Игорь Абакумов

Модератор реальности

Также автор почтительно склоняет голову перед Администрацией, Авторами и Читателями интернет-портала Литсовет.ру, без поддержки которых сей труд мог бы навсегда остаться среди «незавершенок».

Пролог

6.59.56. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Курсантское общежитие, 4-й этаж

Сон удивителен именно своей обыденностью. То, что во сне творится, конечно же, не лезет ни в какие ворота. Вот только спящий не удивляется тому, что происходящее происходить совсем не может…

Он стоял на краю огромного, недавно убранного поля и смотрел на заходящее солнце. Или это восход? Без разницы – во сне такие вопросы не возникают. И не стоял. Шел. Туда, к горизонту, к солнцу. А позади топали маленькие ножки.

– Папа, папа, а ты куда?

Папа? Да нет у него детей. Он это знает, но… папа так папа.

– Туда. К солнцу.

– Я с тобой. – И детская ладошка протискивается во взрослую. – Папа, папа, а зачем?

А не знал он зачем. Но опять же не удивился, отвечая:

– Там небо. Хочу дойти до неба.

– Ой, папа, папа, я хочу.

Маленькая ладошка выскользнула из его пальцев, оставив на коже прохладный след.

– Я побежу! Я побежу до неба…

Россыпь частого топота унеслась вперед, а он наконец увидел того, кто называл его папой. Маленький… Сын, которого у него нет.

Не удивился он и тому, что знает голос, окликнувший его сзади:

– Слава, куда вы?

Голос жены, которой нет, да и не было никогда.

Он оглянулся, пытаясь разглядеть ее лицо. И увидел только пепельные волосы, чуть подкрашенные янтарем заходящего солнца.

– Мы хотим дойти до неба…

Он так и не смог разглядеть ее черты. Солнце погасло, и серая мгла размыла тонкую фигурку в неярком сарафане…

– Курс… Подъе-о-о-ом!

21.07. Пятница, 23 апреля 2010 г. Санкт-Петербургский Государственный политехнический университет. Факультет технической кибернетики. Кафедра автоматики и вычислительной техники

– Сергей Анатольевич, дорогой, мы не первый раз с вами беседуем. Ну, не быть вам магистром с такой темой на нашем факультете. Обратитесь на кафедру биоинженерии.

– Был я там, Вячеслав Соломоныч.

Будущий магистр разве что слезу не пустил.

– Футболят еще похлеще, чем здесь. Вы-то хоть слушаете, а они как слышат «программирование», так сразу начинают руками махать.

Сказать по правде, паренек Вячеславу Соломоновичу Кроткову нравился. Настырный и увлеченный, совсем как он сам после армии. Может, потому и слушал его до сих пор. Опять же безотцовщина, и в этом они похожи. Да и… не дал Славе Бог ни семьи, ни детей, а после сорока все чаще стало мечтаться о сыне, и виделся он в мечтах ну вот примерно таким. Но с другой стороны, бредовей тему не то что выбрать, а и придумать невозможно. Вячеслав вздохнул в очередной раз.

– Послушайте, Сергей. Может, буду несколько резок, но уж извините. Лема начитались? «Бесконечно большая программа может работать совсем без компьютера»? Если вы еще не заметили, у нас кафедра автоматики и вычислительной техники, – он сделал ударение на словах «автоматики» и «техники». – А то, что вы предлагаете, даже если это вообще возможно, совсем новое направление. По меньшей мере в известных мне науках. И если вы все же умудритесь доказать свои выкладки положительными результатами практического эксперимента, то в любом случае это будет не магистерский уровень. Беритесь уж сразу за кандидатскую. Только, извините, не у нас на кафедре.

– У меня есть результаты, – чуть обиженно пробурчал студент и, поймав вопросительный взгляд, уже тверже повторил: – Есть результаты, Вячеслав Соломоныч. Хоть и небольшие, но есть.

Отметив про себя молчание собеседника как разрешение продолжать, Сергей взахлеб, пока не остановят, начал вываливать приготовленную заранее речь:

– Поймите, Вячеслав Соломоныч, любую биологическую систему можно рассматривать как компактный и очень мощный компьютер. Есть аналоги всех необходимых устройств: процессор, постоянная и оперативная память, устройства ввода-вывода. Есть заложенные и приобретенные программы, формирующие модель поведения субъекта. Есть огромная сеть и какие-то правила, обеспечивающие сетевое взаимодействие. У человека очень много ограничений, но все они так или иначе прописаны в заложенных в него программах. И вы только представьте, чего можно достичь, научившись такому программированию и сняв ненужные ограничения! – Заметив попытку хозяина кабинета прервать этот монолог, Сергей заговорил еще быстрее: – Да-да, результаты. Я пошел по пути поиска команд управления и способа их ввода. Я больше года разрабатывал программу анализа, вы видели ее текст. А когда она наконец стала выдавать первые понятные результаты, я вдруг понял, что все это уже было. Оказалось, что такими командами управления биологическими системами являются, по сути, самые обыкновенные магические заклинания. Просто те, кто ими пользуется, не понимают их су…

– Стоп! – Вячеслав хлопнул ладонью по столу. – Ша, я сказал. Молодой человек, вы хотите, чтобы я подписался в качестве на-уч-но-го, – он выговорил слово «научного» по слогам, – руководителя под диссертацией, в которой за результаты практических исследований выдаются сказки о колдунах? И выпустил вас с ней на защиту? Вы о чем думаете?

– Вы меня неправильно поняли, Вячеслав Соломоныч. – Студент, похоже, опять был готов расплакаться. – Я и хочу рассказать о практике. Я сформировал несколько программ, корректирующих некоторые функции человеческого мозга. Их загрузка осуществляется при помощи колебаний звукового диапазона. Потому я и сравнил их с заклинаниями. И одну из этих программ я опробовал. Она должна была сделать мою память абсолютной. И в общем-то получилось. Только… только я обнаружил побочный эффект и не могу сам с ним разобраться. Мне нужна ваша помощь, Вячеслав Соломоныч…

6.18. Вторник, 15 ноября 1966 г. Метеорологическая станция. Озеро Байкал, Бурятская АССР

– Ну, слава те, Господи, разродилась. – Бабка-повитуха, доставленная из ближайшего поселения на дохлом катере, все еще несколько нервничала, вспоминая эту жуткую поездку. – Мальчик. Ух, богатырь какой… Фунтов двенадцать, пожалуй.

Акушерка плюхнула младенца на руки роженице и, сложив пальцы щепоткой, быстро оглядела углы комнаты в поисках образов. Не обнаружив искомого, она трижды с поклонами перекрестилась на окно, за чернотой которого не виделось, но явно ощущалось рассерженное верховиком Море.

– Слава те, Господи…

– Пусть и будет Славой, – тихо пробормотала роженица и, с трудом подняв руку, прикоснулась к маленькой мокрой головке. – Почему он не кричит?

– Не бойсь, бранька, живой мужичок, здоровый. А то, что не плачет, так эт не беда. Баргузин его братцем признал, ветром будет. А верховик не плачет, он Море плакать заставляет… Сгинь, окаянный! – Бабка притопнула ногой на мелькнувшего в дверном проеме начальника станции, очередной раз сунувшего в комнату свою бороду с дежурным вопросом «Ну как?».

Молодая женщина прислушивалась к вою ветра и дыханию младенца, медленно забываемой боли и новым, неведомым ранее ощущениям. В этот момент она всех и все простила. И ребенка, испинавшего ее изнутри в последние месяцы и так жестоко по отношению к ней вырвавшегося на свет Божий. И заезжего бородатого геолога Соломона, уехавшего, не попрощавшись ни с ней, ни с будущим сыном, ковырять другие горы в других, неведомых местах. Простила и себя за давние мысли об аборте и за решение оставить ребенка. Простила начальника станции Лешу за попытки выдворить ее на Большую землю. Простила всю свою прошлую жизнь, остановившись чуть отдохнуть на пороге следующей.

Славка. Сыночек. Жизнь моя новая.

21.43. Пятница, 23 апреля 2010 г. Санкт-Петербургский Государственный политехнический университет. Факультет технической кибернетики. Кафедра автоматики и вычислительной техники

Вячеслав уже минуты три сидел неподвижно и рассматривал удивленно-выжидающее лицо студента. Он только что прослушал, просто прослушал один из звуковых файлов с принесенного Сергеем диска и вдруг отчетливо понял: несколько минут назад его жизнь разделилась на «до» и «после». Он бы, наверно, испытал гораздо меньшее потрясение, если бы ему удалось вдруг шагнуть в Зазеркалье.

Он отчетливо помнил всю свою жизнь. Ту, которая «до». В мельчайших подробностях. Все, что когда-либо видел, слышал, читал, осязал. Он помнил и то, чего помнить никак не мог: сны, забытые сразу по пробуждении, взгляды, брошенные в затылок, троекратное крестное знамение бабки-повитухи, выпустившей его в жизнь…

Но это еще не все. Появился огромный пласт воспоминаний о том, чего он просто не мог помнить, чего еще и не было. Воспоминания о жизни «после». Они были не такие яркие и скорее напоминали его прежнюю память. С провалами, белыми пятнами, расплывчатые и неопределенные – в этом «после» присутствовали различные варианты одних и тех же событий. И эти воспоминания затухали со временем. Чем дальше от настоящего момента, тем туманнее. Конца своей жизни Вячеслав не видел вовсе.

– Ну? – не выдержал студент. – Тут у меня есть еще программка для повышения скорости мышления и реакции. Но я боюсь ее пробовать…

И он вывел на экран модуль упомянутой программы, который Кротков тут же и запомнил.

– Блин… – Слава хотел бы помолчать еще чуток, еще немножко покопаться в своей новой памяти. – Сдается мне, Сережа, что ты не совсем понимаешь, что натворил. Да и я, собственно, пока тоже. Но то, что это касается не только человеческих возможностей, могу гарантировать. Похоже, что ты, играясь лопатой, копнул слишком глубоко. Копнул само мироздание. Ты понимаешь, что все наше представление о времени, мягко говоря, не совсем верно?

– Так и я о том же. Побочный эффект. – Сергей очень смешно развел руками. – Как будто существует еще какое-то сверхвремя, вневременье, с позиции которого наше времяощущение рассматривается всего лишь точкой на плоскости… Как в игре-стратегии: ежели что-то не понравилось, всегда переиграть можно. С любого момента.

– Как в игре…

– А ведь можно и доиграться, ребята.

Вячеслав и Сергей одновременно повернули головы на звук чуть хрипловатого голоса.

В коридорах университета давно никого не было, вуз уже спал. И поступь любого человека, идущего по коридору, разносилась бы громом по всему зданию. Никаких шагов ни Слава, ни Сергей не слышали, да и старая дверь не скрипела. Тем не менее возле стола стоял человек. Самый обыкновенный человек в форме старшины милиции. Он медленно снял фуражку, положил ее на стол и вытер высокий лоб, плавно переходящий в лысину, не очень свежим платком.

– Так вот, я и говорю, – как ни в чем не бывало продолжил старшина, – не стоило вам влезать в эти игры.

То, что должно произойти в ближайшие мгновения, Слава и Сергей увидели одновременно. И одновременно вскочили с мест.

– А пока не доигрались, мне придется вас остановить. – Незваный посетитель эффектно щелкнул пальцами.

И время замерло. Весь мир остановился. Только новые свойства мозга позволили Вячеславу увидеть, как старшина еще раз вытер лысину и, забыв на столе фуражку, обойдя зависшего в прыжке Сергея, со вздохом удалился через неподвижную запертую дверь.

А потом мир потух.

Глава I

7.00. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Курсантское общежитие, 4-й этаж

– Курс… Подъе-о-о-ом!

Дежурный по курсу неторопливо плелся по коридору общежития, лениво поигрывая штык-ножом, болтающимся на предельно ослабленном ремне.

– Подъем, курс… Строиться…

Четвертый курс факультета номер три подниматься и строиться не желал. То есть некоторые, конечно, проснулись и уже занимались своими делами, но скорее в соответствии с собственными планами, чем по команде дежурного. В основном те, кто к концу четвертого года обучения решил для себя, что совсем уж расслабляться не стоит и хоть какую-то зарядку делать все ж таки надо. Благо наматывать круги по территории училища строем, в сапогах и с голым торсом уже особо не заставляли и можно было спокойненько в спортивной форме выйти за КПП и пробежаться в свое удовольствие.

Дежурный доковылял до восседающего на тумбочке дневального, порекомендовал ему каждые пять минут повторять безнадежные попытки разбудить однополчан и направился к традиционному наблюдательному пункту в конце коридора – сторожить появление курсового начальства. По случаю выходного дня командира в такую рань не ожидалось, но лучше перебдеть, чем наоборот. Завтра праздник, дополнительный выходной, и дежурному вовсе не улыбалось из-за обычной лени лишиться увольнительной.

Димка Базов, командир триста сорок первой группы (то есть командир первой группы четвертого курса третьего факультета), сидел на своей не застеленной еще койке в спортивном костюме и с удивлением обдумывал совсем несвойственную для себя мысль. Думалось ему, что вот если бы пошел он не в инженерное училище, а в какое-нибудь командное (то же КВОКУ), то был бы сейчас не командиром какой-то там непонятной группы, а самым натуральным замкомвзвода. И замко́м бы его звали вполне уважительно, а не как теперь, с некоторой долей насмешки. И учился бы он не пять лет, а четыре, и через какой-то там месяц с небольшим стал бы уже полноценным лейтенантом, а не продолжал службу старшим сержантом… Вот бред, не хватало еще о красных погонах мечтать…

Замо́к мотнул головой, прогоняя не свои мысли, и скептически оглядел сладко посапывающих соседей по комнате. Хотя бы одного из них надо вытянуть с собой на пробежку, одному лениво. Горыч вчера заявился к самой вечерней поверке, вместо увольнения в спортзал ходил руками-ногами размахивать да железо тягать. Не побежит, у него сейчас молочной кислоты в мышцах, что воды в водопроводе. Игорка добежит разве что до булочной… Кстати, вот его и надо послать за рогаликами к завтраку. Остается Славка Крот, комод-два, командир второго отделения. Правда, «десятку» он не осилит, но километров пять, не торопясь, можно пробежать. Для воскресенья достаточно будет.

– Крот, вставай, пробежимся!

Дмитрий потряс своего комода за ногу и полез под койку за кроссовками. Оттуда позвал еще раз:

– Славка! Побежали…

– Куда?.. – прогудел подчиненный, не открывая глаз.

– До аэропорта и обратно.

– До какого?..

– Ну не до Борисполя же. До Жулян, конечно.

Базов уже натянул кроссовки и теперь стоял над Кротковым, раздумывая, как бы его поторопить – водой побрызгать или просто одеяло стянуть?

– Рогаликов купим, – привел он последний и самый убедительный аргумент; будить Игорку и ставить ему задачу уже некогда.

Славка разлепил веки и неожиданно резко, с некоторым даже подскоком, сел. В течение какого-то мгновения в его глазах промелькнул ветер самых разнообразных чувств – от простого непонимания и сомнения до испуга. Правда, в этот момент никто на Вячеслава не смотрел, да и закончилось все очень быстро. Зрачки приняли соответствующий норме размер, и комод медленно встал с кровати.

– Димон?..

– Да я, я, кто ж еще?

Замо́к уже шарил в шкафу, надеясь отыскать хоть какой-нибудь пакет для предстоящей скрытной транспортировки через КПП хлебобулочных изделий.

– Одевайся живее, – прогнусавил он из мебельных недр.

Слава сменил Димку у шкафа, выудил из его нутра спортивный костюм и кроссовки, но отошел не сразу. Его взгляд уперся в аккуратно развешенные кителя парадной формы. На всех четырех, на левом рукаве каждого, прямо под шевроном Военно-воздушных сил красовалось по четыре желтенькие лычки.

– Значит, четвертый… – Слава бросил быстрый взгляд в окно. – Осень? Весна? Восемьдесят седьмой? Восемьдесят восьмой?..

7.10. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Улица Антонова

У очередных нацеленных на выход «спортсменов» дневальный вяло поинтересовался:

– Куда?

– Туда… – бросил Димон дежурный отзыв.

– На наш стол рогаликов не купите? – оживился дневальный и позвенел зажатой в кулаке мелочью.

Базов кивнул, и разом воспрявший духом хранитель тумбочки ловко переместил монеты в подставленную на ходу ладонь.

– Успеете до завтрака-то?

– Ага, – снова кивнул Димка.

Беспрепятственно просочившись через КПП-четыре, спортсмены пересекли тихую в это время улицу и уже трусцой нырнули в ближние дворы, взяв направление на Жуляны. Бегущий вторым Славик поинтересовался у спины командира:

– А число сегодня какое?

– Восьмое, – на автомате ответил Димон.

– Восьмое – чего?

Во дворе еще никого не было. Воскресенье, да и утро не такое уж позднее. Так что никто и не видел, как два спортсмена покатились кубарем в детской песочнице из-за того, что бегущий впереди вдруг захотел резко остановиться, а бегущий сзади не узнал об этом желании вовремя. Наверное, кто-нибудь мог бы даже заполучить себе на целый день приличный заряд хорошего настроения, если б догадался выглянуть в окно и полюбовался на двух здоровых лоботрясов, присевших в песочнице безо всяких сидельных принадлежностей и рассматривающих друг дружку. Увы, зрелище пропало зря. Никто этого не видел.

– Ну, Крот, ты даешь… Ты ж не пил вчера?

– Да? Да… Нет… Не пил то есть. – Слава улыбнулся. – Так чего восьмое?

– Мая, – буркнул Базов и, поднявшись, принялся отряхиваться.

Тот жилец ближайшего дома, который не увидел этой картины, пропустил и другой номер программы. Имей этот обыватель окна не только во двор, но и на улицу, он мог бы полюбоваться, как в то же самое время в ворота четвертого КПП важно въезжает жигуль-шестерка цвета беж. Впрочем, его это вряд ли бы заинтересовало. Это как раз – дело обычное. А вот скучающего в окне общежития дежурного по курсу сие событие подвигло к резкой смене поведения. Вялый и сонный кот в одно мгновение превратился в удирающего от облавы кабана, рванувшего с низкого старта в противоположный конец коридора.

– Курс!!! Резкий подъем! Дуб приехал!!!

7.15. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Курсантское общежитие, 4-й этаж

– Ку-у-у-урс! Смир-р-рна!!! – Топ-топ-бах, три строевых шага. – Товарищ подполковник! Во время вашего отсутствия никаких происшествий не случилось! Дежурный по курсу, младший сержант…

– Отставить! Вольно!

– Вольно! – не очень-то уверенно продублировал дежурный.

Ни время появления начальника курса, ни выражение его лица не предвещали ничего хорошего. А уж для дежурного в первую очередь. Хана увольнению в город. Одному как минимум.

– Так говорите, никаких происшествий? Я вас правильно понял, товарищ младший сержант? Вы именно это сказали? – произнесено тихо, но дежурный не первый год знает своего начальника курса, барабанные перепонки еще получат свое. – А не доложите ли мне, милейший, чем в настоящее время должен заниматься личный состав согласно распорядку дня?

И следующим увольнениям, минимум двум, тоже хана… А вот и удар по перепонкам:

– Построить курс!!!

– Курс! Выходи строиться!

Вай-вай, чуть петуха не дал…

– Я сказал построить, а не пригласить девушек прогуляться!

– Ку-у-урс!!! Становись!

Опустевший при появлении начальства коридор вновь ожил и моментально наполнился движением. Замелькали застегивающиеся на ходу показательно орущие сержанты, из комнат поползли сонные полуодетые курсачи, и узкий коридор общаги принял в себя постепенно выпрямляющийся до допустимых для четвертого курса пределов строй. Весьма далекий от плакатного совершенства.

Короткая, но эмоциональная речь подполковника Дубовенко, как всегда, произвела нужный эффект. Его подчиненные проснулись, раскаялись в дисциплинарных грехах и выразили жгучее желание жить в дальнейшем исключительно согласно распорядку дня и требованиям уставов. То есть утреннюю физзарядку присутствующие все равно уже пропустили, но умыться и построиться на завтрак поклялись вовремя.

– Дежурный! Сержантов – в канцелярию. Личный состав – распустить, действовать по распорядку. Список самостоятельно занимающихся физподготовкой – ко мне на стол. Отсутствующие в списке и входящие с этого момента вот в эту дверь считаются самовольно отлучившимися из расположения части. Их, по мере прибытия, – в строй. Через пятнадцать минут жду доклада.

– Есть!

А что тут еще ответишь? Хорошо, что не наказал сразу, сгоряча. А там, глядишь, и пронесет. Дежурным иногда тоже везет…

7.20. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Аэропорт Пулково, г. Ленинград

Продавец газетного киоска, немолодой уже мужчина раннепенсионного возраста, разложил наконец свежую прессу по привычно отведенным для каждого издания местам. Все как положено: «Правда» и «Известия» на места самые почетные, по центру прилавка. На места привилегированные, по правую руку от покупателя, – местные газеты. По левую – «Труд», «Советский спорт». Ну, а уж всякие там «Аргументы и факты», прочие газетки, журнальчики и брошюрки сгодились для сокрытия потертостей на поверхности. Все готово к предстоящему торговому дню, и можно спокойно, водрузив на нос очки, почитать передовицы. Благо сейчас объявили посадку только одного рейса, киевского. Публика на таких рейсах хоть и шумная, но к печатному слову, как правило, равнодушная, а потому особенного беспокойства доставить не должна.

Некоторое беспокойство доставлял только большой палец правой руки. Маленький порез, на который несколько дней назад хозяин этого пальца и внимания не обратил, совершенно наглым образом превратился в огромный зудящий нарыв, откуда уже просачивались неприятно пахнущие капельки гноя. Заметив, что уже в который раз непроизвольно баюкает больную руку, мужчина решил: уж сегодня-то вечером он этот нарыв вскроет. Только бы добраться до ванной.

Гостей из Киева оказалось не так уж много, и, как и ожидалось, они сразу же шумной гурьбой отправились к багажному терминалу, надеясь поскорее воссоединиться со своими сумками, баулами и перевязанными ремнями чемоданами. Продавец чуть приподнял взгляд, поместив его поверх раскрытой газеты и дужки очков, бегло оглядел проплывающую мимо толпу, рассчитывая для интереса определить, кто из прибывших везет больше всех сала, и вновь вернулся к прерванному чтению. Как от толпы отделился один из пассажиров, он и не заметил.

В руках у пассажира была только тоненькая папочка из кожзаменителя, застегнутая на замок-молнию. Других вещей при нем не наблюдалось, а судя по тому, что он не пошел со всеми за багажом, видимо, так налегке и прилетел. Впрочем, это можно понять, поскольку пассажир сразу же направился к окошку работающей кассы и, похоже, приобрел там билет. Не иначе – обратно. Ну, прилетел человек на денек, по делам. В командировку, например. Очень даже может быть. У них, у милиционеров, служба такая.

Продавец обратил внимание на этого пассажира, только когда тот подошел вплотную к его прилавку и заслонил собой боковой обзор. Пассажир в форме старшины милиции снял фуражку и вытер платком лоб, перетекающий в высокую лысину.

– А у вас тут так же жарко, как и у нас. – Он приветливо улыбнулся. – Нет ли у вас в продаже схемы городского транспорта?

Есть, конечно. Как же не быть? Получая желаемое, старшина неловко перехватил кисть продавца и совершенно случайно сдавил ему именно больной палец. Хотелось бы думать, что случайно.

– Ай! – возмущенно страдая, скривился заведующий прессой, но, заметив, что нарыв таки лопнул и чуточку подпортил товарный вид уже проданной продукции, поспешил проявить учтивость: – Ой! Я вам заменю…

– Что вы, что вы! Это вы меня извините. – Аккуратно упрятав схему в свою пижонскую ручную кладь, старшина вновь улыбнулся и направился к стоянке такси.

В очереди он не стоял и с извозчиком не торговался.

– Вавиловых, двенадцать. А по дороге подскажите, где можно купить розу.

Удобно устроившись на заднем сиденье, пассажир достал из своей папки схему городского транспорта и стал внимательно изучать капельки на ее обложке.

То, что надо. Гной – сборище разложившихся лейкоцитов вперемешку со стафилококком (бр-р-р).

7.40. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Курсантское общежитие, 4-й этаж

Поднимаясь по лестнице, Димон безуспешно пытался спрятать под футболкой двойную дозу пшеничных изделий. Он уже представлял, что ждет их со Славиком наверху. Вид бежевой «шестеры» у подъезда не оставлял на этот счет никаких сомнений. Она даже стояла чуть криво, небрежно-агрессивно. Так и есть, только их в этом строю и не хватает.

Начальник курса, уже красноречиво выступающий перед небольшим хмуро-сосредоточенным строем, обернувшись, изобразил зловеще-приветливую улыбку:

– А вот и командиры для команды подтянулись. Будьте добры, товарищи сержанты, на правый фланг.

Слава, спрятавшись во второй шеренге за широкой спиной своего замка́, поинтересовался шепотом у соседа по строю:

– Куда нас?

– Группа ПХД на завтра.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. «Парко-хозяйственный». Идеальное наказание для штрафников – в уставе не прописано, а возразить нечего.

– …Старшему сержанту Базову организовать прибытие группы к гостинице пятого факультета к девяти-ноль. Предстоит разгрузка стекла. Список вашей группы, сержант, возьмете у дежурного. Свободны. По распорядку.

Кротков задумался. Сильно задумался. Вот, значит, как. Стало быть, завтра. Он оглядел строй товарищей по несчастью. Сашки Билюкевича, того самого, что по четким Славиным воспоминаниям, должен стать героем завтрашнего мероприятия, среди них не оказалось…

8.45. Воскресенье, 8 мая 1988 г., г. Ленинград, ул. Вавиловых, 12. Родильный дом № 15

– Услышьте меня, милая, – этот страж правопорядка явно издевался.

Судя по веселым искоркам в глазах, не очень-то он и страдал.

– В ваших нежных ручках моя жизнь и моя смерть.

Но все равно – чертовски приятно. Медсестра была не настолько молода и красива, чтобы быть избалованной вниманием мужчин, и не настолько стара, чтобы такое внимание полностью игнорировать.

– Но ведь она лежит в дородовом, а я работаю в родильном. Отнесите в справочную, там передадут.

Милицейский старшина легко завладел рукой работницы родильного отделения и нежно приложился губами к ладошке. Она еще, глядя сверху, успела заметить, какая у него импозантная лысина. Ему идет.

– Солнце мое, ну вы подумайте, передавать цветок, как пакет с мандаринами. – Он скроил кислую мину. – Все равно что душу по почте отправлять.

Улыбается. И, кажется, опять издевательски. Но как это ему идет…

– Да и поймите, сладкая вы моя, я же ведь к упомянутой Ирине Владимировне, собственно, и отношения никакого не имею. Меня только передать попросили. Но я, как человек ответственный, вовсе не хочу пускать это дело на самотек. Вы же понимаете. Я посмотрел на все эти лица вокруг и понял, что доверить такую миссию могу только вам. – Он открыто улыбнулся и закончил уже с напускной строгостью: – И вообще, долг каждого советского гражданина – оказывать посильную помощь органам правопорядка. А долг органов – быть ближе к народу. Общаться, так сказать, и защищать.

А он и в самом деле уже близко. Собственно, ближе и некуда. Когда это он успел так прочно захватить руку? Ой, а халатик-то тесноват… Сдалась сестричка.

Правда, случилась маленькая неприятность. Очень шипы у розы острые оказались. Аж в двух местах укололась. Старшина очень расстроился. И похоже, на этот раз – совершенно искренне. Он приложил обе руки к своему сердцу:

– Простите меня, Танечка, будьте великодушны. Вот так же и шипы вашей красоты пронзили мое сердце… – И вновь, уже на прощанье, поцеловал ее ладонь. – Надо бы продезинфицировать…

Страж порядка еще какое-то время задумчиво смотрел в закрывшуюся дверь приемного покоя. Впрочем, может, оно и к лучшему. Работает девица в родильном, общается напрямую с детьми. Дополнительный шанс. Старшина щелкнул пальцами, что-то прошептал и, взяв со стула фуражку, вышел прочь.

10.15. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Курсантское общежитие, 4-й этаж

Базов злился на весь белый свет. Мало того, что завтрашний день пропал напрочь, так и сегодня Дуб в город не пустил. Как пацана из строя вывел, к ПХД, мол, готовься. Славка умней оказался, даже форму надевать не стал и на построение не пошел вообще. Лежит себе спокойненько на койке и в телик пялится. Обидно. Димон закинул фуражку в шкаф и тяжело проковылял до тумбочки с чайником.

– Чай будешь?

– Буду.

И голос-то у него спокойный, будто и не наказывали его сегодня. Флегма.

Замо́к включил чайник в розетку и молча переоделся. Захотелось пива, но бросаться на поиски оного в воскресенье по окрестным магазинам – дохлый номер. Вчера надо было озаботиться, да кто ж знал?..

– А Биль на сутки ушел? – Слава оторвал взгляд от телевизора и посмотрел на командира. – Когда вернется?

– На сутки. Завтра. К вечеру.

Димон вполне имел право добавить: и я бы мог. В увольнение-то, в суточное. Сегодня ушел, завтра вечером вернулся. Не стал добавлять. Собственно, сам виноват, не Славка.

– Зачем он тебе сдался?

– Плохо дело.

Комод вроде и не расслышал вопроса, и только тут Димка заметил, что происходящее на экране вовсе не интересует однополчанина.

– Славка, ты чего? Что-то случилось? Да брось, подумаешь – увалом больше, увалом меньше. Сейчас чайку попьем да махнем на стадион, мячик погоняем, а?

Вот ведь как бывает – нашлось, кого успокаивать, так и сам успокоился.

Славик сел на кровати и задумался. Потом на что-то решился, посмотрел Димону в глаза и заговорил вовсе не о мячике:

– Димка, мне нужна твоя помощь. Сейчас и быстро. Времени очень мало. Не могу тебе пока ничего объяснить, не поверишь просто. Но действовать надо немедленно, иначе… – Он провел себе ребром ладони по шее.

Чуть подумал и повторил жест.

– Да, вот именно так.

Димон смотрел непонимающе:

– Да чего случилось-то?

– Потом объясню. Сначала кое-что сделать нужно. – Славка выглядел донельзя сосредоточенным. – Нам надо попасть в Вэ-Цэ. Лехин телефон знаешь? Кто сегодня дежурит по факу?

Старлей Леха Калюжный заведовал вычислительным центром третьего факультета, ввиду неженатости обитал в офицерском общежитии внутри городка, а по молодости лет отношения с курсачами поддерживал чуть ли не запанибратские.

– Звони. Скажи – курсовик надо делать, пусть попросит дежурного нам ключ выдать. От семнадцатой аудитории, нужна эс-эм-четырнадцать-двадцать. А я пока – к старшине, попрошу прикрыть, ежели к поверке не вернемся.

– Ладно… – Димон пожал плечами и пошел до дневального, звонить.

11.25. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Вычислительный центр факультета авиационного оборудования (№ 3). Аудитория 17

Работа над «курсовиком» шла достаточно быстро. Слава заполнял текстом длинную ленту перфорированной бумаги, извлеченной из печатающего устройства, отрывал по мере заполнения исписанные куски и передавал Дмитрию, который набивал написанное на клавиатуре. Судя по тому, что Димка успевал понять, опираясь на свои скудные знания бейсика, на выходе должен был получиться какой-то текст.

– Картинки, что ли, рисовать будем?

Собственно, подобных вопросов уже задана солидная кучка, но комод на них не реагировал. Он продолжал заполнять бумажную ленту столбиком команд и лишь время от времени что-то бормотал себе под нос.

Понятно, что программу, компонующую нужный текст, Вячеслав может состряпать без труда, даже с учетом перевода на приемлемый для вычислительной машины семейства «СМ» язык. Он видел, а значит, держал в памяти исходный модуль и знал принцип. Он даже дословно помнил, что должно получиться на выходе. Если бы это еще можно было воспроизвести при помощи языка человеческого, то и совсем никакой компьютер не понадобился бы.

Компьютер… Сказать тому же Сергею ибн Анатольевичу, что его программка будет запущена на машине, сравнимой по мощности разве что с одним из первых «Пентиумов» и занимающей при этом около тридцати квадратных метров полезной площади… Удавил бы за такое издевательство над детищем.

Кстати, запустить-то запустим. И текст, стало быть, сформируем. А дальше-то чего? Не то чтобы устройств вывода звука для таких машин не существует, было, было что-то такое, звуковым бы ящиком назвать, картой – язык не повернется. Да только здесь, в училище, такой прибамбас никому бы и в голову не пришло приобретать, а стало быть, и искать бесполезно. Думай голова, думай…

– Ну, ты там писал бы, что ли, побыстрей чуток, а то я уж скучать начинаю, – Димон все еще пытался разговор затеять.

– Э-э! Ты не халтурь. Повнимательней. Ошибки нам искать некогда будет. А я, кстати, и заканчиваю уже.

А звук, хочешь – нет, вытаскивать надо. Ладно, по диалектике: слово – набор звуков, фонем, если уж совсем по-правильному. А вот тут и память абсолютная сгодилась – видел когда-то таблицу фонем. Тогда, конечно, и мысли не возникло запоминать пару тысяч чисел-отсчетов. Но теперь-то совсем другое дело, как живые перед глазами стоят (к слову, как и многое иное, вроде расписания уроков в пятом классе). Вот они, заиньки, построились рядками, как караул на разводе. А дальше совсем просто: перекодировать слова в фонемы, а потом в числа – для программы и делов-то на пару минут.

– Ап! Готово. Значит, добивай и компилируй. А я пока на втором терминале очень нужную подпрограммку состряпаю. И тогда повеселимся…

Теперь осталось решить последнюю задачку. Все-таки числа на выходе, то бишь импульсы напряжения, ухом по-прежнему невоспринимаемы. Звук все одно вытаскивать надо. Динамик нужен. Хоть радио…

Да вот же оно! Слава чуть ли не с нежностью полюбовался простеньким ретранслятором, скромно висящим на стенке.

– Крот, я готов.

– Да и я в общем-то тож.

– Запускаем, что ли?

– Один момент. Последний штрих.

И комод в очередной раз удивил замка́. Вячеслав подскочил к радиоприемнику, сдернул его со стенки, оторвал сетевую вилку и зубами зачистил ставшие свободными концы провода. Такое надругательство над казенным имуществом комментровать Димон не стал. Просто закрыл рот. И не подумал даже открывать его повторно, когда зачищенные провода были воткнуты в свободный разъем интерфейса.

13.40. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Аэропорт Пулково, г. Ленинград

Надо же, быстро этот старшина управился.

Работник прессы помахал защитнику мирного труда выздоравливающей уже рукой прямо как родному. А тот – ничего, не гордый, приветливо так в ответ улыбнулся. Но торопится, видно, быстро мимо пробежал. Ах да, через пять минут регистрация на киевский рейс заканчивается, уже объявили. Что ж, счастливо добраться, командир.

17.30. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Вычислительный центр факультета авиационного оборудования (№ 3). Аудитория 17

– Ой… У-у-уй… Йопс!.. – похоже, нормальных слов у Дмитрия на языке в этот момент не оказалось.

Впрочем, Слава его вполне понимал. И этих междометий было вполне достаточно, чтобы уяснить главное – получилось. Да, звук, рожденный системой «СМ-1420 – ретранслятор городской радиосети», мало напоминал членораздельную речь. Скорее какой-то маловразумительный хрип. Но ведь сработало! И вот теперь третий на Земле человек с абсолютной памятью сидит, раскачиваясь на стуле, пялится круглыми глазами куда-то в глубь монитора и пытается при этом что-то произнести. Знать бы – что?

– Ах ты ж… Блин! – Наконец-то взгляд Димона приобрел некую осмысленность и уперся Славке в переносицу. – Это что ж такое получается, а? Союза – не будет??? Партии – не будет???

– Ах, во-о-от что тебя беспокоит…

– Нет, ну ты погляди, а? Вот ведь… Вот оно как…

– Собственно, теперь я могу тебе рассказать и поподробнее. Теперь ты мне поверишь.

– Ну? – Похоже, Димке стало до жути интересно. – Ну! Не томи. Ой, а ты… Вот это вот… Это все как?

– А вот так, понимаешь ли… Мне, Димка, сорок три, и то, что ты туманно видишь как перспективу будущего, я уже прожил…

И Вячеслав Соломонович Кротков, кандидат технических наук, преподаватель факультета технической кибернетики Санкт-Петербургского Государственного политехнического университета, рассказал своему другу и однополчанину, бывшему когда-то на год его старше, а теперь оказавшемуся значительно моложе, и о жизни своей, и о работе, и о студенте Сереге с его идеями. Рассказал об эксперименте, который допустил над собой поставить. Поведал о явившемся из ниоткуда плешивом менте, легко, как лампочку, выключившем мир. И о своем пробуждении в теле двадцатилетней давности. В молодом теле с мозгом, прожившим в два раза больше остальной плоти. А Димон Базов фантастику очень даже уважал. И комоду своему очень даже поверил.

– И вот, Димка, что я обо всем этом думаю. Похоже, этот самый побочный эффект, это пророческое ви́дение будущего, является на самом деле эффектом главным. И важным. Настолько важным, что кто-то знающий… Видимо, много знающий, а не просто о существовании этого явления… счел необходимым вмешаться. Потому как оказался я здесь, сам понимаешь, далеко не случайно. Ты ведь уже знаешь, что должно произойти завтра?

– Ты про стекло разбитое? – Димка закатил глаза под самый потолок. Ему явно доставляло удовольствие копаться в будущем. – Да, неприятное событие. Жалко Биля. С другой стороны, все живы-здоровы, порез хоть и сильный, да не смертельный. Он же уже через неделю на ногах будет…

– Осади-ка чуток. Это я не хуже тебя знаю. Только вот нестыковочка случилась. Ну-ка, проверь свою память абсолютную да списочек завтрашней команды повнимательней проштудируй. Ну и как, есть там Биль?

– Опс… Нема, – Димон чуток с небес приспустился. – Не понял…

– И еще один момент. Где был я, когда Биля порезало?

– Со мной рядом, тебе пары не нашлось… Блин, сейчас в списке тринадцать. То бишь пары только у меня и нету… А! Так это… Крот, давай я потаскаю, а ты поруководишь. И вообще, ты что решил – это стекло обязательно тебе достанется?

– Как говорится, возвращаемся к сказанному. – Слава растопырил ладонь и принялся загибать пальцы. – Попал я сюда не случайно – раз. Почему, спрашивается, вот именно в восьмое мая? Накануне столь неприятного несчастного случая? Тому, кто меня сюда отправил, мы с Серегой сильно в чем-то помешали, иначе бы он и светиться не стал. Помешали – значит, надо тихонько устранить. Возможности-то вон какие. Несчастный случай? Да легче легкого! Получите и распишитесь. Правда, не совсем понятно, почему просто не убил. Но этот вопросик, так и быть, оставим во временно безответных. До личной встречи, по крайней мере. Второе: как ты, наверно, заметил, прошлое однозначно, а вот будущее многовариантно. Покопаешься немного в своих пророчествах – обнаружишь по несколько вариантов одних и тех же событий.

Димка кивнул. Уже покопался.

– И неприятная закономерность прослеживается в том, что настоящего развития будущих событий мы с тобой либо не видим вообще, либо можем увидеть только в самый последний момент. Так, как мы с Сергеем увидели действия этого лысого старшины. За доли секунды.

Димон несколько скис.

– Какой вывод можем сделать из этого второго? – Слава чуть-чуть помычал, пытаясь сформулировать. – Ладно, нечего велосипед изобретать, будем пользоваться уже существующими определениями. Итак, параллельные миры существуют. Доказательства: присутствующая здесь моя память о состоявшемся будущем и вот эта вот программка, на сегодняшний день еще не написанная, но, тем не менее, работающая. Многовариантность будущего, на мой взгляд, ограничена. Я не вижу бесконечности вариантов развития. Возможно, Сергей прав и весь наш мир – одна большая программа, а видимые нами будущие события – уже просчитанные варианты. И кто-то умеет запускать эту программу с любого момента в целях, будем считать, коррекции конечного результата.

Димон переваривал.

– И этот кто-то мне жутко не нравится.

Димка наконец очнулся:

– А третье есть?

– Да. И самое неприятное. Я работал в приемной комиссии, когда Сергей поступал в универ, и мельком видел его дело. – Слава сделал небольшую паузу. – Он родится завтра…

– Ух ты!

– И, боюсь, ему тоже приготовлен «несчастный» случай. А вот я намерен этому помешать. Не рождению, конечно, а случаю. Поэтому мне твоя помощь и нужна. Ты извини меня, Димка, что я вообще тебя в это втягиваю…

– Погодь, погодь… – Базов нахмурился и упер кулаки в бока. – «Ты на что это намекаешь, царская морда?» Ежели б я тебе не понадобился, ты б мне ни слова и не сказал? Н-да… Четыре года! А? Из одного котелка! Ну, и кто ты после этого?

– Да козел я, козел. Только опасно это, да и жизнь от такого знания сильно измениться может. Я-то свою прожил, для меня это повторение пройденного, а тебе…

– Ладно, проехали, – Димка улыбнулся, – пошутил я. Давай выкладывай, шо зараз робить будэмо.

– А планы такие. Надо мне срочно смотаться в Питер. В Ленинград то бишь. Именно там Сережка и родится. А вот дезертировать мне сейчас совершенно не ко времени. В армии я, конечно, служить более не намерен, хватит – наслужился еще в той жизни. Но и всесоюзный розыск мне вроде как и не нужон пока. Дуб меня, вот так запросто, никуда не отпустит, не то что завтра, а и вообще. Сам знаешь, как мы с ним друг друга любим. Тем паче в Питер. А вот тебя – да. К тому ж ленинградец ты. А если еще организуешь звоночек от папы своего да попросит он отпустить нас двоих, то завтра к вечеру сможем оказаться в Ленинграде. Как, а?

– Может, и получится. – Димка глянул на часы. – Позвоню отцу сегодня.

– Только вот Пэ-Ха-Дэ нам придется отработать по-честному. И подставлять под это стекло я никого не хочу. – Слава поднял руку, останавливая открывшего рот Димона. – Ни тебя, ни кого другого. И есть у меня одна задумка, как этот несчастный случай пережить.

Вячеслав подошел к терминалу и сделал приглашающий жест рукой.

– Сережка показал мне еще одну программку. Пока ты прослушивал предыдущую, я ее набил и скомпилировал. По его прикидкам, результатом должно стать повышение скорости мышления и ускорение мышечной реакции. Насколько я понял, управляющее воздействие будет приложено к нашим «внутренним часам», должно измениться времяощущение. По меньшей мере – стать управляемым. И, знаешь, теперь я готов в это поверить. И попробовать. Реакция мне завтра ох как пригодилась бы.

Слава запустил программу на выполнение и откинулся на спинку стула.

– Знать бы еще, какой побочный эффект нам грозит…

21.20. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Кафе «Таллин», г. Киев

Подполковник Дубовенко, если честно, не был такой уж законченной скотиной, как наивно полагали некоторые его подчиненные. Да, он постоянно играл в самодура. Да, демонстрировал гипертрофированную армейскую тупость. Но мало кто догадывался, насколько трудно ему давались эти ежедневные разносы младшим по званию и должности. А ничего не поделать, у этой игры такие правила. Стоит чуть-чуть отпустить вожжи, и все – за любую оплошность свои же друзья-коллеги съедят вместе с формой. У всех бед будет одна причина: слишком либерален, не способен поддерживать дисциплину во вверенном подразделении. Да не избери он себе такой проверенный поколениями командиров стиль руководства, не быть бы ему сейчас ни начальником курса, ни подполковником. Утюжил бы где-нибудь на Амуре взлетку максимум с четырьмя махонькими звездочками на каждом погоне. Потому как инженер из него, мягко говоря, никакой.

Опять же стареешь, Виктор Иваныч, стареешь… Самое время подсобраться да побороться за кресло начфака. Свою глотку подрать, чужие погрызть. Пока совсем интерес к жизни не потерял. А то все чаще какая-то апатия нападать стала. Даже достижения любимого детища – армейской сборной Украины по рукопашному бою – уже не волнуют так, как семь лет назад, когда получил назначение на должность главного тренера команды. И в спортзал уже не так интересно ходить стало.

А вот сюда, в «Таллин», стал ходить чаще. И хотя напиваться не позволял себе никогда, форму все же держать надо, появилась уютная тяга к одинокому столику, негромкой музыке и приглушенному свету. И вправду, что ли, старость подкатила?

Виктор Иванович поморщился: подкатила не старость, а непрошеный собутыльник. Есть же свободные столики, так нет, этому менту именно этот уголок понадобился…

– Не помешаю? – Милицейский старшина, решивший почему-то отдохнуть в форме, приветливо улыбнулся и уложил на край столика фуражку, демонстрируя высокую лысину, обрамленную хорошо подстриженными седеющими не по возрасту волосами. – Вижу по осанке человека военного, почему бы не выпить вместе за Победу?

– Присаживайтесь, чего уж там…

Вечер казался чуточку подпорченным, но уходить все равно не хотелось. Завтра предстоял тяжелый, как и любой праздник, день, и хотя бы немного отдохнуть было просто необходимо. А с утра начнется: отправить группу ПХД, остальных – на маленький училищный парад. Вроде готовы, осрамиться не должны. Потом лично проверить увольняемых в город, патрули завтра будут усиленные, а лишние штрафные баллы курсу сейчас ни к чему. Ну, и сидеть волноваться, пока последний не вернется, а это до полуночи как минимум. Н-да, тяжелый будет денек…

– Да не переживайте так, все нормально пройдет. – Старшина разлил по рюмкам свой коньяк. – Давайте, командир, за Победу.

Собеседник задорно щелкнул пальцами и продекламировал что-то еще, чего Дубовенко не понял. Впрочем, он и не пытался понять.

22.10. Воскресенье, 8 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ)

Друзья-сержанты шли от внутреннего КПП-два, отделявшего учебную зону училищного городка от жилой, по широкой аллее, «взлетке», в сторону общежития. Близилось время вечерней поверки, городок был пуст, воздух свеж, и Дмитрий Базов дышал полной грудью, вбирая в себя этот новый, только что открывшийся для него, необычный и жутко интересный мир.

– Странно, что не произошло совсем ничего, – Слава нарушил молчание. – Ты до сих пор ничего не чувствуешь?

– Нет.

– Ладно, не важно. Может быть, позже сработает. Сейчас пойдешь звонить?

Димон последний раз глубоко вдохнул и шумно выпустил из легких воздух.

– Да, до поверки успею. А все-таки это здорово. Я тебе благодарен, Крот, чесслово.

Друзья пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Тяжелый длинный день заканчивался.

23.07. Воскресенье, 8 мая 1988 г., г. Ленинград, ул. Вавиловых, 12. Родильный дом № 15

Ира проснулась неожиданно и несколько минут вползала в реальность по какой-то мягкой, мокрой и скользкой поверхности. Она только что закрыла глаза, и в палате, казалось, ничего не изменилось. Некоторые соседки даже еще не ложились и продолжали заниматься какими-то своими делами. Но что-то неуловимое все же было не так. Ирина попыталась повернуться и вдруг осознала, что простыня под ней мокрая насквозь.

Рука, самостоятельно метнувшаяся под подол казенной распашонки, успела поймать последние истекающие капли. Во́ды!

– Девочки, у меня воды отошли… – дрожащим голосом произнесла Ира в сгустившийся воздух палаты.

Молоденькая, моложе Ирины, Ленка застыла возле своей кровати, еще шире распахнув свои и без того немаленькие глаза. У противоположной стены со страшным скрипом повернулась на своей лежанке стопятидесятикилограммовая обрусевшая армянка Лиля, спокойно переносившая свою третью беременность.

– Ну и чудненько. Чего испугалась-то, девонька? На то они и воды, чтобы отойти. Значит, родишь сегодня, все нормально. Перестань дрожать и дуй быстренько к акушерке, пусть готовятся.

Быстренько никак не получалось. Живот стал почему-то еще тяжелее, а вот ноги предательски дрожали и идти совсем не хотели. Ира по стеночке добралась до поста и, никого там не обнаружив, пошла до ординаторской.

Акушерка там и обнаружилась. Вдвоем с незнакомой сестрой они сидели за столом, на котором присутствовал несколько странный натюрморт: две чашки, чайник и разложенная на газете селедка. Взоры, обратившиеся на открытую дверь, были слегка туманны и сильно недовольны.

– Чего надо?

Ноги задрожали еще сильнее, заставив Ирину крепче вцепиться в косяк.

– У меня воды… Отошли.

– Нет, ну ты погляди! – Акушерка возмущенно всплеснула руками, обращаясь к молча кивающей соратнице. – Ну никакого покою от этих молодых дур, никакого отдыха культурного! – и уже обращаясь к Ире: – На то они и воды! Схватки есть?

– Нет… Не знаю… Наверно, нет.

– Не знаю… наверно… – передразнила акушерка и очень натурально изобразила плевок на пол. – Иди отсюда, ложись и жди, когда схватки начнутся. Тогда зови, и пойдем в предродовую. А щас не мешай! Могу я чайку попить или нет?

– Но… у меня кровать… Она мокрая. – Ира в ужасе отшатнулась и почему-то почувствовала жгучий стыд. – Я не могу лечь… туда.

Акушерка повторно всплеснула руками:

– Нет, ты гляди! Так и норовят все изгадить!

Только теперь поверх резкого селедочного запаха до Ирины донесся стойкий сивушный аромат.

«Господи! Да они же пьяны!» – пугающая мысль раскаленной каплей обожгла переносицу.

– Тогда ходи по коридору!!! Если через час схваток не будет, пойдем на стимуляцию. Все!

Ира не помнила, как добралась до палаты.

«Маленький мой, родненький мой, как же мы здесь рожаться-то будем? Да за что же это вот так?»

Слезы ручьем катились по щекам, мочили шею и прокладывали дорожку к набухшей груди. Ирина, не замечая, машинально вытирала их и без того мокрым рукавом. Почти у самых дверей палаты она в изнеможении опустилась на стоящую в коридоре кушетку и разрыдалась в голос.

«Маленький, сладенький, не подведи. Выйди им всем назло. Как раньше в поле рожали? Помоги мне. Никто нам с тобой не нужен. Только ты и я. Мы всегда будем вместе и всегда будем любить друг друга. Приходи скорее, я жду тебя».

Ира не знала, сколько она просидела вот так, растирая по лицу неиссякающие слезы и гладя мокрыми руками затихший перед последним рывком живот. Она не замечала, что кто-то ходит рядом и мимо, она не слушала бубнящее над ухом радио и не обращала внимания на пробирающий холодом сквозняк, лениво гуляющий по коридору. Из оцепенения ее вывел последний удар раздавшихся из приемника курантов и первые аккорды гимна.

«Девятое. Ты родишься девятого…»

И в этот момент живот стянуло длинным болезненным спазмом.

Из ординаторской на Ирин крик выбежала растрепанная акушерка.

Глава II

9.53. Понедельник, 9 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ)

– Все, братцы, переку-ур! – на команду это походило мало, сказано негромко, да и далеко не в уставных выражениях, но выполнено было единодушно и беспрекословно.

Собственно, Базов в отсутствие начальства никогда свое командирство напоказ и не выставлял. А прапорщик Пылыпко, посланный Дубом контролировать и наблюдать, на начальство не тянул ни при каких условиях. На первом году обучения он еще пытался утверждать, что начальник хозяйственной части курса – тоже командир, но курсачи довольно быстро скумекали, что к чему, и поставили молодого, вороватого и туповатого прапорщика на подобающее ему место. Совсем за своего, конечно, не держали и относились скорее как к неизбежному, справедливо считая его штатным стукачком.

Машина со стеклом, как назло, не только приехала, но и не опоздала. И таскать начали ровно в девять-ноль. Маршрут: кузов КАМАЗа – подвал гостиницы факультета номер пять. Два метра вниз, четырнадцать шагов по асфальту, девять ступенек опять же вниз и, как уже получится, в подвале. Димон хотел было засунуть Славку в кузов, подавать стекло носильщикам, но Крот только упрямо мотнул головой.

Поначалу бойцы штрафной команды вовсю балагурили, пытаясь вычислить, кому и зачем понадобилось такое количество стекла, но ничего серьезного на ум как-то не приходило. В конце концов сошлись на том, что обучающиеся на пятом факе иностранцы, посланцы любимых младших братьев Союза нерушимого, сильно соскучились по родным бананам и решили отгрохать себе теплицу неимоверных размеров.

А стекла оказались большими и толстыми. Метра два на полтора примерно и не меньше четырех миллиметров в толщину. И поэтому довольно тяжелыми. Носили их по одному листу, разбившись на пары. Сначала попробовали нести плашмя, но громадный прозрачный пласт так прогнулся, что стало страшно. А потому таскали вертикально, как фанеру или сухую штукатурку, виртуозно балансируя в целях погашения поперечных колебаний. Идти приходилось в полусогнутом состоянии, а потому уже через полчаса трудов плечи, ноги и поясницы потихоньку заныли у всех.

Перекур же оказался очень даже кстати. Народ блаженно развалился на скамейках большой беседки, случившейся поблизости, и демонстрировал абсолютное безразличие к окружающей действительности.

– Так, отдых пять минут, – запоздало попытался перехватить командную инициативу прапорщик Пылыпко. – Еще и четверть груза не перенесли, а машину уже отпускать надо.

Он бубнил что-то еще, наматывая круги вокруг беседки, но никто даже не пытался делать вид, что его команды кому-то интересны.

– Может, и не случится ничего? – Дмитрий угостил Славу сигаретой. – Сам говоришь, будущее неоднозначно.

– Хорошо бы. – Славик раскладывал поудобнее уставшие руки и ноги. – Может, и в Питер тогда торопиться не придется…

10.01. Понедельник, 9 мая 1988 г., г. Ленинград, ул. Вавиловых, 12. Родильный дом № 15

Ира все еще продолжала плакать. Слезы текли сами собой, и она давно не пыталась их вытирать – не было сил даже просто поднести руку к лицу.

Сережка, назло им всем, все-таки родился и выразил свое возмущение этому поганому роддому громким и высоким писком. Вес – три, четыреста пятьдесят, рост – пятьдесят два. Оценка состояния – семь-девять баллов по шкале Апгар. Его сразу же унесли в детское, даже толком и не показав Ирине, а ее переложили на каталку, перевезли в послеродовую да так и оставили здесь. Встать и уйти она не могла – болело все тело, болела каждая мышца, каждый сустав, болели зашитые наживо разрывы в промежности. Она хотела кричать, чтобы ей отдали сына, чтобы не смели его трогать и что-либо с ним делать, но горло тоже болело после нескольких часов крика, и она могла только сипеть. И беззвучно плакать, вот слезы выходили легко.

Очень некстати вспомнился Толик, Сережкин папаша. Впрочем, какой он отец? Исчез сразу же, как узнал. Испугался. Ой, надо учиться, ой, много дел… Да кто ж знал, да рановато нам такие проблемы, да, может, аборт? Тьфу, поганец. Так ни разу и не побеспокоился за все девять месяцев. Ира одна воевала с родителями, одна терпела осуждающие взгляды соседских бабок перед подъездом и отстраненно-сочувствующие – однокурсников. Одна отбивала уголок в квартире для детской кроватки, одна сражалась в деканате за возможность учиться дальше. В одиночку отбрыкивалась от комсомольских активистов…

А вчера, гад, розу прислал. Не сам принес, нет, целую цепочку придумал – мента какого-то подрядил, медсестру… Это чтоб самому подальше быть. Чтобы она ему эту самую розу в глотку не затолкала. Или еще куда. Ира к цветку даже не притронулась. Противно. Так и валяется на подоконнике, там и сгниет.

И все, хватит о нем, забыла. Теперь-то их двое, и никто им больше не нужен. Сережка, Сереженька, ты будешь совсем другим…

11.05. Понедельник, 9 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ)

Стекла в кузове оставалось совсем чуть-чуть. Может, ходок на шесть-семь для каждой пары. Почуяв близкое окончание трудов, штрафники несколько воспрянули духом и забегали быстрее. Даже появилось что-то вроде азарта, можно было ставки принимать на то, кому достанется последний лист.

Но если у большинства наступило некоторое расслабление, то у двоих из всей команды напряжение только выросло. Базов встречал нервным взглядом каждое появление Славки из подвала и тем же взглядом провожал его до машины. На то, как Крот несет стекло, он смотреть не мог.

Слава казался сосредоточенным до невозможности. Для него перестали существовать шум молодой листвы, щебет птиц, солнечный свет. Он слышал только биение своего сердца и шаги Тута, своего напарника. Он видел лишь его спину и стеклянный лист. Из всех чувств и ощущений осталось только ожидание.

И именно это ожидание взорвалось в мозгу яркой болезненной вспышкой. Случилось то же самое, что и тогда, то есть потом, в две тысячи десятом, – Слава отчетливо увидел то, что должно произойти через мгновение. И отвел глаза. И встретился взглядом с резко развернувшимся Димоном.

Он увидел. Он тоже увидел.

А в мозгу рванула еще одна граната. Слава ослеп на какие-то сто-двести лет, а когда зрение вернулось, ему показалось, что воздух вокруг превратился в стекло и он в этом стекле замурован, как ископаемый инсект в янтаре. И только глаза жили и двигались. Он видел немо раскрытые рты двоих соратников, поднимающихся из подвала, подогнувшиеся и застывшие ноги начхоза, замершего над одуванчиком шмеля. Из всего окружающего нормально двигались только глаза Базова, но и в этом движении сквозило что-то неестественное. Стекло, стеклянный воздух явно мешал, и Слава почти в деталях видел, как от неимоверных усилий лопаются мельчайшие сосуды, и Димкины глаза наливаются черной и густой кровью.

Лицо замка́ медленно искажала гримаса напряженной боли, и так же напряженно и медленно поднималась его рука, палец которой пытался указать на что-то, находящееся сейчас чуть выше Славкиного уха.

Преодолевая сопротивление коллоидного воздуха и будто замороженных мышц, буквально слыша скрип собственных шейных позвонков, Кротков повернул голову и увидел медленно оседающую на него кромку расколовшегося пополам стекольного листа. Его большая часть осталась в Славиных руках и заваливалась в сторону, а меньшая, потеряв опору, явно жаждала найти ее на Славиной шее.

Ба! А программа-то все-таки сработала. Сработала! Слава рассматривал падающую на шею гильотину скорее с интересом, чем со страхом. Скорость мышления возросла многократно, да и двигался Кротков теперь явно быстрее остальных присутствующих. С трудом, но двигался.

Траекторию падения стекла и собственное положение он оценил почти мгновенно. Если остаться на месте, то острый край пройдется по шее, сделав глубокий разрез, явно с летальными последствиями, надо признать. Очень некстати вспомнилось ровно разваливающееся под топором мороженое мясо, которое ему как-то довелось рубить в наряде по кухне. Отбросив ненужные сейчас ассоциации, Слава первым делом разжал пальцы, толкнул в сторону свою половинку бывшего стекла и начал распрямляться, уходя с линии падения половины, все еще зажатой одним концом в руках Тута. Суставы и мышцы яростно сопротивлялись непривычной для себя скорости движения, у них явно отсутствовал инстинкт самосохранения.

Эта борьба с собственным телом длилась несколько долгих часов и привела к ничейному результату. Слава увел из-под удара голову, отодвинул плечо и почти наполовину выпрямился, когда стеклянная кромка ледяным лезвием дотронулась до кожи и повела по шее ровную борозду…

С сиплым вздохом время снова рванулось вперед, и резко отпущенный с тормозов мир чуть не потерял равновесие. Но удержался. А вот Слава упал, и одновременно в его мозг ворвались звуки разбившегося об асфальт стекла, сдавленного крика свидетелей происшествия и жужжание продолжившего прерванный полет шмеля. Шею, ключицу и грудь под распоротым ха-бэ обдало кипятком, в перенапряженные мышцы хлынул поток расплавленного олова, глаза затянуло красной пленкой, и Крот отключился от происходящего.

– Быстро в санчасть его!

Димон своим криком привел в чувство застывших на пороге подвала курсантов и первым бросился к своему комоду, вокруг которого уже начала расползаться небольшая темная лужица. Мышцы у него болели невероятно, но он быстро справился с болью и, нащупав на неповрежденной стороне Славкиной шеи пульс, помог Кроту подняться.

– Жив. Под руки его и – бегом! Бегом!!!

Поставленный на ноги и слегка очнувшийся Слава зажал рукой обильно кровоточащую рану на шее и, подхваченный с двух сторон под локти, был направлен в сторону училищного медблока.

Секунд на десять над пятачком между машиной и подвалом повисло молчание. Его нарушили два штрафника, все это время державшие в руках только что полученное из кузова стекло. Они переглянулись и, не сговариваясь словесно, дружно отбросили в сторону прозрачный лист. На разрубивший тишину звон наложился пронзительный визг застывшего на полусогнутых ногах прапорщика Пылыпко:

– Вы шо, охренели?!! Да вы знаете, скока это стоит?! Да я вас!.. Быстро за рабо…

Он не закончил, поскольку его челюсть неожиданно вступила в неуставные взаимоотношения с кулаком резко развернувшегося старшего сержанта Базова.

11.15. Понедельник, 9 мая 1988 г., г. Ленинград, ул. Вавиловых, 12. Родильный дом № 15

Ни проснувшись утром, ни даже придя на работу, Татьяна так и не обратила внимания на первые признаки зародившегося кожного панариция на большом и указательном пальцах правой руки. Старшину она еще помнила, а вот про розу успела благополучно забыть.

Пульсирующая иногда боль не претендовала еще на вселенские масштабы, и медсестра даже не замечала, что время от времени машинально почесывает зудящие пальцы. Да и внешних признаков пока не заметно – пальцы распрямлялись, покраснение еще не наметилось, припухлость не наблюдалась. Не говоря уж о некрозе клетчатки и ее гнойном расплавлении.

Если б не такое количество работы, может, она бы и прислушалась к своим ощущениям. И ни в коем случае не пошла бы на службу. Потому как эта гадость, к сожалению, заразна с первых же часов своего существования. И работать с младенцами в таком состоянии решительно противопоказано.

Правда, за последние три дня родился только один. Сегодня утром. И надо быстренько пойти и обработать ему пуповинку. А потом уж и остальными делами заниматься…

Сукровицу на пальцах она заметила, только когда вышла из детского, и в очередной раз почесала пальцы друг о дружку. И испугалась. Господи, только бы он не заразился! Это будет не просто потеря работы, это будет гораздо хуже.

Страх не отпускал ее всю смену, хотя остаток дня она и работала в напальчниках. Только бы не заразился, только бы никто не обратил внимания на ее пальцы. А уж до следующей смены она избавится от этой гадости. Сама…

11.25. Понедельник, 9 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Медсанчасть

Капитан медицинской службы Алексей Форкин слыл хирургом боевым. В самом прямом смысле этого слова. Три года отдачи неизвестно кем занятого интернационального долга прибавили к его стажу девять лет, к взглядам на жизнь – здорового цинизма, к опыту – эквивалент двадцатилетней службы в обычном госпитале, а к каждому смоляно-черному волоску – по одному седому.

Работа в санчасти военного училища, ранее вполне желанная, теперь казалась ему скучной и занудной. Не радовала даже перспектива выбиться в начальники, занять полковничью должность и дослуживать несколько оставшихся до немаленькой льготной пенсии лет в тишине и покое. А потому он активно готовился к поступлению в ординатуру Ленинградской академии, в связи с чем упорно не желал пускать здесь, в Киеве, никаких корней. И на дежурства в праздники и выходные соглашался без скрипа. За что и был любим всем личным составом медсанчасти.

Двое из троих ввалившихся в дверь курсантов, те, что по бокам, сказать ничего не могли. Только рты разинули. Думается, их сильно удивила смена выражения лица капитана Форкина с лениво-скучающего на радостно-возбужденное при их появлении. Впрочем, Форкину и не надо, чтобы они начали разговаривать, ему и так все стало ясно с первого же взгляда. Дело! Наконец-то появилось реальное дело. Есть Бог на свете, определенно есть, что бы там ни талдычил замполит.

– Так. На стол его. Быстро. И молча. – Алексей застегнул халат и крикнул в направлении второго этажа: – Федырыч! Пузырь перекиси! Живее!

Фельдшер-прапорщик Федырыч уже вваливался в помещение, на глазах бледнея. Видимо, столько крови он здесь еще никогда не видел.

– Готовь новокаин и инструмент, штопать будем. – Капитан уже ловко при помощи специальных ножниц освобождал раненого от верхней части обмундирования. – Спокойно, парень, спокойно… Сейчас дядя доктор тебя посмотрит…

В этот момент один из сопровождающих сумел закрыть рот и тут же открыл его снова:

– Товарищ капитан, так его ж в госпиталь надо…

– Ага, щаз! Раскручу и закину… И вообще, цыц! Кровью истечет, пока доедет.

Форкин уже взялся за перекись водорода и начал промывать раны.

– Так… поверхностные, кожа и подкожно-жировая клетчатка… Нормально. Тут и зашьем. А в госпиталь – потом. Кстати, не стойте столбом, бегом в автопарк, санитарку вытаскивайте. Локализация?.. Шея… Надплечье, грудь… Чудненько, чудесненько… Федырыч! Новокаин готов? Обкалывай раны.

Капитан с прапорщиком суетились вокруг раненого, бойцы в окровавленной форме унеслись распугивать автопарк, и только Слава оказался не при делах. Запоздало пришел страх, проявив себя дрожью в коленках и плывущим в глазах потолком. Впрочем, в поведении потолка скорее всего виновата слабость, обмененная на жидкую часть организма, размазанную по асфальту от гостиницы до санчасти. Чтобы не провалиться окончательно в забытье, Слава попытался сосредоточиться и осмыслить происшедшее.

– Так, боец, сейчас будет чуточку больно, а потом тебе будет уже все равно. Так или иначе.

Форкин закончил обработку ран и поторопил фельдшера:

– Давай коли, не телись.

– Леш, может, ему спиртика внутрь дать, а? Пусть поспит, а то смотрит и смотрит…

– И как тебя, Федырыч, – капитан бросил удивленный взгляд на подчиненного, – в медицину занесло? Расскажешь потом, только напомни…

Кротков, несмотря на проскочившее в речах доктора обращение, понимал, что лично от него не ждут никаких ответов. А тем более деятельного участия в процессе. Можно отвлечься от происходящего и вспомнить, в какой момент сработала команда на ускорение. Вернее, помнил Слава все прекрасно, остается только понять, что эту программу запустило. Значит, дело было так: сначала он увидел ближайшее будущее, увидел в деталях. Увидел, как стекло наклонилось, перекрутилось винтом и как снизу вверх побежала невидимая простым взглядом трещинка. Он видел, как рушится структура стекла, разбегаются, теряя связи, атомы. Он встретился взглядом с Димкой, услышал… А потом вспышка. Но он слышал, он явно слышал в запредельном для человеческого слуха диапазоне звук, с которым побежала эта самая первая трещина. Вслух, конечно, такое не воспроизвести, но вот мысленно… Мысль, как всегда, бежала чуток впереди рассуждений, и…

Вспышка. С потолка на Славу обрушился водопад жидкого стекла, мигом загустел и замуровал всех находящихся в помещении. Федырыч застыл, нацелившись очередным шприцем Славке в грудь, капитан внимательно рассматривал извлеченную из стерилизатора иглу, на висящих над дверью часах скакнула и замерла секундная стрелка.

Получилось, однако.

А вот и побочный эффект наметился. Тогда Слава не обратил внимания, не заметил – не до того было. Сейчас же он мог спокойно прислушаться и присмотреться к своим ощущениям, тщательно все проанализировать и сделать выводы. То, что он увидел внутри себя, его просто потрясло.

Вячеславу открылся новый, неведомый ранее мир. Мир, в котором жили ткани, ферменты и множество других составляющих и продуктов его организма. Где суетились, обмениваясь полевыми и химическими сигналами, его клетки. Где всем управляли длинные молекулы, разместившиеся в ядрах каждой клеточки. И, несмотря на новизну и необычность открывшегося мира, Слава прекрасно понимал суть всех происходящих процессов. Он видел и понимал, как все это работает.

И делал одно открытие за другим. Он увидел цепочку генов, отвечавших ранее за забывчивость, а теперь напрочь исключенную из процесса управления. Обнаружил свои «внутренние часы» и потратил на их изучение несколько лет. Нашел механизм, отвечающий за регенерацию клеток, и легко подобрал к нему ключик. Ба! Да сейчас он легко мог устранить все последствия своего ранения, произнеся мысленно всего лишь несколько слов.

Самая тонкая стрелка на часах с трудом убила еще одну секунду.

Нет, неожиданно лечиться сейчас, пожалуй, не стоит. А вот… Слава, почти не двигая глазами, повнимательнее рассмотрел фельдшера и сделал еще одно открытие. Он по-новому видел не только себя, но и окружающих. Информацию поставляло буквально все: движения, запах, излучения всех диапазонов, звуки. Все, что исходило от человека, рисовало в мозгу Вячеслава его точную копию.

А у Федырыча больные почки. Были. Пока Слава не произнес короткую фразу. В его теперешнем состоянии она получилась настолько короткой, что услышать ее не смогла бы даже летучая мышь. А вот почки услышали. И самое главное – послушались.

Часы над дверью отмеряли еще секунду.

Прапорщик наконец-то дотянулся иглой шприца до намеченной сто лет назад точки, и Слава всего лишь движением мысли превратил стекло в воздух. Обрадованная секундная стрелка весело побежала по кругу, а в дверь под часами ввалился Димон:

– Как он, товарищ капитан?

– Умрет, – оптимистично заметил доктор. – Лет через семьдесят. Вот сейчас заштопаю и – в госпиталь его. А то, сдается мне, у него температура повышается…

Форкин не стал интересоваться, кто это такой заботливый пришел. Форма в крови, погоны старшего сержанта – не иначе, замо́к потерпевшего. К операции все уже готово, и доктор с удовольствием приступил к любимому занятию.

– Не поеду в госпиталь, – неожиданно подал голос объект экзекуции, – в общаге долечусь.

Алексей не успел вразумить этого идиота. В дверях сегодня наблюдался явный аншлаг. Ввалились сразу двое. Один из них здесь уже мелькал, а потому закричал без приветствий и чайной церемонии:

– Санитарка сломана, водилы нет, Пашка побежал в автороту, он его достанет.

Второй только глянул на потерпевшего – «ух, блин!» – и обратился к Базову:

– Димон, тебя Дуб разыскивает. Рвет и мечет. Пылып прямо на плац прибежал – глаза бешеные, губищи в крови, жуть. Как настучал про тебя Дубу, тот нас бегом до общаги гнал – это в парадке-то, да в такую жару. Беги скорей, пока он других морщить не начал с разгону. В канцелярии он…

– Действительно, шли б вы все отсюда. – Форкин чуток отвлекся от своего занятия. – Дышать от вас нечем. Проваливайте, я сказал!

– Димон, загляни ко мне, как освободишься.

Оперируемый встретился глазами с другом, и тот, молча кивнув, вышел за дверь.

11.40. Понедельник, 9 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ)

Разговоры в курилке у подъезда курсантской общаги стихли, и присутствующие недовольно покосились на нового посетителя.

– Жарко сегодня, – приязненно улыбнувшись, проговорил старшина милиции и, сняв фуражку, вытер высокий лоб платком.

После чего нагло уселся на скамейку.

Базов бегом влетел в подъезд, бросив мимолетный взгляд в курилку. Вот ведь как, и здесь мент плешивый, прямо как в Славкином рассказе.

13.55. Понедельник, 9 мая 1988 г., г. Ленинград, ул. Вавиловых, 12. Родильный дом № 15

Сережка почему-то был тих и вял.

– Ну маленький, ну поешь, у мамы есть молочко, смотри какое вкусненькое…

Ира, чуть сдавив грудь, брызнула молоком на губки младенцу.

– Тебе надо кушать, вырастешь большим и сильным…

Его принесли последним, чуть позже, чем детей соседок по новой палате, но Ирина не успела начать беспокоиться, она еще не оправилась от напряжения этой безумной ночи, и очень хотелось спать. Только вот пропустить первое кормление она никак не хотела и держалась из последних сил.

Сережка все-таки взял в ротик сосок и попытался внять родительским уговорам. У него это получилось довольно плохо, но груди были полны, и молоко потекло само собой.

– Вот и молодец, вот и умничка…

В палату быстро вошла молодая докторша и широким шагом направилась прямо к Ирине:

– Добрый день. Ирина Владимировна, если не ошибаюсь?

– Да… – Ира насторожилась и сильней прижала Сережку к груди.

– Не волнуйтесь. – Врачиха присела рядом. – Возможно, ничего страшного. Просто у вашего ребенка чуть повышенная температура, поэтому он сейчас несколько вялый. Но, я вижу, он все-таки кушает, а это хороший знак. На всякий случай мы взяли кровь и мочу на анализ. Сегодня я его понаблюдаю, если температура не придет в норму, сделаем посев крови на стерильность и назначим антибиотик.

– Вы будете делать ему уколы? Он же маленький. – Ира выглядела испуганной.

– Да не пугайтесь, не пугайтесь. – Врач погладила Сережку по маленькой головке. – Ничего страшного. Немножко нарушится флора кишечника, поболит животик, но он справится, поверьте мне.

14.10. Понедельник, 9 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ). Медсанчасть

– Я не поеду в госпиталь…

Вот ведь упертый. Может, Федырыч не так уж и неправ. Надо, надо было залить этого юного идиота спиртом, чтоб проснулся часов через десять прямиком на госпитальной койке…

– Да кто тебя спрашивать будет? – Форкин уже начал слегка сердиться. – Сейчас санитарку починим, и вперед. Ты, между прочим, процедурную занимаешь, а она для других дел предназначена. А в палату я тебя запихнуть не могу, карантинчик у нас небольшой. Твоему же ослабленному организму сейчас инфекцию подхватить – раз плюнуть. Да и некому у нас тут с тобой возиться. Короче, все – закрыта тема.

– Не поеду. Мне с замко́м моим переговорить надо.

– Тьфу на тебя.

А вот и нет, аншлаг в дверях процедурной на сегодня не закончился. Ввалился еще один посетитель. Хорошо хоть на его форме следов крови не заметно, а то не День Победы – прямо какое-то Кровавое воскресенье.

– Кто таков? – Алексей для порядка насупил брови.

– Курсант Горный. Я это… к командиру. – Посетитель козырнул и указал на горизонтальную проблему текущего дежурства.

– Тьфу на вас еще раз.

В конце концов, у дежурного врача есть и другие дела. Форкин развернулся и молча вышел, а посетитель пристроился на кушетку.

В госпиталь Славе сейчас попадать не с руки. Другие планы имелись на ближайшее время. А что касается боевых ранений, то под бинтами уже с полчаса никаких ран и в помине нету, так – слегка заметные шрамы, да и те должны рассосаться в ближайшие десять – пятнадцать минут.

Что сейчас надо, так это переговорить с Димкой и определиться: уедут они сегодня в Питер с отпускными листами в кармане или сержанту Кроткову придется срочным порядком записываться в дезертиры. Будет ли он во втором случае звать с собой Базова, или нет, Слава еще не решил. Это для него все происходящее есть что-то, находящееся за пределами обычной жизни, еще одна попытка, неизвестно для чего и неизвестно кем ему подаренная. Что же касается всех остальных вообще и того же Димона в частности… Нет, губить чью-то жизнь Славе очень не хотелось.

– Горыч, где Димон?

– Погоди, Крот, дай отдышаться…

Впрочем, дышал он недолго. Поискав немного глазами графин и не найдя, Горыч подскочил к раковине и напился прямо из крана.

– Жарко…

По всему видно, что Горному не терпится все выложить и в то же время он не знает, как это сделать.

– Такое дело, Славка… В общем, полная задница, если не сказать полн…

– А покороче?

Горный чуточку подумал, очевидно прикидывая, способен ли он изложить требуемое коротко и по существу, и наконец рассказал. Получилось не очень коротко, без посторонних вкраплений не обошлось, но суть все же проявилась ясно. А сводилось все к следующему: сегодня выпал трудный день и кое у кого съехала крыша. Напрочь. От жары, наверно.

Началось с того, что Дубовенко начал орать на Базова. Это, впрочем, в порядке вещей. Произошло сие событие в коридоре общаги, многие это видели, и потому Горыч не поленился изобразить в лицах. Необычной оказалась концовка Дубова монолога. Когда Димону обломилось трое суток ареста от начальника курса, у многих отпала челюсть. Дело даже не в том, что наказание сержанту объявлено при рядовых курсантах, это как раз практиковалось нередко. Но чтобы Дуб посадил Базова (Папа-полковник в Москве – это не только повод двигать сынка в командиры, но и своеобразная охранная грамота. А папа у Базова и правда полковник. В Москве.) да еще вынес из избы такой сор, как неуставные взаимоотношения… Очевидно, в мозгах начкурса наметился явный сдвиг. Но это были цветочки. Дальше – больше.

Действо перенеслось в канцелярию, но даже закрытая дверь не могла сдержать атмосферных колебаний, порождаемых зычным голосом Дуба. И все прекрасно слышали, как Базову было объявлено, что с «губы» он на курс уже не вернется, а ждут его, касатика, быстрое следствие, трибунал и дисбат. Вот это уже совсем ни в какие ворота не лезло. Такого быть просто не могло, потому как это конец военной карьеры не только старшего сержанта Базова, но и подполковника Дубовенко. Такого ЧП училище ему не простит, давать такому просочиться за забор – нельзя.

И все из-за чего? Из-за стукачка-прапорщика? Бред какой-то. В коридоре общаги наблюдалась немая сцена. Никто абсолютно ничего не понимал. Даже виновник сего праздника жизни, Пылып, изображал на лице полное отсутствие разумных мыслей по этому поводу. И все знали, что Дуб не играет и не пугает. За четыре года все научились в этом разбираться.

Но и это оказались не ягодки.

Дальше началось и вовсе невообразимое. Не иначе, сумасшествие оказалось заразным, и следом за Дубом с катушек съехал Баз. Нет, он не кричал и не ругался. Он молча полез в драку. С Дубовенко. Если бы Горычу об этом просто рассказали, он бы долго смеялся. Не потому, что курсанты не дерутся с офицерами, нет. Просто Горный занимался у Дуба в секции и прекрасно знал, что черный пояс тот носит не зря и не самовольно. И что главным тренером сборной по рукопашке он назначен не по блату. И еще он знал, что такое удар Дубовенко, на собственной шкуре. И был свидетелем, как тот работал против восьмерых в реальной обстановке.

Даже более, о том, что в радиусе десяти – пятнадцати километров Дубу нет реальных соперников в поединке один на один, знали все, в том числе и Баз. И когда Дубовенко вылетел из канцелярии вместе с дверью, у некоторых присутствующих подкосились ноги.

Говорят, у сошедшего с ума человека иногда наблюдается многократное увеличение физической силы. Димон точно заболел, потому что до того, как его скрутил срочно вызванный из роты охраны вооруженный наряд, Баз успел разнести канцелярию в щепки и выкинуть в окно неподъемный сейф.

Но и у Дуба приступ сумасшествия не закончился. Все убедились в этом, когда он прямо с телефона дневального, в обход дежурного по училищу и непосредственного руководства, позвонил в комендатуру. Красочно, ничего не выдумывая, обрисовал ситуацию и вызвал машину с передвижным патрулем. А потом позвонил в военную прокуратуру. Все, кердык, назад дороги уже нет. Связанного Димку закинули в кузов ЗИЛа и увезли…

– А куда, не слышал? На «губу»?

– Ты ж знаешь, Славка, передвижка таким развозом не занимается. В КПЗ, скорей всего, но он буянил до самого последнего, вряд ли его смогут долго держать в комендатуре – условия не те.

– Думаешь, четвертый пост?

– Если и не сразу, то к вечеру точно там окажется – сто процентов.

Четвертый пост гарнизонного караула располагался в специальной отгороженной части психиатрического отделения окружного военного госпиталя. Постояльцами там оказывались подследственные из числа военнослужащих, проявляющие признаки (действительные или симулированные) психического заболевания.

– Да, Крот, кстати… Вообще-то Димка много чего кричал и по большей части матом, но уже из кузова он просил передать тебе, что видел какого-то лысого мента.

– Доктор! Товарищ капитан! – Слава постарался, чтобы его голос казался слабым, но все же достаточным, чтобы его услышали.

– Ну? Чего тебе, геморрой-отказник? – Форкин заглянул в процедурную, всем своим видом показывая, что ему до жути некогда и – если кому-то еще непонятно – раненый его уже достал.

– Я поеду в госпиталь.

15.25. Понедельник, 9 мая 1988 г. Киевское высшее военное авиационное инженерное училище (КВВАИУ)

Милицейский старшина легонько попинал валяющийся на газоне сейф, задрав голову, глянул на разбитое окно и, надев фуражку, направился в сторону медсанчасти. Дорога, ведущая к четвертому КПП, оказалась скрыта от него бетонным телом общежития, и он не видел проехавшего по ней к воротам зеленого УАЗика с красным крестом на борту.

20.05. Понедельник, 9 мая 1988 г., г. Киев, ул. Госпитальная. Окружной военный госпиталь

Лежачего больного Слава изображал недолго. Собственно, только в приемном покое. Особо с ним не чикались, быстро успокоили, что перевязку сделают завтра, повышенной температуры у него не обнаружили, а потому, как Пятачок, почти «до пятницы совершенно свободен». Что и требовалось. До завтра Славик отдыхать здесь не рассчитывал.

В палате он бодренько вскочил и развил кипучую деятельность на зависть остальным отдыхающим травматологического отделения. Быстренько выяснил, где находится ближайший телефон военной связи, кухня и вход в психиатрическое. И именно в этом порядке начал обход обозначенных точек.

Пробиться через многочисленные узлы связи с не очень приветливыми телефонистками, носящими дурацкие прозвища, хоть и с трудом, но удалось. Пришлось изобразить рассерженного подполковника, которому срочно понадобился один гаденыш с четвертого курса КВВАИУ. Легенда прошла, хотя последняя телефонистка разговор наверняка подслушивала. Горыч оказался на месте и любезно согласился, презрев воинскую дисциплину и нарушив требования уставов, доставить на Госпитальную улицу к двадцати одному тридцати комплекты личной гражданской одежды двух известных ему сержантов и немножко денежек, сколько удастся собрать у сослуживцев. Молодец Горыч, лишних вопросов не задавал.

Во время обеда (кстати, подкрепился немного, неизвестно, когда еще поесть придется) Слава заглянул на кухню и выследил команду ходячих больных, отряженных в целях трудотерапии разносить пищу лежачим. А уж из них выделил тех, кто поволок термоса и посуду в психиатрическое.

Больше до ужина дел особых не предвиделось, и Слава позволил себе чуток подремать, а заодно покопался еще разок в собственных генах, любуясь красотой записанных с их помощью программ. И уже не в первый раз пришло восхищение величием программиста.

На ужин Слава не пошел. В наступивших сумерках он крутился возле выхода с кухни и, когда появилась намеченная им в обед пара, не спеша двинулся им навстречу.

– Ой. – Один из выздоравливающих бойцов присел и выпучил глаза.

Второй, почувствовав крен неожиданно потяжелевшего термоса, взглянул на напарника:

– Ты чего?

Присевший бросил свою ручку зеленого бака и бросился наутек, схватившись одной рукой за живот, а второй нащупывая что-то между ягодиц.

– Вот те раз… Обосрался. А я как же? А? – Риторический вопрос лениво унесся в пустоту.

– Помочь, что ли? – Слава изобразил самую любезную улыбку.

Для хлипкого солдатика появление высокого, хоть и забинтованного до самого подбородка добровольца показалось просто даром Божьим. Мало того, что не одному теперь тащить придется, так еще и легче будет раза в полтора. Конечно же, предложение было благосклонно принято.

Больных в психиатрическом оказалось, к счастью, немного, и с раздачей пищи управились довольно быстро. Остался последний пункт – отгороженное спецотделение, пост номер четыре гарнизонного караула.

Изнутри здания на пост вела двойная железная дверь с прорубленными небольшими окошками-глазками. Ключ от одной двери находился у дежурного санитара, от второй – у часового внутри. В одиночку никто из них открыть двери не мог. Заведен сей порядок на случай, если кому-то из постояльцев удалось бы завладеть ключом, принадлежащим часовому. Выйти у него все равно не получится. Второй выход, с поста на улицу, был оборудован точно таким же образом, и ключ от внешней двери находился у разводящего. Эти двери открывались для смены часового.

Здоровенный санитар лениво подошел к Славе и его напарнику, открыл дверь, предварительно заглянув в глазок, и, крикнув «Ужин!», посторонился.

20.35. Понедельник, 9 мая 1988 г., г. Ленинград, ул. Вавиловых, 12. Родильный дом № 15

Ира уже могла ходить, именно этим теперь и занималась. Она мерила шагами палату и с беспокойством выглядывала в коридор.

Сережку на очередное кормление не принесли. Она заглядывала в каждую ввозимую в палату люльку на колесиках и нервничала все больше. У санитарок, имеющих вид рассерженных на все и вся, она спросить боялась. В последние пять минут больше никого не подвезли…

Ирино терпение, и так невеликое после всех событий последних двух дней, уже подходило к концу, когда в палату влетела давешняя врачиха.

– Ирочка, не волнуйтесь, – хотя вид говорившей подталкивал именно волноваться. – Пойдемте, я нашла для вас отдельную палату. Будете там вдвоем с ребеночком.

– Что случилось? – Голос предательски задрожал.

– Пойдемте, пойдемте. – Врач буквально тянула Ирину за рукав халата и уже в коридоре продолжила: – Температура, к сожалению, не снижается. У мальчика появился поносик, но это, возможно, от антибиотиков. Ничего страшного, температуру собьем, а пока полежите вместе. И вам спокойнее будет.

– Да что с ним? – Глаза Иры снова заволокло слезами, она уже не видела, куда идет, и только направляющая рука врачихи позволяла ей не натыкаться на стены и расположенные в коридоре предметы.

– Может быть, простыл. – Ира почувствовала пожатие плечами. – Сыпи нет, покраснений не видно. Может, конечно, и сепсис, но пока ничего определенного сказать нельзя и пугаться рано. Вот вырастет посев крови, это через неделю, тогда и будет ясно. А пока не волнуйтесь. Антибиотики в любом случае помочь должны.

20.40. Понедельник, 9 мая 1988 г., г. Киев, ул. Госпитальная. Окружной военный госпиталь. Психиатрическое отделение. Пост № 4 гарнизонного караула

– Ох, ты ж! – Славин коллега почти в точности повторил действия своего бывшего напарника и теперь несся по коридору, с завидной скоростью удаляясь от железных дверей.

– Чего это с ним? – Санитар слегка удивился. – Он из инфекции, что ли?

– Да нет. Наверно, съел чего-нибудь не то.

Слава взялся за термос и корзину с посудой.

– Да ладно, я и один справлюсь.

Внутренняя дверь уже открылась, и в проеме стоял плечистый и румяный курсант-второкурсник с красными погонами. Значит, сегодня КВОКУ, пехота, в просторечии – квокеры. Что ж, разницы, собственно, никакой. Санитар пропустил Кроткова внутрь и закрыл за ним свою створку двери. И почему-то мгновенно напрочь забыл о существовании этой самой двери.

Славе не было нужды рассматривать помещение, в которое он попал. В гарнизонный караул в Киеве традиционно назначались курсанты (начиная со второго курса) всех киевских военных училищ по очереди, и два года назад (два года – Слава отметил про себя, что уже мыслит категориями восемьдесят восьмого) он неоднократно побывал здесь в роли разводящего. Корпус психиатрического отделения врос в высокую крепостную стену, окружавшую весь госпиталь, а спецотделение расположилось в некоем подобии флигеля, выход из которого находился уже за стеной. Наверно, это была единственная дверь, через которую можно покинуть госпиталь, минуя ворота в стене. Само помещение поста смахивало на однокомнатную квартиру, большая комната которой разделялась двумя рядами решеток, образующих небольшой коридор посредине. В получившихся по бокам клетках за решетками, собственно, и находились заключенные, а по коридору курсировал часовой. Из оружия у часового имелся только штык-нож, автоматом во избежание неприятностей часового не снаряжали. Полностью вооруженным здесь бывал только разводящий, у него же находились и ключи от клеток. Поэтому заключенные покидали свои места (например, чтобы сходить в туалет или умыться) только во время смены часового, по одному, под прицелом автомата и угрозой двух штык-ножей. С одной стороны коридорчик упирался в дверь, через которую Слава сюда попал, а с другой имел продолжение уже с нормальными кирпичными стенами. Там, в этом продолжении, имелись ответвления в туалет и пару подсобок, а заканчивалось оно вторым выходом. Собственно, этот выход вел не прямо на улицу (пост находился на втором этаже здания), и за железной створкой имелась глухая лестница вниз и еще одна дверь. Ключ опять же у разводящего.

Пациентов здесь не лечили. Несмотря на то что все заведение имело статус лечебного, местных постояльцев врачи наблюдали только с одной целью – выдать заключение о симуляции и вернуть подследственного в нежные руки военного трибунала. Потому как невменяемого осудить закон не позволял. Как правило, врачам это удавалось довольно легко. Но бывали и исключения.

Одно такое исключение Слава и увидел сразу, как вошел. Этот парень с приметной наколкой на плече в виде эполета, которую он с удовольствием всем демонстрировал, присутствовал здесь и два года назад, а судя по рассказам старшекурсников, и раньше. Этакая достопримечательность. Все знали, что он косит. В том числе и врачи. Но поймать на симуляции не могли, в отсутствие белых халатов он вел себя вполне нормально, а при них – дебил дебилом. И его упорство можно было понять – парню светила высшая мера за убийство.

– Ха! Никак Крот, – на память этот «больной» явно не жаловался.

– Привет, Поручик. – Слава уже заметил в одной из клеток лежащего на кушетке лицом к стене Димона. – Ты еще здесь?

– А нравится мне тут. – Широчайшая улыбка. – На воле меня давно никто не ждет, а тут общество.

– Не разговаривать, – буркнул краснощекий крепыш.

Поручик мгновенно бросился грудью на прутья решетки:

– Ты че, козел? Закрой хавальник, пока я тебе весь пост не обосрал, затухнешь вылизывать перед сдачей, – угроза была вполне реальна, и сторож обиженно засопел.

– Ну… Ты это… Давай накладывай, – обратился часовой к Славе, сердито поглядывая в сторону Поручика. – А то смена скоро…

– Я быстро. – Кротков с улыбкой повернулся к часовому и заменил воздух стеклом…

С каждым очередным применением этой команды двигаться в стекле становилось все легче. Сейчас Слава уже почти не ощущал боли в мышцах, и сопротивление движениям исходило скорее извне, от густого воздуха, а не от собственного организма. Это походило на движение в воде и, надо признать, стало уже достаточно приемлемым.

Обнаружив у себя перед носом холодные серые глаза забинтованного разносчика пищи, а у горла не менее холодное острие штык-ножа, крепыш машинально схватился за пустые ножны и выпучил глаза:

– Ты это… Ты чего?

– Молчи и слушай, – голос Славы звучал еще более холодно. – Я не хочу тебя убивать и не буду. Ты мне не нужен.

Штык-нож молниеносно покинул свою позицию и со стуком вошел в ножны на ремне часового. Крепыш судорожно сглотнул, осторожно дотронулся до рукоятки и тут же с коротким вскриком отдернул руку.

– Не трогай, в следующий раз получишь ожог второй степени. – Ледяные глаза по-прежнему были на месте, и часовой не мог отвести от них завороженного взгляда.

Два постояльца наблюдали за происходящим. Поручик задумчиво, а повернувшийся на Славин голос Димка – с легкой улыбкой. Третий присутствующий пациент не проявлял никакого интереса и тупо пялился в решетку. Имелись все основания полагать, что этот псих – настоящий.

– Мне только нужно выйти отсюда через другую дверь.

– А у меня нет ключей от наружной. – Крепыш, похоже, испытал некоторое облегчение. – Только у разводящего. И от нижней тоже.

– Знаю, не дурак. И поэтому мы сейчас тихонько подождем смену и ты их сюда спокойно впустишь. – Заметив, что оппонент открыл рот для возражений, Слава чуть прибавил металла в голосе. – И не вздумай дергаться. Одно неверное движение и…

Крепыш, схватившись за живот, согнулся пополам и рухнул на колени. Его лицо покраснело еще больше, а рот судорожно выбирал между попытками закричать и вдохнуть. Славик наклонился к самому уху часового:

– Я ничего против тебя не имею, но, если ты меня не послушаешься, эта боль тебя не отпустит никогда.

Кротков щелкнул пальцами, и крепыш, расслабившись, тяжело завалился на бок.

21.30. Понедельник, 9 мая 1988 г., г. Киев, ул. Госпитальная. Окружной военный госпиталь. Психиатрическое отделение. Пост № 4 гарнизонного караула

– Стой! Кто идет? – Часовой подошел к двери, услышав звонок.

– Идет разводящий со сменой, – ритуальная фраза с той стороны.

Сослуживцы посмотрели друг на друга сквозь окошки, изнутри – сердито и виновато, снаружи – устало и безразлично.

– Отворяй живее. – Щуплый младший сержант-разводящий поправил на плече автомат и провернул ключ в замке со своей стороны. – Я поужинать не успел, обратно хочу скорее.

Крепыш открыл дверь молча и посторонился.

– Все нормально? – разводящий, собственно, ответа не ждал и сразу пошел по коридору.

Поравнявшись с приоткрытой дверью в туалет, он обернулся к часовому и строго поинтересовался:

– Почему туалет нараспашку?

Ответа он услышать не успел. Мелькнула какая-то тень, и вот он уже сидит, прислонившись спиной к стене, не в силах пошевелиться, а прямо перед ним стоит здоровяк в синей больничной пижаме и с его собственным автоматом в руках.

Кряк.

А подчиненные лежат рядышком и мирно посапывают.

– Ты кто? С ума сошел? – Младшему сержанту как-то не верилось в происходящее. – Да тебя ж…

Кротков ухмыльнулся:

– Что ж, вопрос вполне адекватен месту действия. Извини, друг, и против тебя я ничего не имею, хотя и вынужден чуток огорчить. Не повезло тебе.

Связка с ключами тоже в руке диверсанта. И он уже направлялся к клеткам!

– Сейчас мы с моим другом покинем это гостеприимное заведение. Надеюсь, вы, как и положено, приехали на машине? – Слава выпустил все еще молчаливо улыбающегося Димона из клетки.

Поручик наконец вышел из задумчивости.

– Н-да… А ты, Крот, ничего. – Он улыбнулся. – Конечно, ты меня не приглашаешь, но все равно – спасибо. Я уж как-нибудь тут. Заходи, если что…

Слава, чуть подумав, завернул в туалет и прикрыл за собой дверь.

– Да вы что? – разводящий снова подал голос. – Да через полчаса весь гарнизон по «кольцу» поднят будет. Когда мы не вернемся. Вам все равно не уйти.

Слава вышел из туалета и направился к двери.

– Значит, так, командир, слушай внимательно. Мы ни в чем не виноваты, Димку подставили. Мы уходим, но оружие я оставляю. – Он повесил автомат на вешалку рядом с дверью. – Не забудь сообщить об этом, когда докладывать будешь о побеге. Чтоб, если нас догонят, не палили сразу с перепугу. Возьму только один штык, но и его оставлю твоему водиле. Эти, – Слава кивнул в сторону спящих караульных, – проснутся минут через двадцать, а ты… ты, собственно, уже почти можешь двигаться, до телефона доползешь.

– Хм… – Димка первый раз открыл рот. – А ты многому успел научиться за сегодняшний день.

– А длинный денек выдался, было время поупражняться, – в ответ улыбнулся Слава.

Силы щуплого младшего сержанта Кротков недооценил. Как только беглецы вышли на улицу, разводящий тяжело поднялся с пола и принялся тормошить караульного, которого привел с собой. Попытка разбудить не удалась, и сержант закричал прямо спящему в ухо:

– Срочно звони в караулку! Побег с поста! Два человека без оружия. Захватили служебный ЗИЛ. Я их преследую. А с тобой, – он легонько, экономя силы, пнул крепыша, – потом поговорим…

Сорвав с вешалки автомат, разводящий с трудом стал спускаться по лестнице. Все двери распахнуты настежь, и уже внизу, на пороге, он обнаружил брошенные ключи.

21.35. Понедельник, 9 мая 1988 г., г. Киев, ул. Госпитальная

Горыч отделился от дерева и шагнул из темноты, как только заметил вышедших из флигеля командиров. Пока Слава освобождался от бинтов и они с Димоном переодевались, сокурсник хранил молчание. Но потом, немного помявшись и отведя глаза, все-таки высказал то, о чем думал последние полчаса:

– Ребята, я это… Я, конечно, понимаю. Но… В общем, не дай бог кто-нибудь вычислит мой самоход. А потом узнают о вашем побеге… Короче, проблем огребу – по самое не хочу. Если кто еще эти события свяжет… Поеду я, а?

– Конечно, Горыч, нет вопросов. Ты нас не видел, мы тебя. И спасибо за помощь.

Горный с облегчением растаял в темноте.

– Ну что, по коням? – Димка весело посмотрел на Кроткова.

– Слышь, Димон, а на фига ты все это устроил? – Слава внимательно посмотрел на бывшего замка́. – Ты ж карьеру себе зарубил начисто. Ладно – я, я это все уже давно прошел, у меня жизнь другая. Тебе-то это зачем надо было?

– Ага, значит, все же бросить хотел. – Базов приобнял бывшего комода за плечо и слегка встряхнул. – А если серьезно, то я это все решил, когда Дуб в канцелярии начал в прокуратуру звонить. Не шутил он, Славка, понимаешь? Что-то с ним случилось, и назад для меня дороги уже все равно не было. Ну, а психушка… Я ж знал, что отсюда ты меня вытащишь. Да и интересно мне стало. Жизнь, которую ты мне подарил… Интересная она! До конца ее просмотреть хочу.

– Ладно, пошли транспорт добывать…

Солдатик-водитель, привезший смену на пост, сразу же развернул грузовик кормой к подъезду и теперь уютно дремал на водительском месте. Хорошая служба, когда надо – позовут, а в остальное время спать можно. Проснуться от прикосновения к шее холодного тяжелого лезвия он никак не ожидал.

– Экх…

– Вылазь, мы покататься хотим.

– Ребята, вы чего? – Солдатик уже стоял под открытым небом и тупо пялился то на отъезжающий ЗИЛ, то на неведомо как оказавшийся у него в руках штык-нож. – А как же?..

В этот момент от двери флигеля отделился разводящий с автоматом. Сделав пару шагов на подгибающихся ногах, он тяжело подпрыгнул в попытке дотянуться до отъезжающего грузовика. Зацепившись за борт, разводящий подтянулся и, перевалившись внутрь кузова, скрылся под свисающим тентом.

– Ну дела… – Водила покачал головой и направился к дверям поста.

22.10. Понедельник, 9 мая 1988 г., трасса Киев – Борисполь.

Куда податься, размышляли недолго. Уже выезжая с Госпитальной улицы на бульвар Леси Украинки, Слава, взявший на себя управление как более опытный водитель – «хе-хе, у меня, Димка, водительский стаж сравним с твоим возрастом», – решительно повернул направо. А на Дружбы Народов – налево. Несмотря на праздник, вечерние улицы оказались почти пустыми, и беглецы, беспрепятственно проскочив мост Патона, быстро оказались на левом берегу, а там и вылетели на Бориспольскую трассу.

Конечно, без документов купить билеты и спокойно попасть в самолет не очень-то реально, но это самый быстрый путь в Ленинград, и не попытаться улететь было бы крайне неразумно. А уж каким образом улететь – решение этого вопроса оставили на потом: вот доедем, увидим самолет, там и придумаем.

До сих пор признаков облавы не наблюдалось, и редкие встречные гаишники не обращали никакого внимания на фургон цвета хаки. Хорошо освещенная широкая дорога, полосы которой выложены разноцветным асфальтом, легко стелилась под колеса мощного «сто тридцать первого». Бориспольская трасса обладала одной интересной особенностью – любой автомобиль на ней показывал личные рекорды скорости. Ровная как стрела лента заставляла «запорожцев» разгоняться до ста пятидесяти, а «четыреста двенадцатых» «москвичей» – до зашкаливания спидометра. ЗИЛ легко шел сто десять.

– Димон, а ты в ускорении двигаться научился?

– Ага. Я тоже успел потренироваться. Прямо в канцелярии и начал. А как ты думаешь, я бы еще Дуба смог подвинуть?

– А больше ничего… странного не обнаружил?

Баз внимательно посмотрел на Славу.

– Честно говоря, я не понял того, что увидел… Сетка какая-то.

– Сетка? – Славик удивился. – Да нет, это ж молекулы. Хромосомы, ДНК, гены… Анатомию забыл?

– Нет, я не о том. – Димка вяло отмахнулся. – Эту фигню я тож видал, да только в учебнике на картинках они и то интересней смотрелись. Я о другом. Сетка какая-то, в мозгу где-то…

– Так синапсы, поди.

– Чего? Тьфу, нет же. Это даже не в мозгу… Картинка какая-то. Что, не видал?

– Нет, надо бы посмот… Ах, блин!

Одинокая встречная машина, фары которой они увидели всего несколько секунд назад, уже приблизившись, вдруг расцвела красными и синими проблесковыми огнями на крыше и рванула через разделяющий встречные полосы газон. Слава вдавил в пол до упора педаль газа и, пролетая мимо двигающейся наперерез желто-синей «копейки», разглядел в ее салоне двух человек. Заглушая рев двигателя, сзади донесся вой сирены.

– Влипли… А у них и движок, поди, форсированный.

– Не иначе. Чего делать будем, Славка?

Выжав из ЗИЛа предельную скорость, на которую тот оказался способен, Вячеслав начал резко перестраиваться из одной полосы в другую, не давая более скоростной легковушке выйти вперед. Полос было пять, никто не мешал, и задача представлялась довольно трудной.

– Димка, уходим в ускорение.

– Угу, – пробурчал тот в ответ. – Еще бы этому пылесосу ускорение придать…

Стекло. Рев мотора разложился на отдельные удары очень низкой частоты, дорога резко замерла и двинулась со скоростью катафалка. Спидометр исправно показывал сто пятьдесят.

– Ну что, здесь выходим? – Дмитрий вопросительно посмотрел на Кроткова.

– А теперь некуда торопиться. – Слава слегка подкручивал руль, наблюдая за преследователями в зеркала. – Давай-ка лучше на сетку твою глянем. Где она, ты говоришь?

Слава, не отрывая взгляда от левого зеркала, посмотрел внутрь себя, быстро добрался до мозга, вклинился в переплетение мозговых клеток и… вывалился в «открытый космос».

Увиденное его потрясло. Нет, это не сетка. Скорее, это похоже на огромное дерево или куст, положенный набок. Основание куста терялось где-то впереди, а ветви тянулись к Славе, прямо под ноги, и уходили куда-то назад. Ветки были разной толщины и цвета, часто делились, но, будучи ответвленными, уже нигде не срастались и не пересекались. Как будто кто-то прошелся по ним огромной расческой.

– Вах…

Димон сидел с закрытыми глазами и, кажется, созерцал то же самое.

– Ну как? Хоть ты представляешь, что это такое?

Славе пока было не до ответа.

– А точку под ногами видишь?

Кротков мысленно опустил голову, глянул под ноги и действительно на одном из стволов разглядел тускло мерцающую желтую точку. И, похоже, она двигалась назад.

– Поближе бы посмотреть… – Произнеся эти слова, Вячеслав мигом создал команду, и точка полетела на него. – Я придумал код, слушай…

– У меня уже получилось. – Димка не вычислял, действовал по интуиции. Что ж, тоже метод.

Точка росла, приобретала какие-то очертания, и уже появилось ощущение, что это не она приближается, а друзья-однополчане падают в нее, падают…

Все дальнейшее произошло быстро и неожиданно. Точка резко потухла, превратилась в огромный черный шар, падение на который уже ощущалось на физическом уровне. На темном фоне появилось мерцающее пятно, быстро распавшееся на отдельные очаги белого и желтого света. Слава успел разглядеть освещенные дома, улицы, реку и мосты, когда траектория падения увела его чуть в сторону. Лес под ногами. Трасса. Два несущихся автомобиля. ЗИЛ и двое в кабине… И неприятное ощущение остановки в собственном теле.

Сержанты сидели в кабине застывшего на скорости сто пятьдесят километров в час грузовика и смотрели друг на друга.

– Я знаю, что это…

Димка смотрел вопросительно.

– Ты ж уважаешь фантастику. Вот она тебе, в самом чистом виде. Этот куст – система различных вариантов бытия, их временные линии. Параллельные миры, если хочешь. Ветка с точкой – текущая действительность. Точка – текущий момент в ней.

– А другие ветки?

– Другие, – Слава сделал ударение на этом слове, – и есть…

– А туда…

– Уйти?

– Да.

– Попробуем?

– Спрашиваешь!

Они сделали несколько попыток. Во время падения намечали одну из соседних веток, сосредоточившись, рисовали на ней точку, падали в кабину… Они успевали заметить перед капотом машины густой серый вихрь, но тот мгновенно рассыпался.

– И что это за фигня?

– Ну… пусть будет портал. Только не срабатывает почему-то.

Еще попытка.

– Слухай, Слав, а ведь там, на этих ветках, мы же уже есть, наверно…

Слава, с разгону изготовившийся еще к одному прыжку, резко вернулся к действительности.

– А ты мозг, Димка! Нам надо найти ветку, где нас нет. Ветку, которая отделилась еще до нашего рождения, даже до рождения наших родителей. Тогда есть вероятность, что в восемьдесят восьмом нас не будет и конфликта можно избежать… А?

– Ну да, подальше прыгнем?

В зеркалах заднего вида по-прежнему маячил жигуленок. После третьей попытки на дальние ветви вихрь перед капотом оказался светящимся.

– Оно?

– Наверно.

– Выключаем ускорение? – Димка, не дожидаясь ответа, застыл. Решительный мужик.

– Да…

Сорвавшийся с места ЗИЛ влетел в мерцающее кольцо, и оно со свистом захлопнулось позади. Слава глянул в зеркала и изо всех сил нажал на педаль тормоза.

23.57. Понедельник, 9 мая 1988 г., г. Ленинград, ул. Вавиловых, 12. Родильный дом № 15

Весь сегодняшний день Ирина плакала, и слезы не иссякали. Сначала плакала одна, теперь вместе с сыном. Сережка весь горел, она постоянно вытирала с его маленького тельца пот, он плохо ел, начал покашливать и почти не просыпался.

Врачиха заходила еще, самостоятельно делала младенцу уколы и пыталась успокоить молодую мамочку.

Ира, уже в который раз пытаясь прижать младенца к груди, почувствовала, что пеленка в очередной раз промокла, и понесла его к специальному столику, чтобы перепеленать. Развернув пеленку, она заметила на Сережкином животике безобразную красную сыпь…

Следующий день тоже начался со слез.

Глава III

– У тебя сигареты есть?

Слава достал из кармана джинсов пачку «Столичных».

– Держи. Позаимствовал у крепыша. Часовому все равно не положено…

Друзья стояли на маленьком пятачке, который освещался фарами урчащей машины, и вглядывались в окружающую темноту. Дорога по-прежнему уходила вперед, только покрытой теперь не асфальтом, а хорошо подогнанными бетонными плитами. И вдоль трассы больше не было фонарей.

Закурили.

– Н-да… Чего-то здесь не так. С другой стороны… – Слава помолчал, – дорога на месте и идет в том же направлении. Как думаешь, есть там впереди аэропорт?

– Будем надеяться. – Димка щелчком отправил окурок за обочину. – До него должно было остаться километров пять, не больше. Поехали?

Слава кивнул, развернулся к кабине, шагнул в темноту и уперся грудью в ствол автомата.

– Оп-па…

– Вот тебе и «опа». Руки вверх! – Из темноты шагнул, передергивая затвор, старый щупленький знакомый.

Подтянулся Димка:

– Чего за дела? О! Привет, начальник.

– А ты стой, где стоишь. – Настроен бывший разводящий был серьезно. – А то обоих одной очередью срежу.

Слава с Димой переглянулись, и Кротков улыбнулся. Он легонько надавил пальцем на ствол автомата, опуская его вниз.

– Ишь, грозный-то какой. Неужто в живых людей стрелять будешь? А-я-яй…

Димка сплюнул и направился к пассажирской двери, бурча по дороге:

– Брось его, Крот, поехали, надоело мне тут…

– Стой! Стрелять буду! – Автомат снова поднялся и теперь смотрел Славе в лоб.

Неожиданно воинственный разводящий обнаружил, что серые глаза находящегося под прицелом больше не улыбаются. И неизвестно еще, приятнее от этого стало или нет.

– Димон, погоди-ка. – Ледяной взгляд буравил краснопогонного сержанта, который сразу почувствовал себя как-то неуютно. – А ты слушай сюда. Во-первых, стрелять ты не будешь. Не получится. Я не зря заходил в туалет с твоим автоматом – патроны остались там.

Действительно, оп-па… Разводящий опустил ставший тоскливым взгляд на подсумок с запасным магазином.

– Во-вторых, стрелять ты не будешь еще раз. Если ты помнишь, совсем недавно я положил на пол троих, включая тебя. Уложил так, что ты этого не заметил. А посему – даже не думай о возможности перезарядить оружие.

На этот раз ствол автомата опустился сам собой.

– В-третьих… Кстати, как тебя звать?

– Младший сер… Андреем, а что?

– Вот что, Андрюха, неприятно об этом сообщать, но… В-третьих, мне придется огорчить тебя еще разок. Ты фантастику читаешь?

Совсем обескураженный сержант смог только просто кивнуть.

– Так вот тебе огорчение: ты вместе с нами и вот этим агрегатом, – Слава похлопал ладонью по крылу ЗИЛа, – пребываешь сейчас не где-нибудь, а в самом натуральном параллельном мире. С нами ты сюда попал и только с нами сможешь отсюда выбраться. Но. Поскольку мы на такую нагрузку, как ты, не очень-то и рассчитывали, планов своих менять не намерены. И выходить обратно мы будем в другом месте и не сейчас.

Напряжение отпустило, и разводящий расслабился. Психи шутят. Ха-ха-ха…

– И у тебя есть вот такая альтернативка: либо ты сейчас садишься спокойненько с нами в кабину и мы продолжаем свой путь, либо иди так же спокойненько на все четыре стороны. Мы не огорчимся.

Андрей снова почувствовал себя уверенно и чуть опять не поднял ствол автомата. Правда, не стал этого делать, вспомнив о пустом магазине.

– А у меня, граждане психи, есть третий вариант: мы сейчас разворачиваем машину и едем обратно в госпиталь. А там уж в тепле и уюте все и обсудим. Ну, или хотя бы в комендатуру, на Арсенальную…

Скрывшийся уже было за высоким капотом Базов снова появился в свете фар:

– Слышь, Слав, чего ты с ним возишься? Он не понял.

– Да нет, он не поверил.

– А может, он издевается?

– Но не можем же мы его просто так здесь бросить?

– Это еще почему? Его никто не звал.

Объект обсуждения только успевал вертеть головой. Казалось, что про него уже забыли и разговаривают о нем как о предмете вовсе постороннем.

– Но все ж таки он здесь из-за нас. Надо бы объяснить…

– Из-за дурости своей он здесь. И дальше дурить продолжает.

Друзья обратили взоры к Андрею. Слава слегка подпрыгнул и посмотрел вниз:

– Андрюша, это что, по-твоему?

– Дорога.

– Какая дорога?

– А я-то откуда знаю?

– Ты что, не видел, куда мы ехали?

– Да вы так неслись и машину раскачивали, что я ничего не видел, кроме лавки, за которую пытался держаться!

– Ладно, просвещу.

Слава был донельзя терпелив и вежлив, в отличие от Димона, который скрипел зубами, закатывал глаза, цедил что-то сквозь зубы и потирал кулаки.

– Это Бориспольская трасса.

– Ну и что?

Димка что-то промычал.

– А то, что здесь должен быть разноцветный такой асфальт…

Разводящий внимательно посмотрел под ноги, подпрыгнул и оглянулся в темноту.

– Ну и что? Может, здесь ремонт?

Димка схватился за голову.

– …и фонари. Ну, а машину с мигалками ты тоже не видел? Где она, по-твоему?

– Да мало ли? По своим делам поехали…

Базов сплюнул. Слава вздохнул.

– Ну, а это что?

Палец Кроткова вытянулся по направлению к мирно висящему в восточной части неба пухлому месяцу. Верный спутник Земли на непочтительный жест не обратил ровно никакого внимания. Проблемы грядущего полнолуния, видимо, важнее.

– Это луна. А я не идиот, – Андрюха, похоже, начал обижаться. – Самая обыкновенная луна.

– Да? А это? – торжествующе протянул Вячеслав.

Его палец описал широкую дугу и уперся в какую-то точку над западной кромкой горизонта. Даже не в точку, а в узкую полоску молоденького лунного серпа, едва выглядывающего из-за верхушек деревьев. Димон, проследив за пальцем, крякнул и присел.

– Ух ты! Их же две… А я и не заметил…

– Вот именно, – удовлетворенно кивнул Слава.

Он мог больше не опасаться, что на его речи последуют глупые возражения.

– И потому тебе, Андрюшенька, придется выбирать: либо ты тоже псих, либо я говорю правду. Уж придется тебе поверить. И либо ты с нами без лишних вопросов, либо… – Кротков оглянулся по сторонам. – Да вон, хоть в лес. И пускай тебя сожрут местные волки…

Словно в ответ на это заявление из леса донесся протяжный вой. С минуту все трое удивленно таращились в непроглядную тьму за обочиной, пока наконец, молчание не было нарушено с трудом проглотившим комок в горле Андреем:

– Так это… Вы в Борисполь, что ли? Так бы сразу и сказали… Что ж, можно и в Борисполь, чего мы тут топчемся? Поехали, что ли, а?

Новый попутчик сидел тихонечко между беглецами и молча смотрел вперед. Места он занимал немного и в настоящий момент представлял собой идеальный объект для какого-нибудь скучающего патруля. Фуражку он забыл еще в госпитале, не до нее как-то было, форма основательно пропылилась и помялась во время безумной болтанки в кузове, а всего несколько часов назад пришитый подворотничок из отслужившей свое простыни уже покрылся слоем свежей грязи. Андрею стало грустно. Болтающийся между колен незаряженный автомат веселья не добавлял. По всему выходило, что он теперь самый натуральный государственный преступник: арестантов упустил (упустил, упустил, они ведь что хотят, то и делают…), службу покинул, оружие спер… Дисбат. Как минимум.

Двигались на этот раз медленно – за руль таки напросился Димка и теперь наслаждался ездой без инструктора. Впрочем, в незаконном вождении его упрекнуть никто не мог, права категории «С» у него уже были. Пусть не с собой и очень недавно полученные, но были.

Бетонка монотонно-убаюкивающе текла под колеса, впечатления от нового мира потихоньку смещались куда-то на задворки сознания, и в первую шеренгу мыслей у всех троих уверенно начали пробиваться воспоминания о несъеденном ужине.

– Не дрейфь, Андрюха! – Димон решил поговорить, чтобы случайно не заснуть за рулем от этой монотонности. – Сейчас доедем до аэропорта, сядем в самолет… Может, нас там еще и покормят… Долетим до… в общем, туда, куда собирались, а там обратно в наш мир прыгнем. И все, пойдешь в коменду, скажешь: так и так, повязали супостаты по рукам и ногам, рот тряпкой заткнули, по голове стукнули и в мешок засунули. Как сюда попал – знать не знаю, ведать не ведаю…

Андрей пробурчал что-то неразборчивое.

– Ну, не расстреляют же тебя за это. Опять же автомат с собой привезешь. Ну, на губе, конечно, попылишься недельку, зато – какое приключение, на всю жизнь запомнится! Только ты, наверно, особо не распространяйся, а то еще в психушку…

– Стой! – отрывисто выдохнул Слава.

Он заметил это первым, но Димка среагировал правильно: нога нажала на педаль тормоза, руководствуясь не сознанием, а выработанным в течение шестидесяти учебных часов под инструктором рефлексом.

– Приехали, кажись…

Бетонка закончилась полосатым шлагбаумом, на котором висела довольно опрятная светоотражающая табличка. Надпись на табличке почему-то гласила: «HALT!». По бокам шлагбаума высились основательные бетонные столбы, от которых куда-то за обочину тянулась сплошная полоса колючей проволоки. Метрах в пятидесяти дальше по дороге параллельно колючке высился трехметровый бетонный забор с распахнутыми воротами. А уж за забором угадывались какие-то строения. Там освещение уже было, но разглядеть подробности отсюда не представлялось возможным. Слева от шлагбаума, по ту сторону колючей проволоки, приткнулось что-то среднее между большой будкой и маленьким бараком. Единственное обращенное к дороге окно было темным.

– Ка-пэ-пэ, – отметил очевидное Димон.

– Ты движок-то не глуши пока, я пойду посмотрю, – всматриваясь в темноту, сказал Слава и уже взялся за дверную ручку, но выйти из машины не успел.

Из-за угла будки появилась человеческая фигура и, старательно избегая освещенного фарами участка, быстро переместилась к водительской двери.

В стекло постучали чем-то неприятным. Очень неприятным. Вроде автоматного ствола.

– Выжми сцепление, – прошептал Кротков и поддел ногой приклад Андрюхиного автомата, упиравшегося в пол кабины.

Оружие тихонько сползло под ноги. Димка кивнул и начал опускать стекло.

Возле двери стоял молодой сонный боец в камуфляже серых тонов. Голову его покрывал шлем какой-то очень знакомой конфигурации с опущенным пластиковым забралом, а руки сжимали большой автомат неизвестной конструкции, но тоже вызывающий какие-то смутно привычные ассоциации. Ствол угрюмо смотрел Димке в нос. Так же, как и глаза за пластиком.

– Ihre Berechtigung bitte!

Базов довольно быстро справился с удивлением и, расплывшись в самой дружелюбной улыбке, на какую только оказался способен, выдал одно из немногих известных ему слов на немецком:

– Яволь! – другие известные слова показались не к месту.

Впрочем, он и не понял сути заданного ему вопроса. Андрей ошарашенно посмотрел на Кроткова: «Фриц?»

– Haben Sie eine Berechtigung?

– Йа, йа! – Димка закивал как можно энергичней.

Камуфлированный боец, не опуская оружия, сунул левую руку под шлем, выудил маленький микрофон и что-то пробурчал в него. Выслушав ответ, он сделал шаг назад и передернул затвор. Сонным боец уже не выглядел.

– Wer sind Sie? Parole?

«Пароль требует», – все так же ошалело прошептал Андрюха в сторону Славы.

Димон уже подустал «якать», да и щеки начали затекать. Он стер с лица улыбку и спросил по-простому:

– Слышь, друг, мы тут заплутали маленько, подскажи – как до Борисполя доехать?

На «фрица» речь произвела неизгладимое впечатление. Он отскочил еще на шаг и заорал почище сирены:

– Alle aussteigen! Einer nach dem anderen! Hände – hinter den Kopf! – и в микрофон: – Hier sind Russen!!!

Дальше несколько событий произошли почти одновременно. Во-первых, на плоской крыше будки вспыхнул прожектор, на мгновение ослепив находившихся в кабине ЗИЛа. Там же, на крыше, был замечен медленно разворачивающийся опять же по направлению к автомобилю длинный ствол какого-то явно не ручного и явно огнестрельного оружия большого калибра. Во-вторых, Слава метнулся к рычагу коробки передач и, воткнув заднюю, заорал: «Газу!!!» Что тут же Димка и сделал, одновременно отпуская сцепление. Машина резко рванулась назад, и потому (это уже в-третьих) длинная автоматная очередь, выпущенная охранником и направленная прямо в кабину, усвистела куда-то в лес. В-четвертых, из будки высыпало довольно много народу.

– Ходу, ходу! – крикнул Слава, дотянулся до нужного выключателя и погасил фары. – Быстрее!

– Я не умею ездить задом! – огрызнулся в ответ Димон.

Андрюха сидел все так же прямо и участия в перепалке не принимал.

– Да нагнись ты! – Вокруг свистели пули, и Славик пригнул голову разводящего книзу.

Откуда-то из-под сиденья Андрюха выдал мудрую мысль:

– Прожектор. Они нас видят. Надо погасить…

– Умный больно! Как?!! – рявкнул Базов.

– А так! – Андрей выполз из-под сиденья и потянул за собой автомат. – Рулем не дергай…

Лобового стекла уже не было, и он просто выставил ствол перед собой, одновременно пристегивая полный магазин. Кроткову показалось, что квокер даже не целился. Бац! – и окружающее пространство теперь освещалось только луной и далекими уже вспышками автоматов. Андрей виновато дернул плечом:

– Я мастер спорта… По стрельбе…

На дороге показались новые огни. Из-за шлагбаума что-то выезжало. И не в одном экземпляре.

– Так, Димка, учим «полицейский разворот»! – Кротков снова схватился за рычаг. – Сейчас по моей команде резко выжимаешь сцепление и руль – вправо до упора. Как только машина пройдет линию поперек дороги – начинаешь выравнивать. Опять же по команде отпускаешь сцепление и давишь на газ. Понял?

– Ох, бли-и-ин… Понял, понял…

– Хоп!!! – Слава переключил на нейтралку и дернул рычаг ручного тормоза.

Машину не просто занесло. Казалось, что грузовик прямо размазало по бетону и все его части уже двигаются отдельно друг от друга. Крен был неимоверный.

– Хоп!!! – Четвертая передача и ручник вниз.

Как это ни странно, ЗИЛ теперь двигался вперед, а выстрелы стихали где-то позади. Друзья удивленно переглянулись:

– Мы че, живы?

Базов скоренько вышел на пятую передачу. Спидометр показывал сотню.

– Славик, я так быстро не могу, боюсь. – Побелевшие от напряжения Димкины пальцы аж светились в темноте. – Хоть фары мне включи, ни хрена ж не вижу…

Тут он, правда, немножко соврал. Луна светила достаточно ярко, и бетонка все ж таки отличалась по освещенности от окружающей черноты леса. А фара зажглась только одна.

– И куда мы теперь?

– Отъедем немножко, остановимся и подумаем…

Как же, остановишься тут! Мимо на приличной скорости пронесся мотоциклист. В уже знакомом шлеме и с автоматом. Поравнявшись с кабиной, он даже попытался поднять ствол и пустить очередь, но, похоже, решил, что руки пока нужней для управления своим транспортом. Красный задний фонарь мотоцикла довольно быстро оказался далеко впереди. Слава, чуть подавшись вперед, глянул в зеркало заднего вида:

– Сзади еще минимум двое…

Тот, что усвистал метров на триста вперед, почти бросив мотоцикл набок, резко остановился, встал в полный рост позади своего болида и поднял автомат.

– Ложись!!! – Слава схватил Андрея за плечи и вместе с ним рухнул под сиденье.

Димка почти сполз под рулевую колонку и, кажется, потерял педаль газа. Машина дернулась, ее стало кидать в стороны, а по капоту и кабине защелкали пули.

– Руль держи! – Кротков чуть привстал, тоже схватился за руль и выровнял грузовик.

Из пробитого радиатора со свистом вырвалась струя пара. Слава глянул чуть повыше нижнего края бывшего лобового стекла, увидел, что до стоящего и стреляющего длинной очередью солдата осталось около тридцати метров, и резко крутанул руль на себя.

– Тормози!!!

Неизвестно, чем надавил Димка на педаль тормоза, но сделал он это от души. Такое его действие в сочетании с вывернутым рулем привело к никем не управляемому заносу, который очень быстро закончился опрокидыванием грузовика на левый борт. Для находящихся внутри кабины мир завертелся, наполнился воем, скрипом, скрежетом разрываемого металла и оброс какими-то выступающими отовсюду деталями интерьера, спешащими попробовать на прочность каждую частичку их тел. Завершилось все глухим ударом и неестественной тишиной.

– И долго какая-то задница будет сидеть на моей шее? – Базов оказался в самом низу, а потому более других чувствовал ущемление своих гражданских прав.

– Выходим! Быстро! – Поскольку Слава был самым верхним, он первый и выполнил свою же команду.

Выскочив через лобовое стекло, он двумя руками вытащил за собой квокера и после этого оглянулся. Мотоцикл частично выглядывал из-под грузовика. Как видно, он и явился причиной ударной остановки. «Фриц» лежал, раскинув руки, метрах в десяти от места столкновения и не подавал признаков жизни. Из кабины ЗИЛа, кряхтя и охая, вытаскивал свое тело Димон. Слава выглянул из-за капота и осмотрел оставшуюся позади дорогу.

– Точно, двое. Мужики, у нас секунд пять, чтобы добежать до леса…

– Зачем? – Андрей тоже выглянул и подтянул к себе автомат. – Их же всего двое…

Мотоциклисты довольно быстро оказались рядом и начали сбавлять скорость.

Бац! Бац!

Тот, что был правее, дернул руль и, вылетев из седла перевернувшегося мотоцикла, закончил свой полет где-то в районе заднего моста лежащего ЗИЛа. Его машина ударилась примерно там же мгновением позже. Второй просто завалился набок, высекая из бетона снопы искр, проскрежетал мимо грузовика и остановился окончательно метрах в двадцати дальше по дороге. Базов проводил его взглядом, потом покосился на поверженный грузовик:

– Н-да… И чего дальше делать будем?

Слава оглядел дорогу в направлении, откуда они приехали. Где-то далеко слышалось низкое урчание двигателей, но обозримое пространство бетонки пока радовало пустотой.

– Эти были не последние. Просто самые быстрые. Уходить надо, в лес…

Димка в сомнении покачал головой:

– Если их много, то догонят. – Он оглянулся на поверженного врага. – Надо хоть оружие взять.

– Смотрите-ка, а они в брониках. – Андрей уже склонился над первым «фрицем» и с интересом его разглядывал. – А я тем двоим в грудь стрелял…

Слава с Димой переглянулись и, не сговариваясь, бросились в разные стороны. Базов обогнул лежащий ЗИЛ и присел рядом с мотоциклистом, врезавшимся в днище грузовика. Кротков побежал ко второму. У проехавшегося на боку солдата оказалась полностью раздроблена левая нога и, похоже, вывихнут локтевой сустав, но он был жив. Просто без сознания. Слава снял с него шлем, отложил в сторону автомат и, разомкнув по бокам липучки, стянул через голову тяжелый бронежилет. В тот момент, когда он расстегнул на раненом «молнию» пятнистого комбинезона, сзади подошел Базов.

– Тот – труп, шею свернул. – Дима глянул на манипуляции Кроткова и присвистнул. – Мы что, еще и во времени скакнули?

Теперь подошел и Андрей, держа в руках трофейный автомат и включенный фонарик. Все трое с удивлением уставились на открывшийся их взору светло-серый китель с двумя черными петлицами на воротнике. В правой петлице примостились две маленькие серебряные молнии, а по краешку левой тянулась тоненькая серебристая полоска.

– Я так понимаю, эти загогулины – две буковки «s»? – Базов поскреб молнии ногтем. – Сейчас что, год, эдак, сорок второй?

– Вообще-то это не буковки «s», это древнескандинавские руны, что они означали раньше, я не знаю. – Слава стянул комбинезон с плеч «фрица». – Но это действительно эсэсовец. СС-штурманн, что-то вроде нашего ефрейтора. – Он провел пальцем по полоске на левой петлице, а потом по галуну на черном погоне. – Кант коричневый… Части охраны концлагерей.

– Ни хрена себе…

– Что же касается года… – Слава подтянул к себе автомат и поместил его в луч фонарика. – Хотя эта штука и смахивает на «шмайссер», вернее – эм-пэ сорок, но все ж таки это полноценный автомат, и выглядит он посовременнее.

– Ага, – подал голос Андрей, – патроны у него хоть и похожи на пистолетные, но меньшего калибра, я уже посмотрел. Жаль, к «калашу» не подойдут…

– Про каску с рацией я уж и не говорю… – Слава посмотрел на соратников. – Сдается мне, в этом мире «фрицы» победили во Второй мировой. И сейчас все же восемьдесят восьмой.

– Гады.

Слава поднял руку и прислушался. К ним явно приближались какие-то мощные транспортные средства. Беглецы переглянулись.

– Делаем вот что. Снимаем с них комбезы, пояса с подсумками, шлемы. Переодеваемся, оттаскиваем два мотоцикла в лес, и ходу отсюда. – Кротков рывком сдернул с «фрица» комбинезон.

Когда изломанная нога раненого, освободившись от части одежды, стукнулась о бетон, тот застонал и открыл глаза. Оглядев склонившихся над ним людей, немец прорычал какие-то ругательства и отчетливо добавил:

– Sie werden alle sterben.

– Че сказал, гад? – Андрюха совершенно недвусмысленно потянулся к штык-ножу. – Я так понимаю, свидетели нам ни к чему?

Слава его остановил.

– Экий ты, право, кровожадный. У меня получше идея есть. Переодевайтесь пока…

Кротков склонился над раненым, взялся руками за его голову и, глядя в глаза, что-то прошептал. Веки немца опустились, и отпущенная голова легонько ударилась о бетон.

Чтобы натянуть на себя комбинезоны, пояса, бронежилеты и каски, маленькому отряду потребовалось не более двадцати секунд. Андрею чужая форма оказалась чуть великовата, остальным – в самый раз. Еще через сорок секунд два мотоцикла были убраны с дороги – их отволокли в лес, а вся команда переметнулась метров на пятьдесят в сторону Борисполя и залегла в траве. Именно в этот момент в пределах видимости появились два огромных БТРа, не очень быстро, но уверенно ползущих по бетонке.

Броневики проехали мимо наблюдательного поста и остановились метрах в десяти от перевернутого фургона. Задние створки обеих машин растворились, и оттуда высыпало около двух десятков все тех же вооруженных пятнистых. Один из них, скорее всего – офицер, вместо каски имел на голове черную фуражку с сильно изогнутой тульей, а в руке держал портативную рацию размером с одну из первых моделей мобильных телефонов. Он отдал несколько отрывистых команд, и часть солдат заняли довольно грамотную круговую оборону, а несколько человек побежали осматривать своих менее везучих товарищей. Они довольно быстро вычислили среди мотоциклистов единственного живого и что-то вкололи ему в неповрежденное бедро.

Раненый очнулся, попытался лежа принять стойку «смирно» и начал что-то живо втолковывать офицеру, усиленно жестикулируя здоровой рукой.

– Щас он нас сдаст… – проворчал Базов.

– Уже сдал, – не поворачивая головы, ответил Вячеслав.

Раненый между тем настойчиво тыкал пальцем в сторону, противоположную занимаемой курсантами позиции.

– Я убедил его, что мы уехали на двух мотоциклах в сторону Киева.

– Лихо…

Офицер пробормотал что-то в рацию, выслушал ответ, кивнул и дал команду загружаться в броневики. Солдаты подхватили раненого и мертвых, покидали их в одну из машин, забрали мотоцикл, расселись сами, и броневики, натужно взревев, резко стронулись с места. В том же направлении, в каком приехали сюда. Замыкающий, удалившись на безопасное расстояние, развернул башню и дал короткую очередь из крупнокалиберного пулемета по сиротливо лежащему грузовику. Этого оказалось достаточно, чтобы восстановлению ЗИЛ-131 уже не подлежал. Зато вокруг стало очень светло.

Курсанты оседлали небольшой пригорок на опушке леса и всматривались в пространство по ту сторону колючей проволоки. Уже начало рассветать, и если бы не утренний туман, весь аэродром был бы как на ладони. Отряд вышел к колючке лесом примерно в километре от КПП с полчаса назад. Беглецы подкрепились найденным в подсумках довольно питательным НЗ и теперь рассматривали то место, к которому стремились всю ночь. Бетонного забора они больше не видели, он либо был не сплошной, либо огораживал какую-то меньшую территорию. Зато у колючей проволоки появился дополнительный ряд. И утоптанная дорожка между рядами. А через каждые триста – четыреста метров торчали караульные вышки.

– Большие вертолеты, на Ми-шестые смахивают, – заметил Димка, кивнув в сторону летного поля. – Может, угоним?

– Вряд ли мы на нем далеко улетим, – возразил Слава. – Не говоря о том, что сбивать будут всяк, кому не лень, так еще и топлива едва ли хватит до Питера. Даже если они заправлены под завязку. Выследить бы какой-нибудь транспортник, незаметно туда пробраться, а в воздухе захватить…

– Ну да, вон там стоит что-то похожее. Еще бы расписание где-нибудь подсмотреть…

– А там что? – Андрей указал куда-то в дальний угол объекта, где виднелось непонятное скопление сторожевых вышек.

– Видимо, тот самый концлагерь и есть. – Слава пригляделся. – Непонятно, что «фрицы» тут делают, но дармовая рабочая сила им, видно, нужна.

– Так что? Задача раз – добраться до транспортников? – Димону явно не сиделось на месте. – Режем колючку и – вперед?

– Думаю, придется с этим немного повременить…

Базов проследил за взглядом Славы. Только что подававший реплики третий участник их экспедиции откинул голову на ствол дерева, возле которого сидел, и самым натуральным образом спал. Причем оба своих автомата крепко сжимал в руках, обхватив для верности еще и ногами.

– А может, ну его? – Димка задумчиво почесал пробивающуюся щетину. – Состряпаем портал да и выпихнем его обратно?

– Думаю, нам тоже не помешает отдохнуть. – Слава проигнорировал вопрос. – Если будем прорываться сейчас, окажемся как на ладони для любой вышки. Через несколько часов, думаю, начнется хоть какое-то движение и мы не будем так выделяться. Давай так: дежуришь первым, через час будишь меня, а этот пусть сторожит последним. Ну, а через три часика и двинем…

Баз, вздохнув, кивнул, Кротков отдал ему свои часы и улегся под соседней елкой.

– Спокойной ночи, – пробурчал Димон и, заняв верхнюю точку пригорка, приготовился бдить.

Унтерштурмфюрер СС Клаус фон Типпельскирх не мог позволить себе показать всю ту гору негодования, раздражения, обиды и жгучей ненависти, которая выросла в его груди за последние полчаса. Вернее, он бы позволил себе это с большой радостью, нет, даже с наслаждением, но честь потомственного дворянина и потомственного военного… Уже в который раз за последние годы в его мозгу отчетливо всплывал текст так и не написанного рапорта о переводе в Вермахт, обычные Das Heer. Пусть простым лёйтнантом, да хоть фельдфебелем, если не найдется для него взвода. Пусть на северный фронт, хоть к дьяволу в задницу, только бы не видеть больше этих постных особистских рож. Лучше бы, конечно, перебраться в Waffen SS, но уж больно там не любят «коллег» из SS-Totenkopfrerbaende… И плевать на красивую форму. И дед наконец перестанет брезгливо коситься и демонстративно, гордо задрав породистый нос, покидать помещение, в котором довелось случайно столкнуться с «непутевым» внуком…

А этот прыщ все никак не успокоится. И эта рожа, равнодушно-скучающая, будто не барон перед ним, а денщик, плохо вычистивший хозяйские сапоги. И ладно, если был бы по возрасту старше или хотя бы по положению ровней, но не то что приставкой «фон» не пахнет, а и морда какая-то славянская. И как такие в гестапо устраиваются? Да еще до гауптштурмфюрера выслуживаются. Грязь, чернь, смерд…

– …и после всего этого вы спокойно отбываете на отдых. Наверно, с чувством выполненного долга, а? Унтерштурмфюрер? Вам место в окопе, барон, а не в рядах СС.

Клаус скрипнул зубами. Очень легонько, почти незаметно. И вознегодовал еще больше, потому как этот выскочка, похоже, заметил.

– И кто вас надоумил жечь машину? – Гауптштурмфюрер подошел к лежащим на боку останкам и пнул обгоревший капот. – Не догадаться было, что после такого никакая собака след не возьмет?

Еще больше злило то, что гестаповец прав. Именно он, Клаус фон Типпельскирх, начальник караула, упустил этих дурных партизан. Именно он потерял двоих солдат своего подразделения убитыми и одного раненым. Про оружие, испорченные мотоциклы и некоторое количество утраченных спецсредств и говорить не приходится. Этим ему еще штабные плешь проедят. Будет примерно такая, как у этого… сына сибирской свиньи.

Гауптштурмфюрер снял черную фуражку и неторопливо вытирал не очень свежим платком высокую лысину, обрамленную аккуратно подстриженными седеющими не по годам волосами.

– Как думаете, барон, сегодня опять будет жарко?

Клаус от неожиданной смены тона гестаповца вздрогнул.

– Не напрягайтесь так, э-э… Клаус? – Он улыбнулся. – Найдем мы их, найдем. Вы найдете. Вот возьмете живыми, тогда и реабилитируетесь… Так, говорите, их было трое?

– Трое, герр гауптштурмфюрер. Один в некоем подобии русской формы, двое – в получивших в последнее время широкое распространение среди славянского быдла американских штанах.

– Какие еще приметы заметил ваш штурманн? Кстати, где он?

– В медкорпусе, герр гауптштурмфюрер, у него множественные переломы. Сейчас они в нашем камуфляже…

– Ну да, и с вашими автоматами… А как получилось, унтерштурмфюрер, что ваш же солдат отправил вас в Киев, если оба мотоцикла, на которых якобы отбыли партизаны, валялись в лесу? Не далее как в двадцати метрах отсюда?

– Не могу знать, герр гауптштурмфюрер…

– А должны бы знать, Клаус, должны. – Гестаповец снова вытер лысину. – Только благодаря вам мы потеряли почти пять часов, прочесывая участок от места вашей встречи с нашей группой захвата досюда. Так что вам теперь за ними и гоняться, у спецназа есть и другие дела. И взять живыми! Это приказ.

Позорный для Клауса разговор был прерван подскочившим обершутце, еще на бегу приложившим к каске прямую правую ладонь.

– Господин гауптштурмфюрер, разрешите обратиться к господину унтерштурмфюреру! – И после нетерпеливого разрешающего кивка обратился к непосредственному начальнику: – Герр унтерштурмфюрер! Обнаружена лежка партизан, пятьдесят метров в сторону базы. Собаки взяли след!

– Куда они направились?

– В сторону базы, герр унтерштурмфюрер, постепенно удаляясь от дороги.

Все, можно уже не слушать этого прыща, есть дела и поважнее. Клаус, проигнорировав висевшую на поясе рацию, выхватил из-под шлема СС обершутце маленький микрофон и начал отдавать привычные команды. Одному отделению – цепью за кинологами, второму – на бронетранспортерах до базы и бегом вдоль периметра. Уже убегая вдогонку за первым отделением, он обернулся к гестаповцу:

– Вы с нами, герр гауптштурмфюрер?

– Нет, Клаус, я, пожалуй, поеду со вторым, пойдем вам навстречу. – И на прощанье опять улыбнулся. – Вы их возьмете, Клаус…

Проснувшись от постороннего воздействия, выразившегося в немилосердной тряске плеча, Андрей секунд пять вспоминал, где он и кто это его разбудил. Вспомнил.

– Мы тут решили отдохнуть немного. – Заметив, что квокер проснулся и узнал его, Слава перестал трясти плечо. – Дежурим по очереди, твоя смена. Через час разбудишь нас обоих.

Андрей кивнул, на секунду замешкался, разглядывая два автомата, которые продолжал держать в руках, выбрал «калашников» и пополз на вершину пригорка. Кротков, посмотрев мгновение задумчиво ему в спину, пополз следом.

– Мы, Андрюха, подумали… В общем, ты подежурь, а потом мы тебя перекинем обратно. Нечего тебе, действительно, с нами таскаться. Да и опасно тут, как выяснилось…

Андрей не ответил, задумчиво разглядывая освещенный поднявшимся солнцем аэродром.

– Слышь меня? Нет?

– Слышу, слышу… Думаю я. Сказать по правде, под трибунал неохота. А если вернусь без вас… В общем, сам понимаешь… – Он посмотрел Славе в глаза.

– Понимаю, сержант, понимаю. Только и ты пойми. Мы не убегаем, мы торопимся. Сейчас в Пи… в Ленинграде умирает человек, который мне очень небезразличен. Человек одного дня от роду. И помочь ему только я могу. И помогу. Не остановишь меня ни ты, ни Киевская коменда, ни вся Советская армия. По трупам идти не хочется, но мешать мне не советую.

– Сын, что ли? А что, так тебя не отпускали? А зека зачем с собой взял?

– Не сын. Не отпускали, так уж сложилось, долго объяснять. А Димка к тебе на пост из-за меня угодил. Вот так.

– Понимаю… – Андрей вздохнул. – Более-менее. Не знаю, подумаю я. Иди спи пока.

Разведчик, высланный вперед осторожно двигающейся группы, бесшумно возник перед Дедом.

– Тьфу на тебя, окаянный, – шепотом прошамкал командир группы в густую черную бороду и поднял вверх растопыренную ладонь.

Все, шедшие следом, разом замерли.

– Фрицы, Дед! – безбашенный Миколка умудрился прокричать эту фразу шепотом, очень тихо, почти на пороге слышимости.

– Не ори, дурак. Где? – сквозь зубы процедил командир.

– Метров четыреста отсюда, наперерез.

– Куда?

– В сторону лагеря, чуть вкось от дороги.

– Сколько?

– Тринадцать пятнистых, плюс офицер, плюс две собаки. Похоже, по чьему-то следу. Идут тихо, вряд ли на кабана охотятся…

– И не за нами, нашего следа там быть не могеть…

Дед оглянулся и, найдя глазами нужного человека, легонько мотнул головой. Петро проскользнул десяток метров буквально змеей – ни одна веточка не шелохнулась.

– Слышь, комиссар, что Миколка гуторит?

– Не глухой, он на весь лес орет, – хмуро ответил устроившийся рядом Петро.

Миколка обиженно хрюкнул. Шепотом.

– И чего думаешь?

– А думаю, что козе под хвост вся операция. Нельзя их в тылу оставлять. Кто их знает, куда идут и не поворотят ли назад? Ну, доберемся мы до поста ихнего тихо, а эти уже, окажется, давно по нашему следу бегут. И все – хана скрытности, хана операции.

– Так что, предлагаешь в отряд вертаться? С позором? – Глаза командира недобро блеснули.

– Так это… товарищи командиры… – Миколка умудрился, сидя посреди куста, бесшумно переступить с ноги на ногу и изобразить отдание чести. – Размышление одно имею. Можть, того… за ними пройтить да посмотреть, чего удумали супостаты. А там – по обстановке, либо перережем тихонечко, либо сторонкой обойдем. А?

Дед с Петро переглянулись.

– Дурак-дурак, а инда и дело скажет. Все одно, раньше темноты операцию нельзя начинать. – Дед расправил грудь, насколько это возможно в сидяче-скрюченном положении. – Слухай мою команду, комиссар, и другим передай. Заворачиваем вправо и идем по следу противника. Васька-следопыта – вперед вместе с Миколкой. На расстояние взгляда не приближаться, пока не остановятся. Идти тихо, как мышь по одеялу. Ежели бой случится, стрелять быстро и метко. И только с глушителями. Миху-пулеметчика – в арьергард, и чтоб не высовывался, медведь, со своей волынкой. Все, пошли.

Миколка исчез так же тихо, как появился. Секундой позже в заросли за ним нырнул Васек. Дед двинулся, когда спина следопыта замелькала на пределе видимости. Остальные бесшумно заскользили следом.

Слава разомкнул веки, когда рука Андрея только тянулась к его плечу. Димон уже сидел, протирая глаза и потягиваясь.

– Ну вот, сам проснулся…

Крот взглянул на солнце и на часы: квокер дал им поспать лишние пятнадцать минут. Обстановка на летном поле между тем существенно изменилась. К одному из транспортников присосался сбоку здоровущий тягач-заправщик, с надсадным ревом перекачивающий содержимое своего нутра в баки самолета. Рядом ожидала своей очереди вторая такая же цистерна. Вокруг суетились техники в темно-синих комбинезонах, а по опущенному в хвостовой части пандусу группа в полосатых пижамах таскала в транспорт какие-то ящики. За «полосатыми» присматривали несколько охранников с собаками.

– О! Кажется, наш рейс подали на посадку, – Димка наконец протер глаза. – Успеем на регистрацию?

– Решил что-нибудь? – Слава посмотрел на Андрея.

– Пожалуй, я пока с вами, – ответил тот. – Никто меня там не ждет, кроме прокурора. Пока с вами, а там – видно будет.

– О чем это вы? – Базов переводил взгляд с квокера на Кроткова и обратно. – Я что-то пропустил?

– Я предлагал ему отправиться обратно, а он, вишь, не хочет. – Слава вновь посмотрел на Андрея. – Что, совсем никто?

– Детдомовский я… – Отвернулся, разговор окончен.

Между тем «полосатые» занимались не только погрузкой. Довольно большая группа таскала какие-то трубы в районе ангара, перед которым стояли, частично перекрывая обзор, транспортники. Туда же бегом гнали еще колонну, примерно из тридцати заключенных. А следом двигался еще и строй «пятнистых», численностью около взвода.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.