарения прописано четко поставленное условие «предоставить Аронову Павлу Борисовичу место жительства и постоянную регистрацию, без права лишать его оговоренных привилегий…», дающее ему возможность беспрепятственно пользоваться жилплощадью, она решила сменить выбранную тактику и действовать более или менее дружелюбно: мытьем и катаньем, приводя множество всяческих предлогов, она начала убеждать, что бывший супруг обязан освободить принадлежащую ей собственность добровольно – но он в поставленном несправедливом вопросе остался полностью непреклонен.

***

Так прошел месяц, затем и второй. Супруги Ароновы жили раздельно, но тем не менее, после всего с ними случившегося, умудрялись сохранять вполне дружелюбные отношения; молодая женщина даже пообещала, что немного подумает и – может быть даже! – вернется, простив бывшему мужу все его прегрешения, вольные или невольные, но все-таки «страшные», «жуткие». Как не покажется странным, но она до сих пор умело скрывала стороннюю любовную связь, справедливо рассудив, что необходимо вначале определиться с квартирой, а потом уже с «чистой совестью» дать Павлу, по ее выражению, «пинищем под зад». Вознамерившись коварными замыслами, Лидия продолжала встречаться с бывшим супругом, ходила с ним по ресторанам, кинотеатрам и позволяла беспрепятственно видеться с сыном; однако к своей своенравной особе (по ее своеобразному высказыванию, «до тела») отвергнутого мужа не подпускала, мастерски «подогревая» интригующий интерес. Вместе с тем она продолжала требовать освобождение квартиры и объясняла непонятное условие следующим, как она убеждала, вполне правдоподобным предлогом: «Ты съедешь, покажешь, что меня по-прежнему любишь, и тогда я – если увижу, что слова не расходятся с делом – разрешу тебе вернуться обратно, но жить в последующем мы будем по моим исключительным правилам – и на моих конкретных условиях».

Удивительное дело, но Павел, давно привыкший к выходкам капризной, взбалмошной женушки, в очередной раз ей полностью верил и не проводил в отношении нее никаких «закулисных дознаний». Тем не менее завуалированная идиллия продолжалась до поры до времени: однажды, проводя дома время за изучением интернет-сообществ, обманутый муж еще не совсем осознано, но вдруг неожиданно вспомнил, что знает пароль от странички любимой женщины, выставленной в социальной сети «Одноклассники»; соответственно, он тут же решил проверить, чем она живет в период их вынужденного, по ее уверению, не навечно раздельного проживания; стоит заметить, что поводом к «несанкционированному проникновению» в личное пространство послужило многочисленное наличие «приватных подарков», полученных за последние несколько дней. В тот момент, когда он беспардонно врывался в тайную жизнь подлой красотки, растревоженное сердце мужчины бешено билось, нет! – скорее, просто колотилось от боязни увидеть там нечто, что полностью перевернет привычный уклад устоявшейся жизни. Правильно! Сомнения обманутого мужчины незамедлительно нашли подтверждение – и он увидел… все знаки внимания оказывались единственным человеком – больше того! – они пользовались полной взаимностью, а посмотрев еще и их переписку, Аронов уже был полностью убежден, что ему не просто сейчас изменяют, то бишь «ненавязчиво наставляют рога», а бессовестно предают, поступая и вероломно, и удивительно хладнокровно.

Кровь моментально хлынула в голову немолодого уже человека, заставив ее закружиться и приблизиться к грани, после которой (если говорить, к примеру, о женщинах) наступает потеря сознания; однако к защитным проявлениям подобного рода организм представителей сильного пола относится с немного более развитой стойкостью, видимо, поэтому Павел и не лишился подавленных чувств, но все равно какое-то время сидел словно вдруг оказался потерянный, не в силах осмыслить проявившийся факт – печальный итог одного из самых подлых и гнусных предательств. Телефон так и продолжал оставаться в его руке, но он уже просто так, по большей части бессмысленно, водил пальцем по сенсорному экрану, машинально получая более подробную информацию об осчастливленном человеке, получившим от его развратной супруги гораздо большее предпочтение.

Укоров Константин Николаевич (человек, интересовавший сейчас Аронова) в тот же самый момент, на им же снятой квартире, встречался с бесподобной любовницей, которую, конечно, пророчил себе в ближайшем будущем в любимые жены. Удивительно, но он оказался с отвергнутым участковым практически одногодком, только, являясь коренным москвичом, сумел дослужиться до чина полковника и буквально на днях примерил на себя мундир с присвоенным званием, открывавшим перед ним огромные перспективы; офицер был человек властный, самоуверенный, чрезмерно амбициозный и совсем не лишенный высокомерия, а еще он ставил личные, мелкособственнические интересы прежде всех остальных. Говоря о его внешних характеристиках, можно выделить, что они отличались следующими отличительными признаками: тучным телосложением, в корне разнившимся со спортивным видом Лидочкиного супруга [оно, в сочетании с «невысоким ростиком» (под стать любимой им женщины), смотрелось несколько неуклюже]; круглолицей физиономией, снабженной обвисшими щеками и полными причмокивающими губами (она вызывала некое отторжение, если не сказать отвращение); приплюснутым носиком (он почти не был виден); темно-карими глазами, не выражавшими ничего, кроме чрезмерного своенравия и самовлюбленной напыщенности; маленькими ушами, как водится у эгоистичных людей, плотно прижатыми к черепу; неприятной залысиной, видневшейся на темечке и макушке; некогда густыми, черными волосы, на боках и сзади начинавшими седеть и уложенными в короткую стрижку. Как и обычно, одет он был очень солидно – в однотонный костюм, отливавший дороговизной материала, отличавшийся качественным покроем и носимый под кристально белую сорочку, а еще и яркий, роскошный галстук.

На текущий день у бывших супругов никаких романтических встреч не планировалось, поэтому «влюбленные голубки» решили спокойно понежится в созданном полковником «уютненьком гнездышке»; ребенка (которому, к слову сказать, про всё непотребное «б..» (неприличие) было отлично известно, но по настоятельному указанию распутной родительницы он непоколебимо, а главное, бездумно продолжал покрывать возникшую развратную связь) они отправили погулять на улицу, сами же какое-то время предавались любовным утехам, а потом, вдоволь насытившись от похотливых желаний, перешли к обсуждению дальнейших, невероятно коварнейших, планов.

– Как же я тебя, Костик, люблю, – первой заговорила красавица, лежа в постели и поджигая тонкую сигарету, – причем со мной такое впервые, а раньше – ты не поверишь! – врать и вводить в заблуждение ей просто не было равных, – я никогда никого не любила; кста-а-ти, – она интригующе растянула предупреждавшее слово, – я даже и не знала, что такое любовь.

– Да? – «загорелся» Укоров глазами, восхищенными и полными исключительной веры; он тоже закурил и любящим взглядом уставился на возлюбленную. – Ну, а как же тогда «ментяра»?

– О чем ты говоришь?! – возмутилась развратная женщина, презрительно сморщившись. – Кто ты – и кто «мент»?! – сразу расставила она интересующие приоритеты. – Он и в подметки тебе не годится – нищий, салага, да и в сексе «дерьмо»! И уж если быть до конца откровенной, то за него я и выходила-то, чтобы хоть как-нибудь здесь зацепиться – ведь я что? – приехала сюда неразумной девчонкой – ни кола ни двора! – и чуть было даже не скатилась до занятия проституцией, но тут вовремя подвернулся «лопоухий лошара», который до безумия в меня втюрился и полностью от нахлынувших чувств «потерялся»; женить его на себе – это было совсем нехитро и нисколько невычурно, а явилось делом обыкновенной, де́вичьей техники. Тебя же я чуть только увидела, так сразу и полюбила безумной, беззаветной любовью – она, между прочим, не знает ни границ, ни условных пределов.

Возможно, покажется несколько удивительным, но себялюбивый и крайне недоверчивый (в обычной жизни) полковник, в присутствии сказочно привлекательной, но в то же время и вероломной пройдохи становился податливым, как неразумный теленок, ведомый на беспощадную, ужасную бойню, – он верил каждому ее слову; по понятной причине он лоснился сейчас, как мартовский кот, и тешил себя надеждой, возникшей от осознания того якобы невероятного факта, что крайне непривлекательной внешностью сумел сразить умную, а еще и восхитительную красотку, ха! ему было совсем невдомек, что коварную женщину интересует только собственное благополучие, ну, и разве что весомое положение в существующем обществе.

– Ты не представляешь, милая, как твои слова греют мне уши, – «мурлыкал» кадровый офицер, восхищаясь создавшимся превосходством и полностью наплевав на то позорное положение, что разрушает сейчас чужую семью, – поэтому перейду к другой части интересующего нас обоих вопроса: когда мы уже наконец откроемся и станем жить в одной квартире, что называется, вместе?

– Однозначно сказать сложно, – проговорила Лидия, сморщив в задумчивости очаровательное лицо и продолжая сохранять голос сладостным, мелодичным, – ты же знаешь нашу ситуацию – мне совсем не хочется лишиться всего, чего с великим трудом добивалась, ведь, если бы не я – «хрен бы с два»! – «лопоухий осел» чего-нибудь заработал, притом я уже и так потеряла машину… эх, жалко, конечно… она мне так полюбилась, ну, да ничего, я надеюсь, что ты купишь мне новую, не менее роскошную и подходящую моему новому статусу – жены штабного полковника.

Укоров открыл было рот, чтобы обнадежить любимую женщину, но ответить ничего не успел, так как к ним в дверь неожиданно постучали.

– Кто бы это мог быть? – искренне удивилась коварнейшая распутница, вскинув кверху подведенные брови. – Ребенку я сказала, чтобы пришел через час – уверена, он бы меня не ослушался!

– Вот сейчас и узнаем, – сказал офицер бравым голосом, вскакивая с кровати, укрывая голое тело халатом и одновременно туша сигарету.

– Нет! – воскликнула более осторожная Лидия. – Это может быть мой полоумный «бывший»! Кто его знает, что взбрело в его полоумную голову?.. Рисковать же имуществом и квартирой я сейчас не хочу, тем более что он уже почти полностью в моей власти и вот-вот согласится с моими условиями – я открою сама, а ты оставайся в комнате, – она самодовольно хихикнула, – сюда мы все равно никогда не заходим – общаемся с ним на кухне. Не сомневайся, – увидела она негодующий взгляд, – я выпровожу его по-быстрому: меня он продолжает слушать беспрекословно! Дальше вернусь к тебе, и мы продолжим прерванные важные обсуждения.

– Ладно, – как бы нехотя согласился полковник, – только смотри – если что?! – я выйду и набью ему «наглую морду».

– Нет! – молодая авантюристка гневно сверкнула бесподобными глазками. – Ни в коем случае! Твое появление полностью исключается: я сама во всем разберусь, поверь, обмануть его – особого труда не составит.

Здесь вероломная красавица презрительно усмехнулась и пошла открывать, нисколько не сомневаясь, что Аронов не выдержал долгой разлуки и под каким-нибудь благовидным предлогом, причем обязательно желая сделать ей приятный сюрприз, «приперся», нежеланный, ее навестить; так в общем-то и получилось, только неожиданно инициатива ведения разговора была взята вновь пришедшим нежданным гостем – едва оказавшись в съемной квартире бывшей супруги, он, продолжая находиться в крайне взволнованном состоянии и не в силах унять нервно теребящую дрожь, почти прокричал, еле сдерживая бездумную ярость и необузданный гнев, неудержимо просившиеся наружу:

– Где он?!

– Кто он? – старалась женщина придать себе удивленный вид, опешив от неожиданной трансформации. – Я тебя не понимаю?

– Да?! Действительно?! – практически рычал, с одной стороны, разъяренный, с другой –предательски обманутый муж, сравнимый в напряженную минуту разве с Отелло, или Венецианским мавром. – Я сейчас имею в виду Укорова Костю, или у тебя есть кто-то еще?! – И не дожидаясь ответа, прямиком направился в комнату развратной красотки, где до решительного мгновения никогда еще не был и где сейчас находился разоблаченный подлый любовник.

Когда взбудораженный мститель распахнул плотно прикрытую дверцу, его взору предстал располневший, полуголый полковник, в спешке пытавшийся натянуть на себя брюки и «застрявший» на половине в спокойных условиях нисколько не сложного дела.

– Ах вот ты где, «мерзкий разлучник»! – закричал полицейский, направляясь к вмиг опостылевшему врагу, тем более что его плачевное положение подвигало к быстрейшему нападению.

Так и не позволив сопернику полностью надеть брюки, натренированный боец-полицейский заехал ему мощнейшую оплеуху, направленную в правую сторону головы – от полученного воздействия у того на секунду помутилось в глазах и, соответственно, «посыпались искры»; дальше, несмотря на то что он и так в физическом плане имел явное преимущество, а заодно и продолжая использовать некоторую, а главное, удачно возникшую скованность, Павел обхватил выбранного противника руками за плотно прижатые уши и направленным ударом лба осуществил перелом переносицы, о чем тут же стало известно из характерного хруста и брызнувшей крови, перемешанной с самопроизвольно вырвавшимися слезами. Таким образом, произведенным стремительным натиском Константин Николаевич был предупредительно лишен всякой возможности активно сопротивляться и оказать хоть сколько-нибудь значимое противодействие. Тем временем Павел, объятый неописуемыми гневом и безрассудной яростью, практически не осознавая в должной мере окружающей обстановки, повалил недруга на пол, после чего продолжил его избивать и в дальнейшем, уже лежачего, интенсивно колотил по телу массивными полицейскими берцами.

Находясь в состоянии крайней агрессии, разъяренный мужчина, бесспорно, убил бы беспомощного недруга, о чем, без сомнения, горько пожалел бы впоследствии; но вместе с тем сейчас ему было без разницы и он заранее был готов к любым неприятностям, пускай даже и нешуточным, и крайне плачевным. Однако он не знал, что, на его беду, хотя, быть может, скорее, на счастье, в тот же самом подъезде и на этой же самой лестничной клетке изволил проживать представитель росгвардии, или по-простому омоновец – и именно к нему устремилась за подмогой роковая красотка, сама в умопомрачительный инцидент лезть не рискнувшая, а решившая предоставить возможность по его погашению кому-то другому. По невероятному стечению обстоятельств сосед оказался дома, а не в какой-нибудь очередной дальней командировке; узнав, что же в действительности случилось, он сразу откликнулся на призывы о помощи, поступавшие от чрезвычайно перепуганной женщины – оказывается, он служил уже довольно давно и являл из себя полицейского сообразительного и опытного, в связи с чем был полностью убежден, что малейшее промедление в сложившейся ситуации может обернуться страшной и бесповоротной трагедией; причина представилась сотруднику очень серьезной, поэтому, не одеваясь (как был, в трусах и тельняшке), он незамедлительно бросился в соседнюю, смежную с ним, квартиру.

Оказавшись в центре уже явно не поединка, а жестокого избиения, военнослужащий вмиг оценил драматичную ситуацию, а следом ринулся пресекать, как не говори, но все же противоправные, преступные действия. Специфика службы участковых и представителей ОМОНа значительно отличается; таким образом, не станет слишком уж удивительным, что опытный боец спецназа, применив всего-навсего пару приемов, легко сумел справиться с менее подготовленным полицейским и лишил его шансов к проявлению дальнейшей активности, сковав по рукам и ногам липкой лентой, любезно предоставленной основной зачинщицей всего чудовищного конфликта.

***

Впоследствии ей пришлось вызывать скорую помощь, априори полицию, что привело к обнародованию ее двойной жизни и, естественно, лишило всяческих шансов, чтобы по взаимному договору, так сказать «безболезненно», завладеть общей с бывшим мужем жилплощадью. Затем пошли затяжные разбирательства как уголовные, так и гражданские, где у действующего сотрудника внутренних органов появилась реальная перспектива оказаться в «местах не столь отдаленных», а наоборот, значительно приближенных к тюремному заключению; он, конечно, рьяно сопротивлялся, даже смог переманить на свою сторону несовершеннолетнего сына, который, попав под жесткий прессинг военного полковника-отчима, с радостью согласился пойти на сделку с прессингуемым отцом, где они провернули отчаянный по содержанию план…

Однажды, папа пригласил двенадцатилетнего мальчика посетить кинозал, что было у них заведено практически каждые выходные; просмотр фильма происходил как и обычно и закончился без каких-либо значимых происшествий; но вот по его окончании… они уже продолжили общаться, что говорится, наедине – и именно тогда-то и состоялась их невероятно вероломная, но где-то целиком оправданная и полностью справедливая сделка. На то время ребенок, выглядевший соответственно возрасту, был полной копией красавца родителя, но все же имел еще и некоторые черты и особенности натуры, доставшиеся от матери, что выражалось и в лисьей хитрости, и в лукавом коварстве. Итак, выходя из кинозала, где Алеша (так звали юного отпрыска) сидел с самым каким есть удрученным видом, близкие друг другу люди направились к дорогой иностранной автомашине, так и продолжавшей находиться в полноправном ведении отвергнутого супруга; удобно разместившись в салоне, они перешли к обсуждению волновавшей их обоих очень серьезной проблемы.

– Что случилось? – поинтересовался отец, видя недовольное состояние сына. – Ты какой-то сегодня вроде бы невеселый – кино не понравилось?

– «Эти», «блин», «задолбали»! – воскликнул Леша, находясь в эмоциональном порыве и не удосужившись назвать мать и отчима как-нибудь по-другому. – Никакого житья не дают! А «Этот» – ну, совсем как в казарме! – орет на меня и заставляет мыть унитазы. Папа, забери меня жить к себе: у них я просто измучился.

– Но переделать на меня право ответственного воспитания окажется и проблематично, и сложно, – заговорщицким тоном промолвил Аронов-старший, – и окончательный результат здесь будет зависеть исключительно от тебя, а конкретно: сможешь ли ты пойти против родной матери и сумеешь ли пройти весь трудный путь до конца, не сдавшись в самом конце, не стану врать, неприятного предприятия?

– Да пофиг, – не стеснялся взволнованный сын в выражениях, – лишь бы только подальше от «Этих».

– Тогда сделаем так…

На следующий день ребенок, вместо школьных занятий, с самого утра направился в ближайший полицейский участок, где стал просить и помощи и защиты, умоляя оградить его от «зловредной мамочки» и ее «чудовищного сожителя», бессовестно унижающих его честь и достоинство. Могло бы показаться странным, но в правоохранительных органах к поступившему известию отнеслись с огромным вниманием, вызвали нерадивых, говоря больше, злобных опекунов-воспитателей, привлекли их к административной ответственности и благополучно оформили передачу сына другому родителю.

Дальше потянулись нервные, тревожные времена, когда бывшие супруги делили не только имущество, но еще и ребенка; в конечном итоге более влиятельные и состоятельные отчим и мать смогли создать предпосылки, позволившие несовершеннолетнему ребенку (сыну своей матери!) даже несформировавшимся, детским умишком отчетливо себе уяснить, что мизерный достаток рядового майора много ниже штабного полковника – и, долго не думая, он беззастенчиво совершил очередное предательство, где «обманутым идиотом» выставил уже родного отца; соответственно, Алеша мгновенно переметнулся обратно, завоевав себе в новой семье необходимые преимущества, а Павла вторым отвратительным поступком лишив всякого дальнейшего смысла жизни.

Время шло, и вот в конце концов подошло к логическому завершению и судебное разбирательство, где полицейскому должны были озвучить приговор, вынесенный в связи с причинением телесных повреждений злодею-любовнику.

Накануне проведения слушания его вызвал к себе Погосов (который, кстати, испытывал к участковому некоторую симпатию) и участливым тоном спросил:

– Ты, Паша, как, в тюрьму-то не очень хочешь?

– Да, в принципе, не хотелось бы, хотя, если честно, мне сейчас все равно, да и Вам, думаю, тоже – почему? – работник из меня теперь, скорее всего, станется «некудышный», а тащить на себе ставшую ненужной обузу, предположу, будет Вам совсем ни к чему, тем более что и раньше-то со мной были одни неприятности и проблемы, а сейчас еще и уголовное дело…

– Всё, что ты сейчас наговорил, конечно же, в сущности, правильно, – продолжал полковник выказывать соответствующее участие, дружелюбно поглядывая на «проблемного», но очень преданного и грамотного в профессиональном плане сотрудника, – но не стоит всех считать бессердечными; можешь мне верить, не такой уж я и «полный скотина», а значит, отлично помню, сколько всего нам пришлось пережить, плечом к плечу продвигаясь к достижению цели, направленной на борьбу с московской преступностью. Сейчас же, в случившейся критической ситуации, я тоже не хочу оставаться где-нибудь в стороне и непременно должен принять в твоей судьбе хоть какое-то действенное участие, но изначально ты должен меня выслушать и прямо тут же, у меня в кабинете, дать ответ на одно немаловажное предложение.

Здесь офицер замолчал, дожидаясь, что же скажет ему подчиненный. Тот не заставил себя долго ждать, а сам своим чередом спросил:

– Что от меня требуется?

– Ты можешь мне не поверить, – начал руководитель голосом в основном твердым, но тем не менее сохранявшим волнительные оттенки, – но мне стоило большого труда убедить «бравого» военного офицера, чтобы он отозвал выдвинутое обвинение и чтобы у тебя появилась вероятность рассчитывать на условный срок заключения; однако, как, надеюсь, ты понимаешь, он требует кое-что и взамен.

Опять полковник прервался, проверяя, не потерял ли его сотрудник способность к логическим размышлениям. И во второй раз его ожидания не остались обмануты, и Павел, приподняв левый уголок верхней губы, задался само собой разумевшимся вопросом:

– Чтобы я добровольно выписался с нашей, общей с женой, квартиры и куда-нибудь съехал?

– Не просто куда-нибудь, – нахмурился Геннадий Петрович, выражением лица показывая, что ему точно так же неприятно, что он сейчас говорит, – а уволился из органов и покинул пределы Москвы – только в «таком ключе» они согласны пойти тебе на уступки; по большому счету я и сам не вижу другого выхода, ведь если тебя осудят, то все равно автоматически произойдет увольнение, но там еще последует и «непременная посадка», грозящая насильственным переездом «куда подальше», да, думаю, ты и сам прекрасно всё понимаешь.

– Хм, – ухмыльнулся Аронов, полностью осознавая, что, как ни говори, но именно он проиграл предательски проведенную схватку, изначально для него оказавшуюся неравной, – и куда же я должен уехать?.. Хотя, если быть до конца честным, мне теперь уже без разницы и я в полной мере готов принять их условия, тем более что, как я полагаю, мне просто не оставили равноценного выбора. С другой стороны, до пенсии мне осталось чуть более месяца, и, в связи с их условиями, у меня возникает вопрос: как они прикажут быть с немаловажным для меня обстоятельством – тоже хотят добить до последнего?

– Нет, озвученный случай им отлично известен, – не смог руководитель подразделения сдержать облегченного выдоха; он, если говорить откровенно, предполагал несколько более жесткий характер протекания волнительной беседы, – и, как они утверждают, их интересует только жилплощадь… Поэтому – прости меня Господи! – нечестивые люди «разрешают» тебе спокойно выйти на пенсию, но единовременно настаивают, чтобы рапорт на увольнение ты написал немедленно, «добивая» необходимый остаток отпуском и больничными. Вот такая у нас получается диспозиция… ты как, с ней согласен?

– Разумеется, – не стал Аронов подводить поручившегося за него начальника, которому в случае его осуждения также пришлось бы очень и очень несладко, – разве мне оставили какую-то альтернативную перспективу? Жить же я поеду к себе, в родную деревню, где сейчас, говорят, расцвел большой, красивый, а главное, очень богатый город; хм, его, кажется, теперь именно так и называют… Рос-Дилер.

***

На том и порешили. Еще пару месяцев после знакового разговора Павел улаживал личные дела, оставшиеся в столице, после чего, получив пенсионное удостоверение и, как бы там ни говорилось, но и пару лет условного срока тюремного заключения, отправился к себе на «малую родину», где теперь красовался только-только начинавший расти мегаполис, предназначенный в основном для людей, желавших проводить праздное существование в азартных играх, радости и утехах; но не, единственное, радостная сторона жизни сопутствовала строившемуся игорному центру – здесь в том числе царили разочарование, горечь утрат и потеря устоявшихся ценностей, и именно с негативными проявлениями теневой составляющей и пришлось столкнуться бывшему полицейскому, неожиданно возвратившемуся в родные пенаты.

Родительский дом, где давно уже никого не было (отца и мать немолодому мужчине пришлось схоронить еще несколько лет назад, других же родных, за исключением предавших его супруги и сына, у отставного офицера попросту не было), располагался несколько в стороне от города, находясь за чертой его крайней границы на расстоянии примерно двадцати, если быть точным, восемнадцати километров. Еще в лихие «девяностые», когда городская жизнь перестала быть привлекательной, а главное, безопасной, покойный отец решил обосноваться в глухом захолустье, чтобы развести небольшое фермерское хозяйство; так он и сделал и, оформив в собственность небольшой участок земли, а остальное используя арендуя, возвел в центре выделенных владений двухэтажный бревенчатый дом, по периметру окруженный высоким дощатым забором, который, стоит заметить, от времени значительно покосился и выглядел теперь очень и очень плачевно, практически полностью оголяя «придворовый» участок; само же жилое строение, возведенное, по строительным меркам, недавно (хотя и прошло уже добрых двадцать пять лет, а может и больше), выглядело довольно сносно – вот разве, не имея постоянных хозяев, оно как-то совсем нерадостно посерело, заросло ползущим плющом и нескончаемыми лианами и представлялось мрачным, пугающим, каким-то опустошенным. Раньше, когда здесь кипела жизнь и на полную мощность было развито животноводство с сельским хозяйством, он выглядел очень эффектно, а именно: с фасадной части огромному холлу предшествовало парадное крыльцо с резными колоннами (они остались и сейчас, но выглядели невероятно поблеклыми), подпиравшими балкон на втором этаже, где умерший родитель предпочитал отдыхать недолгими летними вечерами; на первом этаже, кроме всего прочего (кладовок, хозяйственных комнат, входа в подвал), располагалось помещение кухни и отопительная пристройка, топившаяся сначала углем, а позднее переделанная на электричество, но с непременным сохранением возможности использовать в том числе и твердое топливо; второй этаж был полностью отведен под спальни, места отдыха, с бильярдом и комнатой, оборудованной под курение кальяна и употребление алкоголя – там же находился и огромный, к удивлению, современный санузел, содержавший в себе даже маленькое джакузи. Сейчас же былое великолепие предавалось полному запустению, а если говорить языком поэтов, беспросветному, тягостному унынию.

Павел не был в родных пенатах с момента смерти родителей, не меньше пятнадцати лет, и мысленно ужаснулся от представшего ему разгромного вида; ему становилось очевидно, что не только «неуправляемая природа» и долгое время приложили к опустошению руки, но и безответственный человек не оставил одинокое строение без пристального, губительного внимания – о вмешательстве нерадивых граждан можно было судить по разбитым стеклам, а местами и выставленным рамам, отсутствующим дверям и разбросанным по территории носимым предметам. «Вот, варвары, хорошо поглумились! – вырвалось у бывшего участкового, всю трудовую бытность боровшегося с проявлением именно вандализма, чертой характера, сопутствовавшей человеческой жадности, а в том числе и безнравственности, и сочетавшейся с наглостью, беспринципностью, а главное, нежеланием усердно работать, зато быстренько поживиться за счет кого-то другого. – Даже здесь меня ждет полный крах и сокрушительное падение».

Однако не, единственное, неприятная разруха поджидала наследника, пересекавшего порог забытого отчего дома: прямо в холе, на установленном там просторном диване, расположились два грязных, вонючих бомжа, чей омерзительный запах ударил в нос вернувшемуся хозяину, когда он находился на удалении десяти метров от дома; сейчас же, вдосталь напившись спиртных напитков, они предавались спокойному, не в меру счастливому и безмятежному сну. Выглядели они жутко, просто отталкивающе! Люди без возраста (один едва ли страшнее другого), незваные гости были чем-то внешне похожи: у обоих были грязные, оборванные одежды, явно полюбившиеся странным хозяевам и не снимаемые им значительный промежуток времени (они могли спокойно поменять их на более новые шмотки, во множестве разбросанные по округе, а заодно и сохранившиеся во внутренних помещениях дома, но почему-то процедуру с переодеванием категорически избегали); оба оказались заросшими давно немытыми волосами, отличавшимися лишь цветом (у одного черные с проседью, а у второго рыжие, точно так же начинавшие обильно седеть), и курчавыми бородами, обляпанными грязью и остатками непрожеванной пищи (очевидно, у тех был сегодня праздник и они смогли где-то очень выгодно поживиться); и тот и другой были обуты в изрядно потрепанные ботинки военного образца с отсутствующими шнурками, что свидетельствовали о неоднократных посещениях полицейских участков, причем никак не в качестве обиженных потерпевших. Если касаться различий, то рыжий был немногим выше черного и чуточку худее, а еще у него под правым глазом «красовался» огромный «фингал», у второго же раздулась гематома под левым.

Не стоит говорить, что, едва улицезрев незваных, неприятнейших посетителей, душа отставного блюстителя правопорядка наполнилась страшным негодованием – да что там? – попросту жутким гневом и сопутствовавшей безразмерной, чудовищной яростью; он не смог в тяжелую минуту вымолвить ни единого слова – до такой степени его горло сковало спазмом неизгладимого бешенства. Проснуться неприглашенным пришельцам в возникший суровый миг заблаговременно так и не посчастливилось: твердым, уверенным шагом Павел проследовал прямиком к мирно посапывавшим отщепенцам социального общества и стал нещадно пинать их ногами, обутыми в дорогие ботинки прочной, надежной конструкции (раздавая нещадных пендалей, хозяин то ли не желал запачкать руки, то ли, подчиняясь сохранившейся со времен службы привычке, предостерегался от возможности подцепить какую-нибудь омерзительную заразу, бывшую гораздо страшнее коронавируса, но тем не менее поступал он так, а не как-нибудь по-другому). И вот тут уже полились словесные излияния, сопровождавшие мгновенный выплеск неконтролируемого гнева, копившегося в душе отвергнутого и преданного мужчины все последнее время (он требовал непременного и скорейшего выхода):

– Ах вы, «мерзкие твари», «бомжары проклятые», вы понимаете, вообще, к кому вы сейчас приперлись?! Да я вас в два счета «уделаю» и не одна полиция не будет искать ваши и без того полусгнившие трупы! Кто вам дал право селиться в мой дом и загрязнять его тлетворным запахом, а самое главное, гнусным присутствием?!

Громогласные выкрики сопровождались не только болевыми воздействиями, но еще и отборнейшей матерщиной; не стоит удивляться, что так называемые несанкционированные хозяева, некогда узурпировавшие пустовавшее жилище, а сейчас просто ошалевшие от невообразимой побудки, вырывались из счастливого сна беспрестанно сыпавшимися на них чувствительными ударами и самыми крепкими, когда-либо слышанными ими, словами; через несколько минут синяк «рыжего» превратился в огромную гематому, а лицо «черного» сплошь покрылось синюшной мрачной окраской и, местами лопаясь, разбрызгивало по округе кровавую жидкость, зловонную и наполненную сгустившейся гнилью (кстати сказать, физиономия первого пока еще держалась, потому что второму, поскольку он оказался на краю дивана, дальнем от выхода, доставалось во много раз больше, ведь, съездив пару раз тому, что оказался ближе, рассвирепевший наследник продвинулся дальше – а уже там дал полную волю мгновенно «вырвавшемуся на свободу» неистовству). Не понимая, что же в действительности случилось и откуда, а главное, за какие грехи, на них обрушились случившиеся несчастья, бомжи, соскальзывая с дивана и пытаясь ползти по гладкому полу, наперебой голосили:

– Что?! Что такое?! Мы никому ничего плохого не делали! Живем здесь, в пустующем доме, никому не мешаем и никого, поверьте, не трогаем! Объясните: в чем состоит наша вина? Мы немедленно все поправим.

Однако не тут и было: Павел свирепел все больше и больше, а вдыхая в себя запах крови, хотя и пышущей смрадом, но все-таки будоражащей разум, не считал нужным, что обязан остановиться; напротив, помутненный рассудком, он продолжал беспощадно избивать презренных и гнусных личностей, давно уже опустившихся на самое «дно» социальной, общественной жизни; видимо, для себя он уже определенно решил, что обязан «забить «поганых мерзавцев» до смерти!» Вместе с тем одному (тому, что досталось намного меньше) где-то, где-то удалось сообразить давно высохшими мозгами, что из кромешного ада необходимо вырываться любыми путями, а впоследствии звать что есть мочи на помощь; так он, впрочем, и сделал; однако, по всей видимости, зловонный мужчина, излучающий самый какой только можно «пренеприятнейший запах», совсем позабыл, что дом расположен в глухом лесу и что на протяжении двадцати километров не может встретиться ни единого нормального человека (хотя, если судить абстрактно, такая возможность имелась – время было весенние, то есть самая пора созревания ранних «бабур», либо сморчков, а также прочих даров лесного массива, так манящих собой деревенских жителей, сдающих их под видом деликатесов и реализующих в городские кофейни либо же рестораны).

Тем временем в дому происходило настоящее смертоубийство, и кровь у бомжа текла уже не только из лопавшихся кровоподтеков, но еще и изо рта, и из ушей, и прочих отверстий; избиваемый человек хрипел, отхаркивался и всхлипывал, слабо соображая, что же в действительности происходит вокруг. А Аронов пинал уже туловище, на коем не было видно ни единого мало-мальски не тронутого побоями места; не оставалось сомнений, что если безжалостный мститель сейчас не уймется, то дальше он уже будет тиранить воняющий, окровавленный труп. Что-то такое, по-видимому, промелькнуло и в голове у бывшего полицейского, еще совсем недавно призванного охранять закон и порядок и, наверное, посчитавшего, что один враг за чудовищную провинность уже жестоко наказан; отставной блюститель правопорядка устремился на улицу, чтобы окончательно довершить ужасное мщение и чтобы в точности так же проучить второго нахала, посмевшего нарушить память родителей и святость построенного ими жилища.

Со своей стороны тот, прихрамывая на левую ногу, поврежденную от первого знакомства с хозяином, и вереща что есть мочи «Спасите!», перебрался через рухнувшее на землю звено некогда высокого и сплошного забора и теперь ковылял в сторону густой, разросшейся по кругу, лесопосадки, где вполне было можно спрятаться, а затем, если повезет, и окончательно затеряться. Впрочем, Павлу казалось, что избежание возмездия будет несправедливым и что он непременно обязан наказать обоих нарушителей спокойствия отчего дома – и он тут же бросился вдогонку за удиравшим от него бедолагой. Нагнал он его уже порядочно углубившимся в лесную посадку, но нескончаемой ненависти, какая кипела в нем в первый момент, когда он имел неудовольствие улицезреть двоих «вонючих мерзавцев», в нем сейчас уже не было; очевидно, она «подспала» от быстрого бега и свежего воздуха. Беглец же, услышав за спиной тяжелый, все более приближавшийся бег бывшего полицейского, сильного и крайне опасного, справедливо сообразил, что скрыться все равно не сумеет, а потому сам, без чьей-либо помощи, как ковылял, так и рухнул на землю; он перевернулся на спину, сделал жалобное лицо, наполнил глаза слезами и, едва лишь Павел приблизился, стал молить о пощаде:

– Пожалуйста, не трогай меня; мы не знали, что дом принадлежит такому человеку, как ты… поверь, если бы похожее подозрение слегка закралось к нам в голову, то мы бы ни за что на свете не сунулись в роскошные хоромы, а нашли бы себе другое, более простое, пристанище.

Аронов, как уже сказано, не был уже настроен настолько кровожадно, как, скажем, несколькими минутами ранее, но в запале, пока бомж произносил монолог, моливший о снисхождении, все-таки десяток раз съездил его прочным ботинком по отвратительной физиономии, а заодно и остальным частям гниющего, излучающего неприятный смрад, тела; наконец, вероятно все-таки исчерпав мстительность в основном дружелюбной натуры и выплеснув весь негатив, копившийся в нем последние несколько месяцев, мужчина, так или иначе, но все же остановился. Как бы там ни было, второму беззащитному человеку, а проще говоря, «попавшему под раздачу» бомжу, он причинил телесных повреждений значительно меньше и сумел-таки не довести выброс злобных эмоций до более тяжких последствий.

– Пойдем, – сказал он, тяжело дыша от душившего гнева, – заберешь первого товарища и мотайте, «на хер», отсюда подальше, пока я не зашелся сердцем и обоих вас не прикончил.

Отхаркиваясь кровью и утирая багровые слезы, перепачканные с потом и грязью, бомж не возражая поднялся и послушно поплелся следом за отставным офицером; однако, когда тот в конце концов достиг пределов хозяйственного участка и обернулся назад, то обнаружил, что вынужденный спутник удивительным образом испарился, не оставив о себе никаких сопутствовавших напоминаний, даже тошнотворного, вонючего запаха.

– Хорош друг, – скорчил бывший полицейский саркастическую гримасу, имея в виду взаимовыручку двух социально опущенных личностей, – ну что же, придется самому от него избавляться.

Рыжий так и продолжал лежать в том же самом положении, в каком его недавно оставил отставной полицейский – в форме эмбриона, скрючившего руки и ноги; он не подавал никаких признаков жизни, и, единственное, то раздувавшийся, то вновь уходивший внутрь носа кровяной пузырь свидетельствовал, что «измочаленный бомжик» пока еще остается живым. Недолго думая, неглупый защитник правопорядка, юридически отлично подкованный и, как следствие, мгновенно сообразивший, чем именно условно-осужденному может вылиться внезапная смерть человека, пускай и никчемного, но все-таки неотъемлемого члена современного общества, вызвал по мобильнику скорую помощь, намереваясь не позволить «куску пахнущего дерьма» благополучно скончаться. Однако приехавшие медработники повели себя несколько неадекватно; другими словами, она неожиданно заявили, что транспортировкой опустившихся личностей – а тем более их спасением! – они заниматься не будут, вследствие чего пусть хозяин дома сам придумывает, куда бы «издыхающую мерзость» пристроить.

– Да вы что, совсем, что ли, «…вашу мать», «охренели»? – очень удивился отставной полицейский правилам, существовавшим, несмотря ни на что, но все же в российском городе; впрочем, спорить не стал, а перевел разговор в более продуктивное русло: – Я дам вам немного денег… сколько скажете, только увезите его из моего дома, а то, боюсь, греха бы какого не вышло.

Глава II. Современное монгольское иго

В то же самое время в Рос-Дилере, в следственном изоляторе, в камере предварительного заключения, находился глава местного преступного клана Джемуга, которому грозил весьма внушительный срок заключения. Выбрал себе необычное прозвище заключенный человек совсем неслучайно, причем обзавелся он им еще в самом раннем детстве, когда он был простым беспризорником и в девяностые годы побирался по помойкам одного провинциального городка, являвшегося тем не менее региональной столицей; ни настоящего имени, ни тем более фамилии он не помнил, ведь ему приходилось думать о насущном пропитании практически с пяти лет; присвоенное же имя ему полюбилось по той простой причине, что, «отбывая очередной срок в детдоме» (куда его, маленьким, периодически доставляли и откуда он постоянно сбегал), являясь тогда еще несмышленым ребенком, юный свободолюбец, при прочтении одной занимательной книжки, сумел себе отчетливо уяснить, что в далекие, минувшие времена был некий прославленный полководец Джамуха, командовавший пленами древней Монголии и которого опасался сам Чингисхан, в те славные годы еще Темуджин. Мальчик не переставая твердил: «Ну и что, – имея в виду Джамуху, – что он его потом все равно убили? – предполагая казнь в виде сломанного хребта. – Ведь потому с ним и расправились, что смертельно боялись». Таким образом, полностью потеряв сведения о настоящих предках, настолько уверился, что являлся прямым потомком славного воина, насколько даже в паспорте умудрился проставить себе одно, единственное, имя Джемуга, без фамилии и без отчества, не преминув переврать его на звучный, а главное, как ему казалось, более значимый лад.

Некогда беззащитный ребенок давно уже вырос и теперь превратился в уверенного мужчину, закаленного в уличных драках и постоянных преступных противоборствах; на вид ему было чуть более тридцати лет, что соответствовало и дате, проставленной в основном документе; он не был красавцем, но и не имел какой-то отталкивавшей наружности, удивительно сочетая в себе безраздельную мужественность, существовавшую без единого признака страха либо сомнений, и в меру необходимую привлекательность; здесь можно подчеркнуть, что невысокая фигура имела природную коренастость, а лицо, и действительно, отличалось чисто монгольскими очертаниями – слегка продолговатое, оно выглядело бронзовым, с зауженными глазами, и украшалось тонкими, спускавшимися книзу усами. Касаясь его характера следует отметить, что он был самоуверенным, упрямым, безнравственным типом, а еще и невероятно жестоким, проще говоря, не знающим жалости ни к своим ни к чужим… хотя если касаться понятия «своего», то таковых для него попросту не было, так как, выросши в промозглых трущобах, грозный, беспринципный человек считал, что добился всего в состоявшейся жизни сам и никому ничем не обязан; все же остальные должны ему только прислуживать, а ежели кому-то чего-то не нравилось, то такие бесследно исчезали, приобретая статус «пропавшего без вести».

В Рос-Дилере он появился с момента самого его основания, когда в небольшой деревушке появился первый игорный дом и «заложилось» строительство огромного мегаполиса; имея от природы кипучую и деятельную натуру, тогда еще молодой, не достигший совершеннолетия, человек, активно включился в развитие зарождавшегося общества и взял на себя обязанность «сколотить» устойчивую преступную группу, способную держать в страхе не только постоянное население, но и приезжающих тратить денежки богатеньких толстосумов. Неудивительно, что похожих, предприимчивых деятелей было несколько человек, прибывавших в небольшой тогда еще населенный пункт в сопровождении – одни небольших, а другие более значительных группировок; но именно Джемуга, поначалу оказавшийся едва ли не в гордом одиночестве, а потом все более обрастая преданными сподвижниками, остававшимися от поверженных конкурентов, сумел организовать невероятно действенный клан, которому лично придумал название и ласково именовал его «мое монгольское иго». Подобно пчелиному улью «трудилось» созданное криминальное сообщество сплоченным, продуктивным и слаженным механизмом, способным держать в страхе всю прилегающую округу – оно обложило преступной данью все имевшие маломальский доход заведения. Нетрудно догадаться, охотников поспорить за криминальную власть, в том числе и приезжих, больше не находилось.

Вместе с тем, кроме охотников разделить сферы влияния «опасного бизнеса», существовали еще и правительственные структуры, пытавшиеся сломить авторитет и могущество чрезмерно влиятельного бандита; вот и сейчас, закончив трудную, но грамотно проведенную операцию, преступник, уже тогда являвшийся «крестным отцом» всего преступного населения города, был помещен в следственный изолятор, причем в отдельную камеру, дабы исключить ему всяческое сношение с внешним миром. На наступивший момент его доставили в комнату для допросов, где бандита посещал прокурор, лично Замаров Дмитрий Аркадьевич, значимостью высокой должности намеревавшийся склонить задержанного к признательным показаниям. Если касаться внешности государственного обвинителя, то, достигнув тридцатисемилетнего возраста, он дослужился до звания советника юстиция, выделялся высокой, атлетически сложённой фигурой, невзирая на четвертый десяток лет не начавшей еще обрастать возрастными, лишними, килограммами; лицо его выглядело худым, книзу несколько вытянутым, и не было лишено мужской привлекательности; говоря подробнее, можно выделить, что прямой, если не аристократический нос отлично сочетался с тонкими, выдавшими хитрость, губами и гладкой, не имевшей загара кожей, а серые, с голубым отливом, глаза выражали ум, проницательность и способность к построению логических выводов (но не лишались и какой-то жёсткости, а возможно, даже жестокости); голова виделась ровной, ухоженной, отличавшейся короткой стрижкой, светлыми волосами и немного оттопыренными ушами; одежда составляла стандартный мундир, выдававший представителя службы прокуратуры и снабженный необходимой символикой.

Находились они в небольшом помещении, где стены были окрашены мрачными серыми красками, а из мебели присутствовали один металлический стол, разделенный посередине невысокой перегородкой, словно сеткой для игры в пинг-понг, а также накрепко привинченные к полу два стула; из средств сдерживания движений со стороны заключенного имелись стальные браслеты, снабженные чуть удлиненной цепью, прочно крепившиеся к верхней обшивке и предупредительно закрепленные на руках чрезвычайно опасного подопечного.

– Итак, господин Джемуга, простите, не знаю Вашего настоящего имени отчества, да и никто, наверное, о Вашей родословной ничего не ведает, – начал допрос представитель органов правопорядка, – давайте вернемся, с чего вчера начали, но в чем Вы упорно пытаетесь нас запутать; хочу сразу сказать, что приведенные Вами накануне доводы мы проверили и не нашли, поверьте, никакого им подтверждения. В свою очередь хочу пояснить, что доказательств Вашей вины у нас предостаточно и что мы – даже без Ваших признательных показаний! – сможем упрятать Вас на значительный срок заключения. Согласен, скомбинировать обвинение пока будет намного сложнее и дольше, но результат все равно окажется единственно правильным, ведущим Вас на «длительный отдых». Ну, так как, господин Джемуга, сможем ли мы с Вами найти обоюдовыгодное решение возникшей проблемы или Вы согласны на полный срок заключения, равный, повторюсь, десяти, а в лучшем случае, девяти годам тюремного лагеря?

– Доводы твои, прокурор, – криминальный авторитет нисколько не церемонился, – кажутся мне нисколько не убедительными. Что у вас на меня есть? Да, по сути говоря, практически ничего, а именно: нашли какой-то непонятный труп, а чтобы связать с ним меня, провернули какую-то непривлекательную «подставу», подкинули якобы причастное к убийству оружие, затем подделали экспертизу, что якобы на нем мои отпечатки пальцев; заметьте, я допускаю, что именно из него был застрелен вменяемый мне человек, а значит, вы не сфабриковали тот документ, как, скажем, все остальное; ну, а до «кучи» подговорили еще какого-то непонятного свидетеля, которого я и видом не видывал и слыхом не слыхивал, даже в противовес его утверждениям, будто бы видел меня в тот самый момент, когда я спускал курок и стрелял в какого-то там человека. Однако, прокурор, даже все вместе взятое, сейчас перечисленное, я считаю не самым важным, что должно тебя сейчас беспокоить…

Здесь, придав себе злобно-ехидное выражение, бандит прервался, ожидая, какой эффект произведет на собеседника высказанная им последняя фраза. Тот своим чередом непонимающе уставился на грозного и опасного собеседника, обозначая недоумение самым обыкновенным вопросом:

– Что ты хочешь сейчас сказать?

– Хм, – злорадствовал дерзкий преступник, наваливаясь на стол и приближаясь лицом к непонятливому оппоненту, – только то, что ты очень мало интересуешься личной жизнью нахального, нерадивого отпрыска и, наверное, даже не знаешь, где он может сейчас находится. Проясни побыстрее щекотливый момент, а потом мы продолжим нашу беседу; мне бы очень не хотелось, чтобы ты, «мусор», – так закоренелый преступник обращался ко всем представителям правоохранительных органов, – упустил некоторые жизненно важные аспекты, связанные с семьей, а потом винил бы в случившихся неприятностях снова меня.

– Что ты, «грязная мразь», сделал с моим ребенком?! – наливаясь пунцовой краской, в гневе закричал советник юстиции. – Только попробуй с ним что-нибудь сотворить, и я лично тогда тобою займусь!

– О чем ты, прокурор, говоришь, – не переставал «зловредничать» погрязший в криминальной жизни преступник, не спускавший с монгольского лица самодовольной улыбки, – я сижу в четырех стенах, в отдельной, «мать твою…», камере. Ты, я думаю, человек разумный, поэтому задайся вопросом: как я мог отсюда выйти и навредить твоему несмышленому сыну? – здесь он вернулся в обычное положение и стал медленно выстукивать пальцами по верхней части стола похоронный мотив, не замедлив печально прибавить: – Повторюсь, я просто переживаю, как бы с ним чего случилось – только и всего.

– «Проклятый мерзавец», – прокурорский работник едва сдерживался, чтобы здесь и сейчас не начать избивать заключенного, притом вопреки непрерывному ведению видеосъемки: до такой степени он был подвержен справедливому отцовскому гневу, – если с ним что-нибудь случится – ты никогда отсюда больше не выйдешь!

Служитель Фемиды резко поднялся с привинченного стула и, продолжая то бледнеть, то краснеть, то покрываться пунцовой окраской, направился к двери, а схватившись за ручку, услышав брошенную ему вслед фразу: «Напугал кота мышами!» Он хотел вернуться назад, чтобы дать выплеск охватившему гневу и самолично начать избивать не в меру зарвавшегося (возомнившего о себе Бог весть что) человека, однако служебная этика, долгие психологические тренинги и личная выдержка сделали необходимое дело, и мужчина, все же сдержавшись, решительно вышел из комнаты для допросов, обозначив возникшее отношение, лишь громко хлопнув металлической дверью.

***

Одним днем ранее… Зецепин Игорь Вениаминович, согласно установленного в СИЗО служебного распорядка, заступил на суточное дежурство, предполагавшее оперативную разработку содержавшихся там преступников. Молодой человек, едва достигший двадцатисемилетнего возраста, при высоком росте, он не выделялся особой мускулатурой, но тем не менее был сравнительно сильным; лицо его не выглядело каким-то уж примечательным и выделялось голубыми глазами и чрезмерно курносым носом – признак излишнего любопытства; волосы были настолько светлыми, что им бы позавидовала любая блондинка. Останавливаясь на его тяге к излишней осведомленности, стоит отметить, что именно чрезмерное любопытство привело его несколько лет назад к одной неприятной ситуации, где окончанием вполне могло стать расставание с жизнью – и вот именно тогда ему помог уладить щекотливое дело небезызвестный Джемуга, вызвавшийся стать посредником между ним и его оппонентами; с тех пор оперативный сотрудник охранно-конвойной службы находился у всемогущего покровителя на «постоянной зарплате» и, преданный ему заблудшей душой и всем благодарный сердцем, готов был ради великодушного благодетеля на любые жертвы, даже самые рисковые и крайне непопулярные для сотрудников внутренней службы. Наверное, не станет удивительным, что, как только ему представилась такая возможность, он был у камеры опаснейшего преступника, с которым было запрещено видеться кому бы то ни было, не исключая и рядовых конвоиров; однако Зецепин являл собой полное исключение, так как он носил офицерский чин, выделялся среди сослуживцев рвением, усердием, успел дослужиться до звания старшего лейтенанта, а занимая в специализированном учреждении должность оперуполномоченного, в силу прямых служебных обязанностей, был просто обязан проводить с заключенными оперативно-профилактическую работу; как раз под весомым прикрытием сотрудник и зашел поздним вечером, причем далеко уже после отбоя, в камеру некогда доброжелательного спасителя, теперь же многоуважаемого наставника.

– Садись, «брат», – обратился преступник к посетившему человеку, указывая на нары, что оказались с ним рядом, – хорошо, что ты нашел время и посетил меня в столь тягостный момент моей жизни. Мы можем сейчас поговорить откровенно? Я имею в виду – не слушают ли нас случайно?

– Да, – кивнул молодой человек головой, обозначая согласие; в отличии от собеседника, никак не выдававшего нахлынувших эмоций, он легонько дрожал от нервного возбуждения, – можно говорить совершенно спокойно: наш разговор останется нашей тайной.

– Отлично! – воскликнул Джемуга, вскакивая с насиженного места и начиная «мерить» шагами небольшую тюремную камеру, ходя по ней и взад и вперед. – Надеюсь, ты уже в курсе, как меня жестоко подставили, – Игорь утвердительно кивнул головой, – меня заманили в ловушку, приставили ко мне «грязную суку», которому я стал доверять, как родному брату, и взял его на одно «стрёмное дельце!, где, не подозревая подвоха, застрелил одного «мерзкого типа», а оружие – дурак! – заставил уничтожить аккурат того самого «засланца», хм! как ты думаешь: что сделал в предложенном случае он? Правильно! Он понес его «ментовским хозяевам», где они благополучно провели баллистическую экспертизу; сам же он теперь выступает свидетелем и его где-то надежно прячут, а иначе мои хлопцы давно бы уже до него добрались, следствием чего, несомненно, явилось бы то, что я бы давно уже здесь не сидел и даже близко не находился; учитывая же драматический факт, что мы с ним были тогда вдвоем, шансов «соскочить» в подставленном случае у меня при всех раскладах не будет… разумеешь, что нужно делать?

– Пока что не очень? – засомневался Зацепин, мысленно понимая, что при любых условиях от совершения должностного преступления (что было, в принципе, далеко не в диковинку) ему в сложившейся ситуации не уйти, ведь, так или иначе, вызволить из беды «плененного благодетеля» ему все же придется. – Но сделаю все, что от меня не будет зависеть.

– Так я и думал, – утвердительно кивнул головой «крестный отец», создавший современное «монгольское иго», останавливаясь посреди камеры и внимательно вглядываясь в лицо собеседника, – сейчас у нас только один – единственный! – выход: мою судьбу, и в том числе уголовное дело, держит в руках не очень сговорчивый прокурор, который почему-то посчитал, что может что-либо изменить в распределении сил, существующем в городе… мы не должны его намерений допустить! Иначе в дальнейшем удачи нам не видать…

– Что нужно делать, «брат»? – с готовностью поинтересовался оперативный сотрудник, вдохновленный вступительной речью. – Как мне тебе помочь? Я готов даже устроить какой-нибудь беспрецедентный побег, только впоследствии, – он сморщился, – мне здесь уже не работать…

– Нет, – остановил Джемуга пылкую речь, произносимую преданным ему до глубины души человеком, – твоего прямого вмешательства не потребуется, нет! Необходимо лишь в спешном порядке, но любыми путями, передать «весточку» наиболее верному человеку, Баруну… у тебя есть с собой небольшой клочок «чистой бумаги»?

– Разумеется, – утвердительно кивнул головой Зецепин, одновременно доставая из кармана миниатюрную записную книжку, – в написании документов заключается вся моя нынешняя работа, так что писательского добра у меня хватает с избытком.

Заключенный авторитет принял переданный ему блокнотик, вырвал из него миниатюрный листочек и, присев на нарах, написал два коротких слова, после чего сложил бумажку в несколько раз, до той степени, пока не получился маленький, аккуратный шарик, затем передал послание благодарному собеседнику, или, иными словами, прямому сообщнику.

– Что делать – ты знаешь, – сопроводил он предпринятые действия понятным им обоим напутствием, – сегодня тревожная весточка должна быть доставлена адресату.

***

Барун заслужил неестественное прозвище с легкой руки Джемуги, у которого являлся ближайшим сподвижником и которого сопровождал «по жизни» с самого раннего детства; как объяснил ему предводитель «монгольского ига», обладая «подаренным именем» (согласно, разумеется, древней легенде), он становится преданным ему человеком, так как искомое наименование обозначает «исключительно верный», (как и у себя, немного переврав перевод к монгольскому слову баруун); полностью оправдывая смысл, вложенный в дарованное прозвище, вышеозначенный мужчина настолько был предан опаснейшему бандиту, насколько являлся готовым не просто пожертвовать ради него собственной жизнью, но и живым последовать в саму преисподнюю – он никогда не переспрашивал, не оспаривал, не интересовался подробностями отдаваемых ему поручений, справедливо полагая, что раз получил задание, то надо разбиться в лепешку, а его непременно выполнить. Останавливаясь на его внешности, главным образом необходимо отметить, что, достигнув тридцати трех лет от роду, он совсем не выделялся какой-нибудь мифической силой, а был обыкновенным, худощавым, но притом чрезвычайно жилистым человеком, к тому же еще и невысокого роста; как бы там ни оказалось, недостаток физических данных многократно компенсировался исключительным владением техники восточных единоборств и всеми видами вооружений, в том числе и холодного, а также смелой, бесстрастной, почти неэмоциональной, натурой; лицо вернейшего представителя сильного пола было продолговатым, внешне полностью обездушенным, не выражавшим мимики, но обладавшим смуглой, обветренной кожей; глаза, под стать волосам, бороде и усам, выделялись черной окраской, через которую невозможно было проследить, что именно происходит в мозгу, стоит заострить внимание, необычайно удачливого преступника, отличавшегося проницательным хитроумием и, в то же время, безграничной жестокостью; нос представлялся слегка сдвинутым набок, что свидетельствовало о множестве проведенных рукопашных спаррингов; губы виделись чуть утолщенными, уши топорщились, взъерошенная прическа коротких волос никогда не знала расчески; одевался грозный боец преступного мира в однотонные вещи, где серой была только рубашка, все остальное: неизменный бронежилет, брюки и прочные солдатские ботинки с высокими берцами – выделялись неизменным, черным оттенком.

Около четырех часов утра, объяснив на службе, что ему необходимо проверить важную оперативную информацию, Зецепин оставил расположение мест досудебного заключения и, учитывая важность полученного задания, отправился прямиком к дому опаснейшего преступника, подмявшему под себя мирное население покорного города. К удивлению, Барун встретил его достаточно бодрым, словно бы только и ждал, когда же ему принесут весть, поступившую от главного босса; вообще, у всех, кто его знал, создавалось впечатление, что он никогда не отдыхает и все время несет «нелегкую службу», направленную на улаживание щекотливых дел, постоянно возникающих в связи с родом деятельности его криминального руководителя и единовременно ближайшего друга.

– Чего в такую рань? – спросил он недоверчивым голосом, еще не зная об истинном предназначении «продажного опера» и относившийся к похожим личностям, как к самым непримиримым и заклятым врагам. – Не боишься, «мусор», приходить сюда ночью, да еще и один? Или ты, может быть, скажешь, что не знаешь, в чей пришел дом, и что таких, как ты, и в том числе тебе подобных, здесь особо не жалуют?

– Я не собираюсь выяснять с тобой отношения, – резко оборвал его Игорь, точно так же не испытывавший предрасположенности ко всем остальным преступникам, кроме, так сталось, единственного Джемуги, – я принес тебе весточку от ближайшего друга, и всё, что мне необходимо, так передать ее тебе лично в руки, а потом отправиться восвояси.

Заканчивая не ёмкую фразу, тюремный оперативник протягивал небольшой клочок бумаги, переданный ему влиятельным заключенным. Не изменившись в лице, а выразив возникшее недоверие медленным протягиванием руки, Барун принял предназначенную ему записку и легким кивком головы «разрешил» незваному гостю – пока! – удалиться; тот не преминул сразу же воспользоваться сделанным предложением, бандит же, развернув жалкий, невзрачный «огрызок», прочел, единственное, два слова и улицезрел многозначительный знак многоточия: «Прокурорский сынок…»

***

Замаров Эдуард Дмитриевич недавно достиг шестнадцатилетнего возраста и выглядел физически развитым и очень привлекательным человеком; не стоит говорить, что, обладая выразительной внешностью и общественным положением «влиятельного папочки», он верховодил в чрезвычайно престижной гимназии (где изволил проходить обучение по настоянию обоих родителей) сначала всеми детскими играми, а впоследствии и юношескими забавами, и всей молодежной тусовкой; кроме всего перечисленного, он развивался немного быстрее менее значимых одногодков, что создавало ему еще больше дополнительных преимуществ. Лицом он был похож на отца и выдался необычайно красивым; здесь было все: и голубые глаза, выглядевшие настолько глубокими, что казались попросту бесконечными, и прямой аристократический нос, и тонкие, практически бесцветные губы, выдававшие типичные признаки наглости и, как неотвратимое следствие, непримиримой бескомпромиссности, и гладкая кожа, сверх меры бледная, никогда не знавшая загара, и приятные, почти девичьи, ровные очертания, и белокурые волосы, от природы кучерявые, а также больше обычного длинные – в общем, всё, что только могло ему давать преимущество над остальными, намного меньше одаренными природой, товарищами.

В тот злополучный день он, как и обычно каждое утро, вышел из дома в половине восьмого и направился прямиком к иностранной машине, припаркованной во дворе многоквартирного элитного дома (здесь может показаться удивительным – как шестнадцатилетний юноша умудряется без водительских прав свободно ездить по городу на транспортном средстве? – однако в данном случае не стоит забывать, в какой должности состоял его отец, носивший чин самого главного прокурора города). Одет он был по осенней, октябрьской, погоде, а именно: в коричневую кожаную куртку, синие джинсы и яркую футболку разноцветных окрасов. Еще у самого подъезда парня встретил отвратительный тип, отличавшийся неприятной наружностью и источавший крайне омерзительный запах; одет он был в грязные, поношенные, по большей части разваливающиеся, лохмотья и всем отталкивавшим видом вызывал огромное отвращение и полнейшую антипатию; с другой стороны, внешний вид выделялся внушительным ростом и такой же фигурой, пока еще не исхудавшей от постоянных невзгод и неотступных лишений, а равно густой бородой и курчавыми волосами, выдававшим человека без возраста и имевшими характерную пепельную окраску.

У молодого человека, от жуткой вони, излучаемой «мерзким чудовищем», неприятно «засвербило» в носу, и он даже вынужден был несколько раз чихнуть – такой, всепроникающий и жуткий, был отвратительный запах. Повстречавшийся же человек, имевший чересчур заниженный социальный статус, прилип, подобно липучке, да еще и активно начал просить подаяния:

– Подай, мил человек, бедняге на пропитание: три дня ничего не ел и не пил – пожалей бедолагу!

– Пошел прочь, «грязный, вонючий бомжара»! – не забывая про нецензурную брань, прокричал высокомерный «прокурорский сыночек». – Отойти от меня, а не то… «ментов» сейчас вызову!

– Сжалься, пожалуйста, – не отставал между тем попрошайка, приближаясь все ближе и начиная касаться молодого человека одеждами, вероятнее всего кишащими цепкими вшами, – ты, вижу я, человек богатый, так чего тебе стоит спонсировать мне сотню-другую?

В принципе, последнее объяснение по большей части казалось верным, и любой нормальный человек в возникшей ситуации (лишь бы побыстрее отцепиться от надоедливого, да еще и вонючего, типа) непременно так бы и сделал, но только не высокомерный, сверх меры принципиальный сынок высокопоставленного чиновника, ничего еще толком сам не добившийся, зато при каждом удобном случае кичившийся высоким положением в обществе.

– Поди поработай, – крикнул он омерзительному просителю, беспрестанно морща лицо и отмечаясь явной, пренебрежительной мимикой, – а потом и покушаешь! Не таков я человек, чтобы подавать каждому «опустившемуся бомжарику».

Говоря последние слова, он подошел, как ему казалось, к спасительной и «благодатной машине», где уже наконец можно было надежно укрыться и, усевшись в салоне, полностью избавиться от прилипчивого субъекта, а главное, источаемой им – просто ужасной! – вони; ключи с электронной отмычкой Эдик приготовил заранее и теперь беспрепятственно отомкнул магнитный замок, надежно запиравший прочные двери. Он немного спешил, намереваясь побыстрее укрыться внутри, в связи с чем, резко распахнув дверную створку с водительской стороны, просунул голову за проем, но тут же, опешив, отдернул ее назад, оказавшись обратно на улице: прямо перед ним показалась такая же заросшая, давно немытая морда, отвратительная и кишащая вшами, самым каким только есть наглым образом проникавшая в его комфортабельную машину и несшая под собой не менее грязное туловище, удобно помещавшееся в следующий момент на пассажирском месте, расположенном в передней части иностранной автомашины.

– Что за «нах»… – но договорить элитный отпрыск пришедшую мысль не успел, потому как преследовавший его второй, такой же в точности, бомж извлек откуда-то из пышных лохмотьев металлический прут и, приблизившись к юноше едва-едва не вплотную, ударил его в заднюю часть чрезвычайно «самомнительной черепушки».

Становилось очевидно, что похожим образом самый низкий элемент современного общества поступает далеко не впервые, так как воздействие было мастерским, и выбранная им цель тут же, прямо на месте лишившись сознания, готова была рухнуть на землю, но обездвиженное туловище, ловко подхваченное нападавшим преступником (как оказалось обладавшим значительной физической силой), безвольно повисло в его крепких объятьях; далее, оставалось только приоткрыть пассажирскую дверь, засунуть и пристроить похищенного сынка высокопоставленного чиновника, разместив его на заднем сидении; впрочем, так тот и поступил, причем проделать ему незамысловатую операцию было настолько проще, насколько ему помогал третий участник бомжеватого «мерзкого трио», устроившийся с той стороны задней части автомашины и терпеливо поджидавший, когда же ему в конце концов придется выполнить возложенную на него часть вероломной, если не чудовищной миссии.

Не стоит особо распространяться о личностях людей, опустившихся на самое дно социальной жизни и не имевших возрастных различий и отличительных признаков, следует лишь заметить, что они отличались не совсем обычными прозвищами: Вахрам (тот, что приставал к прокурорскому сыну на улице), Кабрух (усаживался на переднее пассажирское кресло) и Сморчок (он устроился сзади) – и выполняли теперь задание, поставленное им самым непререкаемым образом и назначенное беспощадным Баруном… хочешь не хочешь, но им никак нельзя было его завалить либо по какой-то причине не выполнить. В итоге, ловко провернув назначенную им операцию, «отстойные люди» привезли захваченную жертву (как было настоятельно указано преступным работодателем) на заброшенную усадьбу колхоза, некогда существовавшую в районе градообразующей деревни и по странному стечению обстоятельств еще до конца не разграбленную; она отстояла чуть в стороне от основных жилых комплексов, окружалась сплошным, густо разросшимся, лесом и являла собой надежное убежище для «опустившихся личностей».

Ютились три омерзительных типа в деревянной конторе, сохранившейся еще с довоенного времени и представлявшей собой бревенчатое строение, выделявшееся шиферной, местами потрескавшейся крышей и не имевшее застекленных оконных проемов; внутри имелось пять отделений, вероятнее всего используемых раньше под кабинеты, в одном из которых и обосновались странные личности, заклеив единственное окно – где целлофаном, а где попросту грязными тряпками. Младшего Замарова, представлявшего из себя невольную жертву, поместили в одной из комнат, где все еще располагалась кое-как функционировавшая кирпичная печка; к моменту перемещения он, соответственно, уже очнулся и теперь, скованный наручниками, заранее предоставленными Баруном, подвергался еще одному неимоверно жуткому испытанию… чтобы парень не кричал «Да вы знаете с кем связались?! Я сын прокурора города!», его настойчиво лишали голоса, используя грязную и вонючую тряпку, чем-то напоминавшую вышедшую из строя портянку; закончив с «изобретением кляпа», пленнику (пусть «спонсированные» наручники и были надежными) – ну так, от греха подальше и чтобы больше не зацикливаться на нем вниманием – связали еще и ноги, причем единственным, что удалось отыскать в близлежащей округе – неприглядными, плохо пахнущими, концами, оторванными от многочисленных тряпок, в избытке имеющихся в унылой и затхлой избушке, что в свою очередь наводило на определенные размышления об основной деятельности непривлекательных отбросов современного общества, по всей видимости «бомбивших» (опустошавших) одиноко стоящие дачи и нежилые строения. На улице стояла промозглая осень, дров в лесу было предостаточно, и так называемые хозяева занялись в дальнейшем делами, направленными исключительно на обогрев помещения и приготовление пищи.

***

Выйдя из комнаты для допросов и чувствуя неподдельную тревогу, а вместе с тем и, без сомнения, безразмерную ярость, прокурор на ходу «бросил» конвоиру-охраннику, дежурившему возле дверей: «Не убирайте его далеко, – имел он в виду заключенного, – я скоро вернусь и тогда мы плодотворно продолжим», сам же отправился проверять озвученную преступником информацию, взволновавшую его, по его собственному выражению, «до самого глубокого края стонавшей души». Не следует долго витать в догадках, что уже буквально через час было доподлинно установлено, что бандит не блефует и имеет на руках невероятно значимый козырь… Итак, крайне усердный работник правоохранительных органов, до кульминационного момента крайне принципиальный и в принимаемых решениях полностью неизменный, выглядел окончательно сломленным и готовым к неприятному его сознанию диалогу; он, так много повидавший на долгом служебном веку, сейчас был подавлен, лицо его осунулось, как-то вмиг постарело и выдавало собой сильнейшие муки, неотступно терзавшие, казалось бы, волевого и неприступного человека.

Дмитрий Аркадьевич был человеком неглупым и отлично себе представлял, какой именно опасности сейчас подвергается его отпрыск, поэтому все поисковые мероприятия он провел собственными силами, через частное сыскное агентство, не посмевшее отказать высокопоставленному чиновнику и профессиональными трудами, а заодно и обширными связями починенных сотрудников раздобывшее плачевную для заказчика информацию; ситуация виделась очень критической, ведь похожего развития событий опытный деятель уголовного делопроизводства в образовавшемся беспрецедентном случае совсем не учел, да и попросту не предвидел, полагая, что раз он смог лишить предводителя «монгольского ига» полного сношения с внешним миром, значит, лишил «чудовища» его головы, полностью ограничив способность думать и действовать; однако, как оказалось, «зверь» оказался многоголовым, похожим на гидру, где при отсечении одной головы, на ее место вырастали две, а может даже и три, способные четко управлять сплоченным и отлаженным до мелочей «организмом» (или, все-таки будет лучше сказать, механизмом). Обозначать драматичную проблему правоохранительным структурам было нельзя, потому как высокопоставленный сотрудник, постоянно имевший дело с подобными проявлениями, превосходно понимал, что в неудобном случае жизнь его сына, зависевшая от прихоти находившегося в тюрьме заключенного, не будет уже иметь того определенного смысла, на какой рассчитывал бездушный и безжалостный «человечишка» (который, стоит сказать, сразу же ото всего отопрется); его же еще несформировавшийся мальчик наверняка будет подвергнут самому какое только известно жестокому умерщвлению – а уж методы, применяемые при пытках людьми, подчинявшимися Джемуге, прокурорскому работнику были известны как никому другому.

Отягощенный противоречивыми мыслями, Замаров сидел у себя в кабинете и начинал уже пить вторую бутылку; однако, невзирая на большое количество принятого им отличного армянского коньяку, забвение не приходило и мозг усиленно искал ответ, способный помочь выйти из сложившейся ситуации, где он оказался невольно загнанным в угол, и с достоинством, и без трагичных потерь; но… как нетрудно будет понять, подходящего решения не было, а предпринять хоть что-то было просто необходимо. Просидев в мучительных сомнениях еще час, Дмитрий Аркадьевич наконец решился и, задавшись целью «любыми путями вызволить из беды неразумного мальчика, попавшего в коварнейшую ловушку и совсем еще не видавшего жизни», направился обратно в следственный изолятор, где его с нетерпением ожидал несказанно довольный преступник.

– Как, прокурор, – начал он, озаряясь слащавой гримасой, едва успел посетитель переступить порог комнаты, предназначенной для допросов, – разве у тебя не существует дел поважнее, чем тратить драгоценное время на посещение одинокого узника, упеченного тобой же в тюремную камеру?

– Ты меня убедил, – сказал он, пока еще оставляя дверь приоткрытой, и, чтобы заключенному было слышно, отдал приказание стоявшему рядом сержанту: – Отключите здесь запись!

– Но?.. – попытался было возразить немолодой уже конвоир, отлично зная регламент, не позволяющий оставлять следственный кабинет без видеонаблюдения.

– Немедленно! – «рыкнул» прокурор голосом, не подлежавшим сомнению, после чего с силой закрыл железную створку.

– Вот так-то гораздо лучше, «мусор», – насупился на вошедшего жестокий преступник, во всем, в том числе и мимике, старавшийся подражать монгольскому древнему полководцу, что, кстати говоря, у него получалось довольно неплохо, – только не надейся провести меня показными, бутафорскими выходками: я на такие дешевые трюки не «покупаюсь». Говори, чего хотел, и если дельное, то рассмотрим, а ежели так, пустое, то лучше сразу иди обратно, меня же отправь назад, в мою камеру.

– Я тебя не обманываю, – пересиливая себя, чтобы не съездить по лицу в основном «редкостному мерзавцу», а сейчас прикованному к столу, и, казалось бы, полностью беззащитному человеку, – наш разговор действительно останется неучтенным, поэтому можно говорить совершенно спокойно, без каких-либо иносказаний и оговорок.

– Раз так, докажи, что твое расположение соответствует истине, – проговорил «крестный отец» всей городской преступной организации с серьезнейшим видом, – выпусти меня на свободу… а после, в спокойной обстановке и на нейтральной территории, мы и обсудим интересующие нас обоих проблемы. Пока же, сам понимаешь, в промозглых застенках откровенного разговора у нас – как бы мне не хотелось – с тобой не получится.

– Освободить?! Но это попросту невозможно, – искренне возмутился государственный обвинитель, отпрянув от заключенного, словно от прокаженного, – существуют неопровержимые доказательства: оружие, свидетель, опять же – и даже ценой собственной власти я не смогу изменить меру пресечения, назначенную, между прочим, судом, и которую, заметь, я сам для тебя и запрашивал.

– Значит, поторопился, – парировал хитроумный Джемуга, лицом приближаясь к перегородке и переходя на заговорщицкий шепот, – не мне же тебя учить: ты знаешь законы как никто другой в этом городе… что же касается доказывающих улик? Хм, здесь существует человек, носящий имя Барун; поверь, он мастер решать любые проблемы – и подобные в том же числе соответственно; не сомневайся, он справится и все организует – комар не подточит носа. Насчет же записи?.. И правда, тут ты рискуешь гораздо больше и тебе сейчас крайне невыгодно, чтобы о состоявшемся разговоре «пронюхал» кто-либо посторонний; однако, как бы там ни оказалось – надеюсь, ты понял? – в сложившейся ситуации, сложной для нас обоих, расстаться как-нибудь по-другому никак не получится – и это мое последнее слово.

– Хорошо, – кивнул головой озадаченный прокурор (к чести его мыслительных процессов следует отметить, на что-то похожее примерно он и рассчитывал), – я где-то так и предполагал, а следовательно, подумаю, что в исключительном случае можно сделать.

Закончив непродолжительный монолог, он резко встал и, не говоря больше ни слова, вышел, а уже вечером того же дня, при странном стечении обстоятельств, было совершенно два дерзких, отчаянных нападения: одно – на надежно спрятанного свидетеля, другое – на следователя, переходившего пешком из здания следственного комитета в строение, отведенное под прокуратуру, и добросовестно несшего на проверку уголовное дело, вдруг зачем-то срочно понадобившееся прокурору лично, как оно не покажется странным, в конце рабочего дня, и притом в самое темное время… ну, а результатом, соответственно, явилось следующее роковое стечение обстоятельств: смерть человека в первом случае, исчезновение заключения экспертизы – уже во втором. Но и это еще не всё! Тем же днем специалист, проводивший ранее экспертизу, был озадачен одним, по его мнению, крайне удивительным обстоятельством: он был не в силах отыскать папку, где хранил копии проведенных в последние дни исследований, – ему было совсем невдомек, что сотрудник главного управления, заходивший к нему по очень неотложному делу, очень спешивший и озадачивший его срочной работой (как не покажется странным, проводимой в соседних с основным помещениях и, собственно, отвлекающей ненадолго внимание), уходил из его кабинета, благополучно унося в портфеле небольшую, но очень «весомую ношу». Таким образом, никаких следов, указывавших на причастность Джемуги к расследуемому убийству, у следственных органов попросту не осталось, а значит, и не осталось причин для его дальнейшего задержания; перед преступником, как в досадных случаях водится, унизительно извинились, а на следующий день, ранним утром, он был выпущен на свободу, под радостное ликование всех заключенных, устроивших на прощание если и не бунт, то многоголосый гвалт (это уж точно) и как бы подтверждавших всеобщим ликованием значимый криминальный статус грозного, беспринципного, а вместе с тем и крайне жестокого человека.

***

Тем же вечером руководитель преступного мира, сопровождаемый высокопоставленным прокурорским руководителем, выехал за город, и вместе они направились на бывшую колхозную ферму, где томился молодой, не окрепший еще, организм – одновременно он задыхался от страха и гнева, от ужасной вони и чувства бессилия, а главное, оказался самым дорогим верховному чину потомком. Освобождение разыгралось по следующему сценарию: будто бы по поручению Джемуги, неожиданно прознавшего про несчастью, его верные люди бросились уточнять местонахождение пропавшего высокородного отпрыска; они в свою очередь, по наущению всю того же предводителя «монгольского ига», предприняли обманный маневр и потратили, казалось бы, на совсем несложное дело дополнительное, неоправданно долгое, время; разумеется, весь продемонстрированный спектакль был сочинен специально, и исключительно для обеспокоенного родителя, дабы попрочнее утвердить его в мыслях, что он теперь, что называется, «должен», после чего наконец-таки доложили об успешном завершении розыскной операции.

Юноша был уже почти на грани безумия, когда под театральные свисты и лихое улюлюканье в комнату, где его содержали грязные и вонючие похитители, ворвались обученные к налетам бандиты, ведомые, конечно же, неизменным Баруном. Бомжи были схвачены, для приличия немного побиты и выведены на улицу, где демонстративно поставлены на колени, прямо перед зданием бывшей конторы, и в униженном положении оставлены терзаться ожиданием незавидной и скорбной участи; дальше бандиты деловито принялись освобождать шестнадцатилетнего подростка от железных наручников, ножных матерчатых пут и омерзительного, вонючего кляпа; разумеется, никто не потрудился ему объяснить, что «организованный концерт» является зловещей инсценировкой и что лично он оказался заложником обстоятельств, связанных со служебной деятельностью его влиятельного родителя. Впрочем, Замаров-младший и не требовал никаких разъяснений, а, едва лишь освободившись, сразу же бросился вон из источавших смрад помещений, первым делом намереваясь расквитаться с отвратительными обидчиками – и расправиться с ними незамедлительно; единственное, он мельком взглянул на Джемугу, мгновенно определив, кто здесь является главным, и, получив утвердительный кивок головы, остервенело набросился на «пахнущих личностей» и начал «потчевать» их множественными пинками, наносимыми сильными, выносливыми ногами, обутыми в дорогие, прочные, фирменные ботинки.

– Вы на кого, «помойные черти», руку посмели поднять?! – жестокие действия он сопровождал еще и сумасшедшими криками. – Вы вообще, что ли, страх потеряли?! Мой отец главный прокурор города – вы что, наглецы, разве об этом не знали?! Как у вас мысль-то только такая пришла – совершить со мной гнусный и дерзкий поступок?! Да я вас, «отвратные мерзости», поубиваю и здесь, и сейчас!

Он раздавал удары, поочередно переходя от одного к другому и третьему, в присутствии родителя все-таки воздерживаясь от более грубых словечек и употребляя лишь «разрешенные цензурой» ругательства; однако жестокость его физического воздействия, направленного на жалких и грязных отбросов общества – посмевших! – совершить его похищение, – вот лично она не ведала ни мыслимых границ, ни существовавших в моральном плане ограничений; сверх прочего, он, натерпевшийся всякого унижения и немного свыкшийся с ужасным зловонием, выражал яростное негодование до такой степени импульсивно, что даже омерзительный вид его недавних обидчиков не удерживал юношу от беспощадной расправы. Касаясь состояния жертв, следует сказать, что они не выглядели больше чересчур расторопными, какими проявили себя в момент похищения, и единственное, что в губительном случае только могли, так разве что принимать позу эмбриона, поджимая поплотнее руки и ноги, и перекатываться по опавшей листве по возможности в те мгновения, когда обезумевший мститель заканчивал бить одного и перебирался на следующего, стараясь отстраниться от безжалостного подростка подальше; через пять минут ужаснейшей экзекуции разорванная одежда, всклокоченные усы, бороды, волосы – всё было покрыто кровавыми выделениями, смешанными с соплями, грязью, слезами и, разумеется, ужаснейшей вонью.

В какой-то момент, когда парень, словно нисколько не уставая, поддался все больше захватывавшей его ярости, Джемуга кивнул верному другу, сопровождавшему его еще с далеких «лихих девяностых», когда они были всего лишь безмозглыми детьми-беспризорниками. Тот сразу понял, что его более весомый товарищ имеет сейчас в виду… Барун достал пистолет системы ТТ и, несмотря на отчаянный запрет прокурора, мотавшего из стороны в сторону головой, вложил оружие в ладонь взбесившегося подростка, не позабыв привести убийственный предмет в боевую готовность. Почувствовав в руке холодную сталь прославленного «тульского токарева», Эдик непроизвольно на мгновение замер, словно бы раздумывая, что ему следует дальше делать; однако сомнительное состояние длилось недолго, и, даже не взглянув на служившего закону родителя, юнец наставил вороненный ствол на Вахрама и, злобно сморщившись, приготовился произвести смертельный выстрел, направленный в лохматую голову, до неузнаваемости изуродованную его ногами, да еще и, конечно же, временем.

– Сынок, постой! – не выдержал наконец Дмитрий Аркадьевич, уже пошедший на «сделку с совестью», но пока все еще понимавший, что обязан оставаться законопослушным. – Не делай этого: обратной дороги не будет!

Тяжело дыша, Замаров-младший стоял, наполненный неописуемым гневом, с налитыми кровью глазами, объятый учащенным сердцебиением, готовый переступить черту, после которой как бы не хотелось, но возврата к нормальной жизни уже не последует; однако зычный, немного дрожавший, но все-таки сильный голос отца немного привел его в чувство… молодой человек «позволил» себя сомневаться еще каких-нибудь пять секунд, после чего, по-звериному скрежеща зубами, водя желваки и беспрестанно «играя» наполненной гневом мимикой, поводил головой справа налево, плюнул Вахраму прямо в испуганную физиономию, но все-таки в конечном итоге вернул «опасный ствол» своему владельцу, а сам отошел в сторону и остановился рядом с родителем.

– Заканчивай дело, Барун, – промолвил Джемуга, словно отрезал, нисколько не сомневаясь, что не единожды проверенный товарищ отлично поймет его указание, а следом беспрекословно означенное исполнит, – а то мы здесь и так уже основательно задержались.

Беспощадный бандит, знавший предводителя «монгольского ига», как никто другой в целом свете, разумеется, сразу же сообразил, что он имеет в виду, и поочередно произвел три выстрела: сначала в голову Вахрама, с помощью разрывной пули забрызгав округу кровавыми выделениями, мозгами и «костным остатком», затем в черепную коробку Кабруха, повторив с ним все то же самое, что и с первым товарищем, заканчивал же Сморчком, кровяная смесь от которого достигла брюк прокурора, словно специально замазав государственного обвинителя соучастием в преступлении, совершенном с непередаваемой словами жестокостью.

– Ну вот, Дмитрий Аркадьевич, – зловредно ухмыльнулся Джемуга исключительно весомому обстоятельству, обращаясь к служителю правоохранительных органов уже уважительно, – теперь мы с тобой «замазаны» одной «делюгой», кровавой и беспощадной, а значит, должны друг о друге заботиться, оберегая и наше благополучие, и нашу общую безопасность.

Высокопоставленный чиновник прекрасно всё сказанное осознавал, ведь то обстоятельство, что он стал соучастником особо тяжкого преступления и никоим образом его не пресек, поставило служащего Фемиды на одну грань с самым ожесточенным бандитом самого преступного российского города. В тот же день они все вместе отмечали счастливое освобождение переросшего мальчика, причем организовали мероприятие на невероятно широкую ногу; итогом стало то весомое положение, что с тех самых пор предводитель «монгольского ига» и городской прокурор сделались неразлучными друзьями, не позабыв поделить между собой и сферы влияния, где каждый стал удерживать в Рос-Дилере власть – и исключительно только лишь со своей стороны закона.

Глава III. Молодая красотка

Наши дни. За двое суток до обнаружения растерзанных трупов…

Лисина Юлия Игоревна появилась на свет в середине «двухтысячных», в семье, не являвшейся слишком благополучной. Еще в самом юном возрасте, когда девочка не научилась еще в достаточной мере оценивать окружающий мир, она была помещена на воспитание в детский дом, где и провела трудное, наполненное болью и горечью, детство. Сейчас ей исполнилось пятнадцать лет, и, постепенно превращаясь в прекрасную девушку, она все более «расцветала», приобретая взрослые, невероятно манящие к себе очертания, а вместе с тем обзаводилась и некоторыми жизненными устоями, не позволявшими ей находиться в ограничивающем свободу пространстве; несомненно, столь существенная причина подвигла воспитанницу богоугодного заведения покинуть пределы детдома и отправиться странствовать. Как нетрудно догадаться, судьба занесла решительную красотку в Рос-Дилер, привлекавший к себе возможностью быстрой наживы, яркими красками, а главное, самым минимумом допустимой законности; имея нагловатый, где-то даже вздорный характер, отличавшийся невероятным жизнелюбием, острым умом и способностью подчинять себе более слабых, еще не полностью созревшая девочка быстро освоилась в «лабиринтах» игровых махинаций и, не обладая азартом к само́й игре, ловко одурачивала, а где-то даже грабила, беспечных клиентов, во время посещения многочисленных городских игровых заведений зачастую перебиравших с алкогольными и наркотическими «продуктами». Между прочим, доверительными отношениями она обзаводилась еще и из-за удивительной внешности, располагавшей к себе общей привлекательностью и чарующими чертами как несравненного лица, так, впрочем, и бесподобного тела, имевшего рост, чуть превышавший средний, выпуклую грудь, широкие бедра и одновременно тонкую талию; касаясь же ее распрекрасного личика, обязательно следует отметить, что оно обладало следующими отличительными чертами – большими карими глазами, настолько красивыми, что совсем не требовали косметики; еще можно выделить прямой, маленький носик, обладавший идеальнейшей формой и плавно переходивший в яркие, едва ли не алые, губы, где нижняя казалась немного побольше, однако более тонкая верхняя ничуть не портила общего вида, а придавала какой-то несказанной пикантности; кожа являлась гладкой, бархатистой, от природы румяной, совсем не нуждавшейся в загаре; каштановые волосы достигали одинаковой длины, выглядели прямыми, остриженными чуть ниже подбородка, и окаймляли собой голову равномерной прической, полностью скрывавшей чуть отстоявшие уши, представлявшиеся небольшим (хотя, скорее, все же средним) размером. Одежда подраставшей представительницы прекрасного пола неизменно содержала в себе коричневатую, почти под цвет волосам, болоньевую куртку, однотонную, темную, футболку, дамскую черную сумочку и короткую юбку, цветом непременно сочетавшуюся с неизменным женским аксессуаром и носимую под однотонные колготки и остроносые туфли; однако, в зависимости от ситуации, на ней можно было в той же мере увидеть синие джинсы, вкупе с верхним предметом ее одеяния отлично сочетавшиеся с шоколадного оттенка кроссовками, причем последний вид нравился юной плутовке намного больше и, как следует понимать, предпочитался гораздо более чаще.

В тот день, в самом начале осени, она была одета в излюбленные одежды (по второму варианту) и направлялась к игорному заведению, располагавшемуся на самой окраине города, беспрестанно росшего и в недалеком будущем предполагавшим собой, конечно же, огромнейший мегаполис. Следует уточнить, что обосновалась исключительная красотка неподалеку, в одном из многочисленных съемных отелей, коими изобиловала округа и где совершенно не интересовались наличием документов, вполне довольствуясь «изображением Бенджамина Франклина», как водилось, исключительно за один месяц вперед. Вместе с тем может показаться странным: как несовершеннолетней, пятнадцатилетней, девочке сдают в поднаем жилье? Ответ кроется на поверхности: с недавнего времени, примерно два с половиной года назад, в Рос-Дилере все больше стала укореняться политика, направленная исключительно на развитие игорного бизнеса, а значит, и охранявшее законные интересы право работало только на теневую сторону современной жизни, что в свою очередь создавало отличные предпосылки для всех тех, кто не особо собирался придерживаться существующих в государстве правил. Таким образом, сообразительная девчушка, еще в тринадцать лет сбежавшая из одного из многочисленных детских приютов, располагавшихся в Ивановской области, успешно обустроилась в центре увеселений и развлечений, подвластном криминальным структурам и предполагавшим «опустошение карманов» подверженных «игромании» личностей.

Вот и сейчас, Юля продвигалась на так называемую работу, чтобы, как она говорила, «сбашлять» немножко денег и поправить возникшие с финансами трудности; не желая далеко удаляться от дома, целью очередного посещения она избрала развлекательный комплекс, отстоявший в непосредственной близости. К ее чести необходимо отметить, что выбиралась она на незаконные вылазки, иногда и опасные, лишь когда у нее заканчивались основные денежные средства, добытые с прошлого (точно такого же или в чем-то похожего) случая. Подробнее касаясь рода ее занятий, с помощью которого она добывала насущные капиталы, становится очевидно, что обычно ее деятельность сводилась к некоему оказанию помощи изрядно подвыпившим посетителям казино, чтобы те беспрепятственно добирались до занимаемого ими отеля либо другого временного жилья и чтобы не попадали по пути в лапы кишмя-кишевших бомжей и других любителей легкой наживы, не гнушавшихся в случаях воровства никакими методами; наличие же трезвой сопровождающей для преступных любителей халявы являлось неким тормозившим препятствием, не позволявшим им пускаться на открытые, более активные криминальные действия, без сомнения сопряженные и с грабежом, а иногда и с разбоем. Вместе с тем и Лисина при каждом удобном случае не упускала возможности «поглубже» запустить руку в карман взятых в сопровождение подопечных, или, как она их еще называла, вынужденных попутчиков, поступая подобным образом как в прямом, так и в переносном смысле и предусмотрительно проверяя наличие их действительной платежеспособности; правда, в отличии от уличных бродяг и разбойников, предупредительная красотка, все-таки не до конца еще потерявшая совесть, никогда не забирала всех денежных ассигнаций полностью, завладевая лишь незначительной частью, точнее маленькой толикой, не превышающей десяти, максимум двадцати, процентов; наверное, именно по причине отсутствия «чрезмерного аппетита» ей и удавалось до сих пор не наживать себе крупные неприятности, ведь от потери незначительной суммы ее так называемые клиенты особо не заморачивались, справедливо полагая, что, при отсутствии сопровождения, они бы потеряли значительно и значительно больше.

Она уже совсем подошла к красивому зданию, ярко сверкавшему разноцветными красками иллюминационных огней, когда внимание девушки неожиданно привлек шум, доносившийся из темной подворотни, примыкающей к игровому строению, и отчетливо означавший, что разговор там происходит совсем нелюбезный. Обычно на «стрёмных случаях» кареглазая озорница старалась в общем-то не зацикливаться и всегда проходила мимо, справедливо полагая, что поживиться там уже будет нечем (хотя-а… ее посещала еще и мысль, что и самой может тоже «достаться»); но сегодня что-то внутри нее словно вдруг екнуло, заставило остановиться, а потом призадуматься: «Надо, несмотря ни на что, пойти и обязательно посмотреть… может быть, кому-нибудь нужна моя помощь? – стучало настойчивой мыслью в висках, с одной стороны, с другой же, твердило: – Опомнись, неразумная дурочка, там уже давно всё случилось и «подобедать» ничем не получится – да и какая тебе, собственно, разница до чьих-то проблем, если они не несут с собой никакой прямой выгоды?» Так размышляла молодая плутовка, стоя в нескольких метрах от входа в темнеющий ужасом проулок, откуда сейчас слышались глухие удары и короткие вскрики; сомневаться дольше было нельзя и необходимо было на что-то решаться – либо броситься в самую гущу происходящих событий и, вполне возможно, все равно впоследствии извлечь себе какую-то выгоду, либо смалодушничать, струсить и позорно бежать… ну, а раз все-таки заострила на возмутительном факте внимание, то потом еще и мучиться угрызением совести. Но подраставшая деви́ца была совсем не пугливой, а напротив, отличалась бездумной отвагой и отчаянной смелостью; наверное, поэтому, покрутив из стороны в сторону головой, как бы разминая шейные позвонки и больше уже не думая, она решительно ступила в страшившую неприятными звуками темноту, двигаясь навстречу пугавшей опасности и таинственной неизвестности.

Как бы ни было в переулке темно и мрачно, однако все же кое-как можно было различить, что в глубине, метрах эдак в двадцати пяти от основного выхода на проезжую часть, три едва различимые фигуры атакуют четвертую, причем нападавшие прижали выбранную жертву к стене, а у одного в руке блестит лезвие стального ножа; исход поединка был очевиден – одному человеку тяжело, а если он не является каким-нибудь подготовленным бойцом войск специального назначения, то и практически невозможно сопротивляться промышляющим разбоев и превосходящим по численности вооруженным холодным оружием личностям, готовым ради наживы на любое кровожадное преступление и отлично натренированным по части отъема у одиноких путников (как криминальные элементы нисколько не сомневались) ненужных им сбережений; ситуация становилась критической и у человека, подвергнутого наглому грабежу, не оставалось никакой возможности, чтобы выйти из критической ситуации более или менее без весомых потерь; скорее всего, на требование молодчиков передать им его денежки он ответил отказом, вероятно, подкрепил его активным сопротивлением, а в таких случаях результат представлялся единственным – «отчаянному нахалу» пускали кровь, а потом уже спокойно осматривали карманы.

Предчувствуя нечто подобное и превосходно ориентируясь в хитросплетениях уличной жизни, Лисина не колебалась ни единой секунды; однако и «голову терять» она совсем не хотела, а продолжала действовать в известной степени и хладнокровно, и осторожно: двигаясь грациозно, словно крадущаяся к добычи пантера, отважная бестия приблизилась к нападавшим гопникам сзади, причем подкралась настолько ненавязчиво, что ее не заметил даже стоявший к ней лицом пострадавший мужчина. Между тем, если говорить откровенно, ему было сейчас совсем не до этого…

Аронов Павел (а в неприятной ситуации оказался именно он) в тот день вернулся в Рос-Дилер из длительной отлучки, в которой оказался непреднамеренно вынужденно (испытательный срок, назначенный условно-осужденному участковому, в силу некоторых обстоятельств и хитросплетений судьбы, было разрешено отбывать исключительно на территории московского региона), наконец-то вернулся в родной город и намеревался направляться в родительский дом, пока вдруг не стал прямым участником случившихся печальных событий (кстати, иномарку, некогда позволившую ему не дать бывшей супруге шанса выставить его «любящим идиотом», «полным лохом» и «непродуманным дураком», ему все же пришлось продать (видно, так распорядилась судьба, что никому из них не должно было ею владеть, и теперь отставной полицейский передвигался исключительно на общественном транспорте). Так вот, получилось, что автобус, осуществлявший рейс из Москвы и перевозивший путника в сторону родного пристанища, по пути внезапно сломался и немолодому мужчине пришлось добираться на попутной машине; водитель же был столь любезен, что подбросил его практически к самой окраине города, где начиналась дорога, следовавшая к далекому, глубокому захолустью. В дальнейшем (сам не зная зачем?) бывший сотрудник органов внутренних дел зашел в тот злосчастный проулок (хотя, по правде сказать, туалетов вокруг не было, а посещать с непривлекательной целью здание казино было как-то не очень прилично, да и попросту глупо; наверное, именно поэтому, выбирая из двух зол наименьшую, Павел и решил воспользоваться услугами малолюдности и темноты непривлекательной подворотни) и почти мгновенно оказался заложником неоднозначной, непростой ситуации, где на него набросились сразу трое – нет, не бомжей! – а здоровых и сильных людей, хорошо подготовленных на разбойное нападение, отлично натренированных в грабительском деле и славившихся неуемной жестокостью, напрямую граничившей с кровожадностью.

Сначала, когда отставной офицер еще не до конца зашел в переулок, вокруг все вроде бы было тихо и не слышалось ни единого постороннего звука, но, едва лишь он приблизился к одному из железных контейнеров, предназначенных для временного хранения мусора, и уставился лицом в стену, как сзади к нему приблизилась (даже в темноте хорошо различалось) физически развитая фигура, а у самого горла Павел почувствовал холодную сталь выкидного острозаточенного ножа.

– Не смей хотя бы чуточку пикнуть, – услышал он грубоватый, скрипевший «стальными нотками» полушепот, неприятным отголоском заставивший отставного майора вздрогнуть и разом покрыться холодным потом, – давай сюда свои денежки, и тогда, быть может, мы тебя и не тронем.

Отставной участковый, являвшийся в недалеком прошлом неплохим полицейским сотрудником, был пусть и поверхностно, но все же обучен приемам рукопашного боя; таким образом, Павел, не привыкший к развязному обращению, первым делом перехватил за ладонь противника, ударил каблуком по стопе и начал проводить выкручивание конечности, отстраняя ее несколько в сторону и убирая клинок от шеи, но в следующий момент почувствовал сильный удар в области печени – это второй нападавший, увидевший, что внезапный эффект нападения не сработал и что его товарищ попал в непривлекательную ситуацию, вполне способную закончиться непривлекательным поражением, перешел к активным действиям и пнул ногой по туловищу слишком несговорчивой жертвы. Далее, подключился уже и третий, после чего на Аронова посыпались многочисленные удары, от которых он какое-то время смог успешно обороняться, выставляя блоки и «уворачиваясь» в стороны, при том что, ввиду интенсивности атаки, не обладал достаточной возможностью более-менее эффективно противодействовать; но постепенно его защитная тактика становилась непродуктивной, так как, все более уставая, да еще и в темноте плохо видя, бывший участковый пропускал все больше и больше ударов, теряя силы и способность к ориентации. Наконец, наступило то время, когда он, изрядно измочаленный, но все еще не поверженный, был вынужденно прижат к стене, преграждающей путь к отступлению и заставляющей лицом к лицу столкнуться с тремя безжалостными и, как оказалось, подготовленными к опасному делу противниками; все четверо тяжело дышали, ненавидяще уставившись друг на друга, и совсем не обращали внимания на окружавшую их обстановку – и вот именно минутное замешательство и позволило Юле подкрасться более чем незамеченной, а затем почти вплотную приблизиться к нападающим гопникам. Как раз в момент ее приближения главарь (тот, что удерживал нож), чтобы немного передохнуть и перевести разгорячившийся дух, решил вдруг «разродиться» непродолжительным монологом:

– Ну все, «покойная гнида», теперь тебе, уж точно, «трендец» – ничто не сможет остановить меня от готовящегося смертоубийства, хм! слишком много ты себе здесь позволил и обязательно должен понести жестокое наказание. Заметь: сначала я хотел тебя только попугать и всего-навсего отобрать нажитые денежки, но – теперь?! – наша разборка становится делом личным и банальный мордобой тебе, «несмышленая погань», в конце концов, очень дорого сейчас обойдется…

Возможно, преступник еще много чего хотел сказать, прежде чем перейти к последующему наступлению, однако высказаться полностью не успел, так как небольшая фигура, (неизвестно откуда?) выросшая сзади него, занесла вперед небольшую ручонку и прыснула из «газового балончика», направляя слезоточивую струю говорившему отморозку прямо в лицо; да, суть жизни Рос-Дилера такова, что заставила юную, еще подрастающую, особу не надеяться в любых ситуациях исключительно на собственные детские силы, а иметь при себе средство более эффективной защиты, которое вместе с другими, крайне необходимыми каждой даме, предметами удобно помещалось в маленькой кожаной сумочке. Никак не ожидая случившегося подвоха, главарь, мало сказать, был просто обескуражен, нет, он выронил нож и схватился руками за лицо, поврежденное едким газом, и присел на корточки, пытаясь протереть глаза и хоть как-то привести себя в чувство. Со своей стороны Аронов, не рассчитывавший на чью-то поддержку, тем не менее нисколько не растерялся, а кинулся в решительную атаку и набросился на остальных, остававшихся боеспособными, недругов. Один из них, кстати говоря, пока отставной полицейский «мутозил» другого, успел повернуться к неожиданно подоспевшей подмоге и, не дав отважной красотке применить во второй раз «балончик», сцепился с ней в рукопашной, непримиримой схватке. Выросшая в детдоме, а впоследствии воспитанная в уличных драках, в своей необузданной ярости и действенной энергичности девушка ничуть не уступала физически развитому мужчине: она ловко уклонялась от направленных на нее ударов и, невзирая на то что тот крепко держал ее за руку, сжимавшую предмет индивидуальной защиты, разбрызгивала его содержимое по округе, добавляя всем присутствующим здесь личностям, а заодно, конечно же, и себе, неприятных к восприятию ощущений; одновременно юная бестия отчаянно колотила неприятеля маленьким кулачком и беспрестанно пинала ногами, причиняя, что бы не говорилось, довольно болезненные воздействия; однако и самой Лисиной не посчастливилось остаться полностью невредимой – несколько раз ей довелось испытать на себе силу мужской руки, внушительным кулаком неслабо скользнувшую по ее красивому телу.

Помощь дерзкой плутовке пришла как раз вовремя, но вначале Павел, оказавшись один на один в недавнем прошлом чрезмерно бойким преступником, теперь же невольно поникшим, а от внезапности контратаки еще и несколько стушевавшимся, легко провел незатейливый прием, выразившийся в применении задней подножки, вывел нападавшего из душевного и просто обыкновенного равновесия, после чего ударом ладони по сонной артерии заставил его погрузиться в длительное беспамятство – и уже тогда, когда и второй, корчившийся от едкого газа разбойник, был без чувств повержен на землю, отставной офицер спокойно расправился с третьим, слишком самоуверенным неприятелем. Когда он был сбит с ног и повержен на асфальтовое покрытие, но всё еще оставался в сознание, кареглазая подраставшая особа, отчаянно вереща нецензурной бранью, какое-то время продолжала колотить по телу побежденного неприятеля бесподобными ножками, скрытыми, как известно, за плотно облегающими синими джинсами и коричневыми кроссовками; остановить девушку смог разве что короткий прием, мастерски проведенный бывшим сотрудником внутренних органов и эффектно выбивший сознание из доставшегося ей противника.

– Всё, – сказал мужчина, хватая развоевавшуюся красавицу за руку и оттаскивая от обездвиженных, а чуть ранее грозных преступников, – они уже без сознания; нам же отсюда надо быстренько уходить, а то как бы не нагрянули их дружки либо же полицейские, что в сложившейся ситуации будет ничуть не лучше, а возможно, еще и хуже… объясняй им потом, что ты не дурак.

– Полностью с тобой, дядя, согласна, – Лисина нисколько не церемонилась, полноправно считая, что совместное участие в сравнительно опасном деле дает право стирать существующие условности и установленные границы, – давай по-быстрому «сваливать».

– Спасибо тебе, конечно, – сказал Павел, когда они спешной походкой приблизились к выходу, ведущему из темного, тупикового переулка, – но скажи мне честно: зачем ты ввязалась в непростую историю, а самое главное, как вообще здесь – так вовремя! – очутилась?

– Сама не знаю, – пожимая плечами, искренне призналась юная бестия, или, лучше сказать, миленькая плутовка, мысленно теряясь в догадках от неординарности возникшего поведения, – обычно я никогда так необдуманно не поступаю и предпочитаю проходить мимо, полагая, что каждый человек сам виноват в случившихся неприятностях – раз не можешь достойно сопротивляться, тогда сиди дома! – сегодня же что-то на меня нашло, как будто поступило приказание откуда-то свыше, и я пошла тебе, дядя, на выручку; а так… я в общем-то и не скажу, что я девушка скромная, но предпочитаю держаться всегда в одиночку, полагаясь исключительно на единственного человека, кому могу полностью доверять, а именно на саму себя – на любимую.

– Понятно, – многозначительно произнес бывший сотрудник полиции, по роду прежней службы неоднократно сталкивавшийся с похожими особенностями подросткового возраста и как никто другой знавший, что сейчас происходит в душе, как он нисколько не сомневался, затравленного ребенка, брошенного когда-то неучастливыми родителями; однако зацикливаться на пришедшем предположении мужчина не стал, а просто поинтересовался: – Ну, а зовут-то тебя, спасительница, как, наверное, грозная Амазонка?

– Совсем даже и нет, – расплылась исключительная красотка в улыбке, возникшей от сделанного сравнения, одновременно рукой подтирая кровь с подбитой губы, – «родаки» назвали Юлей, а все, кто знает, зовут Юлою.

– Почему Юлою? – искренне удивился отставной полицейский, выразительно подняв кверху сведенные ранее брови.

Тут они покинули глухой переулок и вышли на свет, где ему наконец представилась возможность более детально разглядеть невероятно красивые очертания новой знакомой. Подраставшая особа точно так же, с нескрываемым интересом, рассматривала стоявшего перед ней человека, ради которого ей пришлось рискнуть, без прикрас сказать, собственной драгоценной жизнью (не говоря уже!) ослепительной красотой (и хорошо еще, что обошлось лишь подбитой губой, где в плане быстро заживавших ран, к чести Лисиной стоит заметить, на несерьезные, по ее мнению, мелочи особо пристального внимания старалась не обращать и держалась исключительно стойко); а в отношении своей наружности, как и всякая представительница прекрасного пола, она испытывала внутреннее негодование от наглости бессовестных личностей, покусившихся на самое святое – на неприкосновенность ее прекраснейшей внешности! – и посмевших чуть-чуть подпортить ее ни с чем не сравнимую привлекательность. С другой стороны, как уже сказано, подвергаясь от причиняемых телесных повреждений едва-едва заметному душевному дискомфорту, неотразимая красотка, привычная к периодическим стычкам и отвечая на вопрос бывшего полицейского, необычайно спокойно ответила:

– Потому что кручусь по жизни словно волчок, но если не нравится так, то можешь называть меня и Лисой; а это… потому что я чрезвычайно «хитрая продуманка».

Здесь юная плутовка, по-видимому и со скромностью совсем не знакомая, расплылась в своеобразной улыбке, где, чуть подкашивая правым глазом, изображенным выражением, и действительно, стала похожа на рыжую плутовку-пройдоху, символизировавшую собой всю хитроумность животного мира. Далее, не испытывая какого-либо стеснения и не спуская с лица игривого выражения, она посчитала, что в свою очередь обязана также осведомиться:

– Я себя назвала, а ты, дядя, чего никак не представишься – получается как-то невежливо?

– Да, да, извини, – спохватился мужчина, обычно не пускавший значимые детали на самотек, – раз уж мы с тобой теперь на «короткой ноге», то можешь обращаться ко мне запросто – Павел.

– Хорошо, Павел, я очень рада знакомству, – промолвила молодая прелестница, а дальше, словно вспомнив о чем-то существенном, продолжала допытываться: – Но постой, а отчество… отчество у тебя есть?

– Борисович, – ухмыльнулся полицейский в отставке, не перестававший восхищаться новой, странным образом возникшей, знакомой, – но, судя по твоей бравости, – он не стал употреблять в случае обозначения ее натуры «наглости», – оно тебе не понадобиться, – сказал и тут же, считая, что разговор, проводимый вблизи недавних «горячих событий», несколько затянулся, добавил: – Ты сейчас куда, а то, мне кажется, после недавнего происшествия мы здесь как-то несколько не на месте?

– Я, Борисыч, – почему-то отчество красавице полюбилось намного больше, – направлюсь по сугубо личному делу, которое – в свете последних событий! – осталось у меня незаконченным, – просить денег у понравившегося человека у нее почему-то не поворачивался язык, – ну, а захочешь меня найти – разыскивай в каком-нибудь казино; под каким псевдонимом искать – ты теперь знаешь… а ты?

– Я отправлюсь домой, – не замедлил «отчитаться» и отставной полицейский, все больше проникаясь душой к юной, а где-то и дерзкой особе, – я живу здесь недалеко, прямиком в лесном массиве, ха! – недалеко? – я немного погорячился… так мое местечко можно обозвать, если есть на чем доехать, а я, по правде сказать, финансами сейчас особо не располагаю – поиздержался! – поэтому такси нанять не смогу, а соответственно, и идти все восемнадцать километров придется пешком – далеко? – отлично знаю; но, делать нечего, я человек закаленный. Ребятки же, кстати, – здесь он кивнул в пустоту переулка, – не дали мне слова сказать и объяснить им всю бесперспективность и бесполезность задуманной ими затеи – они оказались какие-то глупые, скорее, необдуманно жадные и за излишнюю корысть, «поганые ироды», в конце концов поплатились. Так что, давай, что ли, прощаться, или тебя куда проводить?

– Нет, – кивнула подраставшая красотка в сторону отстоявшего чуть в стороне игравшего иллюминацией здания, – я уже на месте – и, уверена, там со мной ничего не случится.

Павел посмотрел в сторону заведения, манившего к себе людей, по большей части больных «игроманией», печально вздохнул, но все же на всякий случай крикнул в сторону удивительной девушки, уже начавшей двигаться в направлении роскошного места:

– Ты не боишься?

– Нет, – ответила юная бестия, лишь слегка обернувшись назад и отобразившись игривой усмешкой; к удивлению бывшего полицейского, давно уже поставившего жирный крест на личной жизни, она тем самым заставила стучать его сердце неестественно быстро, – я уже здесь привычная и, кроме всего прочего, имею необходимый мне опыт: с тринадцати лет обитаю в одиночку «на улице».

***

Еще несколько секунд посмотрев вслед великолепной красотки, удалявшейся быстрым шагом, Аронов отправился в единственно правильном направлении, пролегавшим к отчему дому. Следуя за Лисиной, она, как и обещала, подошла к зданию казино и беспрепятственно (поскольку здесь ее давно уже знали и поскольку непримиримой и вздорной натурой она сумела заслужить определенную славу) прошла внутрь игорного заведения; там ей оставалось только выбрать себе на случившийся вечер очередного клиента, что она с успехом и сделала, сразу определив, что одному, очень респектабельному, пожилому мужчине обязательно потребуется в ближайшем будущем кто-то сопровождающий.

Да, имея уже кой-какой, совсем даже недетский, опыт, рано повзрослевшая девушка безошибочно научилась определять психологическое состояние, какому были подвержены люди, не ладившие в некоторые моменты с фортуной; как правило, «состоявшиеся невезунчики» в драматические периоды слишком перебирали со спиртными напитками, становясь легкой добычей для кишащих в Рос-Дилере темных личностей, если, конечно, при них чего-нибудь оставалось и если они не спускали за один вечер все сбережения – и вот как раз за обстоятельством сохранения необходимого минимума и следила сейчас юная бестия, выбиравшая себе неудачливого клиента, причем наблюдала очень внимательно, чтобы самой не «отработать» впустую и чтобы у него обязательно осталось, чем можно было бы впоследствии поживиться.

Таким образом, наметив себе «потенциальную жертву», она, как маленькая липучка, прицепилась к одному очень азартному игроку, изрядно подвыпившему, не знавшему счета спускаемым деньгам и просто сорившему ими в игру на небезызвестной рулетке. Он оказался человеком, уже давно перешагнувшим отметку шестидесятилетнего возраста, явно был несказанно богат и имел при себе значительные финансы как в наличном эквиваленте, так и содержавшиеся в электронном виде, и находившиеся на всевозможных кредитных картах. Касаясь его внешних данных, следует указать, что он представлялся невысоким ростом, худощавым телосложением и выделялся кипучей энергией, а еще и невероятной для прожитых лет подвижностью; лицом виделся смуглым, обладавшим обветренной кожей, где блестели серо-зеленые глаза, казавшиеся чрезмерно живыми, где выпирал острый нос, сравнимый разве что с клювом у ворона, и где периодически расплывались в улыбке тонкие губы, выдававшие своенравную надменность и казавшиеся бесцветными; волосы являлись седыми и, зачесанные назад, нисколько не скрывали лопоухих ушей, совсем не чуть-чуть топорщившихся в разные стороны и отстоявших от ровной, небольшой головы; одет он был в черный, отливавший блеском костюм, носимый под белую сорочку, уже запачканную спиртным, не содержавшую галстука и распахнутую в месте воротника на две верхние пуговицы. Игрок привлекал к себе внимание невероятно азартным поведением и, несмотря на горячительные напитки, выпитые в многообразном количестве, выглядел возбужденным, непременно жаждавшим выиграть. Вместе с тем, как уже сказано, удача в удручавший день была явно не на его стороне, и, потратив все наличные средства, он уже делал ставки, снимая деньги с кредитной карты, которых, следует отметить, у него было с собой аж в количестве пяти штук, где две уже полностью «опустошились» и где очередь плавно дошла до третьей – и вот именно в «трогательный момент», когда он уже начал обналичивать электронные средства, заменяя их на фишками, к нему и присоединилась восхитительная красотка, выглядевшая никак не на пятнадцать, а, как минимум, лет эдак на девятнадцать, если, конечно, не больше.

Сначала за игрой подвыпившего человека Юля лишь ненавязчиво наблюдала, становясь к нему все ближе и ближе, пока наконец не оказалась от любителя пошвырять деньгами по правую руку; неудивительно, что, обладая невероятно привлекательной внешностью, она мгновенно привлекла внимание мужчины, выбранного в качестве неосторожной и легкой жертвы; опытная пройдоха, она начала подзадоривать и страстно переживать за результаты сделанных ставок, чем заручилась еще и некоей благосклонностью, необходимой для успешного завершения коварного замысла, а заодно и позволившей ей «разжиться» небольшой частью игральных фишек, в изобилии находившихся на столе и в беспорядке наваленных прямо перед ее новым знакомым.

– Меня зовут Виталий Семенович, – представился мужчина, передавая кареглазой красотке десяток кругленьких разноцветных предметов, – на вот, деточка, поиграй, может быть, хоть тебе повезет, а то у меня сегодня какой-то полный провал – столько холостых «сбросов» и не одной «ответной отдачи».

– Спасибо, – кокетливо состроив глазки, промолвила очаровательная плутовка, – а меня можете звать Юлой – именно под таким именем я всем и известна.

Дальше пошли дополнительные стопки, заполненные дорогим коньяком, а заодно и очередные ставки, где и Лисина, и пожилой человек полностью проигрались, и наставала очередь четвертой кредитной карты; но тут, видя изрядно опьяневшее состояние выбранного клиента, вмешалась продвинутая кареглазая искусительница:

– Нет, Семеныч, – выяснилось, что к людям, оказывшимся старше ее, девушка предпочитала обращаться только по отчеству, – хватит на сегодня: ты и так уже изрядно потратился, постоянно проигрываешь и вряд ли сможешь когда отыграться – сегодня день явно не твой! – а еще ты очень набрался и не отдаешь отчет необдуманным действиям; мне кажется, завтра о проигрыше ты будешь страшно жалеть, а потому, позволь, я провожу тебя до квартиры, – за определенную плату, конечно! – чтобы ты вконец не «опустошился», а главное, чтобы тебя не грабанули какие-нибудь ушлые таксисты либо простые бомжи, промышляющие наряду с профессиональными гопниками.

Приведенное объяснение, произнесенное прекраснейшим ротиком, практически всегда безотказно действовало на бессознательный мозг, одурманенный алкоголем, и хитроумная уловка смышленой плутовки срабатывала в девяти из десяти случаев. Очевидно, этот раз находился в требуемых пределах, так как мужчина вдруг повернул затуманенный взор к новой прелестной знакомой, внимательно осмотрел ее бесподобную внешность и, кивнув головой в знак согласия, заплетавшимся языком развязно вымолвил:

– Да, красотка, мне думается, ты права сейчас полностью, и я действительно сегодня уже больше не выиграю; а значит, надо ехать домой, немного поспать, привести себя в норму, раздобыть побольше финансов, а завтра вернуться сюда и попробовать благосклонность фортуны повторно – надеюсь, ты мне и в дальнейшем составишь компанию?

– Я подумаю над поставленным вопросом, – как дико не прозвучит, но, давно уже являясь профессиональной аферисткой, юная пройдоха глазки строила и соответственно, и очень эффектно, – а если не буду занята каким-нибудь другим, более важным, делом, то, возможно, воспользуюсь сделанным Вами мне предложением, – в наклевывавшихся случаях молодая авантюристка предпочитала вести себя уважительно, усыпляя бдительность потенциальных клиентов, попадающих под ее обаяние и постепенно начинающих оставаться без разума.

– Хорошо, – слегка нахмурился Виталий Семенович, явно неудовлетворенный прозвучавшим ответом и на какое-то время обозначившийся задумчивой мимикой; длилась она однако, не дольше восьми, максимум десяти, секунд, после чего он счел необходимым заметить: – Но все равно – и я очень надеюсь! – что решение милой «очаровашки» – как бы мне хотелось, гм? – в отношении меня окажется все-таки положительным.

– Ну, не знаю, не знаю, – промолвила Лисина, беря шатающегося клиента под ручку; поддерживая, она повела нового знакомого прямиком на выход, следовавший из здания, прикидывая, что тот уже в полной мере готов добровольно поделиться финансами, – вот завтра все и обсудим, – продолжала она уже на ходу, – а сейчас – пока еще не поздно – надо по-быстрому покинуть и разорительное, и очень злосчастное место.

– Кстати, красотка… прости, забыл твое имя, – внезапно пьяный мужчина остановился перед самыми дверями, ведущими из помещений на улицу, – совсем запамятовал у тебя спросить: а сколько, в сущности, стоят оказываемые услуги, – он неприятно усмехнулся, – не знаю, хватит ли у меня на тебя денег?

– Не переживайте, Семеныч, договоримся, – продолжая кокетничать, заверила молодая авантюристка, – обычно я беру долларов двести, но Вас – поскольку Вы мне очень понравились – я согласна сопровождать всего лишь за сто пятьдесят.

Как и обычно, Юля немного лукавила, применяя излюбленный прием, состоящий примерно в следующем: несколько завышая, а потом как бы резко снижая выбранную ставку, ввиду якобы некоей особой привязанности, она располагала клиента, выбранного к «финансовому развода», к себе еще значительно больше, в результате чего он самодовольно предполагал, что смог произвести на невероятную прелесть неизгладимое впечатление, хотя и какое-то ему не совсем понятное, но тем не менее невероятно греющее мужское, личное эго; вот и теперь, от ее намётанного глаза не ускользнуло то самовлюбленное озарение, что невольно промелькнуло по лицу напыщенного, самодовольного человека.

– Отлично, «очаровашка», – промолвил Виталий Семенович, позволяя взять себя под руку и вместе с неописуемой красотой выходя из помещений на улицу, – тогда я полностью на тебя полагаюсь… веди.

Дальше пошла стандартная процедура, включавшая в себя вызов такси, посадку пьяного, шатавшегося, без умолку болтавшего клиента, объяснение шоферу, что особых проблем не будет, в последующем следование по указанному подвыпившим мужчиной адресу, который, как сложилось в большинстве случаев, вначале оказывался неправильным, поскольку все почему-то забывали, что находятся далеко не в привычном городе, наличие же похожих улиц всегда приводило к привычной ошибке (впрочем, не очень досадной) и, наконец, окончательное прибытие в нужную точку. Оказавшись через час возле одного из многочисленных отелей, коими изобиловал центр игорного бизнеса, молодая авантюристка помогла полупьяному нанимателю выбраться из машины и, когда транспортное средство уехало, ненавязчиво поинтересовалась об оговоренном раньше вознаграждении:

– Мы когда, Семеныч, расплатимся – сейчас? Или Вы – поскольку, как никому другому, мне более чем отлично известно, что с наличностью у Вас туговато – подгоните мне не обналиченную карточку, а я в свою очередь быстренько «слётаю» к банкомату и сниму себе нужную сумму; Вы же подождете меня пока на «ресепшене», – произнесла и, очевидно предположив, что ее речь недостаточно убедительна, следом прибавила: – Не переживайте, я не обману, а для большей убедительности оставлю с Вами дамскую сумочку, где находятся все мои личные вещи, а сверх того, документы.

Пошатываясь из стороны в сторону, мужчина стоял и каким-то странным взглядом, ранее юной девушке еще незнакомым, осматривал пронырливую собеседницу, словно прицениваясь, достойна ли та его старческой похотливости; увлеченный разглядыванием, он задержался с ответом на пару минут и ответил, уже когда Лисина, теряя обычную учтивость, не выдержав, удивилась: «Дядь, ты чего, тебе плохо, что ли?»

– Нет, – встряхнул он седой головой, словно скидывая нахлынувшую истому, – мы поступим с тобой несколько по-другому: я даю тебе кредитную карточку и ты отправляешься снимать деньги, только не забудь обязательно принести мне квитанцию, подтверждающую проведение операции, а то я вас, хитрых чертовок, знаю… сам же я, поскольку на «ресепшене» отдыхать считаю делом для себя несколько неестественным, отправляюсь в свой номер – кстати, двести сорок четвертый – и жду тебя там; ты же, как обделаешь наши дела, предоставишь мне подробный отчет, заберешь положенные деньги, получишь и сумку и «ксиву», после чего мы с тобой, к моему крайнему огорчению, пока распрощаемся.

Хитрая плутовка, услышав про подтверждавший чек, не смогла удержаться от злорадной, презрительной мимики, промелькнувшей лишь на секунду, но отлично выражавшей ее размышления: «Говори, говори, старый «козел»… Как ты думаешь: кто сможет мне помешать снять деньги как первый, так второй, а еще и третий, и многочисленный раз?» Тем не менее она кивнула в знак согласия головой, что, мол, все сделает исключительно в лучшем виде, приняла протянутую ей кредитную карту, узнала ПИН-код и заспешила к ближайшему банкомату (к слову следует уточнить, в Рос-Дилере они были расставлены чуть ли не на каждом углу), оказавшемуся в ничем не особенном случае всего-то в паре кварталов; отправляясь, она предоставила пьяному клиенту в качестве залога небольшую, красивую сумочку, а главное, как она полагала, отличную возможность подняться в номер и предаться там (что обычно всегда случалось) безмятежному сну и преспокойному отдыху. Однако на этот раз девушка ошиблась, и очень существенно… поняла же она роковую ошибку, лишь только когда вернулась назад, «заправленная» оговоренной суммой, подтвержденной квитанцией, и, сверх того, еще тысячей долларов, никак ими не оговоренными. Как и было указанно, Лисина подошла к двери, обозначенной табличкой: «244», и, бесцеремонно распахивая ее без стука, непринужденно ввалилась внутрь просторного номера.

– Дядь, – не считая нужным далее фамильярничать, она решительно перешла к неформальному обращению, – ты где? Я вернулась.

Ответа не следовало, и, предположив, что ее клиент, как только оказался в занимаемых покоях, сломленный пьяной усталостью, тут же уснул, нагловатая бестия посчитала, что в возникшей ситуации будет наиболее правильным, если она без приглашения пройдет в основную часть помещений, оставит там выданную карту и заберет оставленные личные вещи. Так красотка и поступила. Миновав небольшой коридорчик, она оказалась в довольно просторной зале, где перед большим телевизором, показывавшим какие-то новости, вполоборота к ней, прямо посередине комнаты, был установлен просторный диван, где ее новый знакомый сидел с невозмутимым видом, прислонив голову к спинке, как будто бы спал безотчетным и беспробудным сном, а заодно и громко похрапывал; глаза его были закрыты, голова чуть склонена набок, сумочку же он держал в правой рукой, безвольно покоившейся на однотонной, желтой, обшивке.

– Семеныч, – на всякий случай негромко окликнула хитрая бестия, в душе уже начинавшая радоваться, что и отчета-то от нее никакого теперь не потребуется (ну, в принципе, как и в большинстве чем-то похожих случаев), – дрыхнешь ты, что ли?

И опять ей никто не ответил, и Юля предположила, что пришла пора действовать; озабоченная поставленной целью, все же инстинктивно ступая на цыпочках, она приблизилась к безмятежно отдыхавшему пьянице; внимательно вглядевшись и не заметив никаких признаков осознания происходящей действительности, Лиса кинула на диван кредитную карту, после чего протянула руку за предметом, неизменному спутнику любой представительнице прекрасного пола. Вдруг! Неожиданно открыв вмиг изменившиеся глаза (они наполнились каким-то необычным свойством, можно даже сказать, зловещим, невероятно похотливым, желанием), мужчина в ту же секунду схватил девушку за ладошку, протянутую к небольшому аксессуару, и, резко дернув, приблизил великолепным туловищем к себе; затем, обхватив прекрасное тело второй, свободной, конечностью, прижал к старому, неприятному корпусу и стал покрывать невероятно очаровательное лицо крайне неприятными поцелуями.

Конечно же, девушка стала нескончаемо верещать и активно брыкаться, пытаясь вырваться из цепких объятий, но престарелый мужичок оказался на удивление сильным, и выбраться из его «стиснувшихся тисков» не было никакой маломальской возможности. Пахнувшее алкоголем, а еще и какой-то старческой гнилостью, вонючее дыхание мерзопакостного насильника, оказавшегося поистине вероломным, было настолько неприятным, что красавицу, мгновенно охваченную естественным, паническим страхом, не вырвало лишь потому, что еще в детском доме она смогла воспитать в себе невероятную стойкость характера, дополнительно впоследствии натренированного еще и в непростой «уличной жизни».

– Отпусти, дядя! – кричала она что есть мочи, прекрасно понимая, что будет в дальнейшем. – Мне всего пятнадцать лет!

– Да мне, собственно, «по херу»! – отвечал ей грубым тоном мужчина, одновременно пытаясь перевернуть захваченную жертву на спину, чтобы самому оказаться в более выгодном положении, другими словами, сверху.

Как девушка не была напугана, но она все-таки смогла логически рассудить, что если окажется под «мерзким уродом», то шансов выйти из сложной ситуации целой и невредимой у нее, что бы не думалось, но уже не останется; отлично осознавая крайне незавидные перспективы, она вырывалась как только могла и всеми силами пыталась высвободиться из цепких объятий престарелого извращенца. Но он в свою очередь точно так же не сидел сложа руки и, применяя нехилое противодействие, старался уложить юную красавицу на спину, одновременно пытаясь заглушить ее крики отвратительным ртом, впиваясь сморщенными губами в гладкие и просто манящие губки обманным путем завлеченной жертвы (следует уточнить, у него получалось довольно-таки неплохо, вследствие чего Юлины крики, вырываясь наружу и попадая в смердящую, зловонную пасть, превращались в безвольное, еле слышимое, мычание). Борьба подходила к окончательной кульминации – надежды на спасение не было! Худощавый, на вид невзрачный, мужчина в итоге оказался жилистыми, невероятно физички развитым типом и постепенно добивался омерзительной цели, все более подчиняя злой воле невинную мученицу, склоняя ее в лежачее положение и отнимая у юной особы возможность к сопротивлению. Вот Лисина уже спиной оказалась на гладкой поверхности кожаного дивана, вот уже сверху на нее навалилось, как оказалось, сильное тело, вот уже насильник стащил с нее куртку и стал расстегать верхнюю пуговицу на джинсах – и вот именно в последний момент рука отчаявшейся страдалицы наткнулась на брошенную на поверхность дивана дамскую сумочку. Словно какие-то молоточки застучала во взбудораженной голове навязчивая мысль о предполагаемом спасении, и, пока пожилой извращенец был занят снятием предмета одежда, плотно прилегающего к несравненным бедрам, она привычным движением расстегнула нехитрый замочек, откинула верхний клапан и запустила внутрь юркую ручку.