Арина Веста

Алмазная скрижаль

Пролог

Логово было устроено под широким, разлапистым выворотнем и укрыто навесом из корней, седого мха и прошлогодней травы. Зверь спал, положив на лапы тяжелую, лобастую голову. Это была огромная белая волчица, словно вышедшая из времен, когда еще жили на земле могучие звери-исполины. Резкий ветер ударил в тростник, вздыбил шерсть на загривке, и сразу откуда-то выпростался и забил ноздри резкий запах прелого пера, ружейной смазки и кислого пота.

На зверином языке эта яростно-жгучая смесь означала «человек, выстрел, страх». Двуногое существо было молодо и напугано, это был мужчина. Женщины пахли иначе: влажно и густо, как свежевыловленная рыба. К запаху чужака не примешивалось и малой доли пороховой пыли, значит, охотник был вооружен новым, ни разу не стрелявшим оружием.

Волчица проснулась и глухо заворчала, с угрозой всматриваясь в темноту. Янтарные радужки глаз налились мраком. Но запах быстро ослабел и выветрился. Она взрыхлила подстил, зевнула и свернулась кольцом, спрятав нос в охвостье. К осени она опушилась твердым, густым подшерстком, взошедшим сквозь летнюю серебристую «волну». Спать было мягко и жарко.

Тяжело переставляя ноги в болотных сапогах, вдоль озерного берега брел человек. На рассвете тяжелый военный вертолет жабьей раскраски выбросил его в мелкий соснячок между чарус – ледниковых озер. Страх впился в него сразу, едва стих за озером рев вертолетного движка и на месте высадки унялся смерч из сорванных листьев и ржавой хвои.

По неписаным законам Школы испугаться – значило умереть. Чертыхаясь, он вспоминал, как сам напрашивался в этот продутый осенними ветрами лес, убедив Хозяина, что только он сможет опознать «дичь» среди случайных лесных бродяг и «ягодного» десанта. Это проклятое «задание» еще неделю назад казалось ему приключением, легкой, возбуждающей ловчие инстинкты прогулкой в северных джунглях, но на деле обернулось жестоким поединком со всей этой нищей, угрюмой землей.

Он еще раз осмотрел карту, попробовал сверить направление – и не смог: стрелка компаса выплясывала бешеный танец. Высотка, отмеченная на измятой карте косым крестом, уже давно должна была замаячить среди подгнившего редколесья, но впереди не было ничего, кроме густого тумана.

На болота опускалась ранняя мгла, накрапывал дождь. Он присел на изломанный штормом плавень и достал из кармана припрятанный блок жвачки. Крупные, лошадиные челюсти заработали упруго и неутомимо, и это привычное действо вернуло его к реальности. Ну чего он боится? Потеряться в этих идиотских болотах? Он потрогал маленький радиомаяк, болтавшийся на груди, как дикарский талисман: только поверни тумблер, и группа эвакуации найдет его в любой трясине. Но уйти без добычи… Нет, он не уйдет пустым, хоть бы пришлось остаться здесь навсегда.

Благодаря этой бешеной гордости и стальному упорству он и оказался здесь. На него, именно на него сделал ставку Учитель, хотя ни шкала родословной, ни «особые данные», ни «Труба Архангела» – так в Школе называли полосу препятствий – не давали ему никаких преимуществ перед другими волонтерами.

Он вспомнил, как прыгал в горящее, пахнущее бензиновой гарью кольцо, как на одном дыхании проскакивал облитый гудроном, пылающий туннель, как ужом скользил по узкому горизонтальному лабиринту, звериным чутьем избегая тупиков и ловушек, как уверенно орудовал в душной спецанатомичке. Все фобии уже на «первом круге» вытеснялись рациональным чувством самосохранения, молниеносной реакцией на любой раздражитель и отсутствием видимых переживаний. Там он ничего не боялся. Решительно плюхался в теплую, кроваво-подсвеченную, тухловатую воду, куда, по слухам, запускали всякую нечисть, бесстрастно ложился в сырой, узкий гроб и слушал стук земляных комьев по дощатой крышке.

Стрелял он намного лучше других, с веселым цинизмом отрабатывая стрелковые упражнения на куклах-имитаторах: курносых пупсах, девочках с бантиками и прочей сентиментальной ерунде.

Но главным, что дала ему Школа, были вовсе не спецподготовка и накачанные мышцы, а Закон, о котором он прежде почти ничего не знал. Ровно сто правил, придуманных, а точнее, выстроенных в разумном порядке, как строят пирамиду или храм, должны были поддерживать волю и дух будущих боевиков и избавлять их от лишних вопросов.

Воспоминания о Школе успокоили и взбодрили его. Это была пора его силы и успеха, поэтому мысли о том, что Школа со дня на день будет закрыта, отозвались в нем тревожной печалью. Повидимому, на смену традиционной и хорошо себя зарекомендовавшей Школе готовился новый, тщательно засекреченный проект. Однажды он заглянул на полигон между занятиями. Шестеро рыжих волонтеров с разбегу бросались на трехметровую стену и, резво перебирая кривыми ногами, штурмовали кирпичную вертикаль. Шимпанзе или плосколицые имбецилы показались бы симпатягами и интеллектуалами рядом с головастыми и длиннорукими близнецами, похожими, как клоны. Инструктора нигде не было видно, но рыжая команда действовала слаженно, как по тайному знаку.

Сорвался он в самом конце курса. Встреча с Учителем Террионом была одним из важнейших испытаний. Некоторые из волонтеров первого круга бесследно исчезали из Школы после недолгого разговора наедине с человеком, которого никто не видел ни прежде, ни после «собеседования». Блестящие выпуклые глаза с фиолетовой искрой в глубине зрачка лишали воли к сопротивлению, и тихий, невыразительный голос шевелил давние воспоминания, воскрешал призраки, вызнавал семейные тайны, умело и бесстрастно препарировал душу. После истеричной исповеди волонтера, с бунтом, корчами и припадками, Террион выносил приговор, не подлежащий обжалованию.

Одним взглядом или жестом маленьких белых рук он мог убить или исцелить, вознести высоко или уничтожить. И Учитель поверил в него: «Никогда не плачь, и ты увидишь слезы на глазах твоих врагов… Никого не люби, и ты овладеешь красивейшими женщинами мира. Не ищи богатства, отныне единственное твое богатство – Сила и Воля. Не бойся Смерти, и ты никогда не умрешь… Помни: ты – господин! Живи, как господин! Люби, как господин! Умри, как господин! Делай что хочешь – таков будет Закон!»

В сумерках заморосил ледяной дождь. Поеживаясь, он брел вдоль озерной кромки. Осторожно ступая, обходил бурелом и вязкие илистые отмели, въевшиеся в пологий берег. Всего лишь раз он остановился и тихо присвистнул, склонившись над следом огромного зверя, впечатанным в густую тину у самого уреза воды. В гаснущем свете он хотел яснее рассмотреть след тяжелой лапы, собранной в могучую, заостренную спереди пясть. Такой след мог принадлежать только волку, огромному волку.

В темноте сильнее давила усталость. Стеклянный перезвон тренькал в ушах в такт грузным шагам. Он двигался все медленнее, пока не рухнул, привалившись спиной к обомшелой лесине. Рывком расстегнул рукав, заголив зеленовато-бледное запястье. В лесных сумерках оно светилось, как натертое фосфором. Он долго возился со шприцем, наугад вогнал его и наконец застыл, прислушиваясь к горячей боли и растекающейся по жилам томительной слабости. Голова его запрокинулась, и через мгновение он провалился в забытье.

Осень на севере дождлива, скоротечна и скупа на свет. Лишь полнолуние ненадолго очищает небо.

Дождь кончился, и обрывки туч унесло за горизонт. За темной грядой леса разлилось сияние. Ночные шорохи, голоса, волнение озера и эта огромная медная луна тревожили волчицу, она поскуливала, перебирала лапами, дышала часто и сбивчиво. Сердце играло под ребрами, как живой, подвижный комок.

Это томление и тоска приходили к ней ранней весной и осенью, в лунные, пустые, «волчьи» ночи. Беспокойная печаль нарастала к марту, когда губы ее и широкие чуткие ноздри палило до сухого жара, обжигало запахом звериного гона. В ушах неумолчно шумел прибой, и она словно вяла, спадала с тела, только набухшие сосцы грубо тяжелели, напоминая о несбывшемся материнстве. Поздней осенью подкатывала новая волна болезненного одиночества, и тем завершался еще один ее жизненный круг. Она была последней из своего племени, и огромному белоснежному зверю не было пары в окрестных лесах.

Ветер с озера снова принес чужой едкий запах. Волчица легко вскочила с примятого гойна и, глухо ворча, выбралась из логова. Тряхнула шкурой, шумно похлебала из скважины и принюхалась: невидимый след тлел в ледяном воздухе.

Человек спал, привалившись спиной к обомшелому стволу. Взошедшая луна высветила мертвенное запрокинутое лицо. От лунного света спящий вздрогнул и очнулся. В ночном воздухе остро и отчетливо растекался запах березового дыма.

Его «дичь» была совсем близко. В роще бодро постукивал топор, и далекий огонь блестел сквозь стволы, как рыбешка в черных мережах невода, манил древним обещанием тепла и пищи.

До костра оставалось метров пятьдесят, удары топора стихли, и стали слышны молодые голоса. Укрывшись за стволом, он снял с плеча стальную тяжесть, застежки оружейного чехла не поддавались, пальцы подрагивали. Он еще никогда не стрелял в человека, но в воображении много раз прогонял этот момент. Убийство было не просто грубой работой – работой в черном: кровь первого врага становилась платой за обучение и инициацию и давала возможность приступить к следующему – красному этапу. Эти магические ступени сопровождались простыми, но действенными ритуалами, поэтому даже смерть бессловесного быдла была сродни религиозному действу и обставлялась со всей тщательностью.

Он достал винтовку и настроил оптику, сделал несколько коротких перебежек в сторону костра и замер, прижавшись плечом к стволу. Его «дичь» была совсем рядом, он уже слышал треск салютующих бревен и шорох искр над костром. Лес оцепенел в оглушительной тишине, как перед раскатом грома. Грозный нарастающий звук разорвал пространство, оглушил и сбил его с ног. Раздавленный ужасом, он осел в лиственную прель и сжался, прикрыв руками голову. Низкий гул ответного эха прокатился по болотам, как будто в бездонных глубинах проснулся и ответил на зов другой зверь.

– Слышь, Влад? Лешаки заиграли! – весело заметил молодой, почти мальчишеский голос.

– Это не лешаки, это медвежьи свадьбы… – пробасил второй.

– Что, осенью свадьбы? – не унимался юнец.

– Как положено, а в январе – Рождество, это древний полярный ритм, совпадающий с рождением Нового Солнца, генетическая память о полярном рае. От него ничего не осталось, кроме этой памяти. Да еще лебеди каждой весной возвращаются в Заполярье.

Осторожно, боясь хрустнуть суставом, охотник встал и изготовился к стрельбе.

Он четко видел их в крестовине прицела. Ближний, по-мальчишески гибкий, еще не окрепший в плечах, словно не допеченный до телесной зрелости, был не опасен. Копна светлых волос, как охапка кудрявых стружек, стянутая берестяным ободком-оберегом, маячила на прицельной линии. «Барашек», – скривил губы охотник, точно узнал давнего знакомого.

Второй казался старше, мощнее. Полулежа на куче лапника, он рассеянно смотрел сквозь пламя. Его красивое светлоглазое лицо в матовом северном загаре, обрамленное молодой дерзкой бородкой, дразнило и ужасало охотника. «Закон» учил презирать врага и уравнивал с бессловесным скотом. Но вместо презрения охотник чувствовал щекочущую пустоту в груди и глухую зависть.

– Ну, тут ты не прав, – наседал белоголовый. – Ископаемых остатков полно: одного ила по семь метров лежит на дне доледниковых озер, а в нем – пыльца тропических растений. Мифический рай в окрестностях Северного полюса… Еще одна Атлантида!

– Ты зря ухмыляешься: Рай, Эдем, Туле, Асград и Атлантида суть одно и то же, – поправил его русобородый. – С легкой руки Платона Атлантида оказалась прописана в Западном полушарии, за Геркулесовыми Столпами, но если ось эклиптики резко меняла наклон, то погибший материк нужно искать вблизи Северного полюса, а значит, РусьГиперборея – ее прямая наследница!

– У Атлантиды достаточно и законных наследников, это и Древний Египет, и остров Крит с его Кноссским дворцом, – ревниво заметил белоголовый.

– Насчет Египта ты правильно заметил… Слово «Русь» по-египетски означает «cевер». А культура пошла белыми людьми с Севера, сказано в индийских Ведах…

Русобородый зевнул, вальяжно потянулся, расправил широкую грудь. Эта игривая сила взбесила охотника. Он судорожно решал, в кого стрелять первым.

– …Я могу поверить только в материальное, – горячился белоголовый, – дайте мне пощупать, рассмотреть со всех сторон, произвести точную датировку. А ты меня сказками кормишь. Отчего могла погибнуть целая цивилизация, да еще такая культурная?

– Вот, послушай: «В продолжение многих поколений, покуда не истощилась унаследованная от богов природа, правители Атлантиды пребывали в дружбе со сродным им Божественным началом».

– Ба! Навскидку монологи Платона… Да вы, батенька, эрудит… Браво, браво! – потирая ручонки, хохмил белоголовый.

– Ладно, не парься… Это мой диплом, вот и выучил… Природа, унаследованная от богов, вернее, ее утрата – ключ к трагедии атлантов. Так что не стоит лопатить горы в поисках Атлантиды, а нужно просто покопаться в себе.

Охотник даже дышать перестал, боясь пропустить хоть слово. Спор об Атлантиде интересовал его намного больше, чем дозволяли обстоятельства.

– Значит, атланты не сдали экзамен и были стерты с лица земли?

– Выходит, так, – миролюбиво согласился русобородый. – Со времен Атлантиды уровень океана поднялся на сто двадцать метров, и все города-колонии просто ушли под воду. Наш бережок тоже сильно подтоплен. Неолитические стоянки можно обнаружить лишь в годы сильнейшей засухи. А неолит – это почти атлантический период истории…

– Точнее, его завершение. Период расцвета и небывалого взлета закончился полным одичанием человечества, каменным веком и началом нового витка. Люди вновь оказались у первобытного костра в обрывках шкур, без учителей, без знаний, без книг.

– Ну не все так плохо, кое-что все же уцелело. И это «кое-что» у нас!

Русобородый перевалился на лапнике и скрылся за пологом палатки. Вскоре он вынырнул и сел к костру. В его руках тускло блеснул металл. Это была широкая серебряная полоса, согнутая в кольцо.

– Этот венец, Юрок, – открытие века! И буквы на нем намного древнее египетских иероглифов, финикийских письмен, рукописей Мертвого моря или пресловутой кириллицы.

– Но почему он оказался в могиле Нойда, почти у полярного круга?

– А кто сказал, что в этом кургане похоронен Нойд? Нойдами саамы зовут своих шаманов, а этот серебряный венец мог принадлежать только славянскому волхву.

– Тогда ответь, научное темнило, как этот волхв попал к саамам?

– У меня есть только одна версия. – Русобородый свел к переносью крылья густых бровей, посуровел. – Попробуем произвести реконструкцию событий… «Путята крестил Новгород мечом, а Добрыня – огнем…» Тысяча второй год от Рождества Христова… Крещение вольного Новгорода… Заветы предков порушены, свержены в Волхов кумиры, осквернен пантеон славянских богов, гармония бытия жестоко поломана… Земля перестает плодоносить. Голод гонит людей к их прежним защитникам – волхвам. Но восстание волхвов под водительством Богумила подавлено. По тихим северным рекам, вниз по течению, в становища «поганых» плывут плоты с торчащими на них кольями. На колах – истерзанные тела волхвов, дев-весталок, старцев-кудесников и вещих женок. Оставшиеся в живых жрецы и жрицы бегут на Север, в безлюдный и дикий край, в саамскую тундру. С собой они могли унести немного: берестяные и деревянные книги с образцами древней грамоты, дощечки-церы, священные родовые реликвии. На Север их гнала память предков. Люди инстинктивно стремились в волшебную страну-прародительницу. Возможно, их потомки некоторое время жили здесь. Потому-то северных ведунов почитали и боялись даже цари… Этот волхв не оставил наследников своего знания. Позднее аборигены, «оленные люди», превратили насыпной курган в свой жертвенник, в могилу Нойда.

Человек за деревьями устало опустил оружие. Речь русобородого заворожила его, взгляд его остекленел. Рука с оружием затекла и ныла до самого плеча. Боль вернула его к действительности.

Горячась и глотая слоги, белоголовый что-то доказывал своему невозмутимому собеседнику. Он весь подался вперед, отрочески ломкий голос звенел напряженной струной.

– …Романтическая бредятина! Где они, ваши вдохновенные кудесники, хранители Великого Знания, где ваши «сокровища Валькирий»? Сказки одни! Весь твой сон о великой Руси и русской Атлантиде – мыльный пузырь!

– Точно пузырь, но не мыльный! Посмотри на этот костер. Чувствуешь, как завораживает игра огня, как меняется зрение и весь «темный» мир перестает существовать? А там, во мраке, может быть, затаился зверь, а ты не знаешь о нем, ты безоружен!

– Не понимаю, о чем ты?

– Вспомни, все великие открытия человечества совершались за гранью реальности. Это принцип сферы Аристотеля. Чем больше «сфера знания», тем шире рубеж «тьмы»… Короче, чем больше сфера известного, тем шире граница непознанного. Один шаг – и ты уже там, в грядущей реальности!

У костра стало тихо. Покряхтывало усталое пламя. В вершине ели завозилась разбуженная светом и голосами крупная птица. Белоголовый, казалось, задремал, обхватив руками колени, низко свесив кудлатую голову. Русобородый вскочил с лапника и, повернувшись спиной к охотнику, подложил в костер сушняка. Трескучий рой огненных пчел рванулся в ночное небо. Теперь он был виден весь, как черная силуэтная мишень. Охотник поймал ее в крестовину прицела. Яркая вспышка беззвучно прошила воздух. Широкая, туго обтянутая камуфляжем спина дрогнула, как от легкого удара, прежде чем тот упал, охотник успел сделать еще один выстрел.

Белоголовый вскочил, бестолково заметался, бросился к товарищу, затряс упавшее тело, словно пытаясь вновь посадить его к костру. Почти не целясь, охотник спустил курок. Пуля толкнула белоголового в грудь. Невероятная правда смерти со стороны казалась киношной, глупой игрой. Белоголовой неуверенно потрогал грудь и, увидев на своих растопыренных пальцах кровь, осел на лапник. Охотник сделал контрольный выстрел, перебросил винтовку за спину и, ничего не опасаясь, вышел на поляну. Белоголовый лежал навзничь. Охотник пошевелил носком сапога его голову, заглянул в зрачок: мертв… Теперь он орудовал быстро и уверенно. Выбросил из палатки рюкзаки, выпотрошил их, настойчиво выискивая что-то среди груды измятых вещей, лопаток, кисточек, блокнотов. Тяжелый футляр с фотокамерой заинтересовал его, и он отложил его в сторону. В одном из рюкзаков он ощупью нашел двойное дно. В этом тайнике хранилось самое ценное. Прикидывая тяжесть, убийца взвесил на руке округлый плоский сверток. Надорвал фольгу, разворошил мягкую упаковку – в лунном луче тускло блеснул металл. Серебряную застежку-фибулу, отлитую в виде амулета-змеевика, он спрятал в нагрудный карман. Повертел в руках литую рукоять посоха. Крупный камень, по-видимому дымчатый кварц, украшал ее вершину. «Кристалл кварца – камень пророков и ясновидящих…» Он вспомнил высокого костлявого человека с колючими глазами колдуна. Этот потомственный маг преподавал им, желторотым волонтерам первого круга, науку могущества, говорил о силе камней и металлов, учил простым, но безотказным приемам черной магии. «Достаточно правильно сориентировать кристалл кварца по сторонам света, и он становится носителем тайной информации о прошлом и будущем…» Древний ритуальный нож охотник уложил отдельно в свой заплечный мешок.

На всякий случай убийца тщательно осмотрел русобородого. Пули прошили спину насквозь и вышли ниже ключиц. Скорее всего, была перебита крупная аорта и разорвано легкое, возможно, задето сердце. Он выкрутил из скрюченных пальцев широкий серебряный обруч-венец и тщательно отер от крови. По ободу скользнула луна, и свет ее проявил темную вязь, похожую на сплетенные буквы. Сорвав с руки перчатку, он провел пальцем по гладкой поверхности. Прикосновение обожгло его, обруч едва не выпал из вздрогнувших рук. Но ради такого трофея стоило рисковать, и отдавать его Гуверу, своему инструктору, он не собирался. Хватит фибулы и наконечника посоха. Нож он оставит себе, а серебряный обруч будет его драгоценным даром Учителю.

Он вспомнил толстый, в рыжем пуху палец Гувера, тупо стучащий по карте: «Они не должны выйти из квадрата! Все, что успели нарыть, мне на стол!»

Гувер был одним из щедрых благотворителей Школы. Благодаря ему обмундирование и вооружение волонтеров ничем не отличалось от экипировки элитных воинских частей специального назначения. Гувер давал ему последние инструкции перед заданием, снабдил подробными картами местности и даже на всякий случай указал пути к отступлению. Как у каждого волонтера третьего круга, у него уже был особый паспорт, и жизнь его обладала объективной ценностью для грандиозного проекта, к которому они все принадлежали.

Но у Гувера и его своры хватит наглости обыскать его… Надо посмотреть карту тайников. Он спрячет обруч где-нибудь в лесу. Нет, лучше на берегу, там он без труда отыщет его весной. Он положил обруч в потайное дно «особого» рюкзака. Туда же запихнул фотокамеру: тысячи на две баксов потянет… Еще раз переворошив ворох тряпья и плотных непромокаемых упаковок с археологическими находками, ссыпал все в большой рюкзак.

Оставалось самое важное – он присел на корточки над русобородым и в плоский пузырек из темного стекла собрал несколько капель его крови. «В волосах вся сила, а в крови душа…» По древнему ритуалу он должен был выпить глоток крови своего первого убитого врага. Но рука его дрогнула, он торопливо спрятал пузырек в нагрудный карман, под куртку. Вторая часть ритуала была проста в исполнении и эффектна, как хорошо поставленный спектакль. Он поднял окровавленные ладони к мертвому лику луны, словно созывая к себе бесчисленное невидимое воинство. Это был ночной парад победителя, хитро обманувшего беспечного сонного врага и теперь гордо и открыто празднующего свой успех. В синем ночном воздухе он провел резкую горизонтальную линию, из ее середины опустил перпендикуляр, начертав в воздухе размашистую букву «Т», но этого ему показалось мало. На коре березы он еще раз вывел свое кровавое «Тау» и, вынув туристский топорик, сделал зарубку на стволе.

Закон запрещал предавать тела земле, но прятать не возбранял. «Делай что хочешь – таков будет Закон», – всплыло в памяти.

Можно было бы бросить их здесь же, в лесу, но в последнее время его даже во сне мучил приторный запах тления, и он решил спрятать следы.

Он срезал палатку, завернул белоголового в капроновый тент, туго обкрутил палаточным шнуром и оттащил тело к берегу. Здесь его ожидал настоящий подарок: в осоке дремала резиновая плоскодонка. По воде он мог добраться до недоступных прежде тайников, надежно скрыть улики, припрятать трофеи. Он набил капроновый мешок камнями и переволок в лодку. На середине протоки он перевалил за борт бесформенный сверток.

Через четверть часа убийца вернулся. Все было на месте – догорающий костер, два раздутых рюкзака… Русобородый исчез. На месте, где лежал труп, мох еще темнел от крови. Упав на четвереньки, убийца по-собачьи пытался взять след, трясущимися пальцами ощупывал белый мох. Тело пробирала крупная дрожь, словно чей-то ледяной взгляд следил за ним из лесной темени. Каждый волос на его теле словно заиндевел и поднялся твердой остью. Не смея отвести глаз от леса, пятясь и волоча мешки, он почти упал в лодку.

…Широкими прыжками волчица простегала полосатое от луны редколесье. Ночной ветер нес навстречу теплый смертный запах.

Черное существо она застала на поляне. Стоя на четвереньках, оно торопливо рылось в пахучей груде чужих страшных вещей. Чудовище пахло резко и отвратительно, гораздо хуже, чем пахнут ружейная смазка или гибельные причуды двуногих. В глазах волчицы это существо не было ни животным, ни человеком. Полностью чуждое миру живой природы и света, оно было сгустком мрака, втиснутым в случайную форму, уродливой химерой, опасным мороком. Поодаль навзничь лежал человек, настоящий человек. Он был недвижен и истекал кровью, но по тусклому искристому свечению его лица волчица поняла, что он еще жив. Она затаилась за деревьями, и, когда чудовище удалилось, волоча тяжелую ношу смерти, она, повинуясь древней клятве, впечатанному в нее инстинкту, заставляющему ее племя спасать и выкармливать человеческих детей, подошла к умирающему и лизнула его стылое лицо и склеенные веки, пытаясь настойчивой лаской разбудить «спящего». Его кровь, точнее дух, заключенный в ней, его ускользающее тепло были нужны ей как весенней свет после полярной ночи, как талая вода с кристаллами жизни, с растворенным в ней небом. Неодолимое, почти материнское влечение толкало ее к человеку, беспомощному, как новорожденный кутенок.

И она решилась. Перебросив через загривок теплое, мокрое от крови тело, она, не чувствуя тяжести, порысила через лес.

Свою подмокшую от крови ношу она сбросила у дальнего зимнего логова, на секунду ей стало больно и неловко, рука человека судорожно впилась в ее «воротник». Но мерцающая жизнь уже ушла из него, оставив лишь погасшую, ржавую от крови оболочку. Волчица ощерилась, рванулась, оставляя в руках мертвеца клоки шерсти, отбежала и жалобно завыла…

Звездный пес

– Сабурова Гликерия Потаповна, тридцать восьмого года рождения, – вывел следователь Вадим Андреевич Костобоков на сером картоне пропуска. – В следственное….

Сабуром в его деревне звали злую колючку алоэ – крокодилов цвет. Что-то занозистое и неувядаемое было в этой старинной фамилии.

Ну, следак, готовься к бою. Бабушка, должно быть, уже на проходной, посасывает колесико валидола и докучает пуленепробиваемому «милку». Эта настырная старушенция уже несколько раз записывалась на прием по поводу двух довольно каверзных разыскных дел. Но то совещание затягивалось, то грозили военными действиями в столице немирные горцы, и свидеться с просительницей Костобокову не удавалось.

Разыскные дела, переданные Костбокову на списание, удручали безысходностью и наличием какой-то угрюмой тайны. Пропавшие студенты уже полгода значились в розыске, и скромный детективный опыт подсказывал Костобокову, что дело, скорее всего, висяк. Ближайшие пять лет его будут лишь перекидывать и тасовать. Но такие вот несносные, героические бабки, терпеливые и стойкие, как их прорезиненные боты, месяцами осаждают кабинеты и приемные, добиваясь никому не ведомой правды.

Готовясь к разговору, следователь вышел перекурить, вернее, подышать свинцовым туманом курилки. В конце коридора, на лестничном марше, квартировал почти круглосуточный мужской клуб, где в горчично-желтых и сизых клубах до поздней ночи торчало несколько завсегдатаев.

– Ну что, Андреич, опять у тебя протокол допроса застрял? Да обычная бытовуха, подписывай – и с плеч долой… – хохотнуло за облаком ядовитого дыма чернобровое лицо «станичного красавца» Шубанько. – Завтра Муравьев мне подпишет чистосердечное, и к гадалке не ходи!

Шубанько был его куратором. Бывший сокурсник по академии быстро взлетел в чинах благодаря династически выгодному, но не овеянному и тенью любви браку. Прославился сей жизнелюбивый брюнет и как неутомимый балагур и поддаватель пара в генеральских баньках. За последний год подполковник Шубанько, Шубан, возрос еще пышнее и выше, как лопух на свальном месте, и теперь давил на Костобокова со всем упорством второй молодости и нетерпеливой карьерной алчности.

– У вас, пожалуй, не подпишешь… – пробормотал Вадим Андреевич.

Он вспомнил худенького, большеголового, зеленовато-бледного человечка, он походил на инопланетянина, едва понимающего странные законы, царящие на затерянной периферии Млечного Пути. По словам Шубана, Муравьев сразу же ушел в глухую несознанку, и подручным подполковника стоило немалого труда расколоть жестокого убийцу.

После серийных допросов у Шубана Муравьев и вовсе отключился.

Павлу Людвиговичу Муравьеву было лишь чуть за тридцать. Для столичной знаменитости это немного. Молодой ученый, лингвист и этнограф, успел издать несколько нашумевших книг по этнической психологии. Его последняя книга «Раб Луны», напечатанная пока в отрывках, успела вызвать громкий скандал и неутихающие споры в «желтой прессе». Нелепая гибель его юной беременной жены оборвала все.

– Не мог Муравьев убить. Он любил ее. – Костобоков искал и не мог найти слов и доводов более веских, чем любовь, зная, что «просто любовь» уже не может служить защитой и алиби, но обмылки мыслей выскальзывали, не давая поймать что-то важное, что, несомненно, таилось в судьбе Муравьева и его погибшей жены. – Может, убийца ушел через балкон? – угрюмо упорствовал Костобоков. – Надо чердак проверить.

– Ты лучше свой чердак проверь. Это двадцать второй этаж.

– У меня-то с чердаком все в порядке, а вот дело надо срочно направить на доследование… – чуть надавил на начальство Вадим Андреевич.

– Никакого доследования не будет. Злобных мокрушников надо давить! А вот откозлить от суда он может, этот невменяемый… Ух ты, василек какой!

Вадим оглянулся: по коридору шла высокая стройная девушка, похожая на Снегурочку, заплутавшую в прокуренных лабиринтах управления. Предвешняя оттепель вымочила ее полушубок и осыпала росной капелью дымчатый оренбургский платок. Пахнуло нарзанной свежестью и ледоходом, горькой приречной ивой. На нежных щеках – тень опущенных ресниц, золотые косы короной уложены над головой: архаичная, но бесконечно милая прическа. Вывернув шею, Костобоков успел заметить, что ноги у Снегурочки длинные, немного худоватые, но безупречно стройные, с многообещающей выразительностью линий. Да, Шубан зря не вскинется!

– Гликерия Потаповна? Прошу… – Вадим Андреевич строго, но доброжелательно окинул взглядом Снегурочку, ожидающую его у двери кабинета. Шутники в бюро пропусков поменяли порядок цифр, состарив Гликерию Потаповну на добрые сорок лет. Вот тебе и крокодилов цвет! Девушка была грустна и бледна, словно роковое предначертание – растаять при первом же теплом дыхании – все еще тяготело над ней.

Раскрыв тощую папочку с отчетом, Костобоков испытующе посмотрел в отрешенные глаза гражданки Сабуровой. Он не любил, когда его теребили. И так старался сделать все возможное, зная, что через полгода безуспешных розысков, рассылки запросов, расклейки фотографий, опросов свидетелей и проверки моргов пропавшие люди негласно считаются погибшими. Но отнимать у близких веру в чудесное воскрешение он не смел, это была уже не его компетенция.

– …Ищем, Гликерия Потаповна, ищем… Повторный запрос в областное управление о невостребованных трупах… – Вадим Андреевич осекся на полуслове.

С Гликерией творилось что-то неладное, голова ее запрокинулась, тонкий серебряный гребень выскользнул из прически, и ее золотая, туго свитая коса мягко коснулась пола, и спящая красавица уже готовилась скользнуть на пол.

– Черт… Обморок… Спокойно, Гликерия, спокойно…

Едва не своротив стол, Костобоков кинулся на помощь, энергично похлопал девушку по прозрачным щекам, потряс за хрупкие предплечья. Сквозь дрожащие ресницы осколком фарфора блестели пустые белки.

Стараясь не дышать на млечную белизну ее шеи, следователь попробовал перенести девушку на коленкоровый диванчик в углу кабинета, где сам коротал ночные дежурства. Приятная женская тяжесть отозвалась сладостью у сердца, но девушка внезапно открыла ясные темно-серые глаза. По всей видимости, она не вполне понимала, как оказалась в служебных объятиях довольно симпатичного парня в милицейской форме. Светлоглазый, как кречет, с белесой прядкой, приставшей к высокому красноватому лбу, что встречается лишь у настоящих северных блондинов, он смотрел на нее совсем не по-казенному. Костобоков поспешно отпустил свою мимолетную добычу:

– Извините, я, кажется…

Она смущенно одернула расшитый красной нитью подол, поправила косу.

Но Костобоков был тертый калач, с серьезным видом он пощупал невесомое девичье запястье: пульс ровный, с хорошим наполнением, и рука теплая. Притворяется? Сочувственный взгляд Костобокова подернулся хищной зеленцой: красивая, даже слишком. И красота роковая, как у цветка над бездной.

– Главное, отчаиваться не надо, – говорил он, чувствуя кирзовую грубость своих профессиональных утешений. – Север – места опасные, и люди там частенько пропадают. Трясины… Леса непроходимые… Опять же – лагеря. Матерые лагерники за фуфайку удавят… Я сам родом с Севера, с Кемжи. Так у нас вот какой случай был: два мужика записались на промысел в Баренцево море. И пропали. Только через три года вернулись. Оказалось, штормом занесло их в Норвегу. За все годы ни весточки, ни знака.

– Простите, но вы не знаете главного: Влад и Юра искали священный камень Алатырь… – Она затихла смущенно и выжидательно.

Да… как же он сразу ее не раскусил! Эти пестрые тесемки в косе, петушки-гребешки, берестяной гайтан на шнурке, вышивка алым крестиком. Камень Алатырь! Ядовитый случай. Об этом лучше проконсультироваться у психиатра.

Видимо, уловив мелькнувшие в его взгляде испуг и брезгливость, какие вызывают у сородичей их тихопомешанные собратья, девушка продолжила решительнее:

– Я умоляю вас, помогите мне хоть что-то узнать о них! Я знаю, что Влад жив! – Глаза ее полыхнули грозовым электричеством, как сигнальные бакены в непогожую ночь.

– Ну, это все меняет! – бодро сфальшивил Вадим Андреевич. – Камень Алатырь – это уже повод для настоящего расследования. А вот насчет Владислава Вавилова нельзя ли поточнее? Какие достоверные сведения есть о нем?

– Достоверных нет… только во сне вижу его почти каждую ночь… – На глаза девушки навернулись слезы, и она поспешно укрыла лицо ладонями.

Как всякий настоящий мужчина, Костобоков не выносил вида женского горя. Это было опасным симптомом в мироздании – плачущая женщина, а тем более такая!

– Ну, хорошо, хорошо, я постараюсь вам помочь. Но помогать буду не официально, а вроде частного детектива. После полугода розысков пропавшие негласно считаются погибшими. Но повторяю, это ничего не значит! Вот только времени-то у нас как назло не остается – в конце месяца я передаю дела, – так что придется заниматься расследованием во внеслужебное время… Кстати, что же это за камень такой, Алатырь, и какая от него может быть польза?

Гликерия задумалась, даже глаза потемнели.

– Юрка и Влад вели раскопки где-то на берегу Спас-озера. Северный берег его не изучен и нигде не описан, и Влад предполагал… – она замялась, – что именно там существует какое-то заповедное место, куда очень трудно попасть неподготовленному человеку, но именно там находится реликвия.

– Какая реликвия?

– «Камень заклят бел-горюч, что у края мира лежит».

– Ах вот в чем дело, черные археологи, два года без конфискации как минимум… Само по себе дело опасное, а в сочетании с мистикой… Скажите, откуда у ваших друзей могли появиться такие странные намерения? Может быть, этому сейчас в университетах учат?

– Влад и Юра познакомились у одного замечательного старика, профессора Заволокина. В молодости Викентий Иванович тоже искал камень. «Камень Алатырь, никем не ведомый, под тем Камнем сокрыта сила могуча, и силы той нет конца…» – как вещая птица пропела Гликерия.

«О, как все запущено-то…» – в мыслях заскорбел Вадим Андреевич, но вслух бодро сказал:

– Отлично. Вот со старорежимного профессора мы и начнем наше частное расследование… – Через стол он протянул девушке свою визитку, которой немало гордился. – Однако время… Вот мой служебный и домашний, звоните, буду очень рад…

– Хорошо, я обязательно позвоню вам. Спасибо, Вадим Андреевич… – произнесла она певученежно, так что заскреблась в груди давняя боль, и сейчас же рука потянулась к привычному утешению. Он распахнул форточку и закурил, пряча «цигарку» в кулаке. В глубине души он считал это занятие грешным, от того и курил скрытно, как лагерник, будто прячась от внешнего соглядатая, что иногда зовется «материнским оком», но чаще «совестью».

Из высокого окна своего кабинета он видел, как Гликерия торопко прошла через двор к стеклянному стакану проходной, налитому до краев синим отравленным неоном. Кто ей этот Влад Вавилов? Жених, ясное дело. В сердце больно кольнуло. Ему захотелось, чтобы его вот так же искали, выкликали по ночам, берегли, боясь расплескать память о самой последней встрече…

Вадим долго смотрел на маленькую цветную фотографию Владислава Вавилова. Красивое, задумчивое, как на иконе, лицо. Тонкая огранка черт при общей добротной правильности. Вот только таких светло-русых, синеоких икон Вадим никогда не видел. Впрочем, он не был знатоком в этом вопросе. Так-с, Вавилов Владислав, москвич, студент-филолог… Должно быть, и Гликерия тоже филологиня, знатно она его заморочила…

Дверь кабинета вкрадчиво толкнули снаружи. Зажав толстыми согнутыми пальцами фарфоровую, тоненькую, как императорская фрейлина, чашечку, в кабинет бочком, ввиду выдающегося дородства, протиснулся майор Исхаков. Это был сорокалетний мужик с неприлично горящим взором, сальной проседью в коротко стриженных волосах и валкой походкой крупного жиреющего хищника. Пережив кампанию борьбы с инородцами в следственных органах, он навсегда оставил служебное рвение и сегодня, как обычно, организовывал какой-то внеплановый офицерский кутеж.

– Андреич, чего свет не включаешь? Подгребай к нам, на пятый. Народ для разврата собран, «шампань-кампань», дамочки скучают.

– Я сегодня «в ночном», дежурю по управлению, да и голова что-то побаливает…

На лбу Исхакова заиграли крупные бульдожьи складки, он обиженно произнес.

– Ба-а-льной, говоришь, са-а-всем нэ хочешь! Ну, бывай здоров, дарагой!

Дверь за Исхаковым захлопнулась, и Вадим вновь предался своим невеселым раздумьям.

Последние года два-три капитан милиции Вадим Андреевич Костобоков жил словно по необходимости и даже ноги переставлял по привычке. «Резкий опер с Петровки» выдохся после трехмесячной командировки в воюющий регион. Издалека война казалась ему мужской священной игрой. Тому, что он увидел в Чечне, имя было не «война», а «измена». Но он не стал думать о войне иначе, сохраняя жестокую уверенность, что врага надо бить в его логове, что сотворенное в горах вольное разбойничье племя, пролившееся на плодородную равнину дымной отарой папах, с неизбежностью Божьего промысла должно вернуться в родные ущелья. «Запомни, друг, если где-то щедрым потоком льется русская кровь, значит, это кому-нибудь нужно…» – так, кажется, говорил его единственный друг Валька, когда прощались и пили на посошок под рев вертолетных движков. Из Чечни вернулся другой Костобоков, рассеянно-грустный, бездеятельный, выхолощенный.

Все свое свободное время он посвящал глубокому, как январские сугробы, сну, убеждая самого себя, что ночь истории действительно наступила. И чем плотнее наседала жизнь, как задастый монгол при Калке, тем охотнее и быстрее он впадал в зимний, беспробудный анабиоз.

Терзая в прокуренных пальцах окурок, Вадим перечитывал худенькое досье второго пропавшего студента – Юрия Реченко. Этот был помельче: «белая косточка». Родился и жил в Петербурге, в профессорской семье. Отец – крупный хирург Реченко. Сынка отправил учиться в Московский универ на кафедру археологии… В графе «особые приметы» значилось: крупное коричневое родимое пятно на затылке, по форме напоминающее летящую птицу. Что и говорить, примета неброская… Тем не менее Костобоков аккуратно выписал адрес хирургической клиники, где работал отец Юры.

Около полуночи Вадим Андреевич запоздало заметил на полу серебристую безделушку – гребешок, забытый Гликерией. На ладонь легла литая прохладная тяжесть. Гребень был из настоящего серебра, светлый, с чернью, как чешуя озерных рыб. Всмотревшись в сплетения узора, Вадим Андреевич разглядел крылатого грифона. Он порол лапами и добивал чеканным клювом извивающуюся гадину. Мерцал алый рубин, вплавленный в зеницу грифона. У змея в глазке поблескивал изумрудный камушек. Тонкая работа и, верно, старинная – скифский звериный стиль! Вадим Андреевич, стыдясь самого себя, даже слегка обнюхал гребень и до боли сжал серебряные зубцы в ладони…

* * *

Он уже тяжело дремал, когда телефонный звонок обрушил хрупкую, напряженную тишину. Вязкий сон еще удерживал его, но все звенели и звенели в ушах стеклянные брызги.

– Костобоков, следственное…

– Следственная группа, на выезд… – захлебывался голос дежурного. – Академики – двойное убийство!

На горячей со сна шее стремительно сохли ледяные капли. Застегивая кобуру, Вадим ощутил прилив жаркой силы и злую собранность мышц, настигающие его в минуты «горячего следа», близкой опасности или острой ненависти. Не будучи от природы жесток и кровожаден, он искал и ждал этих минут: они оправдывали его грубое земное бытие, насыщали кровь мужеством и адреналином. Это были минуты, когда он остро чувствовал и жадно любил жизнь.

Взошла полная луна и сияла холодно и ярко. Во дворе рядом с КПЗ разводил пары микроавтобус. В вольерах завыли собаки. Заскрежетали, заплакали, то высоко, по-щенячьи, то гулко, утробно, словно маялась неведомой мукой звериная душа, растревоженная звездной россыпью и лунным светом.

– И чего воют? Как луну завидят – так в голос! – ворчал водитель, поеживаясь от прилипающего к телу холода. Это был молодой парень, похожий на ветра Борея со старинных гравюр: полнокровный и кудрявый, с круглыми щеками и вытянутыми, как для поцелуя, губками.

– Я от бабки слышал, что на Луне осталась тень Каина. Вот собаки и воют от печали. Авель пас овец, а собака в этом деле первый помощник… – припомнил Костобоков.

– Так и волки воют, – настаивал водитель.

– Волки воют только в августе, – отрезала изящная Фирюза Байрамовна, по прозвищу Бирюза, дежурный эксперт управления, устраивая свой экспертный чемоданчик. – И луна тут ни при чем.

Ворота отъехали в сторону, и через несколько минут автобус вырулил к набережной. Черное лезвие реки рассекало город напополам. Через безлюдные пространства перемигивались колючие инфернальные огни. По ночам город жил своею тайной жизнью, дышал едкой серой, сигналил светофорами, гнал по жилам лучистую электрическую кровь, и где-то под асфальтовой корой стучало его бессонное сердце.

– А почему нас, ментов, легавыми зовут? – не отрывая глаз от дороги, допытывался водитель. – Это же обидная кличка…

– Действительно, за что же нас так? Мы ведь под пулями не ложимся. Мы скорее благородные борзые, гончие. Идем по следу, пока лапы в кровь не собьем. Язык на плече, но хоть ползком, но догнать зверя…

– А это оттого, – авторитетно вклеилась в разговор Бирюза, – что на эмблеме царской разыскной службы была изображена легавая охотничья собака.

– Нет, мы не легавые, мы – гончие псы, созвездие Гончих Псов. Знаете такое? Это псы охотника Ориона – символ верности и бесстрашия…

– И глупости… – Блеснула рысьими глазами Бирюза. – В жизни надо быть не псом, а волком!

– Ну, до волка еще дослужиться надо, – заметил паренек-водитель, опасливо косясь на вызывающие коленки Бирюзы, настоящие яблоки соблазна, виднеющиеся из-под пышной шубки. Да, женщина в ночном экипаже – это, как говорится, особая песня.

Костобоков больше не отвлекался на разговор, он сводил воедино обстоятельства двух на первый взгляд не связанных между собою дел. Этой ночью произошло двойное убийство в Академиках – так назывался небольшой микрорайон на окраине города. Всего месяц назад в Академиках была убита Мария Муравьева, и вновь светит полная луна, как в ночь трагедии. Все это могло показаться простым совпадением, но лишь на первый, самый поверхностный взгляд.

В доме светились бессонные окна, у лифта стояла навытяжку перепуганная консьержка. В комнате, где случилось убийство, к этому часу уже собралась половина местного отделения. На этот раз жертвами оказалась пожилая чета – московские пенсионеры, без сомнения жизнелюбивые, невзирая на хладнокровное плановое вымораживание этого бесполезного ныне подвида. Рядом с трупами хозяев все еще струился неиссякаемый поток счастливой телевизионной жизни. Грандиозный парад эстрадных полчищ не затихал даже ночью. Гипнотическое окошко глумливо скалилось, трясло эксклюзивными платиновыми челюстями, пучило глаза в беззвучном смехе; кто-то милосердный догадался убрать звук. Смерть застала стариков у включенного телевизора. Недостаток хлеба насущного старички с лихвой восполняли изобилием зрелищ.

Беззвучно, как тени в телеящике, ходили эксперты, чиркал вспышкой фотограф. В углу на стульях жались понятые, словно что-то еще могло произойти в этом разворошенном мирке. Вадим Андреевич так и не смог до конца привыкнуть к виду смерти. Всякий раз стальной холодок касался его кожи, когда он осматривал остыва ющие тела. Вспомнилось давнее, где-то услышанное: «Смерть – это ложь о человеке».

Он бегло осмотрел убитых: головы неестественно вывернуты – наверняка сломаны шейные позвонки. Подобный способ убийства, предельно варварский, требовал недюжинной физической силы.

Вещи в комнате целы. Никаких признаков борьбы или грабежа. Как убийца преодолел высоту третьего этажа и неслышно проник в комнату, где еще не спали люди, оставалось неясным.

Он вышел на кухню. Здесь было несколько прохладнее, словно тепло стариковского уюта выдуло в форточку. Так и есть, кухонное окно прикрыли недавно, хотя переставлять или трогать предметы было запрещено. Вадим Андреевич осторожно обернул платком скобу, открыл раму и выглянул из окна: третий этаж, лоджия, под окном свежий снежок блестит, как зеркальная крошка. Прямо под балконом темнело несколько ясных отпечатков подошв, дальше темнел затоптанный асфальт. Вадим осмотрел раму – нижний запор выломан из гнезда. Изнутри на темном ночном стекле ярко отсвечивали два крупных отпечатка. Аккуратные пенсионеры, видимо, совсем недавно протирали стекло.

– Отпечатки – в лабораторию. Организовать патрулирование улиц, план «Кипарис»… уже введен?

Вадим чувствовал бессильную ярость. Убийца, ночной оборотень, ушел. Теперь патрулируй хоть до первого мая…

– Кто обнаружил убитых? – спросил он у капитана из местных, с рыжими гуцульскими усами.

– Соседи из пятнадцатой, – ответил рыжеусый, – они не спали, фильм смотрели, ну там… стрельба, взрывы. В ящике так орали, что они ничего не слышали. Только один раз у них задрожал хрусталь на люстре. А старики тихо, как мыши, жили, ну соседи и встревожились. Позвонили в дверь – все заперто. Через дверь ящик орет. Вышли на улицу, увидели, что свет горит и окно на кухне приоткрыто. Позвонили в отделение. Через десять минут экипаж был на месте. Дверь не взламывали – у соседей был комплект ключей. Консьержка после одиннадцати ночи никого не видела…

По-армейски четкий доклад участкового немного остудил Вадима.

Следов на чистой кромке снега было немного. По конфигурации они напоминали армейские ботинки или сапоги десантного образца. Похоже, убийца влез через лоджию, просунул руку через открытую форточку, выломал раму, бесшумно пробрался в комнату, задушил стариков, а после ушел, ступая след в след. Но как он забрался в окно? Может быть, у него было специальное снаряжение или навыки альпиниста? Почему старики ничего не слышали, не звали на помощь – может быть, убийца был им хорошо знаком или как-то сумел подавить их волю?.. Чертовщина…

Утро застало Вадима в кабинете. В половине десятого позвонила Фирюза Байрамовна, голосок в трубке звенел взволнованно:

– Отпечаток на стекле идентифицирован как принадлежащий правой ноге преступника. Отмечена избыточная масса тела.

– Вы смеетесь там всем отделом или Эдгара По вслух читаете? – взорвался Костобоков. – Кинг Конг жив? Из зоопарка пока не звонили!

– Это человеческая нога, Костобоков! И ваш солдафонский юмор здесь неуместен, – ледяным голосом отрезала Фирюза. – А вот сила у этого монстра огромная, об этом говорят повреждения рамы и сам характер преступления.

– Простите, нервы шалят, – сдался Костобоков. – И вот еще, к понедельнику подготовьте мне весь экспертный материал по делу Муравьева…

Он с удивлением посмотрел на листок ежедневника с адресами хирурга Реченко и профессора Заволокина: он уже начисто забыл о своих вчерашних планах. Вот только нагрудный карман кителя показался ему подозрительно тяжелым, и, перекладывая документы в гражданский плащ, он запоздало вспомнил о гребне, забытом девушкой.

«А что, если прямо сейчас…» – Вадим Андреевич с удивлением понял, что главное для него в это утро – увидеть ее! Удивится или испугается, а вдруг обрадуется? Ему редко радовались, но уж такая, как говорится, планида…

«ЗВОНИТЬ ЗДЕСЬ» – возвещала надпись у странной двери. Полотно ее было словно перевернуто. То, что располагается у обычных дверей сверху, было почему-то помещено еще и внизу. Нижний глазок, замок и звонок были врезаны на уровне колен Костобокова. Он даже слегка разволновался, чувствуя, что распаляются щеки, да и жарковато было в плаще с зимней подстежкой взбегать на пятый этаж без лифта. Сиротливое треньканье колокольчика замерло, и дверь слегка приоткрылась. В узком проеме было темно и пусто, и Костобоков не сразу заметил хозяина. С порога, снизу вверх, на него взирало таинственное существо, настоящий марсианский сфинкс с печально-замкнутым лицом, запрокинутым к далеким звездам.

Сходство с марсианским феноменом было бы почти полным, но на земном подобии была напялена майка-тельняшка, на литых плечах синели татуировки: тарантул и эмблема ВДВ. Красные, словно опаленные, в прозрачной стертой кожице, культи искалеченных рук упирались в пол. С правой стороны черепа чуть вихрились светлые пряди, а с другой – все было голо, точно вылизано языком. Левая половина лица отсутствовала, стесанная наждаком или сожженная напалмом. Но в уцелевшей половине этого апокалипсического лика мелькало что-то знакомое. Человекоголовый цербер смотрел на Вадима без всякого выражения, но в синем целом глазу, ярком и красивом, чудились наглость и насмешка. И сохранившимися чертами феномен явно походил на Гликерию!

– Сабурова Гликерия Потаповна здесь проживает? – все еще лелея спасительную надежду и даже право на ошибку, осведомился Вадим Андреевич.

Сфинкс хранил тупое молчание, снизу беззастенчиво разглядывая следователя, словно увечье наделило его властью и злой, несминаемой волей. Вадим отметил широченный размах плеч и ссутуленную, но все еще могучую спину. Тело человека было до половины всажено в кожаный сапожок и заканчивалось плоской, нелепо короткой подошвой.

– Ее нет, что нужно? – проскрипел калека.

Вадим Андреевич замялся. Что-либо объяснять этому Квазимодо не хотелось.

– Вот, она оставила у меня… – И он протянул куда-то вниз гребень с грифоном. В ту же секунду серенькие, обшарпанные стены подъезда вздрогнули и накренились, словно грохнул взрыв. Вадим нелепо взмахнул руками и грохнулся на кафельный пол. Он так и не успел заметить, как человек-«сапожок» схватил его за полы плаща и дернул вперед и на себя, подсек и обкрутил в щиколотках. Боль залила затылок, все поплыло перед глазами, и лишь перекошенное яростью лицо Сапожка тормозило круговое движение. Вадим сел, тряся гудящей головой и потирая ушибленное место.

– А вот теперь поговорим, так сказать, на равных… – Сапожок уже привстал, держась за косяк, и его гнусная рожа оказалась вровень с сидящим Вадимом. – Она сказала, что гребень забыла у подруги. Ты, что ли, подруженька закадычная?

– Слушай, Квазимодо хренов, ты бы с «чехами» лучше так дрался, чем своих долбать. «Нападение на сотрудника милиции при исполнении…» Слыхал о таком? – Вадим Андреевич показал калеке уголок удостоверения.

– Стой, стой, брат, а мы с тобой пили… Верно?

– Ну, это вряд ли…

– Девяносто восьмой, аэропорт в Моздоке… – едва сказав заветный пароль, встопорщенный Сапожок обмяк и ополз книзу. – Прости, друг, заползай! – Он мотнул головой куда-то внутрь своей пещеры и, опираясь на сжатые кулаки, запрыгал по коридору, раскачиваясь, как на зыбких качелях.

Вадим, смиренный диковинным уродством хозяина, осматривал кухню, оборудованную под металломастерскую, где ловко передвигался, то подтягиваясь, то провисая на сильных руках, подобно гиббону в зоопарке, человек-«сапожок». Калигула, как с первого взгляда окрестил его Вадим Андреевич. На латыни это слово означало все тот же «сапожок». Ласковый хозяин быстро собрал на стол и в порыве гостеприимства выставил прозрачный штоф «Богородицыных слезок» и пару захватанных стопок.

– Ну, так вот, мужик, чтобы ты знал. До Очхоя, до первой чеченской, я был такой же, как ты, – откровенничал Сапожок, наполняя стопки. – Пил, девок мял – в общем, радовался жизни по-своему. А теперь я – урод, гнида заплечная, грызущая ее молодую жизнь. – И слеза качнулась, но не пролилась из его единственного лучисто-красивого глаза. – А тебе что от нее надо? Только не ври!

Вадим почувствовал, что не готов ответить прямо, и прибег к каверзному приему, ответив вопросом на вопрос:

– А ты сам ей кто – брат, сват?

– Брат… Только она – Сабурова, а я – Покрышкин. А точнее, Маресьев. Единоутробные мы по матушке, а папаши разные.

– Послушай, брат, вопрос, конечно, неделикатный… Гликерия, кроме этого, ну жениха своего, с кем-нибудь встречалась? А может быть, и сейчас встречается?

Сапожок молчал, набычив крутой лоб.

– Я ведь по делу интересуюсь, – настаивал Костобоков. – Вот, скажем, человек пропал бесследно, я должен проверить все версии, в том числе и бытовую… Сечешь?

Сапожок молчал, покусывая остаток губы.

– Ну, хрен с тобой, записывай… Домогался ее тут один… Роберт Каштелян, тренер по стрельбе, мастер спорта, при понтах, крутой и все такое… Под дверью, как пес, ночевал. Она его, конечно, бортанула…

– Постой, постой. – Вадим силился вытянуть из кармана брюк блокнот. – Тренер, а в каком обществе, в «Динамо» или «ЦСКА»?

– В Обществе охраны памятников… Откуда мне знать, ты – мент, ты и узнай… Ну ладно, в последний раз тебе помогаю… Телефон его где-то у меня завалялся. Я ему две вещицы подновлял для коллекции…

– Что за коллекция?

– Да так, всякая экзотика, в основном ножи, кинжалы, стилеты. Сабли тоже есть. Так вот он, когда Гликерию первый раз увидал, аж затрясся весь… А с Владом у них потом была небольшая разборка с мордобоем, и Владка этого тренера с лестницы спустил…

– И ты молчал… Вот народ! Клещами все тянуть надо. А этот Каштелян, он кто? Армянин?

– Бери выше. Пан! В переводе с польского – ключник. Он ее до сих пор добивается. Только шиш ему! Облом! Она Владку любила…

Вадим печально улыбнулся самому себе, но его горькая улыбка внезапно взбесила Сапожка.

– Что лыбишься, как вошь на гашнике? – Сапожок злобно напружинился, и его единственный глаз налился кровью. – Вот ты уже все себе представил, все про них знаешь? А ни хрена ты не знаешь! Тебе и во сне такая любовь не приснится! У них, между прочим, ничего не было из того, что ты себе вообразил!

Вадим плеснул себе еще на донышко и, скривив губы, глотнул, так что выступила пьяная слеза. И Сапожок, мгновенно вызнав его едва народившуюся тайну, раскалился от злобы.

– Так вот какая подруженька подкатила… Здрасте! Глашка тебе, говоришь, нужна? Все тебе знать про нее нужно? Тпру! Осади назад! Ты не ихней породы, другой, не брахманской крови! И никогда у тебя с такой девкой ничего не будет – и быть не может! Так что лучше сразу забудь, если не хочешь из ума вывихнуться!

Приступ удушающей ярости подбросил Вадима со стула, рука сама сгребла в комок мокрую тельняшку на груди у Сапожка.

– Слушай, ты… братец… Я не посмотрю, что ты ползаешь на двух костях. Ты сам забудь о ней, слышишь, родственничек! Что-то ты больно горяч! Может, это ты Влада пристукнул, а заодно и второго. Где-нибудь под комодом разобранный «калашик» прячешь, а стрелки на тренера переводишь! Ведь ты у нас контуженный и за поступки свои не отвечаешь!

Он всадил обратно в детский стульчик все еще мощное, налитое силой тело.

В прихожей слабо звякнул колокольчик, никчемный «дар Валдая». На кислой кухне пахнуло ветром и летучей чистотой вербы, и, яркая, душистая с мороза, вошла Гликерия.

Распаленный гневом Вадим Андреевич и растерзанный Сапожок испуганно воззрились на нее, как на ангела с судным мечом. Но из рук ее выпал не меч, а всего лишь сумка с молоком и хлебом. Ее лицо, только что румяное от морозного ветра, вмиг посерело и состарилось. Нежный подбородок задрожал, брови грозно сошлись к узкой переносице, и через секунду она стала так неумолимо хороша, что мужчины пьяно потерялись и вообще забыли свое месторасположение во Вселенной. Сапожок первым пришел в себя, он по-обезьяньи скатился со стула, упал к ее ногам, прижался лицом к коленям:

– А… Сестра Керри пришла… Ой, да какие мы сердитые! А гребешок-то уже тутоньки. Подружка в погонах притаранила… – бормотал он дурашливо.

Стыд и чувство непоправимой беды вытолкнули Вадима из кухни. Лика с трудом вырвалась из рачьих клешней Калигулы:

– Скорее уходите, я провожу вас.

Она сама набросила на плечи Вадима Андреевича плащ, встав на цыпочки, нахлобучила кепку, обмотала шею шарфом. Костобоков отрешенно смотрел, как быстро и виновато прячет она свои узенькие, немного костлявые стопы в ботинки с облысевшей опушкой по краю, и если есть у человеческого тела тоже свой собственный разум, то он готов был бы поклясться, что в жизни не видел ног красивее и «умнее».

– Ведь он же контуженный, больной, а вы? Зачем?.. – как в бреду, шептала Гликерия, пока они спускались по лестнице.

На улице она резко остановилась, смерила Костобокова взглядом:

– Вот что… Мне больше ничего от вас не нужно! Никаких расследований! Вообще ничего! Ясно?

Девушка оттолкнула его протянутую для прощания руку и убежала по серой поземке. Он долго смотрел ей вслед, потом зашагал к шоссе. Начиналась метель. Ветер бил в грудь. В глазах маячило уродливое сплющенное тело, мешком осевшее у стройных, березово-светлых девичьих ног.

Голубиная книга

Что это было? Милость судьбы или ее приговор? Как могла одна-единственная старая книга мгновенно перевернуть его размеренную жизнь? Известно, что падшие духи, воюя за человеческую душу, подходят строго индивидуально. Так, сладострастнику они непременно подсунут плотский соблазн в аппетитной упаковке, а ученому отшельнику – тайно сорванный плод с Древа познания.

Уже звонили к вечерней, а он все стоял, сжимая в руках холодный скользкий переплет. Чьей охранительной молитвой сбереглась эта книга среди оплесневелых, источенных червями, хранящих на себе следы пожара церковных фолиантов, приготовленных к медленному тлению в монастырской кладовой?

«Голубиная книга» – едва заметно проступало на порыжелом растрескавшемся титуле. Переплет хранил следы воды и огня, но изнутри листы книги были лишь слегка опалены, и края их осыпались от слабого прикосновения. «Книга сия писана тщанием смиренного Дадамия, аки тайновидцем, зрящим мира Премудрость и века грядущего Славу. В лето от Адамия семь тысяч и триста сорок пять годов, а от Бога Слова – тысяча восемьсот тридцать семь годов». Дадамий! Так называл себя монах-прозорливец, вещий Авель!

Взять книгу без благословения настоятеля – значило оскорбить своего ангела-хранителя накануне Великого поста. Но едва затих шум ударившей в голову крови и отхлынула с лица пунцовая краска, отец Гурий, в миру Василий Васильевич Лагода, тридцати трех лет от роду, торопливо спрятал находку на груди и бегом, словно страшась погони, покинул гулкие своды монастырского подвала.

Своеволие – вот начало всякого греха и отступничества… На Масленой неделе, перед самым началом Великого поста, настоятель благословил очистить «холодный подвал», где дотлевали в покое и сырости обиходные вещи, отжившие свой век. Среди груды пыльного старья иногда попадались и книги: истертые требники, залитые свечным воском псалтыри, уже никуда не годные, изъеденные мышами и древоточцами. Сверток из подгнившей мешковины отец Гурий сначала бросил в общую кучу, но потом, раздумав, снова взял в руки и развернул. В сыром саване лежал брикет вощеной бумаги, а в нем толстая тетрадь. На ладонь лег скользкий переплет из порыжелой телячьей кожи.

Отец Гурий давно интересовался личностью Авеля и даже пробовал изучать его «солнечные чертежи» и «звездные течения», он собирал сведения о мятежном прозорливце, и постепенно Авель стал ему братски близок. Презрев уловки мира, он пошел против воли родителей, оставил молодую жену и крестьянский надел и, следую тайному гласу, уехал на остров Валаам. Здесь, «яко злато в горниле», выплавился его пророческий дар.

Печальна судьба пророка в своем отечестве. Каббалистические откровения Мишеля Нострадамуса стяжали тому всемирную славу, богатство и немалый придворный почет. Тайнозритель же Авель лишь многие скорби претерпел за свой несмолкающий вещий глас, и кандальный звон он слышал гораздо чаще, чем колокольный. Мятежный монах пророчествовал судьбы царей и государств и бесхитростно исповедовал свои видения перед лицом церковных иерархов. Крамольному делу тотчас же давали ход, подозревая монаха то в заговоре, то в оскорблении высочайших особ. Так монастырский затворник в мгновение ока превращался в узника совести, то есть сидельца Петропавловской крепости.

Но после дословного исполнения видения Авеля с любезной поспешностью освобождали из узилища, где он пережидал вельможный гнев, и новый император считал своим долгом лицезреть таинственного чтеца Сивиллиных книг и подолгу беседовать с ним наедине. Отца Дадамия с почестями возвращали в обитель, но почти сразу же, «аки птица в заклеп», он вновь попадал в узилище за следующее «зело престрашное» предсказание. В конце своей жизни Авель умолк и явленное ему в видениях доверял лишь бумаге, записывая реченное ему Духом посредством особой тайнописи. Последние двенадцать лет своей жизни Авель трудился над загадочной книгой.

Вещий монах умер в 1841 году. Среди скудного наследства Авеля: двух чайников, поношенной рясы, нескольких монет и простых обиходных предметов – ни книг, ни записок не значилось. Эту опись, заключенную в рамку, отец Гурий видел в Суздале, в мемориальной тюрьме. После пострижения он написал прошение о переводе его в Старо-Остожский мужской монастырь, небольшую обитель под Серпуховым, знаменитую лишь благодаря имени легендарного Авеля.

Всегда молчаливый и сосредоточенный, отец Гурий с прежним усердием исполнял послушание на клиросе и в хозяйственных службах монастыря. Лишь очень внимательный взгляд мог бы заметить перемену в его облике. Глаза его, прежде погруженные в задумчивую тень, робкие и сосредоточенные, временами даже чуть боязливые, теперь были отрешенны и темны, напоминая мерцание вод в колодезной глуби. Он, давно отрекшийся от своей воли, прельстился тайной и оказался уловлен опасной приманкой, единственной еще живой страстью своей – интересом к неизвестным рукописям и древнему слову.

В первый же вечер, оставшись один на один с книгой, отец Гурий с трепетом разогнул ветхие листы. Кроме заглавия и титула, писанных полууставом, текст был непонятен отцу Гурию. Знаки-буквицы, дразняще знакомые Азы, Буки и Веди, порхали по трем строчкам, переворачивались вниз головой и никак не желали слагаться осмысленно. Иные из них напоминали воинов, изготовившихся к бою, другие были похожи на человеческие фигурки в молитве, некоторые походили на жуков, на переплетенные стебли растений или наивные рисунки детской руки… Это был очень древний, не известный отцу Гурию тайнописный алфавит.

Древними рукописями он интересовался с ранней юности. Изредка на его пути попадались невнятные разрозненные свидетельства о существовании какой-то древней русской грамоты. «В старовину люди грамоте знали, иной грамоте, чем теперь, а писали ее крючками, вели черту Богови, а под нее крючки лепили и читать по ней знали…» – припомнил он что-то из этнографических изысканий Миролюбова. Буквы таинственной книги тоже теснились по трем линиям. Нижняя линия определенно означала земную твердь, а верхняя, вероятно, небо. Срединная же открылась ему как человеческий путь во плоти. Именно такое написание существовало и в санскрите. Возможно ли, что книга была написана на какой-то разновидности этого древнего языка русским монахом Авелем?

Вечером Прощеного воскресенья отец Гурий, размягченный и растроганный светлой печалью прошедшего дня, решился на несколько неожиданный шаг. Помня святоотеческое наставление, что «брат братом помогаем, яко град тверд», он завернул заветную книгу в расшитый серебряной нитью покровец и, прихватив кое-что из собственных записок, отправился к монаху Серапиону. Среди братии инока Серапиона отличали легкая, но всегда уместная светскость в обращении, а также «словесность и книжность». Все это, вместе взятое, и позволило ему благодатно трудиться секретарем при настоятеле обители.

Серапион обязательно поможет ему получить настоятельское благословение перед работой над рукописью и укрепит братской лаской.

После вечерней трапезы монастырская братия уже разошлась по кельям, но до Всеобщего Правила оставалось несколько часов. Двор был пуст. Легкая поземка кольцами свивалась на пути отца Гурия. Начиналась метель. Грубые, армейского образца ботинки не спасали от мороза. Низко опустив голову, он брел навстречу ветру, бережно, как спящего младенца, прижимая к груди книгу и предаваясь своим размышлениям. «Му сульмане ведут свое летоисчисление от хиджры пророка. Иудеи – от Сотворения мира, что соответствует 3671 году до Рождества Спасителя. Вероятно, исконное русское летоисчисление от Сотворения мира также предполагает какое-то реша ющее событие в жизни и культуре словен и руссов. Может быть, семь с половиной тысячелетий назад было положено начало русской хронологии, записи исторических событий? А может быть, была написана некая священная книга „Сотворение мира“? Неужели русской письменности уже тысячелетия?..» – роились крамольные мысли под его черной шапочкой-скуфейкой.

– Молитвами Святых Отец наших, Господи, помилуй нас, – пропел он дребезжащим тенорком монастырское приветствие.

– Аминь и Слава во веки веков, – звонко ответил из-за двери хозяин кельи.

Серапион открыл дверь и по-братски горячо облобызал отца Гурия. Брат Серапион был погодок отца Гурия, то есть, по монашеским меркам, еще молодой человек. Ласково-внимательное выражение его лица делало излишними всякие извинения за неурочное, довольно позднее вторжение. Отец Гурий пытливо всмотрелся в его глаза, словно примеряя к нему свою тревожную тайну.

– Помоги мне разобраться в сомнениях, брат, – осторожно начал отец Гурий.

– С радостью, душа моя!

Серапион усадил гостя на старинный стул с бронзовыми луковками на спинке. Поставил на стол темно-вишневую густую наливку и пару бокалов, придвинул блюдо ярких, свежих фруктов, покрытых тонким восковым налетом; перекрестив себя и бокал, он отпил вина и деликатно надкусил розовое яблочко, Отец Гурий глотнул воздуха и точно рухнул с обрыва в ледяную реку:

– Итак, вот что написано в Паннонском житии Кирилла Просветителя: придя в Корсунь, «нашедъ Кирилл Евангелие и Псалтырь, написанное руськимы письмены, и человека обретъ глаголюща тою беседою, и беседова с ним и силу речи приим, своей беседе прикладаа различные письмена, гласнаа и съгласнаа». Как это понимать? Получается, что святой Кирилл усвоил уже существовавшую русскую или славянскую грамоту? И что за человек посвятил его?

– Постой, постой, брат, мне думается, что те «руськие письмены» были, скорее всего, какой-нибудь заимствованной руницей, которой писали северные народы свои примитивные календари, – с мягким укором прервал его Серапион. – В этом вопросе разумнее доверяться другим свидетельствам. «Прежде убо словене не имеху книг» – это «Сказание о письменах» черноризца Храбра. Десятый век от Рождества Христова. На Руси не было и не могло быть книг!

Серапион всем видом выражал свое огорчение, но пока мягко и терпеливо порицал своего несговорчивого собеседника.

– Но ведь слово «книга», – настаивал отец Гурий, – русское, коренное, и рождено оно в недрах нашего языка. Вот смотри, сложено оно из двух корней. Первый – «кн», безусловно, означает «знание-гнозис», «жна» на санскрите. А корень «га» означает «путь», «дорогу». «Книга» – дословно «приводящая к знаниям, путь познания мира».

– Я скажу тебе больше, брат. Больше, чем ты сейчас способен вместить. – Серапион вскочил и взволнованно заходил по келье. – «Книга» – действительно русское слово и обозначает «связанное в порядке». – Серапион выждал с минуту, наблюдая за переменами в лице отца Гурия, потом продолжил: – Да, мой любезный брат. «Кон» – это закон, порядок, «иго» – узы, связь. Именно такому определению соответствует Велесова книга. Она состояла, как тебе известно, из деревянных дощечек, нанизанных на шнурок. И я видел такие книги во множестве…

– Где? – выдохнул отец Гурий.

– В Библиотеке Ватикана, в тайном хранилище. Там есть особый славянский отдел…

Серапион действительно был в Ватикане полтора года назад в составе экуменистской делегации, но столь глубокого его проникновения в тайны церковного государства нельзя было и предположить.

– Ты же знаешь, у меня везде близкие друзья… Ну, что дальше? Молчишь? А известно ли тебе, что на кресте Господа нашего была сделана надпись на иудейском, латинском и греческом, никаких русских письмен там не было. Скажи мне – что это значит?

Отец Гурий подавленно молчал.

– А значит это лишь одно: все прочие буквы и начертания – не от Бога. Святые Кирилл и Мефодий дали русским святые письмена. А то, глядишь, до сих пор держались бы хвостами за ветки.

Водрузив на горбике носа серебряные очки, Серапион раскрыл тяжелую книгу с медными уголками и крохотным замочком на переплете. Шелестя страницами, он углубился в поиски и наконец отыскал нечто неоспоримое.

– Вот послушай, как поступали с тайным знанием Святые Отцы: «…когда услыхал святой Ефрем Пустынник о распространении учения еретика Аполлинария, то немедля оставил он свою пустыню и вошел в Константинополь. В состязаниях словесных сего злого еретика победить не могли, ибо книги свои он использовал как сильнейшее оружие. Наиболее победительные рукописи он хранил у сожительницы. К ней-то и явился святой Ефрем. Сказавшись учеником Аполлинария, он много хвалил его в глазах женщины. После он упросил дать ему Аполлинариевы книги на малое время. Уверившись в нем, женщина дала ему книги своего друга. Придя в обитель свою, святой Ефрем изготовил особенный клей и, отгибая по одной, склеил все страницы, пока книги не стали как бы единым куском дерева или камня. После он вернул книги женщине. Она, не заметив ничего, спрятала вновь книги. Случился потом спор у православных с еретиком Аполлинарием, уже сильно состарившимся. Но так как на диспуте он даже не смог раскрыть своих книг, то вскоре от великой скорби и стыда лишился жизни…» И его пример – другим наука, нечего церемониться с этими язычниками!

Голос Серапиона звучал ровно, но чуть укорливо, а отец Гурий, казалось, отсутствовал духом. Опустив голову на грудь, он внимал чему-то едва слышному внутри себя. Оставив свою обычную сдержанность, он пригубил вино и незаметно осушил бокал до дна, не чувствуя вкуса самого лучшего кагора, потом решительно развернул свою тайную книгу. Всегда уступчивый и даже робкий, сейчас он был необыкновенно тверд в голосе – видимо, выпитое вино слегка разгорячило его нервы.

– Взгляни, брат. Я почти уверен, что это доказательство высокоразвитой русской письменности. Возможно, в поздние времена употребление ее стало тайным и тщательно охранялось. Но когда встал вопрос о богослужебном языке для славянских народов, то волхвы открыли эту грамоту Кириллу. Житие говорит, что это случилось в Корсуни, когда Кирилл шел в Хазарию к тамошнему кагану. Употребление этой грамоты было необычным, недаром святой Кирилл обмолвился о «беседах, записанных на воде»…

Он протянул книгу брату Серапиону. Серапион сейчас же отвернулся к лампе. Его округлые, сутуловатые от долгих молитвенных стояний плечи опустились еще ниже. Когда наконец он обернулся к гостю, лицо его было непроницаемо, лишь похожие на бурых соболей брови сползлись к переносице и гневно подрагивали.

– Эти писания – духовная зараза, и их нужно немедленно показать отцу настоятелю. Он избавит тебя от духовной заразы.

Отца Гурия обдало страхом внезапного сиротства. Мрачная судьба Аполлинариевых книг встала перед его умственным взором.

– Верни книгу! – довольно резко бросил он Серапиону.

– Книга останется у меня! – отрезал тот.

Отец Гурий не мог согласиться с таким решением, сверля взглядом бывшего друга, он потянул ветхий переплет на себя и каким-то неожиданно ловким приемом вывернул книгу из его побелевших пальцев и стремглав покинул келью.

Второпях он задел ногой старинный светильник-семисвечник, затепленный по случаю Великого поста, и келью Серапиона наполнили грохот и едкий дым.

…Иеромонах Гурий исчез из Старо-Остожского монастыря в первый день Великого поста. Монастырской комиссией было установлено, что накануне он почти до полуночи пробыл в келье монаха Серапиона. Благословения на посещение брата он не испросил. Подобное своеволие строго порицалось уставом обители. Стало известно, что Гурий затеял драку в келье Серапиона. Видимо, предмет разговора и составил причину потасовки, а потом и столь дерзкого, необъяснимого поступка самого прилежного монаха. Все его документы остались у настоятеля обители, и о месте пребывания мятежного черноризца можно было только гадать. Наступил Великий пост, время сосредоточенной молитвы, и монастырская жизнь задышала строже и глубже. Об отце Гурии, казалось, стали забывать.

След Ориона

Стараясь не думать о своем вчерашнем визите к Гликерии, Вадим Андреевич решил зарыться по макушку в работу и, пока не потемнеет в глазах, штудировать служебную документацию и заключения экспертов по делу об убийстве Марии Муравьевой, выискивая мельчайшую зацепку, зазор в циклопической кладке двухтомного дела. Предыстория была такова: глубокой ночью молодая, красивая и благополучная женщина, к тому же ожидающая ребенка, выпала с балкона столичной высотки. Экспертиза установила, что еще минуты две-три Мария Муравьева была жива. Медики объяснили это огромным запасом жизненных сил, который природа дарит беременным. В этот поздний час даже кипучая столица не могла гарантировать свидетеля. Труп Марии Муравьевой пролежал несколько часов на газоне перед домом. На теле женщины было обнаружено много прижизненных повреждений, следы борьбы и попытки удушения.

Дверь в квартиру была заперта изнутри, задвижки окон наглухо закрыты, за исключением балконной двери. Муравьев не проснулся, даже когда утром взламывали квартиру. Он спал на кухонном диванчике, коленками к подбородку, с младенчески сжатыми на груди кулачками. Эмбриональный сон подозреваемого после совершения страшного преступления путал картину следствия. Более того, экспертиза нашла в крови Муравьева следы алкоголя и подтвердила употребление им сильного снотворного – реладорма. Протрезвев, подозреваемый показал, что в тот последний вечер у них был посторонний – частный врач. Жене в тот вечер было не по себе. Муравьев не сомневался, что она и вызвала странного доктора. Лица его Муравьев не запомнил, но утверждал, что тот был одет в темно-зеленый хирургический балахон, при нем были чемоданчик и странный зачехленный предмет, напоминающий складные алюминиевые носилки. Откуда он взялся, осталось загадкой. Возможно, его вызвала Мария… Беременность протекала тяжело, и платные эскулапы, экстрасенсы и биоэнергетики навещали их часто. При виде незнакомого доктора Муравьев сильно разволновался, просил не будить недавно уснувшую жену. Неразговорчивый врач накапал в стакан успокоительного, и Муравьев доверчиво осушил его. Однако «скорая помощь» той ночью к Муравьевым не выезжала, частные доктора имели железное алиби. Никаких следов присутствия постороннего человека обнаружить не удалось. Стакан со снотворным оказался чист. Консьержка никого не видела.

Обессилев от бесплодных поисков, Вадим Андреевич перешел к протоколам допросов и осмотра места происшествия, но там, где поработал Шубанько, искать бреши в следствии было делом почти безнадежным. Заплечных дел мастера знали свое дело. Однако даже в навозной куче изредка попадаются жемчужины, а у следователей и криминалистов свое представление о счастливых находках, и неучтенный элемент в деле все же нашелся. В протоколе осмотра места гибели Марии Муравьевой была зафиксирована сумка модели «авоська», набитая пустыми бутылками и старыми тряпками. Похоже, происшествие спугнуло бомжа, собиравшего бутылки. Этого потенциального свидетеля искать не стали. Сумку сдали в камеру вещдоков, где ее, вероятно, уже утилизовали. Найти место дислокации местных бомжей было нетрудно, но прижатый к стенке, битый и пуганый бомж все равно ничего не расскажет. Поэтому Вадим Андреевич решил действовать несколько авантюрно, но наверняка.

Поздним воскресным вечером, прикупив солидный запас пива, Вадим Андреевич занял место в скверике напротив подъезда, где проживали супруги Муравьевы. Он удобно устроился в обнимку с деревянной Бабой-ягой, любимицей детворы. Неспешно потягивая пивко, он рассматривал злополучную двадцатидвухэтажку, отмеченную смелой архитектурной новацией. Лестничные марши в доме вились справа налево, то есть в целом жизнепротивно устройству всей правосторонней Вселенной. Пить вскоре расхотелось. Костобоков уже давно подумывал бросить пить, но всякий раз лень и апатия настигали его еще до первого шага к чистоте и воздержанию. Он аккуратно вылил пиво в снег, освободил остальные бутылки, выставил их рядком и отправился в подъезд для дальнейшего наблюдения.

Близилась полночь, он стоял на лестничной площадке второго этажа и смотрел во двор. За последние четыре часа ничего примечательного не случилось, не считая нескольких мелких происшествий, выяснения отношений с консьержкой и местным патрулем, которого вызвали бдительные жильцы для проверки костобоковской личности.

Полпервого в скверике появился некто, одетый в короткую шубейку без пуговиц, но туго перетянутую поясным ремнем. Спортивные штаны с порванными штрипками парусились на февральском ветру. На голове бродяги темнела шапочка-«петушок». Торопливо собрав бутылки, человек заковылял к помойным бакам. Коротким багром пошевелил мусор, выискивая «ценняк». По неуловимым приметам Вадим Андреевич догадался, что это – женщина. Затылком почуяв слежку, груженная тяжелыми сумками бомжиха косолапо заковыляла в темноту.

– С Восьмым марта, бабушка! – Вадим нагнал ее уже довольно далеко от освещенных улиц. – Как улов?

От неожиданности бомжиха с грохотом выронила сумки, но не обернулась на голос; так и осталась стоять спиной, как скифская баба в заснеженной степи.

– Ну что, гражданочка, в отделение пройдем или будем здесь давать показания? – ехидно поинтересовался Костобоков.

– Отпусти, – загнусила бомжиха, – чего пристал… Будылья и люминий собирать дозволяется.

– Будылья, может, и дозволяется. А кто провода режет, на кладбище безобразит, кто шишечки-набалдашнички с оградок спиливает? Не ты? Ну ладно, бабуся. Так и быть, отпущу тебя, только сниму свидетельские показания.

– Не, мне туда нельзя… Здесь сымай, а хочешь – я сама сыму.

– Вот только этого не надо… Давай так, ты мне все рассказываешь без свидетелей, аки на духу, а я тебя угощаю в лучшем ресторане и с собой даю, сколько унесешь…

– А чего надо-то?

Вадим вкратце напомнил ей о происшествии, которое случилось месяц назад почти на этом самом месте.

– Пойдем покурим, – примирительно сказала бомжиха.

Она отвела Вадима на пустырь, где среди заснеженного поля темнела мягкая вытаявшая земля и, как ржавые пни, торчали люки теплотрассы. Там она уселась на теплой крышке и закурила.

– Да, видела… Видела я девочку, которая упала. Молодая такая, волосами разметалась…

– А зачем удрала? Хоть бы позвала кого, она же там до утра лежала…

– Испугалась… Я ж ученая. Вот вы, менты, кто первый донес – того и в кутузку. Давай все как было расскажу… А ты пиши… Значит, собираю я будыль под окнами. И вдруг – крик. Я не поняла, откуда кричат. А уж когда она упала, гляжу наверх и вижу… Летит!

– Кто летит?

– Гад… Вроде ящер или мышь…Только большой… и с крыльями.

– Летучая мышь, что ли? А может быть, птеродактиль?

– Мне почем знать?.. Он вон туда улетел. – Бомжиха махнула рукой в сторону лесопарка.

– Сейчас я все твои рассказы в протокол занесу, и если ты врешь или с пьяных глаз чего привиделось, лучше сразу скажи. Ты, тетя, следствию помогаешь, осознаешь? Так что давай без дураков!

– Я на работу только трезвая выхожу… А не веришь – так отпусти… – ныла бомжиха. – А еще ресторан обещал…

– Прости, чуть не забыл… Тебя как звать-то?

– Мура…

Он отвел ее в ночную забегаловку на троллейбусном кругу. Купил ей горячих сосисок, белую булку, три бутылки водки и набор консервов, подумав, добавил шоколад и прозрачную бонбоньерку «Рафаэлло», изысканное угощение, столь приличествующее нежному полу.

– Спасибо, землячок. – Завершив трапезу, Мура облизнула с обмороженных губ кетчуп. Она распарилась от сытости и, сдернув с макушки черный «петушок», обмахивалась им, как опахалом. Своей гладко выбритой головой она могла бы соперничать в элегантности с самыми экстравагантными столичными львицами – совсем недавно Мура прошла санобработку. – Да ты не сомневайся, все так и было. И гад летал, и девушка кричала.

– А что она кричала? – почти без надежды спросил Вадим.

– А вот так тоненько: «Сеир-и-и-м»!

– Что?

Мура по-обезьяньи выпятила нижнюю губу и пропела еще тоньше и дольше: «Сеир-и-и-м».

Вадим почуял, как волосы его шевелятся от жутких звуков. Это слово было страшным и непонятным, как глас библейского пророка Ионы из чрева кита, как ночной вой волка.

– Ты не ошибаешься, хорошо запомнила? Отличницей-то, наверное, в школе не была?

– Откуда тебе знать? – обиделась Мура. – А запомнила со страху. Как спать завалишься, так сразу кто-то зовет: «Сеир-и-и-им».

Вадим смахнул со столика остатки угощения, написал протокол, подсунул на подпись Муре и с облегчением отпустил ее восвояси.

– Если еще чего надо, приходи. Это моя земля. – Мура с гордостью оглядела округу.

Усердные изыскания Костобокова ничуть не обрадовали его руководство.

– Ты соображешь, что пишешь? – шипел полковник Болдырь. – Выкинь к этой самой матери, и чтобы я больше этих птеродактилей на своем столе не видел! Убийство совершено Муравьевым в состоянии алкогольного опьянения, возможно, психоза. Недаром он успокоительного наглотался… Вот что, капитан, протокол и рапорт я пока задержу у себя, а ты постарайся выдвинуть хоть одну приличную версию… Ну сам посуди, мистику к делу не пришьешь, – уже мягче и примирительнее заговорил Болдырь. – Ты-то сам как думаешь? Что это за Змей Горыныч в Академиках поселился?

– Не знаю… Но с версией Шубанько категорически не согласен.

– Работай, капитан… Трудись, чтобы служба медом не казалась…

В такой напряженной производственной обстановке дело пропавших студентов стало для Костобокова хобби, отдыхом для души, и даже больше того, его фигуранты, к примеру профессор Заволокин, представлялись ему чем-то вроде путеводной нити или полустертой тропы к замку Девы, лесной отшельницы с задумчивым потаенным взглядом и тонкой голубоватой кожей речной русалки. Оттого даже к седовласому научному старцу он шел с замирающим сердцем, как на чаемое свидание.

– О! Костобоков… Знатная фамилия, видать, из поморов? – Профессор Заволокин поднес к свету следовательское удостоверение и удовлетворенно хмыкнул. – Костобоками, молодой человек, наши северяне звали мамонтов, коих немало находили по всему Заполярью.

– Мамонты, слыхал! – отозвался Костобков.

– Великаны погибли внезапно, с желудками, полными зеленой травы… Вы хотите знать почему? – заливался явно соскучившийся профессор. – Отвечу охотно: почти мгновенное, резкое похолодание в результате смещения магнитных полюсов, тонны выпавшего снега, то есть полная картина ядерной зимы. Интересуетесь? Извольте, я готов рассказать вам все, что знаю сам. Но прежде я хочу предупредить вас о последствиях. От того, что вы узнаете, может измениться вся ваша дальнейшая жизнь. Знание – сила, и, как теперь говорят, убойная сила. После того как в вашу жизнь войдут некоторые подробности всемирной истории, изменитесь вы сами, изменятся выражение ваших глаз, осанка, голос. Это заметят. Вам придется поменять друзей. Ибо в кругу ваших прежних знакомых вы станете белой вороной. Зато вы обретете новых друзей, среди них будут философы, историки, мудрецы и писатели. И вы уже никогда не будете одиноки. Вы найдете вкус в том, мимо чего прежде проходили равнодушно… Итак, что привело вас ко мне? Разумеется, не праздный интерес.

Вадим осторожно огляделся: густая пыль дремала поверх древнего вздора, коим были уставлены профессорские полки, – странные заблудившиеся вещи, сметенные ураганом времени на бесплодную равнину одинокой старости. Он молча выложил на стол фотографии пропавших студентов.

– Ах вот как! – Профессор печально вздохнул и взял фотографию Реченко. – Но для начала надо подобрать ключи к этой мрачной тайне, я имею в виду исчезновение Влада и Юры. Ключ первый – Атлантида… Юра формировался как молодой, дерзкий археолог, а в нашей науке нельзя без сказок. Без возвышенных и часто пустых легенд археология давно превратилась бы в мрачное гробокопательство…

Профессор Заволокин был уже в том трудноопределимом возрасте, когда у иных старость тихо сливается с беззубым младенчеством и тело покорно приближается к новому кругу воплощений. Но старик держался прямо-таки молодцом.

– Так вот, без «Илиады» Гомера не было бы и Трои Шлимана… Весь атлантический цикл истории Юра относил к позднему палеолиту – это примерно десять тысяч лет до нашей эры. Хотя, я думаю, этот цикл включал и магдаленский период – двадцать тысяч лет до Нового времени. Память об этом времени человечество сберегло лишь в сказках и мифах, но Атлантида, вернее ее тайное наследие, и доныне незримо руководит земной историей…

– Простите, я правильно вас понял? – перебил профессора Вадим Андреевич. – Значит, когда в Европе некто волосатый, в лохматых шкурах, впервые насадил на древко каменный топор, на острове в Северной Атлантике уже сиял искусственный свет и круглый год цвели сады?

– Ну да, вы совершенно правы! Только свет был не искусственный, а скорее природный. О, это была страна чудес! По сведениям Платона, площадь Атлантиды была около пятисот квадратных километров. На острове били два источника. Один – горячий, а другой – холодный. Чем не мертвая и живая вода? Вокруг – мраморные дворцы, храмы, купальни, вечнозеленые сады, ручные звери и люди, прекрасные, как Боги. Этот волшебный мир тысячелетиями питал фантазию землян. Похоже, человечество золотого века обладало знанием космических законов. И это знание позволяло достигать изобилия и высочайшего уровня развития без технократии и насилия над природой, без истребления биосферы, без поедания теплокровных животных, без истощения сил Земли. Но нравственное и умственное вырождение коснулось и этой высокой расы. За шесть тысячелетий до Платона Атлантида погибла в результате ужасной катастрофы. Есть вероятность, что эта достигшая огромного могущества цивилизация не смогла предотвратить биосферную катастрофу, но, возможно, она сама непроизвольно вызвала ее. Почему? О, так бывает всегда, когда уровень развития цивилизации превышает ее духовность и любовь к родной планете. Погиб культовый центр ариев мауру в Северной Атлантике. Цветущая Арктогея постепенно оледенела, но осталась единственной хранительницей знаний предыдущей цивилизации. Благородная солнечная раса после смещения магнитных полюсов покинула свою северную обитель. Те, кто ушел раньше, скоро растворились среди звероподобного населения Юга, где царили смешение, хаос, каннибализм. Но инъекция солнечной крови не пропала даром. В результате воздействия высокоразумной формы жизни на полуживотный примитивный материал появился кроманьонец – человек из ниоткуда. Загадка появления кроманьонца – ключ ко всем тайнам расоведения и антропологии. Последний и самый крупный исход ариев из полярной зоны – знаменитый поход Белого царя Рамы и расселение потомков арийцев по их сегодняшним местам обитания. Осталось воспоминание о полярной родине в Авесте, в индийских Ведах. Описание волшебных северных зорь доныне заставляет трепетать сердце, сохранился в человечестве и благородный, героический тип Созидателя и Творца. Есть сведения, что оставшиеся на Севере потомки ариев несколько тысячелетий хранили календарь, реликвии предков, возвышенный и поэтичный язык и, главное, особый буквенный строй, из которого впоследствии родились все письмена Земли.

– Вот как? – Вадим всеми силами изображал заинтересованность, хотя с первых же слов профессора было ясно, что время потрачено попусту и никаких нитей следствия в профессорском кабинете не завалялось. – Профессор, у меня есть сведения, что Вавилов и Реченко искали священный камень. Давайте о нем поговорим, – напомнил он уже безо всяких экивоков.

– С радостью. Легенда о кристалле Сил, камне Откровения, бередит человечество с самых первых его шагов. По преданию, на него были нанесены не просто знаки и буквы, а заветы Самого Творца. Но писать на камне совсем необязательно. Вы же не царапаете алфавит на дисплее. Кристалл Сил мог улавливать и концентрировать солнечный свет, излучения Космоса и мысли людей. «Изумрудные скрижали» Гермеса Трисмегиста и скрижали Моисея тоже представляли собой кристалл. На их гранях были начертаны главные законы бытия. Информация, записанная на подобный носитель, может сохраняться вечно. Я полагаю, что люди древности умели трансформировать гигантскую энергию, собранную кристаллами, и передавать ее на любое расстояние. Существуй такой камень в действительности, он вполне бы мог стать основой биологической цивилизации, космического человечества будущего. Славянорусы, наследники Гипербореи, тысячелетиями хранили память о магическом кристалле, камне Алатыре…

– Значит, если бы удалось отыскать Алатырь-камень, то… – Далее не шли даже самые необузданные фантазии следователя.

– …Ну вот, вы сами открыли второй ключ к разгадке… Юрий мечтал отыскать нечто мистическое, заветное, отодвинуть хронологию Руси на несколько тысячелетий в глубину. Я сам заразил его этой изыскательской лихорадкой. Сразу после вой ны я уехал с археологической экспедицией в Приильменье. Еще лежала в развалинах Новгородская София, а мы уже пытались проверить и опровергнуть норманнскую теорию возникновения русской го сударственности. Считалось, что первыми сюда пришли варяги. И действительно, в глубоких слоях мы находили предметы скандинавского происхождения, северные рунические надписи и прочее. Но стоило копнуть поглубже, и вновь возникал «славянский» период и являлись неоспоримые свидетельства древнейшего славянского владычества в этом крае. Кстати, чем глубже доктор Шлиман уходил в археологические слои Трои, тем более высокую культуру ему удавалось обнаружить… Позднее мне довелось работать на Перыни, вблизи Великого Новгорода. Наша группа реконструировала Перунов круг – древний огненный жертвенник, ландшафтное святилище на крутом песчаном холме, где доныне шумит великолепная сосновая роща. «Ее насквозь пронизывает солнце, ей моет корни Волхов-говорун…» Это место и поныне дышит могучей силой. Святорусское жречество хранило магический опыт гипербореев. Не удивительно, что все перынские находки, говорящие о могучей истории славянорусов, бесследно исчезли в спецхранах. Местный рыбак, этакий былинный Садко, рассказал мне легенду о Лытырь-камне. «Камень заклят, что у края мира лежит», по народной легенде, есть спаситель и охранитель Руси. Действительно, любые войска, нападавшие на Русь с севера, таинственным образом погибали. Например, в 1918 году под Архангельском бесследно исчез английский десант. Отряд в три сотни человек, с обозом. Не говоря уж о том, что всякое нашествие на Русь в первую же зиму получало страшный удар небывалого русского мороза. Так вот, этот рыбак утверждал, что до войны промышлял пушнину где-то под Архангельском. Однажды он заблудился в метели, но был чудесным образом спасен и перенесен кем-то в стойбище оленных людей. Он говорил, что видел нечто очень похожее на светящийся кристалл, видел в зимней тайге каких-то светловолосых людей в белых прозрачных одеждах. Хотя с большой долей вероятности я могу утверждать, что это был предсмертный сон замерзающего охотника.

– А кто же спас его?

– Сие загадка… На Перыни я вновь побывал несколько лет назад… Месторасположение древнего святилища разорено, грунт срезан бульдозером, сокровище славянского мира заросло сорной травой, превращено в неудобье, помойку.

– Кто же это сделал? Кто допустил?

– А это уже третий ключ к разгадке вашего следствия. Имя ему «неутихающая война».

Вадим Андреевич забеспокоился – похоже, старый профессор немного спятил от одиночества и заброшенности.

– На месте языческого жертвенника несколько столетий существует Перынский скит. Но отнюдь не борьба христианства с язычеством дала начало «неутихающей войне». Исток многих событий столь глубок и занесен, так сказать, песком времен, что вновь необходимо обратиться к истории атлантического периода, который мы не имеем права называть доисторическим. Чистый расовый тип борейца, северного человека, очень скоро оказался размыт и безнадежно испорчен смешением с существами низшего порядка – звероподобным населением экваториальной зоны. Вослед за чистотой крови арии утратили духовное и умственное главенство в Древнем мире. С этого момента арии – уже не нация, арии – это миссия в истории. Много тысячелетий арийские, точнее, гиперборейские жрецы были хранителями алтаря. Он пребывал в священном городе тогдашнего человечества Золотом Уре… Да-с, Семивратный Ур, град богов и героев, наследник Посейдонии, и семь его врат – это семь посвящений всех времен и народов.

– Мне думается, профессор, здесь какая-то шифровка… Может быть, Семивратный Ур – это черепная коробка человека: в ней тоже семь отверстий. А алтарь-Алатырь – мозг, я читал, что он тоже сродни кристаллу, – чем не камень Алатырь, прямой канал богообщения, оплот человечности и так далее?

– Великолепно, авантюрно, дерзко! – возликовал профессор, – Ну, стало быть, можно открыть вам и последний ключ. Имя ему «Север». Уста Севера запечатаны великой тайной…

Профессор умолк, склонив по-птичьи голову к плечу. За окном вечерело, но света не зажигали. В этот смутный час комната профессора выглядела печальной и заброшенной. Сияющие дали арийского материка, его грозные и величественные ландшафты свернулись до пропыленной сумеречной скорлупы стариковского жилища.

Вадим Андреевич заерзал в кресле: «Вот, мамонт примороженный, чуть не забыл!» Накануне он пробил по всем видам учета пропавших студентов и обрел неожиданный материал для следствия. Влад Вавилов оказался чист как стеклышко, а вот Реченко – завзятым дебоширом. В местном отделении на него было заведено профилактическое дело, за полгода три привода за драки и даже сопротивление, во время которого Реченко сорвал погон у сержанта, проводившего задержание. При этом громко декламировал бессмертное лермонтовское: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»

– Да… А скажите, Викентий Иванович, что за страсти-мордасти кипели в общежитии, где жил Юра? Драки, приводы… как-то не вяжется с его интеллигентным обликом.

– Страсти? Нет, милейший, там глобальный конфликт назревал, когда людям тесно не только в одной комнате, но и на одном земной шарике.

– И с кем шла война за обладание шариком? Имя, фамилия?

– Помнится, Юра его называл «лев с птичьей фамилией». Так что звали его, по-видимому, Лев…

– Простите, профессор, сейчас я тороплюсь, придется еще раз воспользоваться вашим гостеприимством.

– Всегда рад. После того как пропал мой последний и самый любимый ученик, мне и поговорить-то не с кем. Вот я и напал на вас без объявления войны.

Первый свободный вечер Вадим потратил на обыск собственной комнаты: опытной рукой рылся в шкафу, шуровал лыжной палкой на запущенных антресолях, перебирал чемоданы, но заветная вещица точно в воду канула. Как бывший житель таежного края, Вадим Андреевич знал, что для поимки матерого зверя иногда достаточно добыть надежную, слегка протухшую приманку. Для Каштеляна такой приманкой могло стать оружие, которое он, по непроверенным данным, давно коллекционировал. Наконец откуда-то вывалился пыльный сверток, по-деревенски увязанный пестрыми тесемками. Вадим разорвал путы и высвободил давний гостинец. В коробку были уложены великолепный промысловый нож, ремень и легкий сверток из рогожи. Из свертка сыпались пожелтевшие иглы, обугленные временем веточки, пересохшая смола. Слабый запах соснового бора и можжевеловый дурман растеклись по комнате. Вадим грустно перебирал памятные предметы.

Восемь лет назад он уезжал из родной Кемжи. Мать натолкала полный баул гостинцев да еще подпихнула сухих ломких хвощинок. «Да верес это, верес… Силу большую эти веточки имеют. Как лихоманка привяжется, сила черная по твою душу явится, женщина разлюбит или сглазит кто, так можжевелышком горьким головушку окури, как рукой сымет… Да, вот еще, чуть не забыла, старая: дядя Евстафий тебе на память свой промысловый нож и армейский ремень отказал; пусть, говорит, Дема возьмет, у него работа военная…»

Дядя Евстафий был гордостью костобоковского рода. Дважды приходили на него похоронки, но с войны он вернулся живой и ярый, увешанный медалями «За отвагу»…

Вадим снял самодельные ножны, встал пред пыльным зеркалом и высоко занес руку с ножом, любуясь отражением. Настоящий волшебный меч, как Эскалибур короля Артура. «Его пылающий клинок был непобедим, его ножны обладали способностью излечивать самые жестокие раны». Этот нож был сделан из обломка польской сабли. Сабля была семейным трофеем. Когда-то, незапамятно давно, должно быть в Смутное время, позабытый пращур оглоблей разоружил разбойника, коих без числа металось по всему Северу в жажде грабежа. Костяной эфес со временем обветшал, но клинок еще долго служил на промысле. После кто-то из пращуров смастачил из остатков сабли нож, да какой! Отполированное лезвие сияло солнечным блеском и ловило самый малый дых, именно так теплым дыханием проверяли в их краях настоящую сталь. Рукоять была выточена из моржовой кости и обмотана тюленьей жилкой, чтобы нож не скользил в руке. На крыже сверху – накладка: рыцарский герб с вензелями. Усики у ножа – серебряные, литые, снятые с сабли: рогатые оленьи головки смотрят в разные стороны. Тяжелое, но очень надежное оружие. Вадим сложил газеты высокой стопкой и провел лезвием над бумагой. Нож бесшумно раскроил пухлую бумажную кипу. Теперь можно щупать этого Каштеляна, как теплую курку. Коллекционеру не устоять перед такой красотой и редкостью.

…Мягкий грассирующий баритон на том конце провода выпытывал:

– А по какому поводу? Никакого Покрышкина не знаю… Квазимодо, говоришь? Плохо слышу… Есть клевое «перышко»? У кого есть? У тебя… – Каштелян задумался. – Ладно, мужик, позвони вечером, я подумаю… Хотя… Цирк на Цветном знаешь? В семь вечера, напротив, в сквере. У меня «пежо» синий. Будешь торчать? Ну, бывай…

К встрече с Каштеляном Вадим Андреевич готовился как в разведку. Дней за пять до намеченного выхода перестал бриться и мужественно терпел насмешки Исхакова. Работа над образом требовала осторожности и фантазии. Старый «рыбацкий» свитер Вадим надел на голое тело, на плечи набросил стеганку в стиле милитари, ватные штаны для зимней постовой службы заправил в ношеные кирзачи. Выломал кокарду и опустил уши старой форменной ушанки. За спину повесил истертый вещмешок. Потоптался перед зеркалом. Не хватало какой-то завершающей детали. Он перепоясался ремнем дяди Евстафия и ощутил, что готов к любым подвигам. Сквозь пыльную амальгаму на него хмуро смотрел небритый амбал полууголовного вида. Вот только руки могли выдать «музыканта», но если не снимать варежек из овчины, то камуфляж вполне мог обмануть даже бывалого.

Через час Вадим Андреевич прогуливался по Цветному бульвару. Автомобильные фары рубиново подсвечивали сумерки. Гуляющий по бульвару люд слегка шарахался от небритого детины.

Из темно-синего автомобиля на обочину бульвара выпрыгнул обритый наголо человек, беглым взглядом вычислил Вадима, привычно зыркнув по сторонам, двинулся к нему.

– Хелло!

Губы у Каштеляна оказались толстые, почти негритянские, лицо – сухое, крепко сжатое, а глаза – маленькие, светлые, неподвижные, как у затаившейся в подводных зарослях щуки. Яркий импортный загар покрывал его лицо, что на исходе зимы отдавало роскошью и дорогим пижонством. Череп Каштеляна был выскоблен бритвой, брови тоже пошли под нож, отчего голова казалась непристойно голой.

– Здорово, – отозвался Вадим, чуточку надавив на «о», но так, чтобы было вполне привычно, и протянул руку в варежке.

Каштелян спрятал ладонь в карманы кожаной куртки. Брюки были тоже кожаные, лаково отсвечивающие в неоновых всплесках, и, должно быть, стоили дорого.

– Ну, чего там у тебя, показывай, – бросил он, привычно озираясь по сторонам.

Вадим развернул ветошку с сокровищем, искоса наблюдая за коллекционером: человек поджарый, тренированный, за километр видать. Мог ли такой убить? Вполне. Жесток, развязен… Держится с нагловатым спокойствием и полупрезрительным покровительством.

– Да, вещица занятная. Что за нее возьмешь?

– Только обмен. Я проездом, у меня ночью поезд на Воркуту.

Вадим чувствовал, что Каштелян колеблется…

– А чего тебе надо-то?

– Да есть одна маза… Мне бы коллекцию твою глянуть, я бы выбрал. – Вадим играл под провинциального лохаря, обычно этот образ ему давался без натуги.

– Коллекцию, говоришь? – «А чем докажешь, что ты не подстава?» – промелькнуло в глазах Каштеляна, мгновенно ставших цепкими, как репьи. – Хотя можно и посмотреть… Ладно, поехали… На месте разберемся насчет обмена. А что тебя интересует?

– Мне бы современное вооружение – американский спецназ!

– Сразу видно знатока. Ну, дуй к машине.

В неприбранной квартире вопила стереосистема. Каштелян походя набросил полосатый плед на сбитую постель. Смахнул в мусорное ведро недопитые бутылки и куски торта.

Вадим закурил, оглядывая богатые, но запущенные хоромы.

– Сидел? – с внезапным участием спросил Каштелян. – Куришь как зек, в кулак, чтобы огня не видно.

– Так еще и в засаде курят… – добавил Вадим.

– Ну что, спецназовец, пошли.

Одна из дверей гостиной была металлическая, сварная, облепленная запорами. Каштелян по очереди повернул несколько сейфовых рубильников. В темной комнате сам собой зажегся свет. Желтый полупрозрачный человеческий череп медленно вращался под потолком. Из глазниц выходили рубиновые лучи. Каштелян зажег еще несколько дневных ламп.

Вадим прежде никогда не видел такой необычной коллекции. Никаких пыльных ковров с ятаганами на гвоздиках. Все стены небольшой квадратной комнаты без окон были обиты темными нестругаными досками и до самого потолка утыканы ножами. Вдоль стен щетинились кинжалами деревянные плашки. Мечи, сабли и рапиры покоились в кожаных ящичках с бархатными донцами.

Вадим с детства обожал ножи и потому не мог скрыть искреннего восхищения.

– А вот то, что тебя интересует. – Каштелян повертел в руках крупный, грубо сработанный нож. – Но это можно через Интернет заказать, прямо на дом.

– Это здесь у вас хрентернет, а у меня поезд ночью, а там одни пингвины… – Вадим прикусил язык – пингвины водились в другом полушарии.

Каштелян посмотрел искоса, что-то заподозрив. При свете ламп наряд Вадима выглядел вызывающе. «А казачок-то засланный», – читалось в глазах коллекционера. Но желание заполучить нож было сильнее подозрений.

– Ну, пингвин, выбирай поскорее. У тебя поезд… Не забыл?

Вадим достал нож и с искренним чувством поцеловал клинок:

– Прощай, друг… – И прижал нож к груди. – Вот это вещь!.. – Вадим протянул руку к великолепному клинку редкостного черного закала с волнистыми разводами по лезвию. – Его беру! – заявил он.

– Ты чего, мужик? – взвился коллекционер. – Ты знаешь, сколько это стоит? В твоей каканой Воркуте денег не хватит! Вот все, что могу тебе предложить. – Из коробки Каштелян высыпал на белый, лоский паркет несколько складных ножей с накладными эмблемами на рукоятях. – Это и есть твой гребаный спецназ. Бери хоть всю пачку и уматывай.

– Нет, хозяин ласковый, мы так не договаривались…

Каштелян угрожающе насупился и сунул руку за лацкан куртки. Под курткой наверняка был спрятан пистолет, хорошо если газовый.

– Лады, хозяин, давай дальше выбирать… А лучше покажи мне сам свою коллекцию. Я с детства ножи люблю. Мы еще пацанами самодельные финки у зеков выменивали на хлеб и махру.

– Ладно, смотри, сирота. – Каштелян поиграл перед небритой рожей гостя узким четырехгранным стилетом. – Итальянский стилет «Кинжал милосердия». Недавно приобрел. А вот эскимосский поворотный гарпун. – Каштелян поднял над головой маленькую острогу с завитыми лезвиями. – Видишь, цепы как закручены. Вот мексиканский нож – мачете, а этот короткий – самурайский меч. Им японцы делают харакири, слыхал? Посмотри, какая резьба на эфесе.

Вадим с чувством пощупал тончайшую резную кость. На рукояти красовалась круговая панорама старинного японского городка. Вдалеке возвышались сопки, за ними чернело море. На переднем плане прогуливались воины и дамы с зонтиками, играли дети. Мирная картина так не подходила орудию самоубийства, но кто способен понять восточную душу?

– А это малайский кинжал крис, в полете свистит, как птица.

– Свистит, как птица, – зачарованно повторил Костобоков.

– А вот… не тяни клешни, все равно в руки не дам… – Из длинного ларца-футляра Каштелян достал черный сверкающий кинжал. И отдельно серебряные ножны, украшенные мелкой зернью. Руку с кинжалом он поднес к лампе. На черном зеркале лезвия сверкнула арабская пропись золотом. – Видишь, черная дамасская сталь, зеркальная полировка… «Из Корана стих священный писан золотом на них…» Это кинжал самого Хаджи Мурата. Только мне придется с ним расстаться, как только появится настоящий покупатель…

– Почему?

– Видишь ли… Эта штука довольно долго лежала в музее в Грозном. После бомбежки музей разграбили… Это оружие мне продал один старик, ему было нужно совсем немного, несколько тысяч долларов, чтобы выкупить у федералов младшенького… Так вот, он объяснил про этот кинжал: хотя бы изредка он должен пробовать кровь неверных, а то потускнеет сталь… А я на мокруху с кинжалом не хожу…

– Да… история… Слушай, хозяин ласковый, если ножик мне не подошел, может, у тебя есть «погорячее», оттуда же, из музея… Я заплачу…

– Слушай, вали отсюда. Я этим не занимаюсь и тебе не советую. Хотя дальше Севера тебя все равно не пошлют.

– Ага… Понятно… Ну чего ж. Прощевай. У тебя и вправду просто суперская коллекция. Как в кино побывал. А вот ножичек свой я тебе не отдам. Мне такой «спецназ» на… не нужен.

Каштелян был озлоблен и разочарован, и его можно было понять: убил вечер на какого-то придурка…

В глубине души Вадим был расстроен не меньше Каштеляна. Ни одной серьезной версии в голове не складывалось. Убийство из ревности отпадало. Такие холеные мачо никогда не идут на преступления страсти. Ибо для страсти нужна отсрочка в исполнении желания, как это постоянно случалось в жизни Вадима Андреевича. А Каштелян, похоже, страсти свои удовлетворял без всяких помех…

Вадим Андреевич обитал в девятиметровой комнатке милицейского общежития, куда забивался обычно уже поздней ночью, пил чай или что-нибудь покрепче и проваливался в сон. Но в последние дни он почти не спал, плавил лбом оконное стекло, мучился, не находя ответа на самые главные вопросы следствия и жизни.

Он всегда уверенно нравился женщинам. Может быть, сухой хищной поджаростью и скрученными узлами мышц, может, красиво и крепко посаженной белокурой головой – он никогда не задумывался. Но Гликерии этого мало. Что он должен сделать, чтобы иметь право хотя бы позвонить ей? Начать новую жизнь? Бросить курить, благородно отвергать протянутую рюмку, по вечерам читать книги Заволокина, а по утрам бегать в скверике в погоне за своим счастьем?.. А куда деть тоску одиноких ночей? Завести шкурястого щенка служебной породы, радостно писающего при виде хозяина и подбрасывающего вверх его линялые тапки?

Профессор и Лика жили в ином, параллельном мире, среди неведомых ему символов, межевых столбов, забытых имен. Такие люди узнают друг друга в толпе по выражению глаз, по одному лишь внятному знаку. Тайная армия. Братство без кровных уз. И ему на этот заповедный остров путь заказан.

Солдаты Армагеддона

В городе уже пахнет весной… Звонкий март, хрусткий от молодого ледка на лужицах, продернутый резким, солнечным сквознячком, гуляет нараспашку, как молодой повеса. Дымятся на солнце просыхающие тротуары, и девушки первыми почуяли весну, сбросили зимние коконы, дразнят лепестками одежд.

Серый гранит Главного управления удерживал в плену рвущуюся к солнцу и ветру душу Вадима Андреевича. Все то милое, доброе, домашнее, во что облекалась его душа, оставаясь наедине с природой, со своими воспоминаниями, отсекал он от себя, вернее сбрасывал, перед окованными латунью дверями управления. Оставлял даже свою природную человечность, тягу к простому труду, жажду тепла и свежего воздуха. Так оставлял свои доспехи Ланселот, рыцарь короля Артура, у порога возлюбленной королевы. Но в отличие от влюбленного рыцаря, Вадим Андреевич сразу глупел, грубел и уже не чувствовал себя любимым жизнью.

– Он что у вас, босиком гуляет, ногами пенсионеров душит? – гремел начальственный разнос.

Полковник Болдырь был строг с подчиненными и редко вдавался в объективные трудности следствия. Процент раскрываемости был его заветной и трепетно оберегаемой константой. Любое покушение на округлое совершенство цифр лишало его душевного равновесия.

– Мы проверяем цирковых работников, попадавших в поле зрения правоохранительных органов, мастеров карате и боевых искусств… пока без результатов, всю психиатрию перетрясли.

– Так надо агентуру напрячь!

– Уже напрягли. Пока ничего… Может, эти следы – случайность или шутка, черный юмор преступника, – докладывал Шубан.

Болдырь задохнулся от гнева. Под темной, туго натянутой кожей шевельнулись желваки. Сквозь прокуренные зубы он процедил:

– Всем вам натолкают черного юмора, если опять продудите… Мне вчера замминистра звонил…

Он имел все основания быть недовольным подчиненными. Лентяи они все, жеребцы стоялые… и настоящей работы не нюхали. Болдырь с неприязнью и раздражением всмотрелся в лица подчиненных. Их молодость и пышущее здоровье дразнили его. Вот только один Костобоков, похоже, переживает…

Вадима и вправду теснила тоска: где-то на воле гуляет монстр, не оставляющий следов, и скоро вновь полнолуние, активизирующее всех выходцев с того света.

– Исхаков, доложите о ваших фальшаках… – сказал полковник.

Исхаков вел дело о фальшивом антиквариате, который уже несколько месяцев тормозила таможня международного аэропорта. Вадим едва прислушивался к его докладу, но что-то зацепило его внимание в гортанном голосе Исхакова.

– Вэдем негласное наблюдение за «Марэсьевым». Похоже, вэсь мэталл движется через его подпольную мастерскую – агент Крыс сообщает, что Сабурова – связник, она хорошо знает нэмецкий и английский и напрямую общается с заказчиками-иностранцами… В апреле приедет заказчик, возьмем всех скопом прямо в мастерской при передаче металла.

– Что еще за Крыс, может быть, Крыса? – буркнул Болдырь.

– Никак нет, крыс – это такой кынжал.

– Крис – это малайский нож, – уточнила Фирюза Байрамовна, присутствовавшая на совещании как главный эксперт-криминалист.

«В полете свистит, как птица», – припомнил Костобоков; так значит, этот Каштелян стукач – пардон, агент Исхакова – и в ближайшие дни сдаст его любимую с рук на руки операм.

Лика… Если она виновна… Он представил себе подробности задержания: в комнату обыска до отказа набьются оперативники, ее тело общупают до последних уголков и под стрекот кинокамеры вывернут наизнанку. Этот обыск доводил до истерики и бывалых зечек-рецидивисток. Короткое следствие, суд, лагерь, где ее в первую же ночь изнасилуют озверевшие коблихи. О, лучше бы ей умереть… Неужели он больше никогда не увидит Гликерию? Заседание продолжалось. Полковник искоса посмотрел на Вадима Андреевича и забеспокоился. С его лучшим рыцарем творилось что-то неладное. Красный, взмокший, одной рукой тот растирал кадык, а другой пытался ослабить узел галстука, не сводя глаз с Исхакова.

– Что с вами, Костобоков, подавились? – раздраженно спросил Болдырь.

– Все в порядке, Иван Иванович… – прохрипел Вадим.

После заседания Вадим, уже вполне совладавший с собой, нагнал в дверях майора Исхакова.

– Салманыч, что это за крыса такая у тебя завелась? – спросил он как можно спокойнее и развязнее.

По неписаным законам перехватывать негласных помощников милиции, добровольных агентов-доносителей, было делом последним, поэтому Исхаков немного обиделся:

– Слушай, дарагой. Сам растил, сам учил, никому не отдам, лучшей агентурой делиться не собираюсь.

– Да нет, Челканушка, ты не так понял. Я хотел спросить, на чем ты его взял, поучиться у тебя желаю, абрек.

– А-а, тогда учись. Первый раз взял его на афере, упаковочная фирма «Пандора», кажется… Потом два раза ловил за сутенерство. Агентство «Сладкая сказка». Короче, «наша сказка – ваш конец». За этим Крысом много чего было – и малолетки, и детская проституция, и наркотиков немножко, сколько успели подкинуть. Так что мотать бы ему срок по полной…

* * *

Без мыслей и чувств, Вадим Андреевич трясся в вагоне метро. Зачем жить, ради чего? Он пошарил глазами по серым запертым лицам. Почему люди прячут глаза? Неужели они такие от бедности? Но ведь самое дорогое в жизни дается даром! Он вспомнил, как в его родной полунищей Кемже незнакомцу спешили заглянуть в лицо, поздороваться, так учили и его. «Проходящих-то, их Господь посылает: поди спытай, говорит, как они в урочный час Ангела Пресветлого встретят. Со всяким, внучок, здороваться надь…» И бабушка гладила его по голове «для памяти». Придавленные долгой зимой, пристылые, как формованные пельмени, люди в метро уже давно не ждали добрых ангелов.

Сверив адрес институтского общежития, Вадим зашагал через пустырь к приземистому бараку о двух этажах. Чтобы не сойти с ума в этот вечер, он решил продолжить свое безнадежное расследование.

Общежитие готовили на снос, но кто-то еще обитал в его выстуженных руинах. Выбитые окна были заткнуты подушками, кое-где светились лампы. В закутке коменданта желтели списки прошлого года, и Вадим быстро нашел фамилию Реченко. Вместе с ним значились еще несколько студентов. Льва среди них не было.

Несколько минут он барабанил по фанерной двери, пока с нее не посыпалась белая вспузырившаяся краска. Похоже, косяк пытались рубить. Зарубка в виде буквы «Т» была глубокой и свежей, словно рубили небольшим топориком-секирой.

Из дальнего конца коридора выкатился толстяк, заросший до бровей рыжей бородищей. Он был далеко не студенческого возраста, но держался вполне по-хозяйски. Почесывая голый живот, вернее, торчащую из-под красной майки желтоватую тыкву, как у божков-бодхисатв из крашеного гипса, он безмолвно взирал на усилия следователя.

– Кого ищем, батя? – наконец выронил золотое слово лохматый мужик.

– Да хоть одну живую душу, – пробормотал вспотевший следователь. – Похоже, у вас тут Мамай войной прошел. Люди-то где?

Мужик крякнул неопределенно и развел руками. Вадим показал ему удостоверение:

– Вы помните Юрия Реченко? Он жил в этой комнате…

– А… Ментяра, что ли? – Разочарованный собеседник развернулся и, шаркая стоптанными шлепанцами, поспешил обратно в свой медвежий угол.

«Там, на Ямайке, где красныя майки», – тянул он неотвязную песню.

Но, раздумав, с полпути вернулся резвой рысцой:

– Помню ли я Маленького принца? Да я как сына его любил. Золотая голова. Рожден Сократом! Только он… фьюить – и на звездочку, очарованный странник!

– А сосед его где? Тоже на звездочке?

– Нет, Филиппинец изредка заходит, тут у него цветочки, оранжерея даже… Только он тоже малость помешан.

– На чем же он помешан?

– На любви, конечно… А ты мне нравишься, мент. Есть в тебе что-то нордическое, стойкое.

– Это с ним у Реченко война была?

– С ним…

– Что не поделили?

– Да из-за розочки, нашли из-за чего. В общем, когда умерла Офелия, Гамлет отвез ее в крематорий.

– Стоп! От чего умерла Офелия?

– Да так, встала ночью и перепутала дверь с окном… Короче, она летала по ночам… Одинокий прах ее наш Гамлет высыпал в горшочек и посадил белую розу, эмблему печали. А Маленький принц неосторожным взмахом ноги опрокинул сию гробницу.

– Да, жуткая история. А как фамилия Филиппинца?

– А кто его знает! Филиппинец, он и в Африке Филиппинец.

– Ладно, бывай, Робинзон Крузо. Придет Филиппинец – предъявишь ему вот эту визитку, чтобы срочно позвонил!

Вадим поспешил на свежий воздух, вдохнул распирающую грудь талую свежесть. После того как он перестал курить, запахи стали острее, он машинально сорвал и положил на язык веточку с круглыми почками, ощущая, как проливается на язык молодая горечь. В вечернем воздухе потянуло кипарисовой смолкой и теплым медом. Невдалеке белела церковка с граненой, воздушной колокольней. «Поэзия должна быть грустновата…» А ведь лучше не скажешь, чем сказал когда-то отец народов, языкознания и всех сопредельных наук.

Скорее туда, где в окошках теплятся золотистые огоньки. Он постоит в цыплячьем тепле свечек и испытает тихое сердечное умиление от своей малости и затерянности в мире.

Внезапно что-то засвербило между лопаток, так всегда бывает, когда кто-то невидимый смотрит в спину. Резко обернувшись, он успел заметить: от треснувших окон общежития отпрянула красная майка.

Служба закончилась, храм был почти пуст. Вадим скомкал в руке кожаную кепку и встал за колонну, в тень.

Прошел священник в сухо шуршащей рясе и едва заметно кивнул ему как знакомому. Батюшка был, несомненно, новой формации – из образованных: бывший юрист, врач-психиатр, а то и режиссер, а может быть, рок-звезда, сподвигнутый на путь духовный внезапным прозрением. Голубые глаза его были умиленны и пронзительно умны, как и положено практикующему лекарю душевных недугов.

– Вы на исповедь? Проходите. – Священник обратил на Вадима безоблачные голубые глаза.

– Нет, спасибо! – Хрипловатая бестактность скрежетом резанула мягкую настороженную тишину храма. Вздрогнула и закрестилась маленькая, горбатая старушонка, по храму прошла волна шорохов, словно встопорщились сотни крохотных ушек, спрятанных в темноватых углах и под тяжелыми драпировками лилового бархата.

Вадим догадался, что сделал что-то не так. Острое язвящее зернышко упало в душу и заронилось в тайные ее складки. Щупальца-корешки потянулись к чему-то, прежде острому и стыдному, а теперь уже обкатанному слизью и твердым панцирем, как жемчужина, прежде бывшая куском мутноватого кварца.

Вся его несомненно грешная жизнь уже неотменимо произошла. Но в полных запредельной синевы глазах приходского батюшки она бы обесцветилась, как в будущем пекельном пламени, и стала бы втрое отвратительнее, как бессмысленное и грязное слово, сказанное при ребенке. А главное, она, его жизнь, утратила бы свою нужность, жестокую мужественную опору и земную оправданность в мире холодном и грубом. «Оставь все и иди за мной». Нет, всего оставить он не мог и не хотел, а на половину никогда бы не согласился строгий и скорбный Бог, взирающий с креста.

Опустив плечи и ступая как можно тише, Вадим Андреевич вышел из церкви.

– Братан, огоньку не найдется?

У дверей церкви коробилась и растекалась в сумерках угловатая фигура. Человек приплясывал от холода и, как зябнущая птица, втягивал голову в плечи. Не дожидаясь ответа, он споро подбежал к Вадиму. Это был мужичонка из свойских, что встречаются в России повсеместно, сухощавый, неприметный, вроде бы даже и без своего собственного лица. Но Вадим был благодарен ему. Он привычно шуранул по карманам и махнул рукой.

– Прости, друг, бросил. Хотя подожди… – В следовательском чемоданчике еще валялся затисканный коробок. Вадим никогда не пользовался зажигалками, ему нравилось вживую кресить пламя.

Вскоре робкий огонек вылепил из тьмы и света обрюзгшее, изношенное лицо и сквокший, как примороженный овощ, нос.

– Ты бросил… А я вот закурил… – Мужик жадно затягивался, словно соску тянул, и лицо его становилось осмысленнее, яснее. – Жену жду. – Он кивнул на церковную дверь. – Спасибо, командир. Замерз тут, как цуцик, хочешь глотнуть? У меня тут есть немного…

Вадим понял, что встретился с собратом, подраненным, как и он, в самое сердце.

– Не пью.

– В святые, стало быть, готовишься… Вот и она, наверно, тоже готовится… А с чего началось-то? Детей запрет и – шасть в церковь. Отца себе завела. Да лучше бы она хахаля нашла. Там просто: мордень набил и гуляй, Вася.

– А ты к отцу-то этому сходи, пусть он на нее цыкнет. – В беде и оставленности этого человека Вадиму Андреевичу слышалось что-то родственное, какая-то общая боль.

– Ходил, а то как же… Он говорит – просвещайся от жены. Посты и все такое… Я к ней под утро с лаской, а она, если сразу не отбрыкнется, лежит как мертвая, а после ревет… Тьфу! Сопьюсь, пропаду без нее… Опять же дети. Двое у нас… – И мужик вытер рукавом обледенелые ресницы.

– Я знаю, что тебе надо! – сказал Вадим. – Ты слыхал, кто такой Пифагор? Великий ученый древности, он мог формулой доказать, что Бог есть. Он был уже стар, но в него влюбилась самая красивая девушка Эллады. А знаешь почему? Потому что истинная красота мужика – его мозги! Запоминай план действий: завтра, на трезвую голову, ты чисто бреешься, надеваешь глаженый костюмчик и идешь записываться в библиотеку. Берешь для начала книгу по искусству, можно об иконах, о Сурикове или, скажем, Перове. И всю неделю читаешь перед сном, пока не запомнишь хоть что-нибудь. Пить и курить тебе, ясное дело, будет некогда. Теперь самое главное. В воскресенье вы всей семьей идете в Третьяковку или в Пушкинский, смотря, что ты читал. И там ты проводишь жене и детям экскурсию по залам. Она удивленно и испуганно смотрит тебе в рот. Дети гордятся своим папой. Но это еще не все. Деньги есть?

Мужик испуганно заморгал.

– Не сейчас, а вообще… – успокоил его Костобоков.

– Да я на стройке в две смены заколачиваю.

– Так вот, по такой программе живем до лета. Потихоньку изучаем карту России, со всеми древними городами, монастырями и просто живописными красотами. Летом детей не на три месяца в деревню отправляешь, а только на два. Месяц возишь по Золотому кольцу, опять же все показываешь и рассказываешь. А захочется ей с природой слиться – тут ты опять рядом, но уже как инструктор по туризму: костерок, шашлычок, палаточка… Купи машину, чтобы семью возить. Ты пойми ее тоску. Душа ее, как птица в клетке, томится. Пищи просит и полета. Да еще чтобы, прости, брат, лица твоего опухшего не видеть. Ну что, готов?

Довольный собой, Вадим Андреевич пошел к церковным воротам. За спиной пел и постанывал снежок под торопливыми шагами и позванивал металл: кто-то торопливой походкой догонял следователя. Вадим Андреевич оглянулся. Черный угловатый силуэт выглядел зловеще. Кожаная куртка и такие же штаны облегали хорошо тренированное тело. На задниках сапог позвякивали шпоры.

– Я слышал, как вы рассказывали местному алкашу о Пифагоре… – Из мрака выступило бледное лицо с каким-то малайским разрезом печальных глаз. – И знаете ли, заинтересовался вашей концепцией… – вкрадчиво заметил незнакомец.

Вадим Андреевич не был тщеславен, но с невольным вниманием всмотрелся в своего случайного собеседника, изучая его странное, сотканное из парадоксов лицо. Его высокий лоб заваливался назад, вероятно, для равновесия природа выдвинула вперед и утяжелила его нижнюю челюсть. Крупный, грубой архитектуры нос был переломан и сросся не совсем удачно. Рот едва заметно кривился, как от внутренней боли или мрачной усмешки. В ухе болталось серебряное колечко. Черные, без блеска волосы стянуты в конский хвост грязноватой тряпицей.

– Прогуляемся. – Незнакомец показал рукой в длинной перчатке, похожей на мотоциклетную крагу, в сторону старинного кладбища.

Следователь поднял воротник и глубже нахлобучил кепку.

Стеклянное, зеленоватое небо предвещало ночной мороз. Над кладбищенскими тополями ворожили первые звезды.

– Посмотрите на это небо, на блистающие наготой тела звезд. Это огонь, что горит в сердце каждого человека и каждой звезды. Так называемая жизнь – всего лишь взбаламученный нуль, булькающая пустота, одна из фаз остывания огня, плесень, грязное отрепье на теле звезды…

Вадим вздрогнул от внезапного озноба. Этот голос вызывал у него ощутимую кожную реакцию, как скрип железа по стеклу.

– Не скрою, слушать вас было очень интересно, – глухо продолжил черный незнакомец, – но вы ошиблись адресом: быдло не способно любить и чувствовать. Когда за ним приходит всемогущая Смерть, оно даже испугаться не успевает, как червяк под подошвой. Рабы, рабы во всем…

Вадим незаметно для себя задышал чаще – видимо, сам собой включился оборонительный рефлекс. Ядовитый собеседник, несомненно, в раннем отрочестве повесил несколько кошек из брутального любопытства. Видимо, страсть к психологическим экзерсисам не оставила его и поныне.

– Им дали Бога, подарили письменность, сделали революцию. Странный народ: он ухитряется пребывать в вечной спячке, слегка почесываясь от точечных укусов терактов. Он не умеет гордиться собой, своей кровью, своей историей, языком. Даже само слово «русский» – обычное прилагательное, в отличие от имен других наций. А еще эти азиатские наслоения в психике: тяга к большому отцу, к крепкой руке, дикий бунт или тупая покорность судьбе. Народ с подрезанным корнем питается чужими плодами и годится лишь как подъяремный скот.

Вадим Андреевич чувствовал, что барахтается в липкой каверзной паутине. Этот тихий, душный голос теперь будет волочиться за ним, пятнать сгустками тления и проказы.

– Ну и зачем вы все это мне рассказываете?

– О, если Сила спрашивает «зачем», значит, она слабость! Будь проклято «зачем» и вся его родня. По лицу заметно, вам было крайне неприятно меня слушать, но вы терпели и будете терпеть… Терпимость – главный порок русских, конечно, после пьянства, и за последнее тысячелетие ваш народ прошел генетический отбор на терпимость.

Вадим злился, чувствуя поднимающуюся в нем враждебность чисто биологической природы. Неотвратимую неприязнь, замешанную на какой-то древней вражде, вписанную в багровые лабиринты генетического кода, до дна усвоенную каждой его клеткой. Как же он сразу не догадался?.. «Лев с птичьей фамилией», он же Филиппинец.

– Вас, случайно, не Лева зовут? – мельком спросил Костобоков. – Давайте знакомиться. С кем из праздных счастливцев имею честь беседовать о вещах, столь отвлеченных от презренной пользы?

– Лев Дрозд, а вашу визитку с нарочным получили-с. Чем обязан интересу следственных органов к моей персоне?

– Меня интересует, в каких взаимных отношениях вы были с пропавшим без вести Юрием Реченко.

– С Барашком? – пожал плечами поскучневший Филиппинец. – Я не жалею, что он сгинул. Внушаемый дурак, каких большинство в этом копошащемся месиве.

– Скажите, а вы знали, чем он увлекался, что искал?

– Конечно знал.

– Он рассказывал вам о каком-нибудь камне?

– Вы ошибаетесь, это я рассказал ему о камне Откровения, одну древнюю легенду о кристалле, выпавшем из короны Люцифера во время битвы Сил. Камень упал в неизмеримую бездну, сквозь планетарные кольца, пока не объявился здесь, на Земле. Это был сияющий сапфир, такой ясный и прозрачный, что насквозь были видны надписи на нем, начертанные перстом Божества. Поэтому истинно священные тексты читаются в обе стороны. Помнится, я сказал ему, что камень этот – Святой Грааль и обладающий им пожинает бессмертие.

– А какая связь между камнем и Граалем? Ведь Грааль – это чаша, в которую была собрана священная кровь.

– Как известно, библейские скрижали Завета были разбиты самим Моисеем. Из осколков алхимики страны Кемет выплавили чашу.

– Значит, камня уже не существует?

– Я этого не говорил.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.