Елена Яковлева

Городская акварель

(рассказы)

Моей семье – всем тем, кого я люблю и помню, посвящается

К читателю

Вы всматривались когда-нибудь в город? Нет, не для того, чтобы определить, достоин ли он стать фоном для селфи. Я имею в виду, смотрели ли вы на город глазами того, кто в нем живет, того, кто вечно занят, и, как бы ни спешил, всегда опаздывает? А может быть, вы смотрели на город глазами приезжего, для кого становятся привычными заботы и опасения, и кому, как ему кажется, уж точно не до романтических мечтаний? Вот и я о том же – одни вопросы, а ответы – в нас самих, в наших ожиданиях и представлениях, надеждах и стремлениях, которые, подобно акварели, растекаются по бумаге цветными лужицами, и если смешиваются, то бросают на рисунок серую тень. Но кисть художника способна научить большие и малые пятна краски быть образами, она может вдохнуть в них жизнь, заставляя их говорить с нами на языке эмоций. И я приглашаю вас к диалогу с самими собой, я предлагаю вам заглянуть в глаза героям этих этюдов, и, может быть – во всяком случае, я на это надеюсь, – что-то в зарисовках покажется вам знакомым, и тогда ваше восприятие поможет подлинному, индивидуальному и чувственному чудесным образом проступить для вас во всей его полноте сквозь размытые контуры моей городской акварели.

Школа пингвинов

Это был первый снег. Но не пушистый, густо падающий и укрывающий промерзшую землю спасительным теплым одеялом, не мокрый, налипающий на подошвы и оставляющий грязные разводы в коридоре, а колючая снежная крошка-крупа. Можно было бы даже сказать, что эти белые плотные шарики больше походили на мелкие градинки, чем на снежинки. Декабрьский ветер сначала кружил их в воздухе, сгоняя в белоснежный пчелиный рой, а потом с силой бросал о землю, и они отскакивали от мостовой и откатывались под бровку, где и лежали белыми змейками, будто ждущими, когда новый порыв ветра их подхватит и перекатит дальше, теперь уже по тротуару, под ноги спешащим по своим делам прохожим. А те продвигались по тротуару мелкими шажками, боясь поскользнуться, зябко поводили плечами, поднимали воротники драповых пальто, надвигали на глаза капюшоны болоньевых курток и плотнее застегивали под самым подбородком меховые воротники. Еще вчера была поздняя, сырая осень, а сегодня-то зима, и с этим нужно считаться.

Девочка Лика наблюдала за происходившим, сидя у окна в кресле, куда она обычно забиралась с ногами. Ей хотелось на улицу. «Разве это плохая погода, – размышляла она, – и почему все так не любят именно такую? Конечно, нужно обуваться в валенки с калошами, надевать цигейковую шубку и теплую вязаную шапку с длинными, спускающимися до пояса ушами. Нельзя ходить без перчаток, нельзя их пачкать или терять, нужно высоко поднимать колючий шарф, прикрывая им нос и рот, но ведь все равно на улице много интересного, все время что-то происходит, и каждый раз – новое».

Лике недавно исполнилось пять лет. Она жила с мамой, бабушкой и дедушкой. Раньше с ними жил еще и Ликин папа. Но примерно полгода назад что-то в доме произошло. Она не смогла бы сказать, что точно это было, но папа с мамой стали реже улыбаться друг другу. А самой Лике они улыбались порознь, и она никак не могла придумать, как же сделать так, чтобы все исправить, чтобы все было, как было раньше, совсем еще недавно.

Конечно, она помнила то, что было раньше, не то чтобы очень отчетливо, но в этом «раньше» были дни, когда в гости приходили папины мама и папа, Ликины вторые бабушка и дедушка, тетя Тамара, папина сестра со своим женихом и еще иногда другие взрослые, которые знали и маму, и папу.

А еще они все вместе играли и на улице, и дома. На улице папа сажал ее себе на плечи, и ей было видно далеко-далеко, до второго подъезда! Или можно было взять с собой на улицу пластмассовую машину на веревочке и с забавным грохотом возить ее за собой. Или можно было смотреть, как колеса этой машины проезжают по луже, когда папа вез машину через нее! Вот здорово! Иногда даже брызги летели, если машина проезжала по луже быстро-быстро, как взаправдашняя.

Дома папа читал ей какую-нибудь книжку, чаще всего ту, в которой было про Кляксу – черного кота, жившего под лестницей. Лика сама уже умела находить среди других пестрых обложек именно нужную и ловко вытаскивала эту книжку с нижней полки шкафа. Мама рисовала смешных зверей и птиц, которых Лика могла подолгу рассматривать и даже пытаться раскрашивать цветными карандашами. Последнее у нее получалось хорошо не всегда, потому что какой-нибудь карандаш всегда норовил вылезти за контур рисунка, и тогда на белом поле оставались цветные полоски от него, которые мама старательно стирала резинкой-ластиком.

Но что-то случилось, и все изменилось. Сначала папа стал приходить поздно, когда она уже ложилась спать, и они перестали играть. Потом мама стала ссориться с папой, бывала часто чем-то недовольна, почти что каждый день, и стала разговаривать с ним серьезно и коротко. А потом мама перестала улыбаться, а папа все чаще выглядел виноватым. Но они все равно продолжали жить все вместе, хотя родители и разговаривали с Ликой как-то по отдельности.

Однажды, это было на прошлой неделе, Лика была с мамой в универмаге. Они ходили по отделам, и мама там что-то выбирала, иногда она решала что-то взять домой, и тогда нужно было ждать, пока она постоит в очереди, чтобы ей это что-то дали. Рядом с лестницей был прилавок с елочными игрушками, и мама вдруг сказала Лике, что та может выбрать несколько штук к Новому году. Ах, какие же красивые были все эти шары и колокольчики, Гагарины и Деды Морозы со Снегурочками и маленьким Новым годом! Лика решила, что выберет каждому по одной игрушке.

– Ну, девочка, давай выберем… чего тебе хочется? – спросила молоденькая продавщица, одетая в голубоватый форменный халатик, украшенный серебристой канителью, отчего она была сама похожа на Снегурочку.

«Вот этот колокольчик, пожалуйста», – хотелось сказать Лике, но она просто указала на него рукой, слегка дотронувшись до его блестящего бока.

– Какой красивый! Кому ты его подаришь? – продолжала продавщица.

Она свернула кулек из оберточной бумаги, как всегда делала другая продавщица, в кондитерском отделе, когда они там покупали карамельки.

– Маме, – тихо сказала Лика. – А вот этот – бабушке!

Она взяла еще один колокольчик, но другого цвета. Потом в бумажный кулек отправился красивый зеленый шар для дедушки и смешной заяц с барабаном для самой Лики.

– А для папы что ты выберешь? – не унималась продавщица-Снегурочка.

Лика задумалась, ее глаза разбежались, все игрушки были такими сияющими, праздничными и немного таинственными, ведь до Нового года еще много дней, и их нужно принести домой, спрятать на шкафу и доставать потом только, когда в дом придет настоящая, живая елка!

– Вот. – Лика указала на фигурку мельницы, собранную из продолговатых и круглых бусин. Она повернулась к маме, стоявшей у нее за спиной и поддерживавшей ее, пока Лика выбирала игрушки на высоком прилавке, до которого, стоя на полу, она не смогла бы достать. – Это – папе!

Она была уверена, что мама одобрит ее выбор и наверняка скажет что-нибудь ободряющее, но мама почему-то заспешила уходить. Она спустила Лику на пол, торопливо расплатившись, взяла бумажный конус с игрушками, сунула его в хозяйственную сумку, и они ушли. Почему маме не понравилась блестящая мельница из бусин, Лика не поняла.

Ну конечно, в доме происходили и другие странные вещи. Вот, например, Лике сказали, что папа в командировке, но он скоро приедет. Она ждала, спрашивала о нем, даже с бабушкой обсуждала, какая погода там, куда папа уехал. Ей казалось, что всем должно было быть интересно, где папа, что он делал и почему не звонил.

«Наверно, у папы в кармане опять закончились двухкопеечные монеты, – вспоминала Лика. – Как тогда, когда мы гуляли, а папе нужно было позвонить какой-то Ляле. Монетки у него в кармане не было, и он купил газету в киоске, чтобы продавщица ему монетку дала. Тогда папа и позвонил из автомата на углу, опустив двушку в него». Лика помнила, что она его тогда спросила, почему он не позвонил из дому, ведь для домашнего телефона не нужно было бы искать монетку. И папа как-то не нашелся, что ответить, просто поднял ее на руки, и они побежали домой, чтобы успеть посмотреть мультики по телевизору.

Прошло несколько дней, и снова было воскресенье. Все были дома, а папы не было. А потом он вдруг пришел, но без чемодана почему-то. И побыл дома совсем недолго, о чем-то поговорил на кухне с мамой, взял какие-то книги и снова ушел. Должно быть, далеко уехал, потому что там, похоже, не было телефонов. Если бы были, он бы обязательно позвонил домой.

Лика больше не спрашивала, когда папа приедет. Ей показалось, что ее вопросы расстраивали маму, и та принималась вытирать глаза. А однажды Лика услышала, как бабушка сказала маме, что все хорошо, что Лика уже его не помнит, потому что о нем не спрашивает. Лике было очень обидно. «Какие же странные, эти взрослые, – думала она. – Почему они думают, что если не говоришь о чем-то, то не помнишь?»

Лика папу ждала. Она видела, как мама собирала его вещи и складывала их в чемодан, стоявший обычно под столом. Рядом с чемоданом оказалась стопка книг и журналов, аккуратно перевязанная тесьмой. Лика подумала, когда папа вернется, он сразу найдет свои вещи, когда они ему понадобятся. Всякий раз, когда она залезала под стол поиграть в какую-нибудь свою детскую игру, она незаметно для себя самой проверяла, стоит ли там чемодан. Раз чемодан стоял, значит, папа еще не приходил. А раз так, то совсем скоро уже придет, и Лика его точно увидит!

Но однажды она гуляла во дворе и около мусорника увидела несколько знакомых журналов из папиной стопки – той, что была под столом. Сначала она не поняла, как могло случиться, что кто-то их вынес на улицу. Потом она подумала, что мама выбросила эти журналы случайно. «Разве можно выбрасывать чужие вещи? – думала Лика, сидя на лавочке во дворе. – Нет, мама бы так не сделала. И бабушка тоже. Только папа мог их выбросить».

И тут в нее будто холодок сомнения закрался. Ведь если папа выбросил журналы, он приходил. А как же она его не видела? Может, он прошел в дом как-то незаметно и ждет ее там? Лика бегом бросилась домой, сразу же заглянула в комнату, залезла под стол – чемодана там больше не было. Как же так?! Как же он мог с ней не повидаться? Может, он спешил? «Ладно, – решила она. – Спрошу у мамы».

Вечером Лика спросила, куда исчез чемодан. Мама и бабушка переглянулись, и бабушка сказала, что отдала его тете Маше, потому что та попросила, ей он был нужен. Дедушка, читавший газету во время этого разговора, возмущенно свернул ее и вышел из комнаты.

«Значит, правда, – думала Лика, – он приходил, а со мной решил не встречаться». И ей показалось очень несправедливым, что один человек другого ждет, а другой даже видеть его не хочет. Она решила, что маме и бабушке ничего не скажет. Она же не маленькая, в самом-то деле, и все понимает!

И теперь она знала, что папа очень-очень далеко где-то и что они теперь живут без него, а он – без них. Ей казалось, что папе грустно и одиноко, и ей очень хотелось ему позвонить или, может быть, нарисовать для него рисунок – вот хотя бы этот снег, тот, что за окном, – но она не знала ни номера телефона, ни адреса. И спросить было не у кого, потому что дед Лева на эту тему вообще ни с кем не разговаривал «принципиально», как он говорил, мама всегда расстраивалась, отворачивалась и не отвечала, а бабушка, конечно, ответила бы, но что-то Лике подсказывало, что все равно не стоило ее спрашивать. Нужно было просто… подрасти самой, и все бы прояснилось.

Вообще вот это «нужно подрасти» все чаще становилось для нее ответом на многие ее детские вопросы. Лика как-то вдруг повзрослела и догадалась, что о многом из того, о чем люди говорят, можно узнать и без их рассказов и ответов. Можно просто за ними понаблюдать, и станет понятно. Это как во взрослом кино, когда на экране и действие какое-то происходит, и люди разговаривают о чем-то, но если спросить кого-нибудь в зале, о чем, то и не скажет никто. Зато всем им понятно, как герои друг к другу относятся, например.

И вот наконец поставили елку. Это было целым событием! Сначала дед Лева собрался и поехал на рынок. Его долго не было, почти что до обеда. А потом он вернулся с чем-то обернутым бумагой и обвязанным бечевкой. Этот большой и пахнувший хвоей сверток и оказался живой елкой! Когда сверток развернули, елка расправила темно-зеленые лапы-ветки и заполнила бы собой почти что всю большую комнату, если бы бабушка Мила не освободила для нее просторный угол у балконной двери.

И тут началось самое интересное – установка. Дед Лева сказал, что елку поставит в крестовину на растяжках. Сказано – сделано! Он сходил к соседям и принес ящичек с инструментами. На полу большой комнаты разложились разные необычные предметы, от пилы и молотка до гвоздей всех размеров и маленьких блестящих скоб. Дед Лева поставил елку на пол, придерживая за ствол, и все убедились, что она выше потолка, что верхушка в него упиралась. Так, понятно – он ловко отпилил от ствола снизу и топором немного подровнял нижнюю его часть. С антресолей достали крестовину, и у елки появилась опора, на ней она могла бы стоять на полу. Осталось сделать какие-то таинственные «растяжки», но дед Лева знал как. Постукивая молотком, он вбил две блестящие скобки в плинтус с одной стороны угла, обвязал елку в средней части бечевкой и свободный конец бечевки закрепил в скобах. С другой же стороны елку привязали к батарее, что было вообще нетрудно сделать. Ой, как же здорово смотрелась елка! А как пахла лесом и новогодними чудесами – м-м… на всю квартиру!

Наряжали лесную красавицу уже вечером. Сначала – лампочки! Оказалось, что, пока гирлянда лежала свернутой в коробке на антресолях вместе с остальными игрушками весь год, в ней отошел какой-то контакт. Лампочки разложили на полу, и дед Лева проверил каждую, нашел ту, что не горела, и ее заменили на запасную. Конечно, новая лампочка была совсем маленькой и без цветного фонарика, но они придумали, что нужно было сделать. Выяснилось, что если покрасить лампочку гуашью, то она светит цветным, веселым огоньком! Так и сделали. А потом устанавливали немного походившую на светофор верхушку в виде шпиля, под которым были укреплены одна под другой три полусферы с сердцевинами разных цветов. Ну, и понеслось! В ход пошли стеклянные, блестящие игрушки в виде шаров и колокольчиков, смешных зверушек, блестящих ракет со звездой на борту, маленьких и больших Дедов Морозов и Снегурочек, зайцев, диковинных птичек, льдинок и снежинок. Поверх всего этого великолепия набрасывалась разноцветная блестящая мишура. В каждом доме ее укрепляли по-своему. Можно было привязать несколько полосок к верхним веткам так, чтобы они ниспадали до полу, а можно разместить мишуру на ветках горизонтально, как если бы она была драгоценным украшением на шее, талии и юбке елки. Все! Как только под елкой встали в караул большой Дед Мороз и большая Снегурочка, можно начинать ждать чудес, хотя времени для этого оставалось предостаточно – целых четыре дня!

Последние дни уходившего в историю года были хлопотными – все старались доделать незавершенные дела, поздравить с наступающим родных, друзей и сослуживцев, купить что-нибудь в подарок для каждого члена семьи, раздобыть что-нибудь вкусненькое к новогоднему столу, да и сам этот стол приготовить – кто колдовал над домашними тортами под иностранными названиями «Наполеон» или «Баядерка», а кто-то пек пирог с яблоками и корицей. Эти запахи, в сочетании со свежим ароматом мандаринов, не только наполняли малогабаритные квартиры, они создавали в них праздничную атмосферу.

Лика радовалась предстоящему событию и выходному дню, который шел вслед за ним, вместе со всеми. Она представляла, как они пойдут в парк, где снег лежал уже везде, на всех газонах, и станут кормить воробьев и голубей прямо на дорожках, как сходят посмотреть на большую елку, установленную в парке, и как она сможет покататься на санках с горки. Вернее, это была не совсем горка, а одна из аллей парка, спускавшаяся под горку, там дети постарше лихо съезжали на санках, но в прошлую зиму ей никак не удавалось самой съехать вниз, потому что санки застревали, и папе приходилось ее подталкивать. А в эту зиму-то она прекрасно съедет!

Когда она думала о том, с кем пойдет в парк первого января, иногда ей казалось, что это будет мама, а иногда – дед Лева. Мысль о том, что может появиться папа и она пойдет с ним, почему-то казалась немного опасной, но она не очень хотела думать, почему.

Папа позвонил днем тридцать первого и разговаривал с бабушкой Милой. Лика видела, как бабушка стояла в коридоре у телефона и поправляла на платье изящный кружевной воротничок, глядя на свое отражение в висевшем на стене зеркале. Разговаривала она ровным, даже доброжелательным тоном, только рука, которую она подносила к кружеву воротничка, немного подрагивала. Когда разговор закончился, бабушка сказала Лике, что завтра днем придет папа и что они пойдут гулять или в кино – куда она захочет.

– А разве он не зайдет к нам? – спросила Лика. – Вон сколько еды останется вкусной, а еще «Наполеон»!

– Если ты пригласишь, может, и зайдет. Ты сама его спросишь, не хочет ли он выпить с тобой чаю. – Выражение лица бабушки Милы осталось спокойным, как если бы речь шла о пассажире в автобусе, которого нужно спросить, не выходит ли он на следующей остановке.

– Я спрошу, ба. Твой «Наполеон» такой классный! – сказала Лика и добавила: – А мне можно доесть крем из миски, ты ведь уже намазала коржи?

– Конечно можно, солнышко, иди, я тебе дам ложку, и ты все подберешь. – Голос бабушки Милы вновь стал теплым, и задорно улыбнулись ее карие глаза.

Новый год наступил секунда в секунду. Все подняли бокалы, шумно заговорили, начали обмениваться приветствиями и пожеланиями, снова ожил телефон, с черно-белого экрана телевизора раздались поздравления, заиграла музыка – начался январь нового года.

У Лики слипались глаза, но она все равно попробовала и оливье, и свекольную шубу от селедки под шубой, и картофельный салат с квашеной капустой. Его она особенно любила. Бабушка Мила всегда его готовила и говорила, что он «не вызывает аллергии, в нем все ингредиенты натуральные».

В гостях у них были тетя Клава и Дмитрий Денисович – соседи по лестничной площадке. Тетя Клава прекрасно пела, и скоро ее попросили об этом. Она начала какую-то песню, все поддержали, веселье продолжилось. Потом еще все танцевали под проигрыватель. Словом, был настоящий праздник.

Лика получила в подарок плюшевого слоненка с мягким, чуть вздернутым хоботом и блестящими глазами-пуговками. Сама же она нарисовала по рисунку для всех. И один, на котором у нее получилась кружевная снежинка, она приготовила на завтра – для папы.

На следующее утро, когда все могли спать допоздна и никуда не спешить, Лика проснулась раньше всех. Она тихонько пробралась в ванную комнату и стала старательно чистить зубы и причесывать волосы. Она подумала, что в новом году у нее все должно идти по-новому, чтобы никто ее не подгонял и не напоминал двести раз, что и когда ей нужно делать.

В дверь ванной комнаты заглянула бабушка.

– Доброе утро, ба. Я уже встала и умылась, – сообщила Лика.

– Молодец, ты совсем уже большая! – кивнула бабушка Мила. – Пойдем на кухню, найдем тебе в холодильнике что-нибудь, что ты любишь.

«Я совсем большая! – думала Лика, с аппетитом уплетая котлету с картофельным пюре. – Я спрошу его, не хочет ли он снова жить с нами. Может, он передумал жить отдельно и попросится обратно?»

После завтрака Лика нарядилась в новое платье и стала ждать. Мама и дед Лева вдруг засобирались и ушли, сказав, что им нужно навестить кого-то из знакомых. Бабушка Мила принялась мыть посуду на кухне.

Лика смотрела в окно, выходившее во двор.

Вот вышел гулять с собакой сосед с четвертого этажа. Сеттер Харви радостно носился по двору, принюхивался к выпавшему за ночь свежему снегу, ложился в него, зарываясь носом, затем подскакивал и с радостным лаем вновь несся куда-то гонять из-под припаркованных во дворе машин дворовых кошек и выискивать незнакомые следы.

А вот вышла вынести мусор тетя Клава. Она проплыла через двор наискосок и, открыв дверь мусорника, вывалила туда из своего большого эмалированного ведра все, что накопилось в ее доме за время подготовки к праздничному вечеру.

Через двор прошли еще какие-то незнакомые люди, наверное, чьи-нибудь гости, наконец-то отправившиеся по домам.

Еще через какое-то время появился папа. Лика сразу узнала его, хотя он и был не один. Рядом с ним шла молодая женщина с коляской.

Они вошли во двор все вместе, какое-то время постояли, переговариваясь, и женщина с коляской направилась обратно в сторону подворотни, ведшей на улицу. Папа же проводил ее взглядом, а потом решительно открыл дверь их подъезда и вошел.

На звонок бабушка Мила отозвалась тотчас же. Она открыла ему дверь и сказала:

– Здравствуйте, Игорь. С Новым годом. Лика ждет вас.

– Здравствуйте, Милица Васильевна. Спасибо. С Новым годом. – Голос папы звучал не очень уверенно. – Лика, я пришел, ты где?

– Папа! – Лика подбежала к нему, он ее обнял, поцеловал и поднял на руки. – С Новым годом, папа. Как твои дела?

– Ничего, заяц, мои дела. С Новым годом. А твои?

– Мои – нормально! Вчера у нас были гости, я досидела до самого Нового года, только потом пошла спать. Я теперь большая!

– Да ты просто молодец! Ну что, пойдем, погуляем?

– Пойдем.

Лика немного замялась, не зная, как правильнее поступить. Потом решила ничего ему не говорить, ведь женщина с коляской могла их и не дождаться на улице, а бабушка Мила ее все равно не видела – окно кухни выходило не во двор, а на улицу. Лика быстро начала собираться, папа помогал ей натягивать валенки и застегивать шубу.

На улице гуляло совсем мало народу, был яркий морозный день. Лика шла за руку с папой, чуть подпрыгивая от удовольствия. Он рассказывал ей что-то о том, как живут пингвины в Антарктиде и как они выпрыгивают на льдину стоя. Лика смеялась, она попросила его показать, как именно выпрыгивают пингвины, это у него получилось очень смешно. Она и сама так подпрыгнула, они оба рассмеялись.

– Игорь, куда вы так бежите? Я же за вами не поспеваю, – неожиданно прозвучал женский голос откуда-то сзади.

Лика и папа остановились, посмотрели друг на друга и обернулись.

Женщине с коляской уже почти удалось их догнать. Она смотрела на них оценивающе – ей показалось, что мужчина и ребенок очень похожи, ребенок – просто копия мужчины. Мужчина был ее мужем и отцом ее сына, а ребенок – его дочерью от первого брака.

Лика не смотрела в сторону женщины с коляской, она смотрела в лицо ему. Ей было важно, что он ей скажет вот в эту самую первую минуту, что он ей скажет…

Папа присел перед ней и, подняв воротник ее цигейковой шубки, проверил, не слишком ли туго завязан под ним шарф. Затем он совсем недолго помолчал и сказал:

– Лика, ты знаешь, у тебя есть брат. Хочешь с ним познакомиться?

Лика радостно обняла его. «Какой же он молодец, что не забоялся», – подумала она.

Папа встал, снова взял ее за руку, и они подошли поближе к женщине с коляской.

– Здравствуйте, с Новым годом, – сказала ей Лика.

– Здравствуй, Анжелика. Меня зовут Ольга Александровна, можешь звать меня тетей Лялей.

– Зачем же, Ольга Александровна. Я легко запомню ваше имя. – Лика улыбнулась и сразу поджала губы. Она не была полностью уверена, что улыбаться женщине было правильно. – Можно я посмотрю на моего братика?

Лика обошла коляску и заглянула под козырек. Там спал розовощекий малыш с соской во рту.

– Совсем маленький. Еще не ходит? – спросила она.

– Павлу всего семь месяцев, но ведь дети быстро растут, ты же знаешь. Вон какая ты у меня вымахала. – Папа обнял Лику за плечи, затем положил руку на ручку коляски и несильно качнул ее, как будто укачивая малыша.

Ольга Александровна настороженно переводила взгляд с мужа на Анжелику, и только тогда, когда она посмотрела на мирно спавшего сына, к ней вернулись уверенность и спокойствие.

– Ладно, пап, – сказала Лика и протянула ему сложенный вчетверо листок. – Вот, я нарисовала снежинку, ты потом Павлику передай, не забудь. А сейчас вы идите, погуляйте, пока солнце. У меня дома дел много. Извини, пап. Я позвоню тебе, можно?

– Конечно, заяц, конечно. У Милицы Васильевны – у бабушки Милы – есть номер. – Папа, казалось, не был уверен, как ему поступить. – Ты правда хочешь вернуться домой?

Он снова присел, их глаза встретились.

– Правда, пап. Понимаешь, Павлик же спит, а мы хохочем, шумим тут над ним. Он подрастет, мы втроем поиграем в пингвинов в Антарктиде, да?

– Прости меня, Лика. Я не думал, что так выйдет. Так получилось. А мама как?

– С мамой все будет нормально. Я прослежу. – Лика улыбалась. – Отведи меня к бабушке Миле, пожалуйста.

Затем она еще раз взглянула на Павлика и подумала, что иметь брата здорово, не каждому выпадает такая удача.

– До свиданья, Ольга Александровна. Мы сейчас.

Вдвоем они завернули за угол, прошли мимо телефона-автомата и вошли во двор. Снова пошел снег. Теперь он падал мягкими, как будто ватными хлопьями. Во дворе было тихо, только ворона иногда могла каркнуть, но и она примолкла.

– Ты, пап, не говори бабушке, что ты с Павликом приходил, она переживать станет, а мама – плакать. Я скажу, что у меня живот разболелся, ладно? А потом, когда сможешь, ты приходи один, мы с тобой поиграем во что-нибудь, а?

Игорь обнял дочь. Она действительно повзрослела за то время, что он ее не видел. Он протянул ей новогодний подарок – книгу о пингвинах.

Вместе они поднялись на второй этаж, Милица Васильевна открыла им дверь, Лика попрощалась, и он ушел.

– Ну, живот схватило? – спросила бабушка Мила, хитро прищурившись.

– Да, ба, селедка под шубой не пошла… – отшутилась Лика.

Она прошла в свою комнату и открыла книгу. Там было много иллюстраций, и на одной из них была изображена пингвинья школа, в которую Пингвин вел за руку двух пингвинят. Папа подписал под одним «Лика», а под другим, поменьше, «Пашка».

– Знаешь, – сказала бабушка Мила, войдя в комнату и подсаживаясь на диван рядом с Ликой, – ты всегда будешь старшей сестрой. Это прекрасная роль – трудная, но благородная.

– Ба, ты знала? – изумилась Лика.

– Конечно, – вздохнула Милица Васильевна и притянула ее к себе, поглаживая по голове. – Конечно, я знала, и мама твоя с дедом – тоже. Но первый удар приняла ты, потому что ты уже взрослая, да?

– Угу, – кивнула Лика. – А можно мне «Наполеона» кусочек?

– Можно, и даже два, – светло улыбнулась бабушка Мила.

Лика же подумала, что в наступившем тысяча девятьсот шестьдесят восьмом она еще, пожалуй, побудет маленькой – во всяком случае, сегодня! 2020

Игра со спичками

Ликин дед Лева – Лев Андреевич – был необыкновенным выдумщиком и затейником. И вовсе не потому, что ему нечем было заняться или его ничего всерьез не интересовало. Как раз совсем наоборот – он был не просто прекрасно образован, он был исследователем явлений жизни во всем их многообразии. И Лика, конечно, знала, где он работает – в Академии наук. Там Лев Андреевич заведовал лабораторией.

Лика в детский сад не ходила. Бабушка говорила, что там сквозняки, а у нее слабое горло, и было решено, что до школы, еще пару лет, Лика останется дома. А поскольку жили они напротив университета, где преподавали и бабушка, и мама, кто-нибудь да всегда был дома с Ликой, а если и уходил «на пары», то это было всего на пару часов, в пять лет она могла бы и сама себя занять чем-нибудь на такое-то время.

А дома у Лики было интересно. Столько книг – хочешь с картинками, хочешь – без. Можно рассматривать альбомы с репродукциями больших цветных картин, «полотен», как поправляла Лику бабушка Мила. Можно рисовать, придумывать разные забавные истории и разыгрывать их с игрушками. А то и потихоньку снять со средней полки черный виниловый диск и ловко установить его на вращающемся поле радиолы «Ригонда». Если повезло тихонько опустить на диск пластмассовую лапу с иголкой звукоснимателя, то можно послушать балет-сказку «Спящая красавица», например. Да мало ли еще что можно придумать – было бы желание! Желание же познавать мир и то, как он устроен, у Лики было. Потому она особенно любила, когда дома с ней оставался дед Лева.

Во-первых, дед Лева был известным в их семье кулинаром. Он действительно много знал о разных продуктах и блюдах, которые из них человек может приготовить, иногда об этом говорил. Но чаще всего, когда ему выпадало соорудить для Лики и себя какую-нибудь еду, он варил кашу. Ай, какая же это была вкусная каша – пшенная, перловая или гречневая! У деда Левы каша никогда не пригорала, не бывала жидкой или слишком сухой, не казалась каким-нибудь «детским питанием», его каша была отдельным, вполне взрослым блюдом, которое подавалось в глубокой тарелке с глазком сливочного масла внутри аппетитной горки! И есть такое блюдо Лике следовало, по методу деда Левы, деревянной ложкой – он считал, что так аутентичнее, как он говорил, да и вкуснее, как думала сама Лика. К каше можно было чего-нибудь добавить, например бабушкину котлету или пару кружочков вареной колбасы, но лучше всего – и это Лика тоже считала лакомством – тушенку из металлической банки, которую нужно было открывать специальным «опасным» ножом с каким-то кривым лезвием и деревянной ручкой. Но, конечно, дед Лева консервы открывал обычным большим ножом для резки хлеба, с пары ударов всего.

Лев Андреевич прошел всю войну, вернулся старшим лейтенантом с медалями и орденами, но об этом черном и страшном периоде жизни страны, да и всего мира, конечно, он говорить не любил. И не любил, когда при нем кто-нибудь пускался во фронтовые воспоминания. Зато он кормил Лику фронтовой кашей и ходил с ней в парк, где был пневматический тир. Там Лика стреляла по банкам и смешным металлическим зверушкам, которые переворачивались или начинали вертеться на своих подставках, если ее выстрел оказывался метким.

А во-вторых, в хорошую погоду они с дедом Левой отправлялись гулять. Сначала долго обсуждали, куда пойдут, что там увидят, что станут делать, потом собирались, выбирали, во что одеться и что взять с собой. Дед Лева до блеска начищал им обоим обувь, и они выходили и сначала шли, а потом ехали куда-нибудь, иногда даже на такси, но чаще на троллейбусе – он останавливался под домом.

Маршрутов у деда Левы было много. Однажды он с Ликой поехал на железнодорожный вокзал. В те годы проход к путям был практически беспрепятственным, да и платформ было не так уж и много. Конечно, пригородные поезда сновали туда-сюда весь день, а вот поезда дальнего следования степенно стояли на запасных путях. И пока составы отдыхали от пройденных ими сотен километров, вокруг них ходили люди в телогрейках, ватных штанах, заправленных в сапоги, кепках и больших рукавицах. Они постукивали специальными металлическими молотками по каким-то им одним известным «узлам и деталям», ловко взбирались по лесенкам в кабины, что-то там проверяли, налаживали, регулировали, а могли и отогнать состав на какой-нибудь другой путь, если получали такое указание своего начальства. Дед и Лика пошли смотреть, как обслуживался состав. Стояли они поодаль, конечно, чтобы «не мешать людям работать», как говорил дед Лева, и не нарушать правила техники безопасности.

В то воскресенье на путях стоял новенький поезд. Такой красивый! Вагоны все блестящие серо-голубые, а локомотив – черный и как лакированный – очень стильный был состав! Так или иначе, Лика стояла и издали рассматривала это чудо. Лев Андреевич закурил, и тут к ним подошел человек в неброской одежде. Лика видела, как мужчины негромко переговаривались какое-то время, а потом Лев Андреевич обратился к ней:

– Лика, можно тебя на минутку. – В уголках его глаз пряталась улыбка.

– Да, я здесь! – Она подбежала к нему и взялась за его большую руку своей маленькой.

– Вот, Павел Олегович предлагает показать тебе кабину машиниста. Ты хочешь посмотреть, как там все устроено?

– Ой, конечно, я хочу! Зд-о-о-о-о-рово! – Лика вся сияла.

– Ладно, тогда пойдем. – Лев Андреевич затушил сигарету, бросил окурок в урну, и они пошли.

Павел Олегович, а именно так звали молодого человека в сером болоньевом плаще, ловко подхватил Лику на руки, и все вместе они отправились к составу, переступая через рельсы и обходя какие-то ящики и механизмы, видимо, около них временно оказавшиеся. Когда они подошли к локомотиву, из окна высунулся человек в фуражке. «Машинист», – подумала Лика.

– Иван Михалыч, покажи девочке кабину, будь добр! – Павел Олегович обратился к машинисту.

Михалыч смерил всех троих взглядом и кивнул, сделал жест рукой, чтобы они подошли к лесенке, ведшей к нему наверх. Павел Олегович передал ему Лику, и та оказалась в самой настоящей кабине машиниста! Ух, это было необычно и интересно, конечно! Она представила себе, как такой большой состав ведет Иван Михалыч, как он смотрит вдаль, как переключает скорость вот этими рычагами, как открывает двери нажатием вот этих кнопок! Да много еще чего он там делает, пока пассажиры спят на своих полках, а вагоны постукивают колесами. От машиниста пахло каким-то маслом и еще чем-то химическим, но улыбался он открыто, и Лике было весело.

Потом они с дедом Левой шли домой, не сразу сели на троллейбус, а, наверное, целую остановку прошли, разговаривая. Он ее спросил:

– А что тебе запомнилось лучше всего? Ведь все было для тебя новым, ты же раньше не видела близко людей, которые водят поезда.

– Тяжелая у них работа, я думаю… – сказала Лика. – Они там так и живут, среди поездов, на вокзале?

– Нет, конечно. У них у всех есть дом, как и у нас с тобой. А дома у них семьи, дети, у кого-то внуки. Они живут так же, как мы, просто твоя мама ходит на работу в университет и преподает там студентам, а Иван Михалыч приезжает на свою смену в депо, чтобы водить поезд. Понимаешь?

– Да. Я понимаю. А Павел Олегович – он кто? Он тоже водит поезд?

– А Павел Олегович следит за тем, чтобы Ивану Михалычу никто не мешал водить поезд и чтобы, когда ты в вагон поезда сядешь, это было безопасно.

– А о чем ты с ним разговаривал? Он же сам к нам подошел, я видела.

– Ну, он подошел, представился, я ему представился. Он спросил, что мы тут делаем, я сказал, что хотел тебе показать, как функционирует вокзал, как устроено железнодорожное сообщение. А дальше ты знаешь. Ты же понимаешь, с людьми нужно разговаривать, всегда, в любой ситуации, нужно уметь находить с ними контакт – одному человеку не выжить, а всем вместе… Вон, посмотри вокруг, какие машины едут, какие дома строятся – это все люди делают, каждый на своем месте.

– Значит, и мы с тобой, дед, тоже строим эти вот дома?

– Конечно. Ты все правильно поняла. В следующее воскресенье мы можем поехать посмотреть, как на левом берегу идет стройка, хочешь?

– Да, дед, поедем! – Она обняла его за шею, потому что к тому моменту у нее уже сильно устали ноги и он нес ее на руках.

С дедом Левой мир был таким интересным, и, что особенно ей нравилось, в этом мире не было деления на взрослых, с их взрослыми, непонятными делами и словами, и детей, которым либо все можно, либо ничего нельзя. В мире деда Левы всем можно было интересоваться, потому что очень многое можно было объяснить, а то, что нельзя было сразу понять, следовало изучать.

Однажды, в начале зимы, они шли вдоль парка, Лев Андреевич – по тротуару, как и все остальные, а Лика – по высокому гранитному бордюру, держась за его руку. Шли и разговаривали о том-о сем.

– Дед, вот скажи, ты знаешь ответы на все вопросы, которые тебе могут задать? – неожиданно спросила Лика.

– Нет, не на все. Но когда мне задают вопрос, я сначала пытаюсь понять, кто и для чего меня спрашивает, а потом уж отвечаю. А почему ты спросила?

– Да так, просто. Ты всегда говоришь, что не обо всем нужно спрашивать, что можно понять то, что непонятно, изучая это что-то. А изучать трудно, как ты думаешь?

Лев Андреевич взглянул на нее проверить, не шутит ли она. То, что у Лики было чувство юмора, он знал. Но девочка была серьезна.

– Изучать интересно, Лика. Вот, понимаешь, иногда что-нибудь с тобой или в твоем присутствии происходит, а ты не понимаешь, что это. Бывало с тобой такое?

– Ой, да каждый день почти что так и бывает, – кивнула она.

– Ну вот. И что ты делаешь в такой ситуации? Вспомни, как ты себя ведешь. Ты начинаешь приставать к окружающим с вопросами, нетерпеливо ждешь ответов? Может, ты бросаешься на пол в слезах, требуя внимания? Что ты делаешь, если что-то не понимаешь?

Лика остановилась и внимательно посмотрела ему в глаза.

– Что ты такое говоришь? Я же никогда себя так не веду! – решительно сказала она и, подумав, добавила: – В прошлом году один раз только что-то такое было, но это было очень некрасиво, мы же с тобой об этом тогда говорили, и я извинилась, ты же помнишь?

– Я помню. Вот видишь, так ты себя больше не ведешь, верно? А как ты поступаешь?

– Я смотрю и слушаю, кто и о чем говорит. Это похоже на то, когда смотришь какой-нибудь серьезный фильм, и вдруг непонятно, что происходит. Раньше я не знала, что мне делать, и спрашивала кого-нибудь, кто этот человек, а кто тот, и чего они хотят.

– Вот, ты уже почти нашла ответ. И…

– И мне говорил кто-нибудь: «Отстань, не мешай», и мне было обидно. А теперь я знаю, что если в кино что-то сразу непонятно, то ничего страшного, нужно дальше смотреть, и станет понятно – ну, не сразу, то есть по чуть-чуть.

Лика захихикала и даже подпрыгнула пару раз, а дед Лева раскинул руки и страховал ее, чтобы она случайно не соскользнула с бордюра.

– Молодец. Изучать и значит наблюдать, анализировать, искать ответы на интересующие тебя вопросы. И это нетрудно, если у человека развита наблюдательность, например, или если он точно знает, что он хочет увидеть, и именно это ищет. То есть если человек умеет четко сформулировать свою задачу, а тогда уж – искать способ ее решения. Так понятно?

– Понятно, дед.

– А раз понятно, то могу предложить тебе участие в эксперименте.

– Как это?

– А вот мы и проверим на практике, как это выйдет. Интересно тебе?

– Конечно! Давай проверим, мне интересно!

Глаза у Лики загорелись, и это было для Льва Андреевича самым важным в их общении. Он приобнял внучку, поправил на ней шарфик, чтобы не поддувало, и как бы между делом сказал:

– Вот, смотри, берем спичку, зажигаем!

В руках у деда Левы появился коробок спичек, из которого он вытащил одну и чиркнул ее серной головкой о шершавую узкую сторону коробка. Спичка вспыхнула, он дал ей погореть пару секунд, дунул, она погасла, и от нее осталась палочка с черным хвостиком.

Лика завороженно наблюдала за всеми этапами подготовки эксперимента.

– Теперь смотри внимательно: мы прикрепляем спичку к столбу, вот, с задней стороны, где выемка, видишь? – Лев Андреевич подошел к фонарному столбу, действительно нашел в нем выемку в бетонной балке, из которой столб был сделан, и приладил спичку к бетону. Спичка пристала очень хорошо, надежно, там ни ветер, ни снег ее бы не отлепили.

Лика наблюдала сосредоточенно.

– Так, готово! Теперь осмотрись, убедись, что ты понимаешь, где находится столб, какой он, как стоит, что вокруг него.

Лика повертела головой направо-налево. Ей не очень было понятно, что значит «осмотрись», но интуитивно она догадалась, что этот столб ей нужно для чего-то запомнить.

– Готово! Я осмотрелась! Теперь что делаем?

– А все, теперь идем домой!

Лев Андреевич взял ее за руку, помог спрыгнуть с бордюра, и они пошли к дому. На город стали опускаться зимние сумерки, зажглись фонари. Лика обернулась посмотреть, зажегся ли свет над ее столбом, и когда убедилась, что все было в порядке, спросила:

– А что дальше будет? Это ведь волшебная спичка, да? Мы потом придем, а она превратится в целую? Я угадала?

– Не совсем. Но мы к ней придем еще.

– Правда, дед, еще придем? А когда? Завтра?

– Недели через две, я думаю.

– Как это? Это же очень долго!

– Ну, ничего. Ты же хочешь узнать результат эксперимента?

– Да, я хочу.

– Тогда не рассказывай маме и бабушке, мы им потом расскажем, когда получим результат, договорились?

– Договорились, деда. Я подожду.

– Вот и умница. Не замерзла?

– Немного совсем. Но мы же уже дошли.

Они нырнули в подворотню своего двора и уже через четверть часа пили дома горячий чай с яблочным пирогом, который так вкусно удавался у бабушки Милы.

Но уже наутро у Лики поднялась температура, она все-таки простудилась. Ее одели в шерстяную кофту поверх пижамки, уложили в кровать и вызвали врача. Доктор пришел, посмотрел ей горло, пощупал ее увеличенные железки на шее, прописал постельный режим и обильное питье. Еще выписал какие-то таблетки, за которыми мама тут же сходила в аптеку. Дед Лева был очень расстроен, что не уследил и она простудилась на прогулке в парке. Но Лике он виду не показал. Он взял лист бумаги и нарисовал для нее график, чтобы можно было мерить температуру по часам: утром, днем и вечером. И он сам следил за тем, чтобы она пила лекарства и полоскала горло не кое-как, а как положено.

Лика проболела с неделю, потом еще дней шесть лечила остаточный кашель, просто сидела дома – на всякий случай. Тем более что на улице был приличный мороз и мало кто из ее друзей по дому и двору выходил кататься на санках с горки в парке. Про эксперимент она не заговаривала – наверное, забыла о нем. Впрочем, отвлечь ее внимание от эпизода со столбом как раз входило в планы деда Левы.

И вот наконец, по прошествии достаточного количества дней, Лев Андреевич и Лика вновь шли вдоль парка.

– Лика, ты не забыла, что мы проводим эксперимент? – неожиданно спросил он.

– Нет, я не забыла. А разве мы не провели его уже?

– Мы его закончим сегодня. Ты готова?

– Готова. А что нужно делать?

– Нужно найти ту самую волшебную спичку, которая нам в этом поможет. Ты сможешь?

Лика удивленно взглянула на деда Леву, но тот смотрел на нее с улыбкой. Она поняла, что отказываться находить волшебную спичку было нельзя.

– А где она? – неуверенно спросила девочка.

– Она там, где ты ее видела в последний раз. Помнишь, где это было?

– Да, на столбе, с его обратной стороны.

– Ну, давай найди ее.

Лика посмотрела налево, потом направо, потом прямо, потом обернулась. О ужас, все столбы оказались одинаковыми, и их было много, может, даже и больше десяти. Считать она умела до шестнадцати. Где же нужный столб? Лика сосредоточилась. Она попыталась вспомнить, как они прикрепляли спичку и как дед Лева ей сказал осмотреться. А что она видела, когда осматривалась? Что-то же она запомнила? Что-то, что было возле столба… Что же это было? Она подумала еще. Там, за столбом, в парке стояла новогодняя елка, ее было хорошо видно с улицы, а когда они спичку прикрепляли, столб ее загораживал. Точно, нужно найти столб, который загораживает елку!

И тут произошло самое ужасное – она вдруг поняла, что уже был февраль и новогоднюю елку убрали! Теперь она не найдет волшебную спичку, и эксперимент будет испорчен! Она подведет деда, а он ведь так на нее рассчитывал!

На глаза пятилетней Лики навернулись слезы.

– Дед, я не могу найти спичку, – тихо и решительно сказала она. – Сегодня не могу!

– Почему не сегодня? – Лев Андреевич присел перед ней и внимательно слушал, ждал, что она скажет.

– Сегодня я не могу найти правильный столб.

– А ты его разве не запомнила?

– Их много, они все одинаковые, – уже всхлипывала Лика, – сегодня я не знаю, какой мне нужен…

– Ну ладно, перестань. Нечего нюни разводить из-за какой-то спички. Пойдем домой, не реви на улице.

Дед Лева подхватил Лику на руки, стал ей что-то рассказывать смешное, она успокоилась. Казалось, что инцидент был исчерпан.

А дома Лика почувствовала себя неуютно. Она не могла бы объяснить, из-за чего у нее возникло это чувство. Просто она была в комнате, а на кухне разговаривали дед Лева и бабушка Мила. Дед Лева рассказывал, как они искали спичку, но не нашли.

– Знаешь, я думал, что она сообразит, как запомнить столб. Но нет, видно, маленькая еще для таких экспериментов.

– Каких экспериментов, Лева? Ты с ума сошел? – негромко сказала бабушка. – Она твоя единственная внучка. Ей не нужны твои эксперименты, она тебе доверяет, ей любовь нужна – твоя, моя, материнская, вся любовь, какую мы можем ей дать. А эксперименты ты своим студентам оставь!

– Да нет, я просто неудачно выразился… – смущенно и неуверенно говорил дед Лева. – Но, конечно, ты права, все это ерунда, не имеет значения все это…

Лика задумалась. «Значит, он думал, я найду. Он думал, я легко найду, он был уверен, что я найду, а я не нашла. И теперь я, наверное, подвела его. Что же мне делать? – лихорадочно соображала она. – Мне нужно что-то придумать, мне нужно доказать ему, что я могу эту спичку найти!»

В эту ночь она плохо спала, вертелась с боку на бок, все не могла угомониться.

И в воскресенье на той неделе, и через неделю, и потом Лика ходила с дедом Левой гулять, но если он ее спрашивал, куда она хотела бы пойти, выбирала маршруты с другой стороны парка, а если они все-таки проходили мимо тех самых фонарей, то замолкала и сосредоточенно думала о чем-то своем, даже на его вопросы отвечала невпопад.

Лев Андреевич тоже вспоминал эпизод с волшебной спичкой, как Лика ее назвала. «Я в чем-то ошибся, – думал он. – Я ошибся в чем-то очень важном: она думает, что либо я ее обманул, либо она меня. И ей тяжело. Нужно понять, что произошло, нужно обязательно в этом разобраться!»

И вот как-то выдался у Льва Андреевича свободный день, когда с Ликой дома была бабушка Мила. Он собрался, поинтересовался у жены, не нужно ли сходить на рынок, например за картошкой или творогом, получил все указания и рекомендации и пошел в парк.

На дворе стоял звонкий мартовский день. Солнце поблескивало в лужах, снег почти что сошел, остался только на газонах. В парке гуляли дети со своими взрослыми – кто разъезжал в коляске, кто ковырял лопаткой подтаявший снег, а кто был постарше, кормил слетавшихся голубей и воробьев крошками от пирожка или булки.

Лев Андреевич расположился на скамейке недалеко от входа и аллеи тех самых фонарных столбов. Он вытащил из кармана спички и картонную пачку «Казбека», закурил, положил папиросы рядом с собой на скамейку, на нее – коробок спичек, стал наблюдать за происходящим вокруг. «Не может быть, чтобы я что-то ей сказал, что заставило ее так думать. Ей я точно ничего не говорил, а в последующие дни и недели мы вообще здесь и не проходили, ну, может, один или два раза. Что же все-таки произошло? – Лев Андреевич сосредоточился. – Я не говорил… А что я думал? А я был разочарован, что она спичку не нашла, потому что я был уверен, что найдет. И я сказал об этом Миле. Точно, я же Миле сказал, а она меня отругала тогда. А Лика… Где была в это время Лика? Она же могла слышать».

На скамейке рядом с Львом Андреевичем присели двое – мальчик лет пяти, ровесник его Лики, и его мама.

– Мам, смотри какой фонтан смешной, когда он без воды, – сказал мальчик и протянул руку в сторону торчавшего из круглой зацементированной чаши невысокого основания трубы, укутанного полиэтиленовой пленкой и поверх нее по-хозяйски аккуратно обмотанного проволокой. – А когда его снова откроют?

– Сначала снег сойдет, потом трава появится, каштаны зацветут, тюльпаны на клумбах, а там и фонтаны откроют, и этот тоже, – не спеша ответила мама мальчика.

– Значит, он работает только летом, а зимой просто так стоит? – не унимался ребенок.

– Когда и так стоит, а когда и работает. Ты же помнишь большую елку на Новый год?

Мальчишка кивнул, продолжая крошить хлеб для воробьев, слетавшихся к скамейке и уже начинавших поднимать свой птичий гомон.

– Елка ведь каждый год укрепляется как раз в чаше фонтана, ее привязывают к этой трубе. Получается, что фонтан в Новый год очень даже при деле, – улыбнулась сыну молодая женщина.

«Большая елка. Да, точно, мы же в тот день как раз вокруг нее ходили, рассматривали большие бумажные конфеты, обернутые фольгой, и белые узорчатые снежинки, которыми она была украшена, – подумал Лев Андреевич. – И я сказал, что, когда стемнеет, зажгутся лампочки и большую елку будет видно со всех дорожек парка и даже с улицы сквозь деревья, ведь они голые, без листьев и ее не заслоняют. Конечно, иначе и быть не могло!»

Он торопливо сунул папиросы и спички в карман своего габардинового плаща, чуть приподнял шляпу, взглядом прощаясь с женщиной и мальчиком, и почти бегом пустился на аллею с фонарями. Там он стал переходить от одного фонаря к другому, периодически оборачиваясь, как показалось мальчику на скамейке, на них с мамой. Наконец он определился с фонарем, подошел к нему и почему-то заглянул за него. Мальчик так и не понял, что этот высокий дядя в шляпе делал на аллее, но спрашивать у мамы не стал, его отвлекли слетевшиеся на крошки голуби, и к загадке фонарного столба он потерял интерес.

А через пару дней дед Лева и Лика снова пошли гулять. Она, как и раньше, попросила Льва Андреевича пойти посмотреть белок с другой стороны парка. Потом они возвращались по аллее с теми самыми фонарями.

– А ты не хочешь посмотреть, что стало со спичкой, узнать, как ее дела? – спросил он.

– Я думаю, дед, мне нужна твоя помощь. – Лика смотрела на него серьезно. – Ты ведь мне поможешь?

– Хорошо. Кажется, ты что-то задумала, да?

– Я знаю, как найти волшебную спичку. Если ты мне немножко поможешь, я найду, – твердо сказала она.

– Ты хочешь подсказку? – спросил дед Лева.

– Нет, спасибо, я сама.

Они подошли к тому самому бордюру под фонарями. Лика взяла Льва Андреевича за руку и отвела от фонарей в сторону парка, к фонтану.

– Вот здесь постой, пожалуйста. Только с места не сходи, хорошо?

– Ладно. Я постою, раз так нужно.

– Нужно. Иначе не получится. Представь, что ты большая елка, и у меня все получится.

Затем она вернулась к фонарям и стала между ними ходить, выглядывая то из-за одного, то из-за другого. Потом вдруг замахала ему руками.

Лев Андреевич сорвался с места, подбежал к ней:

– Ну как, получилось, Лика?

– Я нашла столб, – спокойно сказала она. – Вот этот. Давай проверим, там ли волшебная спичка.

Вдвоем они заглянули в углубление с тыльной стороны фонарного столба. Спичка была там, где они ее приладили несколько недель тому назад. Но только она была там не одна. Оказалось, что серебряной фольгой от пачки «Казбека» вместе с обгоревшей спичкой были обернуты несколько семечек.

Лев Андреевич обнял девочку и сказал:

– Пока я там стоял, я все понял. Ты хотела на меня посмотреть из-за столба, как если бы я был большой елкой. Когда мы спичку прятали, там как раз и стояла большая елка, да, угадал?

– Молодец, все угадал. Ты же мне тогда сказал, что нужно было осмотреться и запомнить столб, я и запомнила, как елка была видна из-за него. Разве был другой способ?

Лев Андреевич сиял от гордости за свою Лику, и она поняла, что теперь все встало на свои места, что теперь она снова его единственная и очень любимая внучка, самая-самая умная и сообразительная.

– Интересно, откуда спичка взяла семечки? – засмеялась Лика.

– Ну, ты знаешь, это же волшебная спичка. Она сходила на рынок, купила там семечек для воробьев. Она же знала, что ты ее найдешь, ни секунды в этом не сомневалась.

Лика задумчиво рассматривала три семечки на своей ладошке.

– Дед, а как ты думаешь, как волшебная спичка нашла тот самый фонарный столб, у нее же не было глаз, чтобы осматриваться?

– Я думаю, она их посчитала. Вот, посмотри сама, ее столб – второй от начала аллеи.

– Точно! Здорово, дед! Какой же ты молодец!

И они свернули в парк, чтобы передать найденные семечки воробьям. А уж те-то как были рады! 2020

Короли полета

Городской цирк, образец архитектуры развитого соцреализма, был внушительным сооружением. Его высокий купол и полукруг из десяти колонн, оформлявший центральный фасад, будто распахнутые крылья фланговых построек и несколько широких пролетов гранитных ступеней, ведших к площади к центральному входу, впечатляли. Через площадь перед цирком проносились машины, из большого универмага напротив выходили люди, у высотного здания отеля останавливались автобусы – цирк был неколебим и значителен, здание одновременно доминировало и парило над всем происходящим. Оно таило загадки и дарило мечты, в нем регулярно бывали маги и чародеи, в его стенах обитали экзотические животные, из его окон доносились звуки репетировавшего оркестра, в его двери вносились диковинные конструкции и реквизит, и каждый вечер где-то там, внутри, под его куполом, рождалось ощущение бесстрашного полета, осуществленной мечты и сияющей блестками в свете прожекторов вечно юной надежды!

Лика с дедом Левой любили бывать в цирке. Во-первых, они туда ходили в воскресенье днем, когда свободного времени у обоих было больше обычного, во-вторых, из любого ряда любого сектора было прекрасно видно, а в-третьих, это было недалеко от дома, и можно было к цирку просто прогуляться, а если афиша поманила бы, то и пойти на представление. Так они и поступали обычно, то есть специально не собирались, но приходили к началу, затем Лика долго рассматривала афишу, задавала все свои важные вопросы, дед Лева на них отвечал, а потом она могла сказать:

– Ты знаешь, дед, надо бы своими глазами на это посмотреть. Тебе же тоже интересно, да? Тогда, может, пойдем?

И они брали билеты и входили внутрь, в гулкий полумрак фойе, где по кругу шел еще один ряд мраморных колонн, между которыми прятались секции гардероба, и где вход в зал украшали тяжелые бархатные портьеры, подвязанные золотистыми шнурами с кистями, отчего плотная ткань образовывала объемные складки.

А потом они находили свои места, пробирались к ним, и оркестр, все музыканты которого всегда были одеты в блестящие, переливающиеся концертные фраки, вдруг взрывался бравурным маршем в ярком свете цветных прожекторов, светящих то оттуда, то отсюда, а то и откуда-то сверху, чуть ли не из-под купола.

На каждом представлении было много детворы. Все переговаривались, показывали руками в сторону арены, пили лимонад, жевали печенье или конфеты, и никто им не говорил, что так вести себя нельзя. Лика как-то спросила деда Леву, действительно ли можно вскакивать с мест и вскрикивать в восторге прямо во время выступления артистов, но тот только улыбнулся внучке:

– Ты понимаешь, это ведь не театр, это – цирк! Здесь так все и устроено, чтобы и те, кто разбирается в тонкостях циркового искусства, могли оценить мастерство артистов и оригинальность их номеров, и совершенно случайно пришедшая публика получила от представления удовольствие. Посмотри вокруг и ты заметишь, люди приходят в цирк отдохнуть, посмеяться над старыми шутками, испугаться за артистов, если номер опасный, порадоваться за них, когда сложный номер окончился хорошо или если сами артисты необычные и вызывают симпатию.

Дед Лева говорил с пятилетней Ликой как с большой, внимательно следил за ее реакцией, и она слушала его негромкие пояснения с интересом. Она давно уже заметила, что не со всеми детьми так разговаривают их взрослые, и она гордилась их с дедом Левой доверительными беседами.

– Ну, то есть когда собачки бегут по кругу и перепрыгивают друг через друга, это вроде старой шутки? – спросила она.

– Да, наверное, но ведь сколько труда нужно приложить, чтобы этих животных вырастить с маленького-маленького возраста, научить их доверять человеку, сделать из них настоящих цирковых артистов. Думаешь, это легко?

– Не-е-е-е, думаю, трудно, дед. – Лика хитро прищурилась. – А где они живут? Они со своими хозяевами-дрессировщиками в их квартирах живут?

– Может, кто-то и там живет, но многие, я думаю, живут в цирке в вольерах для животных-артистов. Кстати, и люди-артисты тоже часто живут в цирке или около него, в вагончиках, например.

– Да?! – только и вырвалось у Лики. Это известие ее явно поразило.

Она продолжала внимательно наблюдать за тем, как собачки вальсировали на арене, но думала о том, можно ли жить в вагончике с собаками, если в их отдельной двухкомнатной квартире невозможно развернуться, когда там живет четверо. Она попыталась представить, что она сама живет в вагончике, и у нее это не очень получилось – там же не будет ни стола, за которым можно рисовать или рассматривать иллюстрации, ни книжных шкафов, куда книги следует убирать на ночь, там все точно будут «друг у друга на головах», как говорит бабушка Мила, да и собаки еще! Да, нелегкая у них жизнь…

Номер закончился, дрессировщица – хозяйка собачек раскланялась и грациозно удалилась. За ней последовали ее питомцы, самого маленького из которых она унесла под мышкой.

На арену выбежали два клоуна. Один – рыжий, в ботинках не по размеру, клоунском комбинезоне и широкополой шляпе, другой – почему-то одетый в костюм Карлсона. Между клоунами начался какой-то диалог, суть реплик которого Лике была не совсем понятна. Она было обернулась к деду Леве спросить, о чем говорят на арене и почему все хохочут, но тот и сам смеялся, и она подумала, что, наверное, не важно, что они выкрикивают своими сорванными голосами, важно, как они роняют друг друга и отбирают друг у друга какие-то обручи и шелковые носовые платки. Клоуны они, одним словом, у них такие роли.

Но вот следующий номер оказался совсем другим. На арену выскочили молодцеватые парни, кто коренастый, кто совсем худенький, и пара стройных девушек небольшого роста. За ними появились их помощники с какими-то блестящими металлическими палками в руках.

– На арене лауреаты международных конкурсов, братья и сестры Куницыны! – раздался торжественный голос конферансье.

Лика с интересом следила за тем, как под ритмичную музыку, напоминавшую популярную мелодию летки-енки, из блестящих палок на арене быстро построили лестницы. Их оказалось несколько – разной длины и с разным количеством ступенек-перекладин, но они ни к чему не крепились, а каким-то образом удерживались в нужном положении самими артистами. И вот уже лауреаты международных конкурсов ловко взбирались на лестницы, перепрыгивали с одной на другую, жонглируя булавами и тарелками. А под конец они взгромоздили все свои лестницы на самого крепкого из братьев, а сами повисли на перекладинах. При этом девушки на весу вращались на крюках, мертвой хваткой вцепившись зубами в прикрепленные к крюкам каучуковые пластины. Потом все легко соскочили, стали раскланиваться, на их молодых лицах расплывались счастливые улыбки, а конферансье все не давал им уходить, снова и снова вызывая на поклон.

Номер Лике понравился, особенно блестящие костюмчики с коротенькими юбочками-пачками, в которые были одеты сестры.

– А они действительно одна семья? – спросила Лика в антракте. – Они же совсем не похожи друг на друга.

Это было сущей правдой, потому что даже из шестого ряда, где Лика со Львом Андреевичем сидели, было видно, что один из «братьев» был скорее армянином, а другой – казахом.

– Это такая цирковая традиция, – не спеша ответил Лев Андреевич. – Раньше цирковые династии действительно состояли только из кровных родственников, а сегодня артисты, приготовившие номер и выступающие вместе, как один коллектив, работают под одной фамилией как под брендом.

Лика на мгновение нахмурилась – слово «бренд» было непонятным, но она повторила его про себя несколько раз и решила, что если «под брендом» работает коллектив, то это должно означать, что каждый отвечает за порученное ему дело и все они стремятся к общему результату. Это ей как раз было понятно.

– То есть это как коллектив авторов… да, дед? – уточнила она.

– Конечно, – засмеялся Лев Андреевич. – Вот видишь, ты все правильно поняла. Коллектив авторов готовит монографию, а династия Куницыных – акробатический номер. Тебе номер их понравился?

– Да. Но на афише это как-то не так выглядело… – засомневалась девочка.

– Ну-ка давай посмотрим еще раз, – сказал дед Лева, и они подошли к яркой афише, красовавшейся в самом центре фойе. – Вот, видишь, на афише не Куницыны, а Верховцевы. Они – воздушные гимнасты и выступают с гастролером, их номер будет показан во втором отделении.

В антракте зал опустел, многие вышли в фойе, где можно было и лимонаду выпить из бумажного стаканчика, и бутерброд с сыром съесть, да и просто так походить. Например, можно было подойти к артистическому выходу на арену и даже заглянуть туда, в сам цирк, где была пестрая суета, где каждый что-то на ходу репетировал и откуда пахло прелыми опилками.

А на арене в антракте производились какие-то загадочные действия. Например, появилась довольно крупная сетка, и ее растянули над ареной на высоте человеческого роста. Затем прожекторы стали пробовать освещать «воздушную» арену, то есть пространство между куполом и сеткой, и оказалось, что выше сетки метров на пять, наверное, натянуты канаты между двумя вышками-опорами, закрепленными по бокам арены. Но самое удивительное было в том, как показалось Лике, что из-под купола спустились качели. Дед Лева сказал, что они назывались трапецией.

Номер «Воздушная феерия» был действительно очень зрелищным! Как потом поняла Лика, он был гвоздем программы, и именно его приходила увидеть публика, причем многие зрители делали это не один раз!

– Встречайте королей полета, воздушных гимнастов непревзойденной династии Верховцевых! – громоподобно оповестил конферансье.

Раздались уверенные, продолжительные аплодисменты. Затем публика притихла, будто собираясь с силами для главного эмоционального переживания этого воскресного дня.

Свет погас, оркестр заиграл бурное вступление, и на арене под сеткой в ярком луче прожектора оказались сразу несколько артистов, стоявших группой. Все они были в темно-лиловых шелковых плащах, воротники и подолы которых были густо расшиты серебряными блестками, и цилиндрах в тон. На всех были мягкие сапожки цвета лаванды и черные полумаски – точно такие, как у Мистера Икс, лирическая история которого Лике была известна.

Под звенящие звуки оркестра, провожаемые ни на секунду не отпускавшим их слепящим лучом, артисты одним движением сбросили на руки подоспевшим клоунам свои плащи и цилиндры. Не отрывая глаз, зрители следили за тем, как воздушные гимнасты Верховцевы – шестерка мужчин и женщин, одетых в облегающие светло-лавандовые костюмы-трико, все сплошь расшитые блестками, – проворно залезали по веревочным лестницам на платформы, на мощных опорах укрепленные по обеим сторонам арены.

Снизу за передвижениями Верховцевых наблюдал конферансье, и когда под мелкую барабанную дробь, завершившуюся всплеском литавр, гимнасты синхронно исполнили эффектный жест приветствия, его усиленный микрофоном голос, вновь заставил публику прийти в движение.

– На арене нашего цирка! Только сегодня! Только для вас… Великолепный и неподражаемый покоритель ваших сердец и нашей воздушной арены, звезда цирка Венгерской народной республики Ференц Фрай!

Раздался шквал аплодисментов, и Лика увидела, как в яркое пятно неонового света вошел еще один воздушный гимнаст.

На нем не было плаща, он не носил цилиндр или маску, он и так очень выгодно отличался от казавшихся в сравнении с ним чрезмерно мускулистыми королей полета Верховцевых.

Невысокий, стройный юноша был невероятно хорош! Его темные волнистые волосы были искусно уложены, лицо поражало правильностью черт и умеренностью нанесенного на него матового грима, его жесты были исполнены благородного артистизма. Костюм венгерского воздушного гимнаста если и переливался блестками, то они были такими же черными, как его трико из плотной лайкры, лишь на груди расшитое серебряным шнуром на манер гусарского мундира.

Фрай поклонился публике и, незаметно подтянувшись на руках, оказался в сетке. Там он сделал несколько пластичных движений, отчего сетка стала его подбрасывать все выше и выше и наконец так высоко, что он долетел до трапеции, спущенной в антракте из-под купола, ухватился за перекладину и вскоре уже стоял на ней во весь рост, непринужденно приветствуя зрителей и завоевывая их сердца воздушными поцелуями, которые он посылал по одному в сторону каждого сектора! Зал взревел аплодисментами – так всем понравилась изысканная легкость, с которой Фрай забрался на перекладину снаряда.

А в это время воздушные гимнасты Верховцевы, стоя на платформах опор, пристегивали к поясам своих сверкающих костюмов страховочный трос. Венгерский артист раскачал трапецию и в красивом прыжке-полете переместился к ним на одну из площадок.

Под романтическую мелодию оркестра гимнасты стали совершать прыжки один сложнее другого. Лика задрала голову и в восхищении следила за полетами артистов, то перемещавшихся с одной платформы на другую, отталкиваясь от трапеции, то по двое выполнявших сложные кульбиты в воздухе, лишь на мгновенье касаясь сетки, которая отталкивала их снова ввысь.

Один из Верховцевых, тот, что казался самым крепким и, как предположил Лев Андреевич, мог быть руководителем номера, в какой-то момент поймал качнувшуюся в сторону его площадки трапецию, переместился на ней на середину и вдруг оказался на снаряде висящим вниз головой, фиксируя положение своего тела ногами. Верхняя часть его корпуса свободно свешивалась с перекладины, и, когда он хлопал в ладоши и выкрикивал «Алле!», гимнасты устремлялись в прыжках со своих площадок ему навстречу, и он их ловил, обхватывая за предплечья своими белыми от талька руками. Оркестр поддерживал каждый прыжок-полет медным аккордом, публика аплодировала, чувствовалось, что весь цирк был воодушевлен успешными завершениями опасных элементов, которые гимнасты выполняли с первой попытки, уверенно и артистично.

Но тут подошло время Фраю солировать. Он проверил натяжение одного из канатов, соединявших платформы, и уверенно пошел по нему. Зрителям было хорошо видно, что страховочный трос был пристегнут к поясу его костюма. Когда же гимнаст преодолел половину дистанции, он неожиданно расстегнул пояс и сбросил его с себя, тот повис на страховочном тросе, покачиваясь.

Публика ахнула и притихла. Наступила полная тишина, дирижер поднял палочку и обернулся в сторону арены, всем своим видом давая понять, что исполнение трюка, к которому готовился гимнаст, требовало максимальной сосредоточенности, в том числе и от каждого из оркестрантов.

– Внимание!!! Номер выполняется без страховки, – подчеркнуто серьезно объявил конферансье.

Фрай раскачал трос так, что тот стал напоминать трапецию, на перекладине которой вниз головой висел «главный» Верховцев, внимательно наблюдая за действиями гимнаста в черном лайковом трико. В полной тишине прозвучала команда «Алле!», и Фрай сделал прыжок через спину в сторону трапеции. Тросы, удерживавшие снаряд, вздрогнули, Верховцев партнера ловко поймал, оркестр осыпал цирк раскатистым аккордом, и через секунду прожектор выхватывал из темноты их улыбающиеся лица – они оба стояли на перекладине в приветственной позе! Публика выдохнула и теперь снова неистово аплодировала. С трапеции Верховцев и Фрай переместились на одну из площадок, к которой девушки-гимнастки выполняли двойные прыжки.

Номер был практически завершен, когда неожиданно для всех Фрай поднял руку и стал показывать что-то рабочим сцены. Конферансье занервничал, он подбежал к опоре, на площадке которой стоял Фрай. Но тот был абсолютно спокоен. Лике показалось, что он жестом отослал конферансье.

Внизу на арене началось какое-то движение, и очень скоро стало ясно, что сетка была отстегнута и свернута. Теперь любое неточное движение гимнаста, отказавшегося от страховочного троса, имело бы трагические последствия.

Публика зашепталась, завозилась, затем в оцепенении притихла. Не было понятно, что задумал Фрай. Конферансье вернулся на свое место у артистического выхода на арену и произнес почти трагически:

– Уважаемая публика! Зрителей со слабыми нервами просим покинуть здание нашего цирка!

Стоявшие вокруг Фрая Верховцевы сняли полумаски. Было видно, что самый крепкий из них положил руку на плечо гимнаста и что-то сказал ему, но тот сделал едва заметное движение, в котором угадывался мимический отказ. Девушки стали поправлять на себе пояса страховки, а другой Верховцев начал проворно спускаться с платформы на арену. Его почти что не было видно, потому что в луче прожектора остались Фрай и трое гимнастов – две девушки и мужчина.

И вот все было готово. Цирк напряженно молчал. Оркестр притих, дирижер замер с палочкой наготове.

– Алле! – скомандовал стоявший на платформе Верховцев.

Фрай полетел к трапеции и точно обхватил перекладину обеими руками. Затем он подтянулся, сел на ней и, откинувшись назад, повис вниз головой, зафиксировав положение тела ногами, обвивавшими тросы.

Верховцев с платформы снова подал команду:

– Алле! – В его голосе звенело напряжение.

С платформы в сторону Фрая полетели сразу две девушки-гимнастки – стало понятно, что он должен был поймать и удержать каждую одной рукой!

Но тут произошло непредвиденное. Прожектор, только что выхватывавший из полумрака оркестрантов в переливающихся фраках, качнулся, и в его безжалостном луче оказался Фрай. Многие увидели, что тот поморщился.

Доля секунды, и гимнастки подлетели к нему, он уверенно обхватил предплечье одной из них, но другая лишь едва коснулась его руки и стала падать. С ней бы ничего не случилось, ведь ее страховочный трос был пристегнут, но публика ахнула, а ослепленный прожектором Фрай зачем-то сделал движение в сторону потерянной партнерши, утратил равновесие сам и…

То, что случилось потом, Лика часто вспоминала. И каждый раз ей казалось, что она видит движения всех действующих лиц как будто в замедленной съемке.

Вот дед Лева прижимает ее к себе со словами «Не смотри туда», а она все равно смотрит из-под его руки.

Вот Фрай наклоняется на трапеции, отпускает руку второй партнерши, и та падает вслед за первой, повисая на страховочном тросе.

Сам же Фрай не может восстановить равновесие, его левая нога отцепляется от тросов трапеции, и гимнаст начинает клониться вправо, соскальзывая.

Весь цирк наполняется каким-то звуком, похожим на одновременный всхлип десятков людей. На многих лицах страх.

Но в эту секунду оказывается, что над ареной и на ней самой происходит еще одно движение. Это стоявший на платформе один из Верховцевых прыгает ласточкой в сторону трапеции с Фраем, а другие Верховцевы – тот, что успел спуститься по лестнице с платформы Фрая, и двое других, спрыгнувших с помощью каната со второй платформы, – стоят, сцепив руки в импровизированную сетку, готовые принять на себя удар гимнастов об арену.

Затем по цирку проносится громкое «А-а-ах!», и дирижер опускает палочку – можно дать литавровый всплеск, потому что прыжок Верховцева завершается тем, что теперь они с Фраем вдвоем висят на трапеции. Сперва оба как-то неуклюже перебирают ногами и руками, но уже через секунду как будто в крепком объятии, а затем и в акробатической позе держатся за трапецию одной рукой, синхронно выбросив другую в приветствии!

Цирк ликует, все тонет в бравурном марше и аплодисментах. Трапецию опускают, все участники номера обнимаются с Фраем, долго раскланиваются и, на мгновенье замерев в композиции «Пирамида», наконец соскакивают на арену и исчезают по ту сторону смыкающегося за их спинами красного бархата портьер.

На обратном пути Лика молчала, она все никак не могла отойти от пережитого. Лев Андреевич ее не торопил, не заговаривал, не расспрашивал, просто вел ее за руку домой. Наконец девочка подняла на него глаза и сказала:

– А как ты думаешь, тому Верховцеву на платформе было страшно прыгать вниз, на трапецию с Фраем, ведь он мог мимо пролететь, например, трапеция-то раскачивалась!

– Я думаю, он не успел об этом подумать. Он просто пришел Фраю на помощь. Иначе он не мог поступить, я уверен, – спокойно сказал Лев Андреевич.

– Но все-таки он сильно рисковал… Что, если бы он ударился о трапецию как-нибудь: и сам бы ушибся, и тому бы не помог. – Лика помолчала. – И Фрай упал бы головой вниз и разбился бы, а Верховцев бы висел на страховочном тросе, как те девушки-гимнастки.