Найджел Кауторн

Замурованная. 24 года в аду

Предисловие

По иронии судьбы, эту книгу я пишу в подвале… но это отнюдь не подвал дома семьи Фрицля. Двадцать лет назад, когда я вселился сюда, хозяин рассказал мне, что в свое время этот переоборудованный подвал в Блумсбери, в самом центре Лондона, неподалеку от Британского музея, служил мастерской фотографу Дэвиду Бэйли. Я никогда специально не выяснял, были ли правдой его слова, но, поскольку я неплохо знаком с работами Бэйли, мне приятно жить с осознанием того, что некогда здесь сновали туда-сюда, нередко даже и неглиже, бесчисленные красавицы-модели. Хозяин этого уголка сказал мне, что выкупил подвал и выстроил в нем пять квартир. В моей, я только что измерил ее, – сорок три квадратных метра. Подвал, в котором жила Элизабет Фрицль со своей семьей, был приблизительно метров тридцать пять. А вот высота потолка там была, мягко говоря, угнетающая: метр семьдесят, тогда как у меня – без малого два с половиной метра.

Мои апартаменты расположены ниже уровня мостовой. Но тротуар от самого дома отделяет широкая полоса, и в окно проникает свет – а в самые первые дни лета, когда я и пишу эту книгу, солнце так и льется в мою комнату. Когда владелец начал делать ремонт, строительный комитет посоветовал ему откопать и дальнюю сторону подвала, чтобы впустить еще больше света, и теперь у меня есть даже небольшое патио и насыпь, кое-как засаженная зеленью. Я отрываюсь от работы и оглядываю этот маленький городской садик через высокие французские окна. Они впускают столько света, что иногда, когда солнце особенно ярко, мне приходится даже задергивать шторы, чтобы видеть монитор компьютера. Вряд ли Элизабет Фрицль могла и мечтать о таком. А иногда я просто выношу в сад летнюю мебель, раскрываю над головой зонт и работаю во дворе.

И хотя площади наших с Элизабет подвалов сопоставимы после многих лет изнурительных копательных работ, я делю это пространство только с одним человеком – с моим сыном. Ему теперь двадцать четыре года – он родился всего два месяца спустя после того, как восемнадцатилетняя Элизабет покинула мир света и красок. Нас только двое, и мы все равно нередко действуем друг другу на нервы. И это несмотря на то, что наши спальни и ванная комната запираются на замок, и мы можем время от времени остаться наедине с собой, отгородиться от всего, когда кто-то из нас устал или раздражен.

Обычно подвальные помещения так или иначе страдают от сырости и плесени, но трудно вообразить себе более светлое и просторное место, чем мое жилище. Я могу приходить и уходить, когда вздумается, открывать дверь своим ключом. Приглашать друзей, родственников, подруг. Но, даже несмотря на все это, после целого дня напряженной работы, бывает, совсем нет сил больше находиться в этих стенах. Вечером мне просто необходимо поужинать в ресторане за углом, сходить в бассейн или в сауну при отеле в конце улицы или в паб на площади, чтобы сменить обстановку, пообщаться с другими людьми. Если меня оставить взаперти хотя бы на несколько дней, лишить всякого контакта с внешним миром – я просто свихнусь.

Вот поэтому мне было непросто почувствовать себя на месте Элизабет. Нельзя и придумать более непохожих жизней. Ее изверг-отец украл у нее почти всю жизнь, от восемнадцати до сорока двух лет – те годы, которые все называют лучшими в своей жизни. В эти годы люди ищут приключений, романов, не отказывают себе в роскоши творить безрассудства «по молодости». И это, как бы они ни краснели, став взрослыми, они не променяли бы ни на что на свете.

Я могу подтвердить это на собственном опыте. В промежутке между восемнадцатью и сорока двумя годами я успел объездить весь мир. Я работал в английской и американской периодике, из-под моего пера вышло несколько книг, я женился, развелся, вернулся к холостяцкой жизни, по одной такой «ошибке молодости» побывал на скамье подсудимых в суде Олд Бэйли – и, кстати, был оправдан – и давал показания американскому Специальному комитету Сената.

У Элизабет Фрицль эти чудные годы украл тот, кто должен был любить и оберегать ее, подарить ей жизнь и быть рядом, чтобы выручить в случае беды. Ее отец делал вид, что оберегает ее от невзгод современного мира, а на самом деле просто удовлетворял свою похоть. Он не просто ограбил ее, отняв жизнь, – он заставил ее пройти все муки ада, от постоянного страха до физического и сексуального насилия.

Потом в этом аду оказались и трое детей, зачатых от него дочерью. Ему не может быть оправдания, как не может быть наказания, соизмеримого со всем, что он сделал, но эта книга не только о глубине жестокости и зла, до которой только способен опуститься человек, – это еще и повесть о мужестве. Элизабет, молодая женщина, каким-то образом сумела вынести все, на что обрек ее истязатель. Долгие годы страдала она в своей одиночной камере, смирившись с тем, что никто не станет искать ее и никогда не догадается о ее судьбе. Думать о побеге было бессмысленно. А единственным собеседником, с кем можно было переброситься парой слов, оставался ее тюремщик, который заглядывал в большинстве случаев только для того, чтобы в который раз ее изнасиловать. Единственной связью Элизабет с внешним миром был человек без малейшего проблеска жалости и сострадания.

Как это ни ужасно, рожать ей приходилось в одиночестве. А когда дети появились на свет, Элизабет даже расширила свою тюрьму, голыми руками выкопав новые комнатки. Трех малышей ей все же пришлось отдать. Но она сделала все, что было в ее силах, чтобы воспитывать и учить тех детей, которых оставили с ней, несмотря на жуткие обстоятельства, в которых все они оказались. Она не сошла с ума – что само по себе уже удивительно. Она смогла найти в себе силы, чтобы оставаться в здравом рассудке. А когда подвернулась возможность освободиться самой и освободить своих детей, она не преминула ею воспользоваться.

Испытания Элизабет Фрицль теперь позади. Что до судьбы ее беспощадного мучителя, то он закончит свои дни в тюрьме или клинике для душевнобольных. Никакое искупление, ни добровольное, ни принудительное, никакая компенсация не может оправдать всего, что он сделал. Но будем надеяться, что общество сможет дать этой сильной женщине и ее детям все то, чего они были лишены все эти долгие годы.

В то же время общество должно искупить и свою вину. Жители Амштеттена, родного города Элизабет, и австрийские власти допустили промах, не обратив внимания на то, что еще в детстве она стала жертвой насилия со стороны отца. А когда она пропала, то не задали ему нужных вопросов, которые могли бы спасти Элизабет и помешать коварному плану.

После неоднократных громких судебных разбирательств люди из разных уголков мира пытались доказать, что насилие родителей над детьми и лишение их свободы – уникальный австрийский феномен, связанный с нацистским прошлым этой страны. Конечно, история – это лишь один из множества факторов, но проблема надругательства над детьми – проблема не только австрийская. И в Британии, и в Америке, да и почти в каждой стране встречаются случаи невыполнения родительских обязанностей и жестокого обращения с детьми – и всякий раз эти бесчинства могла предотвратить бдительность соседей и друзей. Но, как ни прискорбно, слишком многие из нас предпочтут не вмешиваться.

Найджел Кауторн,

Блумсбери, июль 2008 г.

1. Живая могила

В 1984 году, через две недели после окончания Олимпийских игр в Лос-Анджелесе, молодую девушку из одного маленького австрийского городка накачал наркотиками, втащил в подвал их дома и многократно изнасиловал ее собственный отец. И этому испытанию не суждено было закончиться вечером или на следующей неделе – оно продлилось 8516 дней – без малого 24 года. И все это время она не могла видеть дневной свет и дышать свежим воздухом. Если не считать ее отца, никто не знал о том, что с ней произошло.

И пока Элизабет Фрицль томилась в своем обжитом подполье, глобальные события конца двадцатого века неумолимо сменяли друг друга: убийство Индиры Ганди; избрание Рональда Рейгана на второй срок; гласность и перестройка в СССР; взрыв космического шаттла «Челленджер»; Чернобыль; избрание президентом Австрии бывшего Генерального секретаря ООН Курта Вальдхейма и разоблачение его нацистского прошлого; Олимпийские игры 1988 года в Сеуле; победа на выборах Джорджа Буша-старшего; падение Берлинской стены; освобождение Нельсона Манделы; объединение Германии; падение миссис Тэтчер; Первая война в Заливе; развал Советского Союза; избрание Бориса Ельцина Президентом России; распад Югославии; выборы Билла Клинтона; осада Сараево; теракт с применением нервно-паралитического газа в метро г. Токио; эпидемия коровьего бешенства; захват Талибаном Афганистана; возвращение Гонконга Китаю; убийство принцессы Дианы; массовое самоубийство членов секты «Небесные Врата»; Косово; введение в оборот евро; арест Пиночета в Лондоне; проблема 2000 года; Олимпийские игры в Сиднее; ответный удар США и Великобритании по Афганистану; суд над Слободаном Милошевичем; приход Уго Чавеса к власти; традегия «Норд-Оста» в Москве; Вторая война в Заливе; взрыв шаттла «Колумбия»; казнь Саддама Хусейна; Олимпийские игры в Афинах; Беслан; цунами в Юго-Восточной Азии; смерть Папы Иоанна Павла II; ураган Катрина; президентство Николя Саркози и предвыборная кампания Барака Обамы, баллотирующегося от демократической партии; стрельба в университете Вирджиния Тек; а потом, три дня спустя…

В субботу, 19 апреля 2008 года, «скорая» привезла в больницу Красного Креста в маленьком городке Амштеттене в Нижней Австрии, в округе Мост-фиртеля, в 120 км от Вены, девушку. Она была в коме, и никто не мог определить, что с ней. Через час в больнице объявился 73-летний Йозеф Фрицль. Он сказал, что это его внучка. Девятнадцатилетнюю девушку звали Керстин. Девочку, сказал он, без сознания оставили на пороге его дома.

Это был не первый подобный случай в семье Фрицля. Всем любопытствующим Фрицль рассказывал, что его дочь Элизабет сбежала в какую-то тайную религиозную секту в августе 1984-го, когда ей было всего восемнадцать. С тех пор прошло двадцать четыре года, и ее не видел никто – ни семья, ни друзья. Но она писала им письма. Воспитание своих детей, должно быть, оказалось ей не под силу, и Элизабет бросила троих малышей на пороге родительского дома с запиской, в которой умоляла родителей позаботиться о них, – такова, во всяком случае, была версия Йозефа Фрицля. Он и его жена Розмари, шестидесяти с лишним лет от роду, забрали детей и, как полагается, усыновили одного и оформили официальную опеку над двумя другими. У пациентки, внучки Фрицля, были частые конвульсии и шла ртом кровь. У нее практически отсутствовали зубы, она была болезненно истощена и смертельно бледна. По словам лечащего врача, она зависла между жизнью и смертью. В таком состоянии девушка могла остаться надолго.

Несмотря на весь ужас ситуации, ее дед, казалось, вовсе не был встревожен. Вместо того чтобы остаться в больнице – хотя бы до тех пор, пока врачи не поставят диагноз, – или дождаться стабилизации ее состояния, он удалился, поставив врачей в тупик своей просьбой не сообщать о них в полицию. Он передал также записку от ее матери, которую он якобы нашел при девушке, когда та потеряла сознание. «В среду, – говорилось в записке, – я дала дочери аспирин и лекарство от кашля, чтобы привести ее в чувство. В четверг кашель усилился. А в пятницу стал еще хуже. Она искусала себе губы и язык. Пожалуйста, пожалуйста, помогите ей! Керстин так боится чужих людей, она никогда не была в больнице. Если возникнут какие-то проблемы, просто попросите о помощи моего отца, он единственный человек, кого она знает».

После записки следовал любопытный постскриптум, адресованный больной девочке: «Керстин, держись, пока мы снова не увидимся! Мы скоро вернемся к тебе!»

Это письмо было совсем не похоже на письмо женщины, которая, как было сказано, не могла и не хотела воспитывать своих детей; женщины, которая попросту бросила своих детей у порога трехэтажного родительского дома в Амштеттене по Иббштрассе, 40.

Лечащий врач девушки, доктор Альберт Райтер, заявил: «Я ни за что не поверю, что мать, которая так переживает, пишет такие слова, могла просто взять и испариться. Я обратился в полицию, и мы организовали телеобращение, чтобы связаться с ней».

Керстин становилось все хуже. Припадки не прекращались, она то и дело теряла сознание и снова приходила в себя, а ее иммунитет был полностью подорван. Врачам нужна была более подробная история болезни их таинственной пациентки, но обращение к ее матери не принесло результатов. В конце концов ее подключили к аппарату искусственного дыхания. Почки пациентки отказывались работать самостоятельно. Девушке делали диализ в состоянии искусственной комы, а от ее матери по-прежнему ничего не было слышно.

Но Элизабет Фрицль все же увидела обращение по телевизору и появилась в Амштеттене, словно воскреснув из мертвых. Но ни семья, ни близкие люди не были удивлены этому. В канун Рождества 2007 года от Элизабет пришло еще одно письмо, в котором она сообщала родителям, что собирается покинуть секту и вернуться домой. «Если не возникнет никаких проблем, – писала она, – я вернусь в течение полугода». И вот она вернулась.

Элизабет тоже находилась в ужасном состоянии – без кровинки в лице, рано постаревшая. Это объяснили нездоровым аскетичным образом жизни сектантов, который оказал свое губительное воздействие и на Керстин.

В субботу, 26 апреля 2008 года Элизабет Фрицль впервые за все двадцать четыре года появилась на улицах Амштеттена. Ее видели вместе с отцом, на пути в больницу к ее больной дочери. Когда они достигли территории больницы, полиция была уже готова к визиту, их задержали. Состояние Керстин было настолько плохо, что на Элизабет собирались завести дело о лишении родительских прав. Отца и дочь сопроводили в участок, где допросили каждого по отдельности. Поначалу Элизабет придерживалась версии своего отца о том, что жила в секте, но полицейские с самого начала заподозрили неладное. Ей было сорок два года, но у нее уже поседели волосы, не было зубов, и тело ее было болезненно слабым. Она выглядела на все шестьдесят, словно ее держали взаперти. Было также очевидно, что женщина до смерти напугана.

Неожиданно она сообщила, что все расскажет, если ей пообещают, что ни она, ни ее дети больше никогда не увидятся с ее отцом. Детективы были шокированы. Фрицль прожил в этом городе всю свою жизнь, был инженером-электриком, вышел на пенсию, владел не одним домом в городе. Он воспитал троих брошенных детей своей дочери и даже привез в больницу свою внучку, когда та была в критическом состоянии, а ее мать, судя по всему, отказалась от нее. И тогда Элизабет рассказала им свою версию событий, умоляя поверить ей.

Она призналась, что вовсе не сбегала из дому и не вступала в секту, а ее отец отнюдь не тот заботливый семьянин, каким хотел казаться. Он был жестоким тираном и крепко избивал ее с тех самых пор, как только она начала ходить. Когда ей было одиннадцать, начались домогательства. А потом, когда ей было восемнадцать лет, он накачал ее наркотиками, отволок в секретную комнату в подвале их дома, где изнасиловал ее, и продолжал насиловать все последующие 24 года. Итогом изнасилований стали семеро ее детей. Без малого четверть века она и трое ее детей жили в гадюшнике без окон под полом ее родного дома. Ни разу в жизни дети не видели белого света и не дышали свежим воздухом; они никогда не знали ни свободы, ни общения с людьми. Единственным человеком, кого они видели, был их тюремщик – человек, который то играл с ними, то терроризировал их.

Он угрожал им, говоря, что дверь в подвал подключена к электричеству и их убьет током, если они попытаются сбежать, рассказала Элизабет. Он насиловал мать малышей у них на глазах, и все же, просовывая через решетку коробки с продуктами, он был их единственной надеждой на существование. Порядочный семьянин из Амштеттена оказался на поверку редким чудовищем, а загородный дом по Иббштрассе, 40, – Домом ужасов.

Поверить в такое было непросто, но полиция не могла закрыть глаза на очевидное. Ужасающее состояние Элизабет само за себя говорило о том, что ей пришлось пройти через страшные испытания, – не исключено, что все происходило именно так, как она рассказывала.

Полиция предъявила Фрицлю ее показания. Поначалу он отказывался комментировать их и, отводя обвинения от себя, только совал им письмо, в котором говорилось, что она собирается покинуть секту, где провела последние 24 года своей жизни. Впоследствии он даже сокрушался, как сильно, дескать, разочаровала его дочь и как поспешно воспользовалась первой же возможностью «предать» его.

На следующее утро Йозеф Фрицль вместе с полицией вернулся в свой дом на Иббштрассе, 40. На вид это был ничем не примечательный пригородный дом, обычный фасад которого выходил на обычную улицу, но позади его громоздилось бетонированное строение, больше всего напоминающее военный бункер. И хотя оно находилось среди зеленеющих соседских садов, которые прекрасно просматривались, задний двор дома был отгорожен высокой изгородью. Сад Фрицля был единственным садом, в который не могли заглянуть соседи.

Полицейским не сразу удалось обнаружить темницу, в которой, по словам Элизабет, ее держали в плену, – так хорошо она была спрятана. Но Фрицль, понимая, что его игра подошла к концу, сам провел их вниз по лестнице, ведущей под землю, через восемь запертых дверей, через лабиринт комнат. Тяжелая стальная дверь высотой всего один метр с дистанционным закрывающим устройством спряталась за стеллажом в его подвальной мастерской. Дав полиции некоторые указания, Фрицль сообщил им код – кроме него комбинацию не знал никто. Он говорил Элизабет, а позже и ее детям, что если они вздумают сопротивляться и что-то сделают с ним, то окажутся навечно запертыми в этом подвале. Он пугал их и тем, что если с ним вдруг случится инфаркт, когда он будет наверху, и он умрет, то и они тоже умрут – от голода. Их тюрьма, по его словам, была вдобавок оснащена охранной системой, которая ударила бы током, если бы они решили прикоснуться к двери, а еще при попытке бегства в помещение будет пущен ядовитый газ.

Позже он рассказал директору управления уголовной полиции Нижней Австрии Оберсту Францу Польцеру, что на замке тяжелой стальной двери, которая отгораживала подземную темницу от внешнего мира, был установлен таймер. Он должен был сработать и автоматически открыть двери, если бы его не было долгое время, так что в случае смерти его дочь и ее дети были бы освобождены.

«Но на месте мы не обнаружили механизма, который мог бы снять защиту на двери, – сообщил старший следователь Польцер. – Я не хочу даже и думать о том, что стало бы с Элизабет и тремя ее детьми, если бы с Фрицлем что-нибудь случилось».

Под мастерской в своем подвале Фрицль соорудил тщательно укрытый бункер, в котором прятал собственную дочь и ее детей. Согнувшись и пройдя в первую дверь – всего метр высотой, – полиция вышла в узкий коридор. Он упирался в звукоизолированную комнату, обитую слоем резины, – там он насиловал свою дочь, пока дети ютились рядом. Обивка полностью поглощала звук, и никакие крики, стоны и плач не могли быть слышны ни в какой другой части дома. Дальше располагалось жилое помещение, из которого очередной узкий коридор немногим шире фута уводил в сторону, где находилась примитивная кухонька и ванная. Еще дальше теснились две небольшие спальни, по две кровати в каждой. Ни капли света, ни глотка свежего воздуха.

На белом кафеле крохотной душевой кабинки пленники нарисовали осьминога, улитку, бабочку и цветок, чтобы хоть как-то украсить свою темницу. Попадались и другие милые мелочи. Полиция нашла игрушечного слоненка, восседающего на зеркальной аптечке, обрезки бумаги и клей, из которых дети делали себе игрушки. Единственным развлечением был небольшой телевизор, который передавал в подвал мигающие картинки из внешнего мира, незнакомого детям и почти позабытого Элизабет. Там стояла стиральная машина и холодильник с морозильной камерой, где они хранили продукты, когда Фрицль отлучался в длительные путешествия и не посещал своих пленников.

Помещение освещалось только электрическими лампочками – единственным источником света, – Элизабет оставалось только просить отца давать им пищевые добавки с витамином D и ультрафиолет, чтобы ее дети не страдали от нарушений развития. Лампочки включались и выключались по таймеру, чтобы не сбивать их ощущение ночи и дня – что опять же ее детям было совершенно незнакомо.

Полиция обнаружила в подвале двоих детей, которые смогли пережить эти устрашающие условия, – восемнадцатилетнего Стефана и пятилетнего Феликса. На них было жалко смотреть. Мальчики совсем не привыкли к посторонним. Им так недоставало навыков общения с людьми, что они казались дикарями. Стефан стал сутулым из-за низких потолков в темнице, не более 1,7 метра в высоту. Феликс был взбудоражен и гораздо легче передвигался на четвереньках. Полицейские заметили, что мальчики, лишенные необходимости контактировать с кем-то вне их тесного круга, с трудом разговаривали, а между собой предпочитали скорее мычать. Они впервые увидели дневной свет в день своего освобождения.

Представ перед неоспоримыми уликами, Фрицль не стал отпираться от того, что держал свою дочь в плену. «Да, – признался он полиции, – я запер ее там. Но лишь для того, чтобы уберечь от наркотиков. Она была непростым ребенком».

Признав и то, что неоднократно насиловал свою дочь, он отверг заявления о том, что приковал ее цепями к стене и содержал «как животное», уверяя, что был добр к своей «второй семье», которую держал под землей. Он признал, что эти дети – от кровосмешения с собственной дочерью, а последующий ДНК-тест только подтвердил его отцовство. Но все же полиция не могла сначала понять, почему он решил, что трое детей – шестнадцатилетняя Лиза, четырнадцатилетняя Моника и двенадцатилетний Александр – должны жить с ним и его женой наверху и ходить в школу, тогда как трое других – девятнадцатилетняя Керстин, восемнадцатилетний Стефан и пятилетний Феликс – оставаться в своей подземной тюрьме. Когда детективы спросили, что побудило его принять такое решение, Фрицль ответил, что боялся, что громкие крики и плач могут обнаружить их. «Они были нездоровы и плакали слишком много», – сказал он.

Но был и еще один ребенок, близнец Александра – он умер всего трех дней от роду в далеком 1996 году. Пол младенца не был определен, но сейчас склоняются к мысли, что это был мальчик. Он был посмертно назван Майклом. Фрицль забрал тельце малыша и сжег его в печи, которая нагревала воду и отвечала за центральное отопление и находилась прямо за металлической дверью, ведущей в более доступную часть подвала.

Почти будничным тоном признавался Фрицль в похищении и изнасиловании дочери, в заключении и порабощении Элизабет и их детей, точно так же как и в сожжении тела Майкла. На протяжении всего допроса он не был особенно словоохотлив, сообщили в полиции. Он не утруждал себя оправданиями, сказал лишь, что ему «жаль» свою семью и что хочет только, чтобы его оставили в покое.

Несмотря на тест ДНК, подтвердивший, что Фрицль является отцом детей из подвала, не было гарантий, что на суде он не заявит о своей невиновности в изнасиловании, кровосмешении и заточении своих детей. Его защитник Рудольф Майер говорил: «Голословные заявления об изнасиловании и лишении свободы так и не были доказаны. Признания, сделанные до нынешнего момента, должны быть пересмотрены». Эксперты предполагали, что последний будет строить защиту, стараясь доказать невменяемость своего подзащитного.

«Любое дело, которое имеет под собой психологическую подоплеку, интересно, – сказал Майер. – Мы, адвокаты защиты, верим, что среди них есть и добрые души…» Он добавил, что Фрицль – это «расколотый, разбитый человек, который эмоционально сломлен».

На лице Фрицля не отразилось ни единой эмоции, когда его заключили под стражу на время, пока полиция продолжала расследование этой жуткой истории. Смертной казни в Австрии нет. Ему грозит пятнадцать лет тюремного заключения, если он будет признан виновным по обвинению в изнасиловании, хотя Фрицлю могут инкриминировать еще и преступное бездействие в связи со смертью Майкла в младенческом возрасте. Это карается заключением на срок уже до двадцати лет. Но как бы то ни было, Йозефу Фрицлю уже семьдесят три года, и маловероятно, что он переживет любой срок, к которому приговорит его суд. Более того, раз ему удавалось в течение стольких лет оставаться нераскрытым, то остается вероятность, что он и на этот раз сможет выйти сухим из воды, не получив наказания. И это тогда, когда даже казнь едва ли смогла бы искупить его преступление. Сейчас же маньяк находится не в лучшей физической форме, и кажется маловероятным, что он сможет перенести заключение.

2. Сердце тьмы

Йозеф Фрицль был скуп на слова, объясняя, что толкнуло его на преступную связь с Элизабет, на ее заточение в подвале, почему он так жестоко обходился, по крайней мере, с тремя ее детьми. Зато он уверял, что стал жертвой своего нацистского прошлого, и не исключено, что отчасти так оно и есть.

Фрицль родился 9 апреля 1935 года в Амштеттене, и ему было около трех лет, когда его родной город поднял руки в приветственном «зиг хайль» Адольфу Гитлеру, проезжавшему в кабриолете по одной из улиц города 12 марта 1938 года. Фюрер направлялся в Вену, где его встречали толпы празднующих аншлюс – присоединение Австрии к Германии. В Первую мировую войну Австрия сражалась бок о бок с Германией и потерпела поражение. В итоге страна страдала приблизительно от тех же экономических проблем, что и ее крупнейший сосед. Торжество фашизма вскоре обернулось диктатурой над Австрией, и многие австрийцы, даже не будучи фашистами, предпочли союз с Германией. Гитлер, в конце концов, был местным парнем, австрийцем, который немецкое гражданство получил только в 1932-м, когда ему было 43 года, всего за год до того, как он стал канцлером Германии.

Гитлер родился на границе с Баварией в Браунау-на-Инне, всего в 135 км от Амштеттена, и большую часть своего детства провел в Линце, менее чем в 50 км от родного города Фрицля. Линц с тех пор всегда оставался любимым городом Гитлера, и он говорил, что хотел быть похоронен здесь. Фюрер написал 29 апреля 1945 года в своем завещании, накануне смерти: «Картины, которые я собирал все эти годы, никогда не должны разойтись по частным коллекциям, но должны остаться для основания галереи искусств в моем родном городе Линце. Это моя последняя воля, и я хочу, чтобы она была исполнена должным образом».

Фрицль был единственным ребенком в семье. Его мать Роза была нетрудоспособна, к тому же большую часть времени он рос без отца, поскольку Франц Фрицль служил в армии. Школьные друзья вспоминают, что его семья была очень бедна и другие родители приносили им еду. Мать осталась одна после развода с Францем – вопиющий скандал в тихом, традиционном австрийском городке.

«Мой отец был ничтожеством. Он никогда не мог взять на себе ответственность, он был просто неудачником и постоянно изменял матери, – признался Фрицль. – Она справедливо поступила, вышвырнув его из дома, когда мне было четыре года. И после этого мы с ним никогда больше не общались, он не интересовал ни меня, ни мать. Так мы остались вдвоем».

Похоже, что отец Фрицля погиб на войне. Имя Франца Фрицля значится на военном мемориале города, на котором также выгравировано изображение фашистского штурмовика. Хотя после Второй мировой войны австрийцы объявляли себя невинными жертвами фашистов, многие из них были активными членами партии. Не секрет, что, в частности, Амштеттен стал настоящим рассадником фашизма. Приезд Гитлера в 1938 году был встречен местными жителями крайне восторженно, и перед каждым домом в городе была вывешена свастика. В учебнике истории города сказано об этом событии: «Толпа шумела, кричала и волновалась».

Амштеттен шел на шаг впереди прочих австрийских городов по энтузиазму, с каким был принят аншлюс, и провозгласил Гитлера почетным горожанином. Фюрер отправил благодарственное письмо, в котором отметил, что городская награда «доставила ему огромное наслаждение». По словам Фрицля, гитлеровское прошлое Амштеттена оказало на него глубокое влияние. «Я рос в эпоху фашизма, а это означало тотальный контроль и уважение к власти, – говорил Фрицль. – Думаю, я прихватил кое-какие прежние ценности из той жизни с собой. Конечно, подсознательно».

После вторжения Гитлера в Советский Союз в июне 1941 года Амштеттен оказался на главной железной дороге, перевозившей войска и материальное обеспечение для Восточного фронта. ВВС беспрестанно бомбили пути, и, когда начиналась очередная бомбежка, население, не исключая и маленького Фрицля, искало убежищ в подвалах своих домов. В течение военного времени там нанимали низкооплачиваемых чернорабочих, которые помогали восстанавливать жизненно необходимое рельсовое сообщение между Линцем и Веной.

Буквально в двух шагах от подвала, где Фрицль насиловал свою дочь и держал взаперти свое потомство, располагался фашистский концлагерь, где во время войны были заключены около пятисот женщин. В Амштеттене всего два концлагеря – Банбау-2, где держали женщин, и Банбау-1, где содержали около трех тысяч мужчин, которых использовали для восстановления железной дороги. Эти два лагеря были филиалами небезызвестного Маутхаузена, расположенного в 40 километрах от Амштеттена. Хотя лагерь изначально был разработан для «уничтожения трудом», в декабре 1941-го там открыли газовую камеру, где уничтожали по 120 человек сразу. Там погибло почти 320 тысяч человек. Пока лагерные офицеры коротали время с австрийским пивом и женщинами Амштеттена, сотни тысяч заключенных совсем рядом страдали от голода, пыток, изнасилований и погибали.

И вновь австрийцы с распростертыми объятиями встретили самое жестокое из проявлений Третьего рейха. Около сорока процентов личного состава и добрых три четверти командиров концлагерей были австрийцами, и преимущественно именно австрийцы организовали насильственное переселение евреев. Восемьдесят процентов подчиненных Адольфа Эйхмана, стратегического разработчика холокоста, были родом из Австрии. И маловероятно, что Фрицль, даже в детском возрасте, мог не знать о лагерях смерти, расположенных у него под боком.

Даже клиника, чьи врачи и психологи взяли на себя заботу об Элизабет Фрицль после ее освобождения, имела фашистское прошлое. Сотни пациентов амштеттенской больницы Мауэр были приговорены к смерти законом Третьего рейха об эвтаназии. Еще как минимум восемьсот жертв были перевезены для убийства в другие места.

Книга под названием «Амштеттен 1938 – 1945», заказанная правлением родного города Фрицля, включает главу, в которой повествуется о военных злодеяниях в клинике Мауэр. «Первым шагом к устранению наследственных и умственных заболеваний была стерилизация, – говорилось в ней, со ссылкой на 346 случаев в Мауэре. – Последним была эвтаназия».

Программа эвтаназии официально была запущена в 1941 году. Она начиналась как программа для пациентов с психиатрическими заболеваниями, но затем переметнулась в частные лечебницы и дома престарелых. В 1944 году знаменитый врач Эмиль Генли был приглашен в клинику Мауэр, чтобы ликвидировать тех, кого называли лишними ртами. Он убил по меньшей мере 39 человек такими наркотиками, как барбитал, фенобарбитал и морфин, говорится в книге.

Мы не знаем, что из этого было известно юному Зеппу – австрийское сокращение от Йозефа, – но он вполне мог быть членом гитлерюгенда. К тому времени вступление в организацию было обязательным для всех старше десяти лет. Но местные чиновники утверждают, что все записи были сожжены в конце войны, так что его фашистское прошлое, как и у многих австрийцев и немцев этой эпохи, оказалось выгодно похоронено. Все это сказано не к тому, что фашистское прошлое обязательно должно превратить вас в чудовище. Нынешний папа римский, Бенедикт XVI, был записан в гитлерюгенд в 1939 году, несмотря на ярое неприятие фашизма, который противоречил его католической вере. Но к Фрицлю, который, как и подавляющее большинство австрийцев, был католиком, это не относится. Конфликт между фашизмом и католицизмом мало беспокоил и самого Гитлера – он никогда не отказывался от своей веры.

Фрицль и сам допускает, что на него оказала влияние политика того времени. Свой тайный подвал он называл рейхом и открыто признавал, что вобрал в себя железную дисциплину, необходимую для ведения двойной жизни, из детства, проведенного рядом с фашистами.

«Я всегда придавал дисциплине и примерному поведению особое значение, – сказал он. – Я не отрицаю. Мое поведение проистекало из моего поколения. Я принадлежу к старой школе. Я вырос во времена фашизма, что означало дисциплину и самоконтроль. Я согласен, что это в той или иной степени сказалось на мне».

И хотя его характер мог сформироваться под влиянием того, что он рос под фашистским гитлеровским режимом, это ни в коей мере не оправдывает его – в равной степени как и тех, кто творил зверства в то время от имени Гитлера.

Четыре дня спустя после дня рождения Гитлера в Вену вступила Красная армия, за чем последовали несколько дней кровопролитных рукопашных боев. На следующий месяц советские танки въехали в Амштеттен. Красная армия оставалась в Австрии до 1955 года.

И хотя Австрию миновала суровая программа денацификации, коснувшаяся Германии, Фрицль не мог не понимать позора поражения своей страны в послевоенную эпоху. На школьной фотографии 1951 года стоит угрюмый шестнадцатилетний подросток, сердито глядящий в объектив. Тем не менее окружающие отзывались о нем как об очень смышленом и изобретательном мальчике. Он хорошо учился и всегда примерно себя вел. За это нужно было отдать должное его матери.

«Моя мать была сильной женщиной; она научила меня дисциплине и сдержанности и ценности тяжелого труда, – рассказал Фрицль. – Она отдала меня в хорошую школу, чтобы я мог овладеть хорошим ремеслом, и сама работала на износ, на очень тяжелой работе, чтобы мы могли держаться на плаву».

Розе Фрицль с сыном пришлось пережить непростые времена. В послевоенной Австрии было мало еды, и прошли годы, прежде чем экономика страны смогла восстановиться. Его мать была самим отражением эпохи. «Когда я говорю, что она была сурова со мной, я имею в виду, что она была сурова ровно настолько, насколько было необходимо, – добавил Фрицль. – Она была лучшей женщиной в мире. Я думаю, вы вполне можете назвать меня главным мужчиной в ее жизни. Дома она была главной, а я был единственным мужчиной в доме».

Есть предположение, что было что-то нездоровое в их отношениях. «Слухи о том, что у нас с матерью была сексуальная связь, – полнейшая чушь, – ответил Фрицль. – Она была приличной женщиной, очень приличной. Я любил ее безмерно. Я совершенно и всецело благоговел перед ней. Но это не означает, что нас связывало что-то еще. Ничего подобного никогда не было и не могло быть».

Однако же, когда его спросили, не было ли у него когда-нибудь сексуальных фантазий о его матери, он ответил: «Да, вероятно. Но я был сильным, таким же сильным, как и моя мама, и поэтому смог преодолеть свое влечение».

Его свояченица в интервью австрийской газете рассказала иное: «Йозеф рос без отца, и мать держала его в ежовых рукавицах. Она избивала его до синяков чуть не каждый день. Это, должно быть, надломило в нем что-то. Он был лишен способности хоть немного сочувствовать другим людям. Почти всю жизнь он унижал мою сестру».

У других сложилось о нем лучшее впечатление. Его школьный приятель вспоминал: «Он оказывал самое положительное влияние на младших товарищей, но был немного замкнут. Нам всегда казалось, что у него все складывается лучшим образом, и на встречи выпускников он всегда приходил вместе с женой. Мы были потрясены, узнав, что он сделал. Мы знали его как совсем другого человека».

Но некоторые уже тогда замечали его темную сторону. Давний школьный приятель Фрицля изобразил портрет фанатика, одержимого властью и истязательствами. 73-летняя Гертруда Гайн сказала: «Он был из очень бедной семьи. Ходили слухи, что он мучает животных и убивает кошек у себя дома. Я очень боялась ходить к ним в гости».

Покинув школу в шестнадцать лет, Фрицль поступил в ближайшее техническое училище, где изучал электроинженерию и прошел инженерную практику, в чем очень преуспел. После этого он получил работу в местной металлургической компании «Вост». Начав работать там, он смог освободиться от материнского давления. Тогда же Фриц стал интересоваться девушками: «Я повзрослел и начал встречаться с другими женщинами».

Все признают, что он был эдаким усатым обольстителем. Надменный и эгоцентричный, он был известен своими грязными инсинуациями, и было ясно как день, что Фрицль совершенно одержим сексом. «Я завел сразу несколько романов, – хвалился он, – а потом встретил Розмари».

На дворе был 1956 год. Ему был двадцать один год, а Розмари семнадцать, когда они поженились и положили начало семье из девяти человек. Конечно, Розмари было непросто жить по стандартам его матери, но исходя из того, что было в планах Фрицля, она отвечала всем его требованиям. «Розмари замечательная женщина, – сказал он. – Я выбрал ее, потому что очень хотел иметь много детей».

А причина, по которой Фрицль непременно хотел иметь много детей, крылась в его детстве. «Я хотел детей, которые не росли бы в одиночестве, как я, – сказал он. – Я хотел, чтобы у моих детей всегда был рядом кто-то, кто мог бы поиграть с ними и поддержать их. Я с раннего детства мечтал о большой семье, и Розмари казалась мне идеальной матерью, которая могла воплотить мою мечту в жизнь».

Другой важной для него чертой Розмари было то, что она не имела ничего общего с грозной Розой. «Она просто слабее и скромнее, чем моя мать», – сказал он. Он мог властвовать над ней, а она не задавала никаких вопросов, хотя, в отличие от Розмари, ее семья заподозрила неладное с самого начала.

С 1969 по 1971 год Фрицль работал в Амштеттене на фирме по производству строительных материалов «Зегенер», где о нем отзывались как об «образцовом работнике и прекрасном технике». Однако уже в те давние годы он проявлял склонность к извращениям сексуального характера. Его первое столкновение с полицией случилось, когда ему было 24 года, – на него подали жалобу об эксгибиционизме. По данным полиции, он дошел даже до того, что изнасиловал двух женщин в Линце, где работал в 60-х, – но только одна из жертв заявила в полицию. В 1967 году Фрицль был осужден за изнасилование и приговорен к восемнадцати месяцам тюремного заключения.

Он и теперь изо всех сил пытался объяснить, почему предал свою жену, четверых детей и ворвался в чужую квартиру на первом этаже, чтобы изнасиловать молоденькую медсестру. «Я не знаю, что подтолкнуло меня, – говорил он. – Я действительно не понимаю, зачем сделал это. Я всегда хотел быть хорошим мужем и отцом».

Несмотря на срок за изнасилование, его жена, страдалица Розмари, приняла мужа обратно. Позже он признался, как был ей благодарен за это. «Я всегда любил ее и буду продолжать любить», – сказал Фрицль уже после признания об изнасиловании их дочери. Вряд ли это могло стать утешением для Розмари.

Подробности дела об изнасиловании 1967 года теперь вычеркнуты из протоколов. Согласно австрийскому законодательству, документы о старых делах уничтожаются через десять лет с момента вынесения приговора, как часть программы по реабилитации. «Когда вина за подобное преступление искуплена, это значит, что человек исправился», – объяснил старший офицер полиции.

Зато другая жертва, которая, по ее словам, была слишком напугана в то время, чтобы заявлять в полицию, объявилась после того, как Элизабет вышла из подземелья, заявив, что она «на все сто уверена», что именно Фрицль изнасиловал ее в сентябре 1967-го, когда ей было только двадцать лет. Он распознала в нем нападавшего, увидев его фотографию в газете.

«Меня изнасиловал Фрицль, – заявила женщина, пожелавшая остаться неизвестной, местной газете „Аппер Австриан Ньюс“ 30 апреля 2008 года. – Когда я увидела вчера в газете его снимок, то я поняла, что это он. – В ее словах не было и тени сомнения. – Я сразу узнала его. Я никогда не забуду его глаза».

На момент изнасилования она была молодой мамой, недавно вышедшей замуж. Пока ее муж, австрийский железнодорожник, работал в ночной смене, Фрицль пробрался к ней в спальню через окно на первом этаже. «Я почувствовала, что кто-то сдернул с меня одеяло, – рассказала она журналистам. – Сначала я подумала, что это вернулся домой мой муж, но потом почувствовала нож у своего горла. Он сказал мне: „Если пикнешь, убью“, – а потом изнасиловал меня в моей собственной постели».

Тогда она чувствовала себя слишком униженной, чтобы заявлять об изнасиловании, кроме того, она боялась отдалиться от мужа. Сорок с лишком лет она держала воспоминания об ужасном нападении при себе. Женщина призналась, что с самого начала подозревала в чем-то Фрицля и боялась, что может оказаться не единственной жертвой его сексуальных отклонений. Она рассказала, что в Линце виделась с Фрицлем несколько раз до того, как он напал на нее. «Он был вуайеристом, – сказала она. – Он слонялся поблизости на велосипеде и наблюдал за всеми».

Стоило австрийской прессе и телевидению рассказать историю Фрицля – насильника из подвала, на женщину нахлынули воспоминания, и она поняла, что именно этот человек изнасиловал ее более сорока лет назад.

Третья женщина из Линца пришла в полицию уже в апреле 2008-го, сообщить о попытке Фрицля изнасиловать ее. Она была его коллегой по работе, и тогда ей было двадцать четыре года. Второго мая, как сообщили сотрудники, дело было найдено и взято на рассмотрение. Но австрийские правоохранительные органы заявили, что преступление уже не может быть рассмотрено в суде, потому что прошло уже более пятнадцати лет и срок давности вышел.

Все же, после того как Фрицля осудили, ему пришлось отправиться в тюрьму. После этого он потерял работу. Но он был не просто прекрасным инженером – у него был талант придумывать новые технические приспособления, благодаря чему в 1969-м, сразу после освобождения, он нашел себе место, несмотря на судимость.

«Мой отец часто говорил, что он просто гений, – сказала дочь его нового босса, Карла Зегентера. – Он был восхищен тем, что делал Фрицль».

Его изобретательность позже найдет себе извращенное применение, когда он построит сложную темницу с электроуправляемой раздвижной железной дверью, где будет держать в заточении беспомощную Элизабет и ее детей.

Когда невестка менеджера компании узнала, что Фрицль имеет судимость, она выразила свой протест против его приема на работу. «Я не хочу этого», – негодовала она. По ее мнению, Фрицль был опасен, и она неоднократно повторяла своим детям, чтобы те держались от него подальше.

Одна из работниц компании, в которой Йозеф Фрицль трудился инженером и менеджером по закупкам на протяжении всех 1970-х, также рассказала о своих страхах. «Он работал безукоризненно, – сказала она. – Но с ним всегда было как-то непросто, потому что все знали, что он провел какое-то время в тюрьме за изнасилование».

Соседям в Амштеттене также было известно о его судимости. «Мне было десять в то время, – припоминает пятидесятилетняя местная жительница. – Но я помню, как мы детьми боялись играть рядом с домом Фрицля из-за слухов о том, что он изнасиловал женщину и отсидел за это».

Позже Фрицль работал коммивояжером в немецкой фирме, а потом устроился инженером-электриком в компанию по производству промышленных сверл. В 1973 году они вместе с женой приобрели летний домик для гостей с площадкой для кемпинга в идиллическом туристическом местечке в горах на берегу озера Мондзее, в районе Зальцкаммергута Воклабрук, неподалеку от Зальцбурга, которым управляли до 1996 года. Потом, в восьмидесятых годах, Фрицль решил серьезно заняться недвижимостью и приобрел несколько домов в Амштеттене. Тогда он уже был владельцем просторного серого таунхауса в Амштеттене по Иббштрассе, 40, и несколько расширил его за счет заднего двора, чтобы там одновременно могли проживать до восьми жильцов. Семья жила на верхних этажах; внизу размещался подвал.

За эти годы Фрицль приобрел еще пять владений и основал компанию по производству нижнего белья. Но все его попытки заняться недвижимостью и прочим ни к чему не привели, и его бизнес прогорел. Известно, что в результате своих разнообразных начинаний он влез в долги, сумма которых превысила два миллиона евро, но в глазах горожан он был «значительной фигурой», как выразился начальник городской полиции. В Амштеттене он слыл человеком уважаемым, влиятельным, его нередко видели за рулем «мерседеса». Он носил дорогую одежду, золотые перстни на пальцах и золотую цепь на шее. Даже когда он отправлялся выполнять поручения по работе, на нем всегда был аккуратный пиджак, накрахмаленная рубашка и галстук.

В общем и целом в Амштеттене Фрицля знали как человека обходительного, любящего порыбачить, выпить пивка и перекинуться парой-тройкой непристойных анекдотов с соседями. Но он был лицом частным; не проявлял активного участия в жизни города или его прихода. Даже его товарищи по клубу рыболовов сходились во мнении, что он был не слишком общительным. Фрицль не прикладывал особых усилий, чтобы влиться в коллектив, зато всегда исправно платил членские взносы. «С ним никогда не возникало проблем, – сказал управляющий клуба Рейнард Керн. – Действительно ли он ездил рыбачить, или нет – откуда мне знать? Может, это было его алиби».

Но подавляющее большинство соседей запомнили его как приветливого и даже неприметного человека, который предпочитал держаться особняком. По сути, он принадлежал к тому вполне состоятельному кругу бизнесменов, у которых никогда не было недостатка в правильных друзьях – и в правильных местах.

Когда все записи по делу Фрицля об изнасиловании были уничтожены по законам Австрии за сроком давности после десяти лет, он мог спокойно держать марку убежденного, благодетельного семьянина. В такой глубоко католической стране, как Австрия, для отца семейства немаловажно произвести на свет большое потомство, и у семейства Фрицлей родилось пятеро девочек и двое мальчиков. Ульрика появилась на свет в 1958 году; Розмари в 1961-м; Гаральд в 1964-м; Элизабет в 1966-м; близнецы Йозеф-младший и Даниэль в 1971-м; и Дорис в 1973-м.

Со стороны все было чудесно. Йозеф Фрицль был инженером-денди за рулем красивой машины, отец таких послушных ребятишек. Правда состояла в том, что за закрытой дверью он становился суровым командиром, что само по себе не было редкостью для австрийцев его поколения.

Фрицль сказал, что его любимым ребенком была Элизабет, третья дочь от его брака с Розмари, но это отнюдь не означало, что для нее делались какие-либо поблажки. Оказалось, что из-за ее красоты ей доставалось еще сильнее, чем другим, и он избивал ее особо безжалостно. Времени, чтобы баловать детей, у Фрицля не было. Дома, в консервативной австрийской семье, командовал всегда муж – но даже тем, кто разделял его принципы, он казался излишне строгим.

«Лично на меня Зепп всегда производил впечатление разумного и успешного человека», – сказал Леопольд Штутц, помощник мэра Лазберга, городка, приютившегося в 50 км от Амштеттена. Штутц был близким другом Фрицля, они с семьями даже выбирались на совместные праздники. «Он часто говорил, что у него идеальная семья. Со своими детьми он был строг – строгий, но справедливый отец, я должен вам заметить. Ему достаточно лишь сжать кулак, а детвора уже лежит в постели. Он всегда подчеркивал, что для него образование и карьера – всегда на первом месте».

Но не все были так оптимистичны. Свояченица Фрицля Кристина заявила австрийской газете «Остеррих», что муж ее сестры был «деспотичной тварью», который умело скрывал свои бесчинства. «Любой, кто смотрел ему в глаза, оказывался одураченным», – сказала она.

Семья жила в вечном страхе вспышек его гнева. «Он не допускал разногласий, – сказала Кристина. – Если он говорил черное, то это было черное, будь это хоть десять раз белым». Она приходила в бешенство от его грубого обращения с детьми. «Я всегда ненавидела его, – сказала она. – С детьми он вел себя как какой-то армейский инструктор по строевой подготовке. Когда он входил в комнату, они должны были бросить все, чем бы ни занимались, и стоять по стойке смирно. Тишина воцарялась в одно мгновение – даже если секунду назад они были увлечены игрой. Можно было физически ощутить их постоянный страх перед наказанием».

Дети не должны были издавать ни звука, пока их отец находился в комнате. Если они нарушали правило или забывали сказать «пожалуйста» и «спасибо» – он принимался бить их, приучая ходить по струнке. Почти никогда им не разрешали приводить друзей. Если друзья все же приходили, то должны были покинуть дом немедленно после возвращения отца с работы.

Кристина была уверена, что жестокое отношение Фрицля к семерым своим детям и ее старшей сестре Розмари стало причиной того, почему почти все дети рано женились и вышли замуж. «Для них единственной возможностью сбежать из этого ужаса была своя семейная жизнь, – сказала она. – И они этой возможностью воспользовались, как только стали достаточно взрослыми для этого».

Когда Элизабет в конце концов сбежала из Дома ужасов, и полиция, наконец, выказала интерес к этому делу, они подтвердили слова Кристины. «Мы подробно беседовали с братьями и сестрами Элизабет, – сказал старший следователь Польцер. – И все они в один голос твердят, что их отец был не просто строгим, агрессивным, властным и одержимым жаждой власти, – он был „настоящим тираном“. Им было запрещено даже просто обращаться к нему, спрашивать что-то. Поэтому все они, кроме одного сына, покинули стены этого дома так скоро, как только смогли».

Но никто из них не убежал слишком далеко. Старшая дочь Розмари вышла замуж в двадцать один год и живет сейчас со своим мужем Горстом Герлбаумом в квартире в предместье Линца Трауне, всего в пятидесяти километрах от родного дома. Гарольд вместе с женой перебрался в уютный коттедж со стенами рыжего цвета в деревне Миттеркирхен-на-Макланде, в восьми милях от Амштеттена. Дорис ушла из дому, выйдя замуж за человека по имени Хеникл, и обустроилась на вилле в провинции Стивия в горах, к югу от ее родного дома. Поэтому она со своей семьей на праздники собирается с родителями и даже иногда проводит отпуск вместе с матерью.

Ульрика вышла замуж за молодого человека по имени Праменсбергер и стала учительницей. Она переехала в Бад Гойзерн у подножия Альп, где-то в ста километрах от Амштеттена, где живет в солидном швейцарском коттедже внушительных размеров. Габриэль живет со своим гражданским мужем и ребенком в небольшом домике близ Амштеттена. И только Йозеф-младший, брат-близнец Габриэль, продолжает жить в родительском доме, несмотря на то что ему уже давно за тридцать. Под жестким влиянием своего отца он практически превратился в раба.

«Одному сыну запретили уезжать, – сказал Польцер, – как и Элизабет. Он довольно медлителен и несколько недоразвит. Йозеф держал его, используя как слугу, мальчика на побегушках. Кажется, это был младший сын Фрицля. Он должен был обхаживать своего отца и прислуживать ему».

Кристина описала, как Фрицль с самого начала своей семейной жизни добивался от жены выполнения ее женских обязанностей. «Когда Розмари встретила Зеппа, ей было семнадцать, у нее не было никакой профессии, поэтому она всегда была зависима от него – и он пользовался этим пятьдесят один год».

Розмари не получила должного образования и была подготовлена только к работе на кухне. Гордость Фрицля собственным интеллектом и изобретательностью не позволяла ему серьезно относиться к своей жене, сказала Кристина. Он один полностью контролировал их жизнь.

«Знаете, если даже я боялась его, встречаясь на семейных праздниках, и не рисковала сказать ничего, что в той или иной форме могло бы задеть его, – продолжала Кристина, – то можно только представить, каково было женщине, которая провела с ним бок о бок столько лет. Он был тираном. То, что он говорил, было единственно правильным, и всем остальным приходилось заткнуться. Я ненавидела его за этот деспотизм».

На вопрос, что сделал бы Фрицль, если бы Розмари посмела возразить ему, Кристина отвечала: «Кто знает. Может, ударил бы ее».

Однако такого не случалось. Фрицль до того запугал ее, что она бы никогда не решилась на это. Он часто насмехался над ней, не давал слова и находил садистское наслаждение, публично унижая ее. «Со всеми членами семьи он был свободен и общителен – кроме Рози. Он неоднократно отчитывал ее на глазах окружающих. Но хуже всего были его пошлые, грязные анекдоты, над которыми он любил в голос посмеяться. Это было неловко для всех, потому что каждый из нас знал, что они не спали вместе уже несколько лет».

Розмари посвятила в это своих близких по секрету, но Фрицль говорил об этом открыто. «Он запросто мог сказать: „Моя жена слишком жирная для меня“. И он неоднократно повторял это, причем частенько за спиной Розмари».

Еще Кристина рассказала, как Фрицль спустил целое состояние на пересадку волос, после того как начал, по ее словам, лысеть. «Он мог язвить по поводу моего веса, на что я отвечала: „Лучше быть пышкой, чем болванкой“. Он был настолько жалок, что поехал в Вену на трансплантацию».

Тяжкие времена для семьи наступили в 1967 году, когда Фрицля осудили за изнасилование и на полтора года отправили за решетку. Кристина, которая младше своей сестры на двенадцать лет, тогда была еще маленькой и очень впечатлительной. «Мне было шестнадцать, и его преступление казалось мне по-настоящему отвратительным – особенно если вспомнить, что у него уже было четверо детей от моей сестры, – вспоминала она. – Так что я всегда ненавидела его. Он родился преступником и умрет преступником». Она не могла взять в толк, как ее сестра могла принять его обратно.

Несмотря на все слова Фрицля о любви к Розмари, Кристина сказала, что он не выказывал ни малейшей благодарности своей жене за ее выдержку и понимание. Тюрьма не сделала его чище, а приговор научил отнюдь не смирению. Напротив, дойдя до звероподобного состояния, он стал мучить свою семью еще больше прежнего. Розмари и ее семеро детей были обречены на ежедневные бессмысленные побои, стоило ему сорваться и поднять в гневе руку на своих дрожащих жертв. По словам ее подруги, Розмари была доведена до такого отчаяния, что строила планы побега от этого чудовища со своими двумя сыновьями и пятью девочками по меньшей мере раз двадцать, но боялась, что «Йозеф выследит нас и вернет назад силой», – жаловалась она подруге.

Подробности семейной жизни Розмари и ее детей в Доме пыток сообщила Эльфрида Хоера, 69-летняя женщина, которая сблизилась с Розмари после знакомства с четой Фрицлей, когда она и ее муж Пауль встретились с ними в кемпинге в 1973 году. Эльфрида рассказала, что Розмари жила в перманентном страхе перед мужем, «чей отец был фашистским солдатом, который погиб, сражаясь за Адольфа Гитлера». Лучшая подруга говорила Эльфриде: «Мы должны убежать – он бьет меня и моих детей. Если я не делаю того, что он захочет, он бьет меня по лицу, дети постоянно плачут из-за него. Я больше так не выдержу – я хочу уйти от него».

Когда Фрицль еще работал, некоторая передышка у семьи все же была. «Я была так счастлива, когда его не было дома, – призналась Розмари. – Но его возвращение приводило меня в ужас. Эта скотина избивал меня и детей. Он относился к нам не иначе, как к отбросам. Я ненавидела этого подонка. Мой брак целиком состоял из побоев и скандалов. Мы не спали вместе очень, очень долго – хотя я и была рада тому, что он не прикасался ко мне».

Эльфриде казалось, что Розмари отказалась от себя и покорилась судьбе. «Я должна остаться ради детей, – говорила она. – Все равно, если мы сбежим, Йозеф найдет нас».

Эльфрида была знакома с Розмари долгие годы и могла в полной мере оценить, насколько жестоко страдали она и дети. «Фрицль был деспотом, который терроризировал семью, – сказала она. – Он верховодил ими, командуя направо и налево, как армейский офицер. Я сама видела, как он наказывал детей, да и Розмари рассказывала, как он избивал ее, много-много раз – слишком много, чтобы припомнить сейчас все».

Также Эльфрида рассказала, что время от времени разговаривала с дочерью Фрицля Элизабет, когда та, будучи еще подростком, три года проработала на кухне в гостинице, которой владела ее семья. Хотя Фрицль называл Элизабет своей любимой дочерью, его обращение с ней говорило об обратном. «Йозеф вовсе не любил Элизабет, – вспоминает Эльфрида. – Она была робкой, забитой девочкой – очень несчастной. Ни разу я не слышала ее смеха, она всегда казалась какой-то обеспокоенной».

Но Эльфриде так и не удалось выяснить, в чем была суть проблемы. «Я пыталась как-то подобраться к ней поближе, но она никогда не открывалась мне, – сказала она. – Однажды я прямо спросила, почему она такая грустная, на что она ответила только, что „папа такой властный и строгий“».

По наблюдениям Эльфриды выходило, что любил отец только трех своих детей – дочерей Габриэль и Ульрику и сына Йозефа. Остальные четверо – Розмари-младшая, Дорис, Гаральд и Элизабет – каждый день испытывали на себе всю ярость, которой, как топливом, было наполнено его сердце. «Йозеф был очень жесток к ним. Розмари говорила, что наброситься на них было для него в порядке вещей».

И Эльфриде случалось бывать свидетельницей этого: «Когда я видела, как Йозеф наотмашь бьет ребенка по лицу, а дети заливаются слезами, мне всегда было жаль Розмари и ее семью».

Однажды она увидела, как Фрицль за волосы вытаскивал дочь Розмари из фургона, а потом залепил рыдающей девочке оплеуху за то, что та не подчинилась ему сразу. Фрицль и не старался скрыть их скандал. Эльфрида рассказала и то, как видела Фрицля, когда тот прилюдно набросился на своих детей прямо у всех на виду.

«Йозеф как-то вечером ехал по улице на машине и увидел своих детей бегающими поблизости, – вспоминает она. – Он остановил машину, вышел на середину проезжей части и начал лупить их. Они кричали – это было страшно. Элизабет тоже попалась ему под руку, и все ее тело потом было покрыто синяками».

Эльфрида, которая теперь живет в Мюнхене, сказала, что она часто спрашивала Розмари, почему Фрицль, души не чая в одних детях, испытывал такую ненависть к другим. «Розмари отвечала, что она понятия не имеет, – вспоминает Эльфрида. – Но однажды она сказала: „Ульрика – его любимица – она единственная отвечает ему“». Видимо, он ценил это».

Эльфрида и сама уговаривала Розмари забрать детей да и бежать подальше от этого извращенца, который превратил их дом в преисподнюю. «Я делала все, чтобы убедить ее уйти, но она была безнадежна, – сказала она. – Она говорила мне, что уйти от Фрицля она хочет, но не может сбежать с семью детьми на руках. Она понимала, что Фрицль станет преследовать их и вернет обратно. Она оставалась его женой только из-за детей. Сколько раз она говорила мне, что не смеет слова сказать против него, потому что боится быть избитой. И конечно, она боялась за здоровье детей, которых он бил слишком сильно».

Эльфрида, мать двоих детей, потеряла связь с Розмари, когда распался ее собственный брак. Они с Паулем расстались в 1984-м, за несколько месяцев до начала подземельного кошмара Элизабет.

Никогда Эльфрида не сомневалась насчет догадок Розмари о том, что что-то происходит в ее подвале. «Розмари сказала мне как-то, что Йозеф сейчас очень много времени проводит дома – у него, дескать, много строительной работы. Но она не знала, чем именно он занят».

Эльфрида уверена, что Розмари и понятия не имела о том, что было на уме у ее мужа, потому что она была настолько зажата из-за его жестокости, что не смела даже задавать вопросов.

И все же в 1973 году Розмари собралась с силами и ушла от мужа, хотя детей ей забрать не позволили. Наверное, в виде оправдания она сказала, что должна остановиться в гостинице в Мондзее, чтобы вести дела. До гостиницы было два часа пути. Фрицль настоял, чтобы дети остались с ним на Иббштрассе, разрешив ей только время от времени видеться с ними.

Бывший коллега Розмари Антон Кламмер говорит: «Йозеф бил ее, и перед ним она мертвела от страха. Она любила детей, но их гостиница была прекрасным предлогом, чтобы оставить мужа. Она боялась, что, если останется, он убьет ее. Иногда, как и все, Розмари бывала радостной, но когда он находился рядом, она сразу зажималась. Было видно, что она была напугана. Дети остались с Йозефом, потому что ходили в школу, но иногда он вдруг появлялся и оставлял детей с Розмари на ночь-другую. Она хорошая мать».

Розмари пришлось вернуться на Иббштрассе, 40, спустя девять лет, когда гостиница сгорела дотла, после чего Фрицля арестовали за подозрение в поджоге. В местной газете была опубликована фотография Фрицля, сделанная на судебном заседании 1982 года. Впрочем, за недостаточностью улик он был оправдан.

Беата Шмидингер, владелица соседнего кафе, сказала: «Все были уверены, что он сам и устроил пожар, – не секрет, что у него были трудности с деньгами».

Несмотря на внешнее благополучие, становилось уже очевидно, что Фрицль погряз в долгах, и все же настоящим мотивом поджога могло стать желание вернуть Розмари в их дом на Иббштрассе, где он мог контролировать ее.

Пауль Ругдорфер, который взял на себя управление гостиницей после ее восстановления, сказал: «Существовало две Розмари. Одна была квалифицированной владелицей бизнеса и деловой женщиной, счастливой и беззаботной. Другая – запуганной жертвой, контролируемой властным мужем».

То, что Фрицль был тираном, вовсе не противоречило тому, что он мог также просто получать от жизни удовольствие. Друг, который летал с ним в отпуск на Таиланд, снял на видео, как ему делают массаж на берегу моря; как он аппетитно вгрызается в жареный окорок. Домашнее видео их таиландского путешествия, которое было выпущено в широкий эфир австрийским телевидением, показывало, как Фрицль и его приятель из Мюнхена восседают верхом на слоне. Голос за кадром говорил: «Эй, Зепп, тебе стоит показать это своей жене, чтобы она поверила, что мы на сафари, а не охотимся за людьми». Полиция не считает это существенным, предполагая, что ремарка относилась к увлечению Фрицля тайскими проститутками. И все же сейчас от этих слов кровь стынет в жилах.

Понятно, что Фрицлю, конечно, уже приходилось охотиться за людьми – жертвами его изнасилований. Еще до того как его дочь исчезла в подвале, он, вероятно, уже совершил не одно омерзительное злодеяние. Несмотря на удаление записи 1967 года о приговоре за изнасилование, полиция Линца сегодня уверена, что он подозревался еще в двух случаях изнасилований, в 1974 и 1982 годах. Он также попадал под следствие за поджог и мошенничество со страховкой, и есть показания, согласно которым он был осужден еще по меньшей мере однажды. Но опять-таки материалы по всем делам были уничтожены, и полиция сообщила, что не может помочь в выяснении всех подробностей преступлений.

«Дальнейшее нам неизвестно, – сказал начальник округа Ганс Хайнц Ленце. – Это было очень давно, у дела вышел срок давности, и, следовательно, теперь это не в компетенции властей».

В соответствии с австрийскими законами, практикующими изъятие материалов уголовных дел во имя реабилитации преступников, Фрицль также получал пособие от неофициальной масонской организации, которая возвращала хороших малых с темным прошлым в обычную жизнь. Не участвуя в программе денацификации, множество бывших фашистов, которые сыграли свою роль и в работе концлагерей, были замешаны в холокосте и так или иначе занимали руководящие посты, смогли проложить себе обратную дорогу в социум. Так что в большинстве случаев лучше было просто не задавать человеку слишком много личных вопросов. Например, австрийский дипломат Курт Вальдхайм два срока прослужил Генеральным секретарем ООН и баллотировался на пост президента Австрии, когда было установлено, что на самом деле во время войны он не изучал право в Венском университете, как сам утверждал. Вместо этого он был на Балканах с немецкими войсками, где солдаты жестоко расправлялись с югославскими партизанами, стреляли по мирным жителям, и именно он был ответствен за депортацию евреев из греческих Салоников в лагеря смерти в 1943 году. И тем не менее, он победил на выборах и шесть лет провел на посту президента.

Может, это австрийское нежелание задавать вопросы помогло Фрицлю скрывать и некоторые более свежие свои преступления. 22 ноября 1986 года семнадцатилетняя Мартина Пош была найдена мертвой на южном берегу озера Мондзее, напротив гостиницы Фрицля и кемпинга близ Зальцбурга. Двое ныряльщиков обнаружили тело Мартины связанным и завернутым в два зеленых пластиковых пакета десять дней спустя после ее исчезновения из дому. Было установлено, что девушку изнасиловали и убили, прежде чем сбросить тело в озеро.

Никто не был задержан. Лучший друг Фрицля, Пауль Хоера, который познакомился с ним в том же кемпинге на Мондзее, где был со своей женой Эльфридой, подругой Розмари, в 1973 году, сказал, что Фрицль частенько наведывался на озеро и вполне мог быть там, когда Мартина пропала. Поскольку Фрицль уже попадал на первые полосы газет, полиция поспешила соединить два этих дела, и дело об убийстве Мартины Пош 22-летней давности было поднято из архивов. Привлекательная семнадцатилетняя Мартина оказалась поразительно похожа на Элизабет, которая к тому времени сидела в подвале уже третий год.

«На данный момент мы не нашли конкретных улик, связывающих два этих дела», – сказал тогда Алоис Лиззл, шеф полиции Верхней Австрии, но добавил, что Фрицля допросят по этому поводу, поскольку он мог находиться неподалеку, когда Мартина была убита.

До того как Фрицль отказался разговаривать с детективами, он уверял, что у него есть алиби на тот день, когда Мартина Пош была убита и утоплена в озере. Это еще предстояло выяснить на суде, но ее близкая подруга Андреа Шмит сказала, что в то время на Мондзее останавливался ее муж – и она уверена, что Фрицль тоже был там.

Также полиция надеялась обнаружить совпадение ДНК и обыскала дом Фрицля в поисках пропавших вещей убитой девушки: синего пиджака, серой сумочки и пары черных полуботинок.

«Злоумышленник мог сохранить эти вещи в качестве трофея, – сказал шеф полиции Лиззл и добавил: – Чего нельзя не заметить, так это того, как Мартина была похожа на дочь Фрицля Элизабет, если не считать ее химической завивки. Мы глазам своим не поверили, когда положили рядом две фотографии».

Карандашный портрет Элизабет, уже опубликованный к тому времени, не показывал особого сходства с известными на тот момент фотографиями Мартины. Обозреватели отмечали, что Элизабет сейчас скорее сойдет за сестру своей матери Розмари, которой было уже 69 лет. Но на черно-белой карточке маленькой Элизабет и цветном снимке ее четырнадцатилетней ученицей средней школы сходство с Мартиной было поразительным.

Австрийская полиция также рассматривала возможность того, что Фрицль был замешан в еще одном загадочном убийстве девочки-подростка на сексуальной почве, произошедшем в шестидесятых годах. В 1966-м, за год до первого срока Фрицля за изнасилование, в кукурузном поле рядом с ее домом в Пфаффштатт-под-Маттингофеном в Нижней Австрии, за сто километров от Амштеттена, было найдено тело семнадцатилетней Анны Ньюмауэр. Она была застрелена из пистолета, который обычно используют для забоя домашнего скота.

Полиция изучала и дело шестнадцатилетней Джулии Кюхрер, которая исчезла из Пулкау в такой же удаленности от Амштеттена в июне 2006-го, а также пыталась найти связь между Фрицлем и убийством Габриэль Супековой, 42-летней проститутки, чье тело нашли недалеко от австрийской границы в августе 2007-го, где Фрицль будто бы проводил отпуск.

Не исключено, что полиция просто искала, на кого можно повесить все нераскрытые дела. Но в то же время Фрицль мог вести параллельную жизнь серийного убийцы. Преступники часто прогрессируют от мелких преступлений, как, например, обнажение в общественном месте или воровство, до изнасилований и убийств, – а в нашем случае, до инцеста, лишения свободы и обращения в сексуальное рабство.

После ареста Фрицль был возмущен освещением дела газетчиками, говоря, что он мог бы и убить семью, которую держал в подвале, но не сделал этого. Тех, кому не приходилось убивать прежде, такая перспектива наверняка ужаснет – особенно если не забывать, что жертва – это ваша собственная плоть и кровь. Возможно, он считал, что действительно мог убить своих пленников, потому что уже имел опыт убийства. Он был всего лишь человеком, который не способен ценить чужие жизни, независимо от того, посторонние это люди или продолжение его самого.

3. Плоть от плоти его

Элизабет была самой красивой дочерью Фрицля. Она уже успела расцвести к тому моменту, когда стала жертвой своего отца. Хорошенькая австрийская девушка: высокие скулы, распахнутые глаза, губы как бутон розы, – она всегда была его любимицей. Несмотря на то что, по словам Розмари, предпочтение отец явно отдавал Ульрике, старшей девочке, сам он всегда повторял, что больше всех любил Элизабет. Розмари говорила, что Ульрика «отвечала» ему, и он ценил это. Возможно, и так, но ему было нужно не это: требовался кто-то, кого можно было устрашить.

В ответственный для Ульрики период ее взросления отец находился далеко – как раз тогда он угодил за решетку. Может, это и стало причиной ее смелости в обращении с отцом. Но Элизабет в то время была еще совсем крохой. В 1977 году Ульрике было уже девятнадцать, и она была готова в любую минуту выскользнуть из его железной хватки и выпорхнуть из дома, а Элизабет было только одиннадцать, и она отнюдь не поднимала «юношеского бунта», на который отец потом жаловался. Ее главной заботой было скрывать от учителей и друзей последствия наказаний, которые ей приходилось сносить дома. А началось вот что: жестокое увлечение дисциплиной и наказаниями обернулось садизмом, и Фрицль начал приставать к своей беззащитной дочери. Вероятно, это началось, когда ее братья и сестры проводили каникулы вместе с матерью. Когда жена перестала интересовать Фрицля в постели, супруги стали отдыхать поодиночке. Один снимок из отпуска, попавший в печать, запечатлел Фрицля во время поездки на Средиземное море в конце семидесятых – в то время, когда он уже вступил в связь с несчастной Элизабет.

Элизабет рассказала, что он начал насиловать ее, когда ей было одиннадцать лет. Фрицль отрицал это, говоря, что все началось намного позже, но есть одно обстоятельство, которое подтверждает слова Элизабет. В 1977 году Розмари вместе с Ульрикой, Рози (16 лет) и их братом Гаральдом (13 лет) отправилась в Италию. На семейных фотографиях девочки весело проводят время на каникулах. Но Фрицль не отпустил с ними Элизабет, и ей пришлось полмесяца провести вместе со своим развратным отцом. Им руководила только похоть. Остаться дома на две недели наедине с ребенком, несомненно, было прекрасной возможностью удовлетворить ее.

На отдыхе к семье Фрицлей присоединился их друг Пауль Хоера. «Я не могу собраться с духом и встретиться с ними, – сказал он уже после того, как секрет Дома ужасов Фрицля был раскрыт. – Пока мы там развлекались, он в это время заставлял Элизабет терпеть бог знает что».

Пауль, которому сейчас 69 лет, добавил также: «Элизабет была замкнутой и стеснительной девочкой. У меня складывалось впечатление, что Йозеф не особенно любил ее. Он относился к ней не лучше, чем к другим детям. Он бил ее намного чаще. Она получала оплеухи за малейшие провинности. Мне становится дурно каждый раз, стоит мне представить ее там, под домом, когда мы сидели в саду, смеялись и веселились».

Лишенная простых удовольствий семейного отдыха, Элизабет оказалась в ловушке в собственном доме со своим деспотичным, хищным отцом. В тот год – так сообщают полицейские отчеты – он впервые изнасиловал ее. Об этом периоде жизни Элизабет даже сейчас с трудом может заставить себя говорить, и, конечно, его подробности не выходят за пределы полицейского участка.

Она была совсем еще незрелой девочкой и не сознавала всей тяжести своего положения. Ее отец командовал всегда, и ребенком она выказывала ему свое полное подчинение, но почему-то он относился к ней совсем не так, как к ее братьям и сестрам. «Я не знаю почему, – сказала она, – но мой отец просто выбрал меня себе».

Позже она рассказала полиции, что отец мог наброситься на нее без предупреждения: в машине, на прогулке в лесу – и даже в подвале. А он тем временем все отрицал и клялся, что вступил с дочерью в сексуальный контакт лишь спустя некоторое время после того, как запер ее в подвале. Элизабет с ужасом ждала его возвращений, когда он приходил и безжалостно использовал ее, исходя из уверенности, что она принадлежит ему. Она была его имуществом, которым он был вправе распорядиться так, как ему заблагорассудится.

«Я не из тех, кто растлевает детей, – сказал он. – У нас с ней был секс только намного-намного позже».

Тем не менее стало ясно, что творилось что-то нехорошее, – слишком очевидны были сигналы. Элизабет, и так ощущающая себя белой вороной среди одноклассников, еще глубже ушла в себя. Криста Вольдрих, ее лучшая школьная подруга, сказала, что Элизабет всегда нужно было быть дома через полчаса после звонка с уроков. «Она никогда не разрешала мне приходить к ней в гости, – вспоминала Криста. – И всегда объясняла это только тем, что у нее очень строгий отец. Я никогда не видела его, но из-за влияния, которое он имел на нее, он всегда стоял между нами, и я почти чувствовала его постоянное незримое присутствие».

Еще одна школьная подруга рассказала, как пугала Элизабет мысль о том, «чтобы не успеть домой вовремя». «Когда мы приходили к ней домой, то всегда уходили сразу же, стоило только вернуться ее отцу».

Криста сказала, что, когда Элизабет вступила в переходный возраст, стало бросаться в глаза, насколько боязливо чувствовала она себя вне стен класса: «Мне казалось, что в школе она ощущает себя свободнее, чем дома. Иногда, когда пора было возвращаться домой, она вдруг умолкала – и следом за ней я. Это было своего рода немое подчинение».

Теперь уже известно, что отец избивал Элизабет. Другие одноклассники вспоминали, что девушка иногда прогуливала уроки физкультуры из страха, как бы учитель не заметил синяков, которыми было покрыто все ее тело. Криста Готцингер, одноклассница Элизабет, с которой отец обращался также жестоко, сказала: «Мы научились терпеть побои… Мы научились собираться с силами, даже когда боль была невыносимой».

О том, что Фрицль бил своих детей, поведала и еще одна школьная подруга, пожелавшая остаться неизвестной. «Он не лупил их, не давал пощечин, – сказала она. – Он наносил удары кулаками. Ее брат как-то сказал мне: „Эта скотина когда-нибудь забьет нас до смерти“».

Элизабет росла, взрослела и с каждым годом становилась все более женственной. Тогда Фрицль стал пугающе собственнически относиться к своей дочери. Он впадал в безудержный гнев, если она модно одевалась, делала макияж или засматривалась на мальчиков. Криста Вольдрих видела, какое действие производят на Элизабет эти вспышки бешенства. «Она стала очень угрюмой и замкнутой, – сказала Криста. – Ей нельзя было ни выходить вечером за порог, ни приглашать друзей к себе. Мне кажется, только в школе она чувствовала себя спокойно, хотя никогда не была отличницей».

Она развивалась совсем не так, как многие другие девушки. У нее не было ни малейшего шанса сблизиться с парнем или просто влюбиться. «Она была такой красивой, что у нее могло бы отбоя не быть от кавалеров, но их никогда не было, – сказала Криста. – Она просто сидела тихо в углу, и никто не замечал ее. Когда я вспоминаю об этом, то не могу понять, почему учителя не заподозрили, что что-то здесь не так?»

И хотя все в школе знали, что Фрицль жестоко обращается с дочерью, даже ее лучшая подруга Криста не подозревала тогда об их сексуальной связи. «Растление в одиннадцать лет? – удивилась она, когда наконец все вышло наружу. – Не так давно я пыталась понять, почему ничего не замечала, когда мы учились в школе. Теперь, конечно, ясно, почему она никогда не заикалась ни о мальчиках, ни о сексе. Оглядываясь теперь назад, я понимаю, почему она многого недоговаривала и почему была такой отстраненной и тихой, но тогда нам этого было не понять. Ты просто думаешь: наверное, у нее был плохой день».

В 1978-м, когда Элизабет было двенадцать лет, Йозеф Фрицль подал прошение разрешить ему переоборудовать подвал под ядерное убежище. В годы холодной войны это никого не удивляло. Австрия была на передовой линии в конфронтации советского и западного блоков. Амштеттен находился едва ли в полусотне километров от нашпигованной охраной границы, которая отделяла Запад от Востока. Обе стороны-противницы потрясали ядерным оружием. Ситуация оставалась неизменной до падения Берлинской стены в 1989 году.

Следующие пять лет Фрицль единолично выстраивал укрытие. Но рано или поздно ему должна была понадобиться помощь в установке железобетонной двери, которая весила треть тонны.

Он даже не утруждался скрывать от кого-то это строительство. Однажды он укрепил на крыше дома промышленный подъемник. Мощнейшее поднимающее устройство прямо над входом в подвал. Фрицль установил его, чтобы поднимать тяжелые бетонные блоки по мере превращения бункера в непробиваемую крепость. Механизм также мог быть использован для перемещения заполненной бетоном железной двери темницы, которая открывалась только электрической системой, приводящейся в действие дистанционным управлением.

В 1983 году местные власти явились к нему проверить его работу и дали свое «добро». Проверяющие строители осмотрели подземный бункер, а служба пожарной безопасности проверила печь для сжигания мусора в нескольких метрах от тайного убежища, в которой много лет спустя он сожжет тело мертвого ребенка. Проверяющие подтвердили безопасность вентиляционной шахты, поставили Фрицлю печать «одобрено» и ушли. Ему выдали ссуду из государственного фонда на продолжение строительства, а еще позднее дали разрешение на расширение подвала и проведение в него водопровода. В глазах правления он был просто хорошим семьянином, который пытался защитить своих жену и детей на случай ядерного взрыва. Сегодня это кажется странным, но тогда глаза у страха были велики. Учитывая прохладную политическую обстановку, другого никто и предположить не мог. Только сейчас стало понятно, что Фрицль строил тюрьму, куда уже тогда собирался заключить Элизабет.

В пятнадцать лет Элизабет окончила школу, и пока ее старшие братья и сестры разбегались, создавая свои семьи, она оставалась под неуклонным надзором отца и была направлена на постоянную работу в отцовскую гостиницу на берегу озера в кемпинге.

Элизабет было шестнадцать, когда она сбежала. Она устроилась официанткой в придорожной закусочной и жила в хостеле, но Фрицль поймал ее и вернул домой. Все знали о попытках Элизабет сбежать от отца – так уверял Альфред Дубановски, который знал ее по школе. «Когда она исчезла, все только об этом и говорили, – сказал он. – Мы знали, что Элизабет уже пыталась как-то сбежать, и решили, что она сделала это снова, потому что она жаловалась кому-то из нашей компании, что с нее уже хватит, что она больше не может жить дома, что отец снова избил ее, что она страдает из-за него. Элизабет говорила, что боится его».

Еще до своего заточения Элизабет большую часть времени проводила в стенах дома, потому что, по ее собственному признанию, отец не позволял ей выходить на улицу. Но когда она стала старше, то покидала дом и без спроса, как ни старался отец остановить ее. «Она была прекрасной девчонкой, только чересчур стеснительной и задерганной, – сказал Дубановски. – Ее нужно было хорошо узнать, прежде чем она начинала доверять людям, но мы с ней стали очень близки. Мы много времени проводили вместе, ходили на одни и те же занятия – мы были друзьями. Мы даже пару раз танцевали вместе. Все ходили на дискотеку Белами в начале улицы, но ей редко разрешали присоединиться к нам».

Йозеф Лайтнер, который теперь работает официантом и живет в Ньюштадте недалеко от Амштеттена, также слышал о его домогательствах. Он посещал Институт технологии Амштеттена вместе с другом Элизабет, который называл ее Сисси. А позже стал снимать комнату у Фрицля, хотя еще до переезда тот самый друг предупредил его о строптивости хозяина.

«Я знал, что до исчезновения Сисси отец изнасиловал ее, – сказал он. – Моя школьная знакомая была очень хорошо знакома с ней. Я бы даже сказал, они были лучшими подругами – они проводили вместе очень много времени. Она и рассказала мне по секрету, каким чудовищем был Йозеф и что он делал с Сисси».

Элизабет предприняла еще одну попытку сбежать, на сей раз вместе с их общей знакомой. «В итоге они задумали вместе бежать, – рассказал Лайтнер. – Это было в 1983 году. Элизабет собрала свои вещи и оставила дом. Ей и моей подруге было по семнадцать лет, и они вдвоем отправились в Линц, но провели некоторое время и в Вене. Йозеф был в бешенстве, он без труда отыскал Элизабет и вернул ее домой. Элизабет была отрезана от любого общения с моей подругой. А ее мать следила за этим. Она запрещала Элизабет видеться с ней и постоянно держала дочь под присмотром, чтобы наверняка знать, что они не общаются».

Лайтнер знал и то, что в шестнадцать лет Элизабет уже пыталась сбежать. К тому времени кое-что уже указывало на то, что Элизабет пыталась покончить жизнь самоубийством. Но совершенно непостижимым образом полиция не обратила внимания на ее состояние и оказала Фрицлю посильную помощь, вернув ее домой. «Она приняла снотворное и поехала в Вену, – продолжал Лайтнер. – Но полиция нашла ее там, и то ли они, то ли ее отец привезли ее обратно домой».

Поэтому ни Лайтнер, ни его подруга не были удивлены, узнав о третьем побеге Сисси, точно так же, как не удивляло Лайтнера молчание подруги: «Когда Элизабет снова пропала, всего год спустя, моя подруга решила, что она снова сбежала. Но она никому не сказала об этом, потому что была напугана. Ведь Фрицля боялась не только Элизабет, но и мои знакомые тоже. Они не рассказывали ничего полиции, потому что с ужасом думали о том, что может сделать с ними Фрицль. Поэтому моя подруга и молчала так долго».

Сам Лайтнер тоже побаивался Фрицля. «Я боялся, что он может мстить, – признался он. – С тех пор меня постоянно мучили кошмары». Впрочем, едва ли его сожаления могут теперь помочь горю.

Он был не единственным, кто знал о тяжком положении Элизабет и ее желании покинуть родной дом. Сюзанна Порб, одноклассница и ровесница Элизабет, сказала: «Элизабет все время повторяла, как было бы здорово, если бы она могла сбежать. „Я не могу дождаться того дня, когда, наконец, буду свободна от него“ – ее слова. В шестнадцать лет она убежала в Вену, но он выследил ее там. Как было бы хорошо, если бы он тогда не нашел ее, – и ничего этого никогда бы не случалось. Она тогда устроилась работать в придорожный ресторан и начала откладывать деньги. Она планировала уйти, когда ей исполнится восемнадцать, потому что тогда отец не сможет заставить ее вернуться. Она собрала свои вещи и заставила себя попрощаться с матерью. То, что Элизабет сбежала в секту, выглядело довольно правдоподобно, потому что все знали, в каком страхе перед отцом она жила».

Было вполне понятно, почему она так рвалась прочь из семьи. «До исчезновения Элизабет рассказывала мне, что дома ее избивают, – вспоминала Сюзанна. – Впрочем, ее отец был не глуп и делал так, что учителя ни о чем не догадывались, – он никогда не бил ее так, чтобы были видны синяки. Но Элизабет никогда даже не заикалась об изнасиловании. Думаю, ей было очень стыдно».

Теплых отношений между Фрицлем и подругой Элизабет Сюзанной не сложилось. «Я приходила к ней домой несколько раз, но ее отца никогда не было дома, – сказала она. – Он не любил меня, потому что я задавала вопросы: почему Элизабет не может выйти из дому и прийти ко мне на ужин? Потом он запретил нам видеться. В школе Элизабет была не то чтобы печальной – скорее, просто очень тихой. У нее были хорошие взаимоотношения с ее братом Гаральдом и младшей сестрой Дорис».

Сюзанна, кроме того, знала, что в их семье от отцовских рук страдала не только Элизабет. «После исчезновения Элизабет я пару раз разговаривала с Гаральдом, и когда он был навеселе, то рассказал мне, как избивал его отец. Он даже сказал: „Я очень боюсь, что однажды он убьет меня“».

В 1982 году Элизабет провела три недели, спрятавшись в Бригиттенау, в 20-м квартале Вены. Полиция вышла на нее и передала на руки родителям. Постоянно и неудачно сбегая из дома, Элизабет, сама того не подозревая, помогла своему отцу обзавестись легендой, которой он будет прикрываться впоследствии, когда спрячет ее в подвале и будет держать там взаперти. Когда он объявил, что она сбежала опять, никто и не подумал усомниться в его словах; в этом вопросе она была уже не новичок. В конце концов, Элизабет была беглянкой со стажем, проблемным подростком. А со стороны казалась просто хулиганкой, которая очутилась в лапах неизвестной религиозной секты. В глазах добропорядочного населения Амштеттена она просто окончательно сбилась с верного пути, оставив на произвол судьбы своих родителей.

Вполне естественно, что девушка, которая терпит дома насилие не только физическое, но и сексуальное, будет стараться сбежать оттуда, но Фрицль утверждал, что виной всему был сложный возраст Элизабет, непреодолимая потребность в бунте, которую нужно было во что бы то ни стало подавить. «Едва Элизабет вступила в период полового созревания, она тут же перестала слушаться, она просто не выполняла ни одного из моих требований, – негодовал он. – Она могла шляться всю ночь по местным барам и возвращалась, пропахнув алкоголем и табаком. Я хотел вытащить ее из этой трясины и устроил ей стажировку в качестве официантки».

А еще он обвинил ее в «неразборчивости»: «Я всегда заботился о ее благопристойности и добропорядочности. Я рос во времена фашизма, когда строгая дисциплина играла не последнюю роль. По образу мысли я принадлежу к старой школе, которая сегодня просто перестала существовать».

После того как Элизабет вернули из Вены, первые несколько недель он не прикасался к ней, но потом, по словам девушки, все началось снова. Она решила продержаться до своего девятнадцатилетия. После этого австрийская полиция больше не будет уполномочена контролировать ее. Молодые люди от девятнадцати и старше вольны уходить из дому и направляться куда им вздумается, и полиция не имеет права преследовать их. Тем временем она записалась на обучающую программу, чтобы получить место официантки в мотеле на шоссе Розенберга, на автомагистрали А1, недалеко от Стренберга, ведущей из Линца в Вену. Вместе с другими девушками из программы она ночевала в общей комнате под кухней. После стольких лет унижений она должна была чувствовать себя освободившейся, оставшись одна. Поначалу Элизабет чувствовала себя в относительной безопасности – Стренберг был всего лишь в десяти с малым милях от Амштеттена, и отец мог по-прежнему наблюдать за ней.

Потом ее отправили в колледж общественного питания, где предоставили комнату. Юноши и девушки были разведены по разным концам колледжа, но ей удалось познакомиться с Андреасом Круциком, который обучался на шеф-повара. Элизабет произвела сильное впечатление на восемнадцатилетнего студента, который описывал ее как «красивую, серьезную и замкнутую девушку». Двадцать четыре года спустя, успев обзавестись ребенком и развестись, 42-летний Андреас вспоминает: «Мое сердце екнуло, когда я увидел ее и понял, как она прекрасна. Я завязал с ней разговор, говорил о школе, об экзаменах, пытался рассмешить ее. Я уже понял, что влюбился в нее».

Похоже на то, что его чувство было взаимным. «Я замечал, что она начала постепенно раскрываться и стала проявлять интерес ко мне, – сказал он. – Было не так просто стать близкими друг с другом, потому что в школе такие вещи были запрещены, но существовало немного возможностей обойти эти заперты. Посещать женское общежитие было строго запрещено, и любого парня, которого там поймали бы, немедленно отчислили бы из школы».

На протяжении двух нелегких месяцев учебы в колледже они часто выбирались на долгие прогулки по лесу и проводили вместе почти все свободное время. «Мы стали неразлучны», – вспоминал Андреас.

Элизабет нашла свою родственную душу, кого-то, с кем она могла быть откровенна – хотя бы в известной степени. «Она действительно доверилась мне, – сказал он. – Я знал, что родители давили на нее, и что в четырнадцать или пятнадцать лет она сбегала из дому, и что была очень близка с некоторыми из своих братьев и сестер. Одной из сестер она доверяла больше других и часто оставалась у нее».

Несмотря на их физическую близость, настоящего секса у них никогда не было, потому что Элизабет в последний момент «внезапно отстранялась», сказал Андреас. «Она объяснила, что не может заниматься со мной любовью. Тогда я подумал, что она еще не готова, но теперь понимаю, что, наверное, ее отец причинил ей какую-то травму».

На тот момент Фрицль спал с ней уже семь лет (если верить тому, что рассказала в полиции Элизабет), но она была скрытной во всем, что касалось ее жизни дома. «Она лишь однажды говорила о семье и родителях, и то сказала только, что у нее очень строгий отец. Она сказала, что он оплатил ее обучение здесь, но сама она предпочла бы стать косметологом». Они даже мечтали о том, чтобы сбежать вместе и пожениться тайком, но теперь Андреас уверен, что об их планах как-то пронюхал Фрицль.

В конце концов влюбленные решились заняться любовью у Андреаса дома, но прежде чем им представилась такая возможность, Фрицль объявился в дверях колледжа, силой усадил Элизабет в машину и забрал с собой. «В ту ночь она собиралась остаться у меня, мы хотели заняться любовью, но приехал ее отец и увез домой», – сказал Андреас. Пока отец ждал ее у входа, молодые люди смогли побыть вместе несколько минут. «Я поцеловал ее на прощание и сказал, что приеду в Амштеттен навестить ее, но она волновалась из-за своего отца. Он ждал в машине, и она боялась, что он накажет ее, если узнает о нас. Она была крайне взволнованна и подавлена. Она завалила часть экзамена – теорию – а я все отпускал шуточки и пытался приободрить ее. Я сказал: „Не переживай, экзамен всегда можно пересдать“, – но мне казалось, что было что-то еще, что тревожило ее».

Перед тем как уйти, Элизабет взяла с Андреаса обещание, что он никому не расскажет об их любви. Учитывая обстоятельства, это было разумной мерой предосторожности. Он знал, что ее отец был приверженцем жесткой дисциплины, но ни он, ни кто-либо другой не могли оценить масштабов, которых достигала его деспотичность и эгоцентричность в стремлении слепо подчинить себе собственного ребенка. «Она говорила, что у нее суровый отец, но я и подумать не мог, что он способен на такое. А кто мог? Мы были влюблены без памяти и обещали писать друг другу».

Им не разрешили даже толком попрощаться, когда она села в серый отцовский «мерседес», потому что Элизабет было запрещено разговаривать с молодыми людьми. Но он запомнил их торопливое, тайное прощание. «Мы поцеловались и обещали писать письма, как только будет выдаваться свободная минута». Но, не получив ни одного ответа, он решил, что перестал быть ей интересен. «Теперь я понимаю, что у нее попросту не было возможности отвечать на мои письма».

Элизабет призналась, что его письма даже не попадали к ней в руки. Перед тем как скрыться под землей, она переписывалась с молодым человеком из Винера, небольшого городка в 110 км от Амштеттена, к югу от Вены. В течение своего последнего месяца свободы она написала ему три письма. На первом стояла дата: 9 мая 1984 года, а вместо имени адресата значилось только „Е“. Ее письмо было, очевидно, ответом на его письмо, так как она пишет, что была рада получить от него такое «очаровательное длинное послание». «В основном у меня все в порядке, – писала она. – Только иногда я еще чувствую боль и тошноту. Я по-прежнему общаюсь с…» Когда письмо было опубликовано в прессе, имя было опущено, но совершенно ясно, что речь шла об Андреасе. «Он перешел в следующий класс для поваров и официантов. Я встречалась с ним после учебы. Иногда это было непросто, потому что он из Энцесфелд-Линдабрунн (это всего в нескольких милях к северу от Винер Ньюштадт). Это очень далеко от моего дома, и это очень жаль».

Она делилась с ним своими планами уйти из дому. «После экзаменов… Я перееду в сестре и ее парню, – писала она. – Как только я перееду, я вышлю тебе мой новый адрес. Тогда ты можешь приехать ко мне, даже вместе со своими друзьями».

Также она писала об устройстве на работу в соседнем городе. «Скрести за меня пальцы», – просила она Е.

Письмо было полно милых девчачьих пустяков. «У меня новая стрижка – укладка лесенкой по бокам и на челке, – писала она. – А сзади буду отращивать». А потом она спросила: «Ты устраиваешь вечеринки, когда твои родители дома? Да ты чокнутый!»

Судя по всему, Е. жил жизнью, совершенно чуждой Элизабет. Он представляется нормальным, типичным юношей, чьи родители позволяют сыну некоторое количество юношеских восторгов и непослушания – из любви к нему. Сама мысль о том, что такая жизнь существует, утешала. В Е. Элизабет, вероятно, увидела человека, на чью дружбу и поддержку она могла рассчитывать, кого-то, с кем она не хотела терять связь. «Я хочу задать тебе один личный вопрос, – писала она. – Мне нужно знать, сможем ли мы оставаться друзьями, когда у тебя появится девушка? Дружба часто распадается из-за этого. А для меня это очень важно. Веришь или нет, с парнями мне общаться намного легче, чем с девушками».

Потом она принялась объяснять, почему ей легче открыть душу ему, нежели школьным подружкам: «Девчонки не такие надежные, как парни. Может, мне потому так кажется, что я с раннего детства болталась около своего брата. Ему сейчас двадцать один год, я очень горжусь им. Я знаю все о нем, а он знает все обо мне, и я не могу о нем сказать ни единого плохого слова». В конце письма шла приписка: «Надеюсь, в скором времени нам удастся встретиться. Всего тебе наилучшего».

Элизабет отправила письмо, вложив в него свою фотографию, снятую на «Поляроид». На ней была надета клетчатая блузка, она сидела на ступеньках крытого родительского бассейна цветущим летним вечером 1984 года. Солнце отсвечивает в ее коротких рыжих волосах, губы чуть тронуты улыбкой. В постскриптуме она поясняла: «Фотография немного темная, но в другой раз я пришлю тебе лучше, ладно?» На обороте снимка было нацарапано: «Думай обо мне!!! Сисси».

Это последняя известная нам фотография Элизабет Фрицль, сделанная перед тем, как она исчезла и угодила в подземелье, в свое долгое заключение. Это момент счастья: у нее есть любимый человек, у нее есть и друг, на которого она может положиться, и она стоит перед заманчивой перспективой покинуть вскоре родительский дом и уйти от оскорбительной отцовской тирании.

Ее второе письмо к Е., датированное 29 мая 1984 года, было написано на бумаге для писем, на которой красовалась девочка из мультфильма, танцующая в желтом платье. Вот о чем там говорилось: «Привет, Е. Сейчас уже половина одиннадцатого, и я лежу в постели. Конечно, в субботу я ушла. Ты представляешь, как я надралась? Сначала мы заглянули в пару клубов. Потом, около пяти утра, пошли ко мне – выпить кофе, потому что нам было так весело, и потом они остались ночевать у меня. Что был за бардак. У меня полдня ушло на то, чтобы все за ними убрать в доме».

Вряд ли ее отец был бы от этого в восторге. Она продолжала говорить о своей работе официантки: «У меня почти всегда есть два выходных в неделю. Тогда я хожу плавать, играть в теннис, а иногда играю в футбол. Мне нравится слушать музыку и просто поспать днем».

Что ж, в плену все, что тебе остается, – это сны.

Друзей, с которыми она «клубилась», Элизабет называла своей бригадой и писала: «Они такие классные». Она настаивала, чтобы ее друг «сдержал обещание и приехал к ней, как только получит водительские права». «У меня шестеро братьев и сестер, из них четверо парней и две девчонки. Моему брату Г. 21 год. Его я люблю больше всех».

Она подписалась как «С» и прибавила: «Береги себя, будь хорошим мальчиком. Не пей слишком много».

В третьем письме, отправленном из Амштеттена 3 августа, менее чем за месяц до того, как она скрылась под землей, Элизабет и раскрыла свои планы переехать к одной из своих сестер. Она писала Е., что живет «в сплошном стрессе», что имело отношение к предстоящим экзаменам. Но ей удалось посетить ярмарку с коллегами по работе: «Это было что-то». Потом она снова вспомнила про переезд: «Как только я перееду, я пришлю тебе новый адрес, – писала она. – Ты сможешь приехать ко мне в гости со своими друзьями. Скрести за меня пальцы – когда ты получишь это письмо, все уже будет позади!»

Но настоящие испытания еще только грозили обрушиться на нее.

Во всем остальном ее тон был беспечным, она даже как будто оправдывалась в том, что не смогла написать более длинного письма: «Сейчас я слишком устала, потому что уже поздно, и к тому же этот фильм («Дуэль») такой захватывающий. Я не могу писать, пока не досмотрю его, – заключила она. – Пока, скоро увидимся, С. Отвечай поскорее и не напивайся без повода!»

В письмах Элизабет Фрицль предстает перед нами совершенно нормальной счастливой девушкой – беззаботной и не подозревающей о жестоком роке, уже нависшем над ней.

Ее любимый человек, Андреас Круцик, тоже писал ей. «Я послал Элизабет два письма, в которых писал, как сильно люблю ее. У меня было разбито сердце, когда я так и не получил ответа».

Не ведая о коварных махинациях ее развратного отца, Андреас, вполне естественно, пришел к выводу, что его предали. «Я думал, она бросила меня, несмотря на все наши разговоры о будущем и свадьбе. Она говорила о наших планах сбежать вместе и пожениться, и ее отец, должно быть, узнал об этом».

Но с тех пор он больше не видел ее и не слышал о ней, и был потрясен, узнав о ее судьбе из газет почти четверть века спустя. Он опасается, что виной ее заключению стали его тайные любовные письма. «Я боюсь, что ее отец мог впасть в бешенство, – сокрушался он он. – Страшно, что он смог так поступить с ней».

По расчетам Элизабет, когда закончилось ее обучение в программе поздним летом 1984 года, она скоро должна была стать свободной. Вещи были собраны, деньги накоплены, а в Линце ее ждало приглашение на работу. Казалось, что она вот-вот освободится из лап своего похотливого отца. Бесконечный кошмар ее детства, кажется, подходил к концу; свобода, любовь и счастье манили к себе, но реальность вырвала ее из этих мечтаний, и ей суждено было вступить в еще более долгий и темный кошмар.

4. В преисподней

28 августа 1984 года начался подземельный кошмар Элизабет Фрицль. Той ночью ее разбудил отец и шепотом позвал за собой в подвал, куда обычно запрещал входить. Он сказал ей, что надо помочь установить стальную дверь – заключительный штрих тюрьмы, которую он выстроил под домом своей семьи в Амштеттене. Это могло показаться странным, но он часто работал внизу, в подвале, по ночам, и, механически подчиняясь, она последовала за ним.

После того как они вдвоем укрепили дверь, Элизабет почувствовала, как отец схватил ее со спины, и, вдохнув эфир, она потеряла сознание. Придя в себя, Элизабет увидела, что прикована наручниками к металлическому столбу. В таком положении она оставалась в течение следующих двух дней. Потом Фрицль посадил ее на собачью цепь в полтора метра длиной, чтобы можно было добраться до импровизированного туалета, но в то же время лишил ее свободы передвижения. Бункер к тому времени уже был переоборудован под темницу: тяжелая металлическая дверь оснащена электронным управлением, а крошечная комнатка – изолирована и звуконепроницаема. Первые несколько недель отец держал напуганного до смерти подростка в кромешной тьме.

Элизабет пыталась сопротивляться. Она колотила в стены и кричала до тех пор, пока окончательно не сорвала голос, но никто не откликнулся, и в конце концов она опустила руки. Когда она перестала сопротивляться отцу, побои поубавились, но не убавилось желание ее отца спать с ней, и он еще целых девять месяцев не спускал ее с привязи. Отец приходил, только чтобы в очередной раз изнасиловать ее или оставить ей еду, чтобы она не умерла с голоду. Она оказалась перед дилеммой: «Я должна была умереть голодной смертью или быть изнасилованной. Это был жесткий выбор. Хотя по большому счету его у меня не было».

Она не в состоянии была вспомнить, сколько раз отец насиловал ее, пока держал на цепи, или сколько раз он насиловал ее до того, или сколько раз насиловал ее за все годы, проведенные ею в подземелье. В конце концов ей оставалось только выносить это или сопротивляться и умножать свои страдания избиениями. Какой уж тут выбор.

Фрицль отрицал все, что Элизабет говорила про наручники и собачью привязь. «Это было бы излишне, – отчеканил он. – У моей дочери и так не было шансов сбежать».

Но тем не менее, поначалу отчаявшаяся Элизабет еще кричала о помощи и, вся израненная, билась о стены своей тюрьмы, слабо надеясь на то, что кто-то откликнется на ее зов, но ее камера находилась так глубоко под фундаментом дома и была так хорошо звукоизолирована, что никто не мог ее услышать. Четыре года Элизабет была полностью отрезана от мира. Ее единственным посетителем был ее гнусный тюремщик, единственным развлечением – считать часы до его очередного возвращения, до очередного избиения и изнасилования.

Фрицль нисколько не сожалел о содеянном. «Почему я должен сожалеть? Я заботился о ней. И я не дал ей увлечься наркотиками».

Но ничто не свидетельствует о том, что Элизабет когда-либо пробовала наркотики. Ее приятель об этом даже не слышал. «То, что сказал ее отец, неправда от первого до последнего слова, – заявил Андреас Круцик. – Такого в принципе быть не могло, чтобы она зашла так далеко и стала наркоманкой… Это все ложь».

Даже сегодня в Вене есть лишь один небольшой центр торговли наркотиками, расположенный на Карлсплатц. Сбежав в Вену, Элизабет остановилась в Бригиттенау, который находился в трех километрах от этого места. А наиболее предпочтительными наркотиками среди сверстников Элизабет были сигареты и алкоголь, что видно и из ее писем.

Ее отец сетовал, что даже когда он нашел ей работу, Элизабет время от времени позволяла себе оставаться дома. Но ведь она была почти ребенком. «Она дважды сбегала и слонялась где-то с людьми сомнительных нравственных устоев, которые не могли оказать на нее хорошего влияния», – сказал он. Сложно представить, впрочем, чтобы на ее пути встретился человек еще более «сомнительных нравственных устоев», чем Йозеф Фрицль собственной персоной.

«Я возвращал ее домой, – продолжал он, – а она снова убегала. И потому я должен был создать такое место, где у нее была бы возможность – пусть и против воли – избежать дурного влияния окружающих».

Но дурное влияние оказалось куда ближе.

Когда Элизабет была заперта в своей тайной темнице, наверху следовало дать некоторые объяснения. Это произошло два года спустя после того, как она стала стажироваться в ресторане Розенбергера под Стренбергом. А потом, как сообщил ее босс Франц Пернер, Элизабет «вдруг исчезла». Фрицль объяснил ему, что она сбежала из дому и на работу уже не вернется.

В день исчезновения Элизабет Розмари Фрицль, как и полагается, безотлагательно заявила о пропаже дочери. Некоторое время спустя Фрицль предоставил полиции письмо – первое из тех, что ей пришлось написать в заключении. На письме стояла дата – 21 сентября 1984 года – и была наклеена марка близлежащего городка Браунау-на-Инне, того самого, где появился на свет Гитлер. Из письма выходило, что Элизабет сыта по горло жизнью с родителями и остается у подруги. Она предупреждала родителей не искать ее – и в противном случае грозилась покинуть страну.

Как сообщил немецкий новостной журнал «Дер Шпигель», «наскоро состряпанное письмо помогло чиновникам быстро покончить с делом. Пожалуй, сегодня даже австрийские молодежные организации задались бы вопросом, с чего бы девочке, которую все знают как уравновешенную и стеснительную, дважды сбегать из дому? Но тогда письмо полностью соответствовало распространенному мнению о том, что такие беглецы – это неблагодарные дети, которым стоило бы подумать о том, как страдают из-за них их родители».

Дни сменялись неделями, и Фрицль велел Элизабет написать матери другие письма. Так, ей пришлось сообщить, что она ушла в секту и просит полицию не искать ее. Писать эти письма было для нее пыткой. Каждым следующим письмом она лишала себя шансов на то, что кто-нибудь станет искать ее, сама запирала подвальную дверь на еще один замок, закапывая себя все глубже и глубже в могилу. Ей хотелось передать в них какие-нибудь знаки, которые указали бы адресатам на страшную истину. Но их диктовал и перечитывал отец. Он мог быть бесконечно бессердечным, но дураком он не был. Ничто не могло укрыться от него: ни символ, ни знак, ни малейший намек на то, что что-то идет не так. Да и к тому же запуганная Розмари и доверчивые власти готовы были верить всему, что им говорилось. Сколько бы ни теплилась у нее надежда, при таком общении с миром она рано или поздно была обречена исчезнуть. Казалось, всем было все равно.

Полиция купилась на письма и прекратила поиски. А городские власти тем временем делали не больше того, чего от них требовалось. Они переправили заявление о пропаже девочки в Министерство внутренних дел Австрии, в управление финансами и во все управления образования Австрии, на случай, если имя Элизабет Фрицль всплывет в чьих-то протоколах, но на том их деятельный порыв и закончился.

«Йозеф Фрицль только помог властям уклониться от этого дела, когда сообщил, что дочь его, вероятно, присоединилась к какой-то секте», – рассказывает «Дер Шпигель». С самого начала все казалось таким логичным. Никто даже не удосужился проконсультироваться с доктором Манфредом Вольфартом – офицером полиции, занимающимся проблемой сектантства в епархии церкви Св. Польтена. Он-то все раскусил бы в мгновение ока. Ведь секты, члены которых живут уединенно от своих семей и знакомых, практически не встречаются за пределами Японии и англоговорящего мира, где их эксцентричные выходки постоянно приковывают к себе внимание общественности.

Неделя-другая, и сыщики попросту махнули рукой на Элизабет Фрицль. А когда ей исполнилось девятнадцать, то ее исчезновение и вовсе перестало быть проблемой полиции. «В полиции с этим можно столкнуться сплошь и рядом. Все мы понимаем, что ребенок в какой-то момент все равно покидает дом, – объяснил главный следователь Франц Польцер. – А к тому же ей уже девятнадцать. Полиция Австрии не может разыскивать пропавших людей после того, как им исполнится девятнадцать. Гражданин Австрии волен отправиться в любую точку планеты, если ему захочется».

Планируя заключение Элизабет, Фрицль был чертовски педантичен. Все отмечали в нем его высокую организованность, и те, с кем ему приходилось работать, давали ему самые высокие оценки. У него были деловые отношения с Антоном Графом, их соседом по летней гостинице, которую Фрицль держали в горах, – Граф сдавал ему землю внаем. «Он был надежен. Если он давал слово, вы могли рассчитывать на него. Если он брал у вас инструменты и говорил, что вернет их через два дня, через два дня они были снова у вас. Он говорил – и он делал. На него всегда можно было положиться».

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.