Илья Аркадьев

Город ненужных детей

«Свободен лишь тот, кто потерял все, ради чего стоит жить».

Эрих Мария Ремарк

I

За день ему позвонили с сообщением о вчерашней смерти бывшего одноклассника Дмитрия Горбенко уже четвертый раз.

«Да, я знаю, что Горб умер», – отвечал Павел каждому, кто звонил с этой новостью. Даже первому позвонившему, поставившему его в известность о кончине Дмитрия, он ответил, что уже знает об этом. Потому что раздумья о его собственных проблемах не пускали в голову никаких эмоций, даже смерть знакомого человека никак на это не повлияла, но одна мысль об этом событии у Павла все же пронеслась: «На похороны точно не пойду».

Телефонные звонки поступали под фоновое звучание телевизионных новостей, которые не сулили его городу ничего хорошего. И без того, разросшийся новый город, представляющий собой массовую застройку многоэтажек и сектора с частными домами эконом-класса, планировали превратить в настоящий бетонный муравейник.

Спустя год, как Павел окончил школу, весь их район пяти и девяти этажных домов старой постройки попал под программу сноса. И всех переселили в новый тогда еще комфортабельный жилой комплекс на юг периферии, где вокруг застраивалось все такими усиленными темпами, что скоро та местность стала называться микрорайоном, а позднее приобрела статус города.

«… следует отметить, что строительство жилых кварталов в южной части Столицы является важным пунктом в плане развития города, и процесс идет усиленными темпами с опережением планов, – тараторила диктор с экрана телевизора, излучая своим внешним видом оптимизм в зрительские массы. – По прогнозам, уже через два месяца, новые районы будут способны принимать по четыре тысячи семей ежемесячно, а с середины следующего года – по десять тысяч семей».

«Мы очень рады этому переезду. – С жалостливой благодарностью говорила с экрана телевизора средних лет женщина в окружении четырех детей в возрасте от пяти до двенадцати лет. – Раньше ютились вшестером в однокомнатной квартире, а тут выдали двухэтажный дом на пять комнат. Хочу сказать спасибо всем, кто приложил к этому руку. Спасибо большое».

«Нельзя обойти и ту новость, что президент поручил Сенату рассмотреть вопрос о повышении недавно введенного нового налога для богатых – налога на недвижимость, чья стоимость превышает среднерыночную», – продолжил вечерние новости ведущий федерального канала, не понимающий, что его сшитый на заказ костюм стоит больше годового дохода среднестатистического жителя страны, для которого выражение «новый налог для богатых» в первую очередь вызывает негативные мысли от словосочетания «новый налог».

«Вы даже не представляете, как много мы потеряли, что раньше не продали свою двушку в центре и не переехали сюда! У нас там инфраструктуры никакой не было: ни магазина рядом, ни школы, ни детского сада, а ведь ребенка через год уже в сад отдавать. Совсем беда была. А тут все под рукой. И экология лучше. Вот, после того, как повышенный налог на недвижимость стал нам не по карману, мы, не раздумывая, продали квартиру и переехали сюда. А эта квартира в два раза больше нашей предыдущей. Еще на обстановку и машину средства остались».

«Конечно же, – в студии брали интервью у председателя Сената, – мы ожидали негативной реакции со стороны жителей центра города, но, в большинстве своем, там живут люди, которые могут себе позволить новый налог на имущество. Это, в своем роде, налог на роскошную жизнь. Не исключаю, есть и другие жители, не столь обеспеченные, но для них – кого эти сборы будут существенно обременять – в соответствии с городской программой уже предоставлено альтернативное жилье в других районах.

– А какие будут…

– Также, стоит отметить, – не дал вставить слово ведущему глава Сената, – что девяносто девять процентов семей, что были вынуждены покинуть свои квартиры и переселиться в более комфортные условия, проживали в домах, которые давно уже следовало снести, и построить на их месте новые комплексы или даже разбить парки – одним словом, придать столице более привлекательный облик.

– Позвольте, все же спрошу, – усмехнулся ведущий центрального канала, – какие будут дальнейшие действия по развитию города?

– После того, как был запрещен въезд в город автомобилей, чье топливо не отвечает современным общемировым стандартам, дорожная ситуация в столице улучшилась на сорок процентов. Кроме того, президентом страны и соответствующей рабочей группой рассматривается создание города-спутника столицы, куда будут из столицы переведены еще функционирующие производственные площадки. На данный момент большая вероятность, что это будет один из ближайших городов на юге периферии, так как в основном массовая застройка нового жилья сосредоточена именно там. А передислокация производства обеспечит работой сотни тысяч наших граждан. Но окончательное решение, какой город будет выполнять роль спутника еще не принято».

Павлу не была интересна судьба Дмитрия Горбенко, как и не было совестно, что его смерть не вызвала даже сожаления. Дмитрий не был компанейским человеком в школьные годы. Он был сыном местного прокурора, рос избалованным ребенком, и свои оценки не выше тройки он получал лишь за фамилию. Когда они были в старших классах, из школы уволили учителя физкультуры, потому что Дмитрий «Горб» Горбенко не мог сдать нормативы, а учитель отказывался ставить несправедливо завышенную оценку – отец Дмитрия лично пришел в школу и под угрозами проблем учебному заведению заставил директора сменить преподавателя. «Это всего лишь физрук – найдете нового, кто будет учеников по стадиону гонять».

Увольнение учителя физкультуры, которого все любили, еще больше вызвало неприязнь к сыну прокурора со стороны одноклассников – особенно со стороны Андрея Белогородцева, для которого «всего лишь физрук» был тренером, под его началом Андрей зарабатывал призы на спортивных состязаниях. Плаванье, стрельба из пистолета, лыжные гонки – это только те дисциплины, по которым два года подряд Андрей брал золотые медали, а еще была волейбольная команда, где Андрей был капитаном. Он был из той группы новичков, кто пришел к ним в пятом классе, после расформирования соседней школы. И еще был Костя по прозвищу Тэрч, которое он получил от Андрея, потому что Костя в десять лет начал курить, из-за чего и назывался торчком, а сам Белогородцев в школьные годы вел здоровый образ жизни.

Какое-то время Андрей вынашивал план мести Дмитрию Горбенко за увольнение любимого учителя. Но заключением всех идей, какой бы сценарий он не предлагал, в итоге становилось рукоприкладство, так что Павлу и Косте пришлось убедить его, что в будущем карма придет сама, а жизнь себе портить, столкнувшись с прокуратурой – оно того не стоит. А сам Горбенко не переживал от статуса изгоя класса – это он считал одноклассников изгоями, и хорошо себя чувствовал в кругу детей отцовских сослуживцев и влиятельных друзей, да и после девятого класса родители перевели его в лицей с углубленным изучением права.

«Убийство сына генпрокурора Дмитрия Горбенко, которого недавно нашли скончавшимся от черепно-мозговой травмы на территории закрытого завода малолитражных автомобилей, стало причиной экстренной организации рабочей группы по снижению криминальной обстановки в столице», – эта новость была главной в средствах массовой информации и неделю оставалась в топе главных тем в интернете.

II

Павел пятнадцать минут ждал Андрея Белогородцева в кафе рядом со своим домом. За это время он выкурил две сигареты, решив, что эта пачка будет последней.

– Умереть и не встать! – негативным возгласом среагировал Павел на статью, которую Андрей показал ему с экрана своего телефона, подойдя к крохотному круглому столику на двоих. – Все же Стене быть. Димон «Горб» и при жизни был говнюком, а его убийство еще и послужило поводом изоляции социальных слоев друг от друга.

– Да, дружище, это беспредел уже полный! – с унынием ответил Андрей, проведя пальцем по шраму на лбу, прикрытому челкой густых черных волос. – Теперь Стена это у меня еще один повод беситься на происходящее вокруг нас. Достаточно уже того, что все у нас положили болт на запрет курения сигарет в общественных местах. – Андрей кивнул на сигарету друга.

Павел посмотрел в глаза своему собеседнику и взглядом дал понять, что это замечание ему безразлично. Он пролистнул новость еще раз.

– От такого хочешь или не хочешь, но станешь оппозиционером. – Произнес Павел, намеренно выпустив дым в сторону Андрея.

Свой шрам Белогородцев заработал в неравном бою еще в школьные годы, кода на них троих – с ним были еще и Костя по прозвищу «Тэрч» – во время распития пива во дворе нарвались четверо отморозков, причем, двое из них были крупнее и старше компании отдыхающих одноклассников. Нападавшие разбежались после того, как Костя порезал вскинутым ножом руку одного из здоровяков, но до этого Андрей успел получить арматурой сильный удар в лоб. С этой же площадки товарищи и отправили Андрея на машине скорой помощи в больницу, где тот провел два дня.

Павел задавался вопросом, зачем он вообще пришел на эту встречу, и что заставляет его находиться в одной компании с так называемым другом, хорошо зная все скелеты в его шкафу? Этот красавец, по которому девчонки с ума сходят, с прогнившей душей и отсутствием совести, готовый голову оторвать любому, кто, по его мнению, косо на него посмотрит, заслуживает электрического стула не меньше, чем Чикотило и Пиночет. Он насиловал, убивал, грабил – его руки по локоть в крови. И самое страшное не то, что Андрей не испытывает чувства вины за содеянное и даже не задумывается, что губит своими действиями чью-то жизнь, судьбу, будущее. Самое страшное для Павла было то, что он мог сидеть с ним в кафе и общаться, будто ничего не знает о его преступлениях. Ему хотелось прямо сейчас раскрошить его черепушку, как Андрей однажды поступил с несчастным молодым парнем, прыгнув обеими ногами на голову, когда тот додумался дать отпор Белогородцеву, захотевшему присвоить его мобильный телефон себе. Безусловно, к Павлу отношение со стороны Андрея было только дружеское, и по-настоящему дружеское, Когда Павел на четыре месяца остался без работы, только благодаря этой дружбе он смог не сесть матери на шею, свесив ноги – Андрей без каких-либо просьб дал Павлу пачку денег, которую тот смог бы заработать только за полгода. И сделано это было со словами «Даже не вздумай и думать, что тебе их придется возвращать».

Белогородцев как только вышел из стен школы после выпускного вечера ни разу не задумывался о статусе наемного рабочего. Он ощущал вокруг себя немыслимые денежные потоки. Люди тратили заработанное на еду, одежду, и другие повседневные нужды, но все это мало его интересовало. Андрей увидел, как просто человеку расстаться с деньгами, когда надо не семью прокормить или внести платеж за коммунальные услуги, а когда возникает желание повысить уровень эндорфинов: тусовки, алкоголь, девочки, запрещенные азартные игры, наркотические вещества. Именно в этих сферах, которые давали людям хоть какой-то намек на радость жизни, крутилось очень много денег, до которых стоило только дотянуться – надо лишь иметь наглость и железные яйца, чем Белогородцев обладал. Пусть кому-то и не понравилось, что какой-то молодой выскочка стал коситься на чужой, уже поделенный, пирог, но о тех, кто, будучи уверенный в своих силах пошел ставить Андрея на место, уже не вспоминают, о них помнит только земля. Андрею не потребовалось много времени дать всем понять, что он не тот человек, который решил отхватить чужой кусок и лечь на дно, а тот, кто будет участвовать в постоянной дележке этого пирога. И из районного масштаба торговца третьесортными наркотиками местным торчкам он превратился в авторитета, с которым считались. Нужен алкоголь в запрещенного законом время – обращайтесь. Возникло желание поиграть в покер или рулетку – для вас работает три подпольных клуба. Хотите девочек в сауну – только позвоните. Вынюхать дорожку или закинуться кислотой – бесперебойные поставки обеспечат всем необходимым. И все схемы работали как часы.

Но, все же, не смотря на покровительство силовых структур, Андрей понимал, что вечно так продолжаться не будет, и эти, казалось бы, неиссякаемые поступления наличных, рано или поздно прекратятся. Но вовремя он решение так и не принял – масштабная зачистка периферии от организованных преступных группировок привела к тому, что почти все сбережения Андрей Белогородцев отдал своим покровителям в правоохранительных органах за уничтожение всех улик, связывающих его хоть как-то с криминальными делами. И вместе со спортивной сумкой, набитой деньгами, генерал-майор министерства внутренних дел получил и ключи от машины Андрея со всеми документами на право собственности – пришлось ему привыкать пользоваться бюджетным японским вариантом после непрерывной любви к элитным представителям немецкой автомобильной промышленности. При этом, никуда из города не пропала ни наркоторговля, ни проституция, ни подпольные казино – все это продолжало хорошо работать, но теперь во благо карманов представителей силовых ведомств.

Сам себя Белогородцев утешал, что хотя бы сеть пунктов самообслуживания моек автомобилей осталась при нем, но так было до той поры, пока из-за постоянных проверок различных контролирующих органов ему не пришлось отказаться и от законного предпринимательства. Пришлось ему вернулся к тому, с чего начинал – к мелкой торговле наркотиками. Хорошо, что постоянная клиентура все еще была. И вот только после того, как он увидел, насколько сложно выживать мелкому бизнесу в этой стране, насколько прогнила вся система, не дающая свободно дышать человеку, желающему зарабатывать на хлеб и быть при этом самому себе работодателем, он начал принимать активное участие в любых акциях, направленных против нынешнего правительства. И эта протестная активность увлекла его целиком и полностью. А когда видерблоги и статьи стали приносить еще и финансовый доход, Андрей все же покончил со всеми незаконными делами.

Находясь со школьным товарищем в кафе, не собираясь ходить вокруг да около, Андрей еще раз принял попытку вовлечь товарища в круг своих последователей протестного движения:

– Завтра из-за этой Стены я устраиваю шествие и митинг. Пойдешь с нами? Уже тысяч двадцать собирается выходить к стенам мэрии.

– Да где же вы набрали столько народа? Женщин и пенсионеров тоже собираете? – Удивился Павел. Он выждал несколько секунд молчаливого взгляда товарища, пока Андрей не ответил.

– Мы же не тут в периферии собираемся у здания администрации. Я же сказал, что у мэрии – это мы к столичной мэрии шествие устраиваем. Пока Стены нет, и еще не ввели ограничения на въезд в Столицу, мы со всех городов стянемся показать свое возмущение.

– Подожди, дай собраться мыслями. – Павел выпустил клубок дыма. – Правильно ли я понимаю, что вы хотите собрать тысячи людей на несанкционированное шествие, помня, что после того, как протесты стали запрещены в пределах Столицы, любые подобные мероприятия всевозможными способами пресекались бойцами спецгвардии полиции? Ты же помнишь, что сотни людей с переломами попали в больницы после Бойни у вокзала? Не прошло и пятнадцати минут от начала, как «космонавты» приступили к мясорубке. И штрафы за участие никому даже не впаяли – понимали, что забинтованных и загипсованных нарушителей закона как-то не комильфо выставлять на скамье подсудимых. Считаешь, оно того стоит? И это ради протеста, что Столицу решили обнести забором?

– Паша, я удивляюсь. Тебя это разве не оскорбляет? Разве эти диктаторы не говорят: «Вы там внизу наши крохи подбираете, а мы здесь жируем, кидая вам объедки с нашего барского стола. Не забудьте сказать «спасибо». И ссали мы на вас с высокой колокольни – даже видеть не хотим». Они же показывают этим, как ты сказал, забором, что правящая элита должна жить отдельно от нас, плебеев. Не хотят они видеть курьера, который только привез им на дом доставку продуктов, рядом с собой где-либо в повседневной жизни.

– Это я удивляюсь тебе, Дрон, что только сейчас запах их мочи ты учуял на своей голове. Думал, после эпидемии они этого не сделают? Конечно же, им тогда понравилось, что мы сидели по домам, и нас видно не было.

– Хорошая репетиция была. Жаль, мы тогда не понимали, к чему это может привести.

– Да. Тогда они отточили навыки изоляции. А ссать они на нас начали еще с того времени, как выселили нас сюда, в Богом забытый край. В центре живет элита, в бывших спальных районах – ресурс набивания их карманов и обслуживающий персонал, а мы, кто им нужен как корове пятая нога, здесь – в этом дерьме! – Павел сам не заметил, как начал говорить на повышенном тоне.

– А что ты предлагаешь?! – Андрей пытался сохранять спокойствие.

– Уж точно не кидать людей под дубинки! – ответ Павла прозвучал со злостью. – Несколько лет назад эти типа оппозиционерские лидеры говорили тоже самое, что и ты сейчас, что надо отстаивать свободу. И вот он результат – лучше не стало, даже – хуже.

– Нас считают быдлом, с нашим мнением не хотят считаться, власть что хочет, то и творит. Поэтому мы и должны собраться и выразить свое мнение. Пусть это и будет считаться незаконной акцией. Мы хотим другим людям показать, что не надо бояться. Завтра выйдет десять тысяч, а в следующий раз двадцать, потом сто, а потом у этих мудаков наверху и армии не хватит, чтобы усмирить толпу, и тогда мы камень на камне эту Стену не оставим. Придет момент, что всем надоест видеть избитыми своих соседей, друзей, родственников. И тогда выйдут все, и закат сегодняшнего правительства станет нашим рассветом!

– Прости меня, но это миф. Такого не будет. Кажется, ты «Вендетту» пересмотрел. Они скорее зальют улицы кровью, чем лишаться свои теплых мест.

Привет, братишка. Как поживаешь? Надеюсь, ты хорошо там. Сколько не виделись-то? Сел писать тебе, а вот даже и не знаю, о чем. О том, что несколько лет назад зарекся не курить больше, а все еще борюсь с этой зависимостью. И от мамы курение скрываю, и от девушки. Хотя от Жени этого скоро не надо будет скрывать – расстанемся мы скоро, наверное. В последнее время что-то частенько она мне мозги пилит, что я в свои двадцать четыре ничего толком не добился в жизни. А чего можно добиться, когда я без блата более чем быть страховым агентом и не могу ни на что рассчитывать в этой компании? Может, и повысят тут в ближайшее время, но тоже не факт – туговато без высшего образования. А ты молодец, что поступил, и учебу не бросай. Сейчас это очень важно. Ты обязан окончить институт с отличным результатом. Надеюсь, ты осуществишь мою мечту и с этим результатом переведешься за бугор учиться – нечего время терять в наших вышках в аспирантуре среди детишек олигархов и чиновников. Учиться отправляйся туда, где сможешь строить свое будущее и быть уверенным в завтрашнем дне. А у этой страны нет будущего, как и нет настоящего – нечего тут оставаться.

Всего хорошего, братишка.

Двадцатитысячный несанкционированный митинг у здания мэрии столицы был разогнан с законным применением силы специального подразделения полиции. И Павла нисколько это не удивило. Тысячи задержанных (большинство отпущено и без составления протокола), переломанные руки и ноги, отчисления из университетов вышедших на митинги студентов, уголовные дела за выдуманные насильственные действия против сотрудников силовых ведомств и за призывы к экстремизму – все это было для Павла предсказуемо, не первый раз такое происходит.

И Стена все же была в итоге построена. Как сказал Президент: «Во благо безопасности граждан и РАДИ.ЗАЩИТЫ.ДЕМОКРАТИИ». Ох уж это волшебное слово «Демократия».

III

В трехкомнатной квартире, обставленной по последнему слову техники и оформленной в стиле хай-тек, нельзя было услышать ни единого звука. Свет выключен везде. Только лампочка пульта сигнализации горит зеленым огонечком, информирующим, что квартира на охрану не поставлена. В непроглядной темноте загорелся экран планшетного компьютера. Широко улыбнувшись, переполненный чувством гордости за самого себя, молодой человек нажал пальцем на заголовок новости – «Аналитики утверждают: начало спада цен на загородную недвижимость ожидается в ближайшие дни. Из-за введения пропускной системы в пределы города стоимость квадратного метра в центре будет только расти».

«О, да! Я всемогущ!»

Он был доволен собой, был возбужден от переизбытка чувств к самому себе. В его голове пронеслась стандартная для него мысль: «Как же я крут! Я настолько крут, что с удовольствием трахнул бы своего клона».

Можно было понять его самодовольную его любовь к самому себе. Еще в школе его нарекли прозвищем Диггер за умение зарабатывать, когда все одноклассники занимались своими проблемами подросткового периода. Прозвище приелось, и те, кто считал его своим другом, по имени к нему не обращались. Сам он считал, что у него друзей нет, и что дружба это лишь привязанность, как и любовь, мешающая самореализации, и, в тоже время, это слабость, которая позволяет использовать в своих целях людей, называющие тебя другом. И это прозвище ему только льстило. Иван Коростылев – именно так было вытиснено на его визитках из дорогой бумаги цвета слоновой кости. «Ваня, Иван – это по-деревенски», – так он сам считал, – «а Диггер – вот это звучно, пусть и перевод двусмысленный». А что сейчас обсуждается специалистами сфере недвижимости, он предвидел несколько лет назад, что только подтверждает его умение находить золото.

Еще в школе он манипулировал своими сверстниками так, что получал все самое лучшее и, главное, первым. Считал, что, обладая более развитым интеллектом, нежели окружающие, грех этим не воспользоваться. Начиная с тринадцати лет, его главными настольными книгами была литература по финансам, бухгалтерии, ценным бумагам и тому подобные. К выпускному году его комната была буквально завалена этими книгами. «Нет ничего приоритетнее моих собственных интересов», – так звучал его жизненный принцип. Главной своей целью на первом этапе он определил, что это независимость от родителей и самостоятельность, а следующим этапом был переезд из родового гнезда в собственное жилище. Он ненавидел этот периферийный город и ненавидел себя за пока еще отсутствие возможности свалить жить в столицу.

Диггер окончил школу с золотой медалью, поступил дальше учиться по направлению финансы и право. Но, неожиданно для родителей, он забирает документы из академии и уходит в армию. Не увидел, видите ли, перспектив в этом обучении. «Не хочу время тратить, – так он объяснил свой поступок родителям. – Лучше год отслужу, чем еще три года потерять на бесполезных лекциях профессоров, слабо представляющих реалии современности, с которых во всю песок сыпется». «Но как же работать без образования?», – с ужасом воскликнули родители в ответ. Но никакие доводы и аргументы родителей Диггера не заставили его передумать. Он твердо для себя решил, что ни на кого работать не будет. Он не собирается продавать свои знания и умения идиоту-начальнику, в то время как сам на своем интеллекте заработает гораздо больше, чем возможность спустя пять лет взять ипотеку, и следующие двадцать лет на выплаты по ней работать. «Мои мозги стоят дороже этого. А иметь корочку о высшем образовании, как запасной вариант при неудачных стартапах, это удел неуверенных в себе личностей. Поставил цель – добивайся ее всеми силами, мотивируя себя: «добивайся результата – выхода нет».

Уволился Диггер с воинской службы с немалым финансовым парашютом – даже на там он смог найти способ заработать.

И вот Диггер узнает о планах по изоляции столицы. Тот облик города и его периферии, который все видят сейчас, он в своей голове нарисовал давно. Все это было логической цепочкой действий и их последствий. Диггер находился в экстазе от собственного умения прогнозировать. «Как всегда, я не ошибся».

.

Он видел, как можно заработать на следующем этапе, пока тот даже не наступил. И зарабатывал. Благодаря купле-продаже недвижимости, и также благодаря выгодным денежным вложениям в акции строительных и металлургических компаний и умению эти акции вовремя до падения продавать, он обзавелся квартирой в новом элитном жилом комплексе столицы. Ему всего лишь двадцать четыре, а он добился намного больше, чем планировал добиться к такому возрасту. «А те, кто такого не добились, это ресурс. Они – инструмент достижения наших целей». И следующей целью он ставил карьеру в политике.

– Кем ты хочешь работать, когда вырастешь? – спросила учительница, когда он был пятиклассником.

– Сколочу свой бизнес, – резко ответил школьник Диггер к удивлению своих одноклассников, которые только что называли профессии: блогер, ветеринар, путешественник, стюардесса – и подобную, по мнению Диггера, дребедень. – И буду скупать все вокруг, пока весь этот город не уложу на обе лопатки, а потом страну и весь мир.

IV

Четырехметровая бетонная стена, как признак ущемления, отсутствия надежды и признания никчемности существования живущего с обратной ее стороны населения, возносилась вдоль всего периметра Столицы – десятки и десятки километров американских долларов, потраченных на ее сооружение. Еще на момент проектирования стало понятно, что с учетов всех откатов, завышения стоимости, дележки по карманам бюджетных средств, затраты на строительство стены сопоставимы со стоимостью строительства десятка атомных подводных лодок, которыми также гордится диктаторский строй. Это, конечно, несравнимо с ежегодными тратами бюджета на строительство новых дорог и их постоянную реконструкцию, стоимость чего также многократно завышается, давая возможность нужным людям поддерживать безбедных образ жизни. Но именно сооружение Стены стало для народа символом того, на что уходят их налоги.

Проехать пункты контроля Стены можно лишь при наличии универсальной электронной карты, подтверждающей проживание или наличие постоянной работы в Столице, или же по спецпропускам, которые выдаются Министерством национальной безопасности.

Во время возведения стены ее в шутку называли Берлинской, но общего у них оказалось мало – нет ни колючей проволоки, ни рвов, ни проводов под высоким напряжением. Лишь прожекторы и видеокамеры с фиксацией движения установлены через каждые пятьсот метров. Интересно, что никто в правительстве не удосужился подсчитать, сколько бюджетных денег сгорает вместе с электричеством для каждого прожектора. И прожекторы светят настолько ярко, что с расстояния тридцати метров от стены можно ночью как при дневном свете книжки читать без риска ухудшить зрение.

Но двое молодых людей уж точно не за чтением пришли к стене в столь позднее время с деревянной лестницей, только что обмененной на две бутылки водки у местного колхозника.

– Дрон, я еще жить хочу. И жить хочу не на зоне, а свободным. – Произнес Павел, устанавливая лестницу у основания стены. – Мне всего двадцать шесть. Рано еще мне ставить крест на будущем.

– Ты можешь чувствовать себя свободным, когда эта стена мешает твоему праву на передвижение? – Андрей оценивающим взглядом осмотрел верх стены. Увидев, что Павла не очень удовлетворила его реакция на тему тюрьмы и свободы, решил, что надо хоть как-то успокоить нервы товарища. – Не ссы, я все прознал – здесь ни одна камера не палит. Не попадемся, дружище. Стену всего год как построили, а на жесткий контроль уже забили.

Этот человек, поднимающиеся по лестнице, чтобы перелезть через стену, назвал Павла «дружище». То есть он предполагал, что с Павлом они друзья. И не только Андрей так считал – у Павла был талант располагать к себе личностей такого типа, поэтому почти все его повседневное окружение состояло из людей, которых многие называют «отбросами общества» – ни семьи, ни постоянной работы, какие-то постоянные не самые законные дела, ни определенные планы на будущее.

Когда ему было восемнадцать лет, пятеро членов только сформировавшейся банды Андрея Белогородцева на глазах Павла изнасиловали взрослую женщину. «У нас там друг на лестнице грохнулся. Без чувств валяется. Скорую вызвали, но мы не знаем, как даже первую помощь оказать, посмотрите, а то мы беспокоимся, умрет еще», – с такими словами они заманили женщину лет тридцати, возвращающуюся домой с работы, к ведущей к подвалу жилого дома лестнице. Как только отозвавшаяся помочь женщина спустилась к лежащему Димону, она сразу получила удар тяжелым предметом по голове. Полностью сознание она не потеряла, но силы покинули ее. Вшестером ее заволокли в подвал и уложили на подготовленный заранее картон.

– Что вы…? – пролепетала она бессильно, когда ее начали раздевать.

– Заткнись! – один отморозок приставил нож к ее горлу. – Не вякай! Мы побалуемся, и пойдешь себе дальше своей дорогой. Поняла сучка?!

– Пожалуйста…, – она попыталась отпихнуть от себя четыре руки, грубо стягивающих с нее джинсы.

Андрей на это «пожалуйста» ответил ей жесткой пощечиной, дав понять, что лучше послушаться и не сопротивляться.

– Расслабься и получай удовольствие! – со смехом сказал кто-то. И, разрезав лифчик, добавил. – А дойки у нее ниче так! – и он продолжил смеяться.

Когда уже все кроме Павла воспользовались ее телом, они посмотрели в его сторону. Хоть Павел и был сильно возбужден, и плотское желание переполняло его, какой-то остаток, островок разума, еще не утонувший в разврате и животном инстинкте, заставил сказать «Я не хочу». Остальным это было безразлично – обвинять Павла, что он отказом предает «братство» никто не стал. «Не хочешь, как хочешь». «Импотент», – заржал Димон, которому спустя две недели было не до смеха, когда он корчился от передозировки в притоне, откуда его безжизненное тело увезли сразу в морг.

Перед тем как уйти, оставив ее абсолютно голую лежать на картонке в этом сыром пропахшем дерьмом и гнилью подвале, парни объяснили ей, что ее документы они оставили себе: «Нам очень понравилось. Так, чтобы хранить память о прекрасном времени с тобой, мы оставим твой паспорт у себя. Не возражаешь? И вспоминай каждый раз, когда будет приходить мысль настучать на нас в полицию, что страничку с твоим адресом я буду тщательней всего хранить. Надеюсь, мадам, я ясно выражаюсь?», – сказал Андрей, приставив к ее лицу страницу с записями о двух детях. В ответ он ничего не услышал, женщина лишь отвернулась и всхлипнула, прикрывая нагое тело своим грязным белым пальто.

И Павлу до сих пор стыдно, что смотрел на это. Что не воспрепятствовал. Что не ушел, как только они озвучили свои планы на вечер. Что он называл этих людей (а кого-то и сейчас называет) своими друзьями. Что он являлся частью компании этих ублюдков, а, значит, соучастником.

У него до сих пор в голове иногда просятся звуки ее плача, который он услышал, когда они, уходя, прикрывали дверь подвала. В такие моменты ему хотелось забраться на самую высокую крышу и сигануть оттуда. Павел пытал оправдать себя неокрепшим умом, даже слабым развитием, но тщетно – совесть брала свое.

Первое, что Павел увидел, спрыгнув через стену с последней ступеньки, были не огни Лас-Вегаса – города-сказки, как он того ожидал, а горящие фары здоровенной фуры, мчащейся прямо на только что перелезших ребят. Перебежав восемь полос дороги, они поняли, почему эта часть трассы не контролируется – такой способ Павла с Андреем пересечь Стену, имеет высокий риск быть размазанными по асфальту.

Нам говорили, мы лучшая нация в мире.

Нам говорили, это наше государство.

Нам говорили, комфортнее жить будет в новых районах, в новых домах.

Нам говорили, запрет митингов это для нашей же безопасности.

Нам говорили, что безработица падает, а уровень жизни растет.

Нам говорили, что у нас демократия.

А в итоге они показали, что им противно само наше существование и без всяких стеснений отгородились от нас. («А, может, это правильно? Я бы тоже хотел жить отдельно и как можно дальше от такого сброда, как я»).

Покинув дорогу, спустившись с пригорка, они оказались на небольшой поляне. На горизонте в десяти минутах ходьбы виднелись жилые дома с редкими огнями в окнах.

«А эти счастливые обладатели квартир в спальных районах вообще осознают, что их жизнь ничем не лучше нашей? Или и они считают себя выше нас, живущих по ту сторону?»

– Свежий воздух выхлопных газов. – Андрей вздохнул полной грудью. – Замечательная погодка для пеших прогулок, не так ли?

До ближайшего жилого района они шли около двадцати минут. Андрей в очередной раз высказывал Павлу свое недовольство политической ситуацией в стране, которую загнали в тиски коррупции и беспредела. Он делился своими взглядами на возможные пути выхода из политического кризиса и переломному переходу к демократизации. Иногда Андрей разбавлял свой монолог смешными байками из жизни оппозиционеров, что Павел слушал с интересом, потому что разговоры о необходимости проведения незаконных митингов и агитации политически неактивных граждан вызывали у Павла отвращение. Тут же хотелось бежать в аэропорт и покупать билет в один конец на ближайший рейс до любой цивилизованной страны, в которой правящая элита не вытирает ноги о спины своего народа. Валить как можно дальше от кровопийц и крохоборов из партии власти, воров и жуликов. Мечтая о жизни в другой стране, он представлял не определенные места, но не те где вдоль побережья натыканы роскошные виллы особо приближенных к государственной кормушке узурпаторского правительства.

Как дошли до дороги, путники свернули во дворы – у них не было от работодателя электронного пропуска, в котором указано время рабочего дня. Как одна из мер снижения криминогенной обстановки в Столице – после полуночи до пяти утра, а в зимнее время до семи утра, на улицах почти всех районов можно появляться только людям, кто из-за специфики работы может находиться на улице вне дома во время комендантского часа. Свои универсальные электронные карты Павел с Андреем с собой не взяли в путешествие – Андрей вообще никогда ее с собой не носил, у него была мания предполагать, что по этим картам правительство отслеживает местонахождение держателей этих карт. Да и будь они у ночных искателей приключений, их бы это не спасло – в их электронных картах не было прописано разрешение находиться в Городе. За нарушение этого режима пятнадцать суток дают, если в первый раз попадаешься, а в последующие – плюс к этому еще и три месяца домашнего ареста.

Фактически, контроль над соблюдением комендантского часа осуществлялся только первые месяца три после его введения, да и то, чтобы показать эффективность нововведения – забирали даже тех, кто возвращался к своей семье, голодный и уставший, после напряженного рабочего дня. А потом, чтобы опять же показать эффективность самой идеи, контролировать перестали – «Смотрите, насколько снизились задержания. Действует. Быдло не нарушает законы!». Да и полицейским приятней спать в патрульных машинах или смотреть зомбоящик в отделении, чем кататься по районам. Но, все равно, Павел и Андрей не решались рисковать попасться на глаза случайно встретившимся стражам правопорядка. Они аккуратно шли по темным дворам. «Интересно, – подумал Павел, – кого стоит бояться больше: копов или местную шпану, которая без лишних вопросов глотку перережет и скинет в канаве гнить?».

– Иди в жопу, долбонутый ты придурок! – Кекс, стоя на пороге своей квартиры с худым голым торсом и в джинсах, целился в Андрея из пистолета с расстояния в метр.

– Кекс, положи ствол. – Максимально спокойным тоном пытался его успокоить Павел.

А Андрей лишь смотрел в дуло пистолета и ухмылялся, зная, что у этого тощего наркомана с натянутой на скелет кожей, длинными немытыми несколько дней волосами, не хватит духу на курок нажать.

На лестничной клетке, где аж глаза резало от едкого запаха мочи и табачного дыма, Андрей и Павел стояли перевод дверью Коляна «Кекса» под прицелом пневматического пистолета ТТ.

– Ты, гондон! – стараясь как можно тише высказываться Кекс, чтобы никто полицию из-за шума и подозрительных криков не вызвал. – Кинул меня в прошлый раз на три дозы, и смеешь вот так наведываться ко мне, просить место переночевать? За друга что ли держишь меня после такого кидалова?

– Колян, успокойся, мы с тобой сколько лет-то знакомы? – Андрей аккуратно отодвинул от своего лица ствол пистолета.

«Что же Дрон сразу мне не сказал, что мы к Коле ночевать отправимся? В одном дворе выросли, часто вместе мяч пинали во дворе, когда еще в школе учились. Его мать – ныне покойная – была преподавателем иностранного языка в одной из школ в Городе, вот семья и не стала перебираться в периферию. А сам Коля и учиться не пошел и перспективную работу так и не смог найти после школы, вот и сторчался – толи от скуки, толи потому что дураком был, дураком и остался. Но сейчас вроде имеется у него постоянная работа – раскладывает товары в супермаркете».

– Не кидал я тебя. Ты попросил меня забрать пакет, и я его забрал и отдал, кому ты сказал, а к чему мне твое добро, если я его сам не употребляю? – От Андрея это прозвучало так же издевательски, как и если бы он произнес: «Сам мудак, и хер ты что докажешь, что это я взял твой товар и сам загнал, подменив сильной бодягой». – Да и было это три месяца назад, давай забудем это недоразумение. – Андрей продолжал успокаивать свое «друга детства», и Кекс уже начал опускать пистолет. – Умница, дружище.

Гости вошли в квартиру. Одна комната. Выцветшие обои, желтый потолок и грязный пол из паркетной доски, что ботинки прилипают. Паркета в некоторых местах не было вовсе. Кровать и чудом доживший до наших дней старый раскладной диван, спинка которого содержала меньше обивки, чем площадь ее отсутствия. Запах пыли и с трудом выносимая духота говорила о том, что закрытые шторами окна давно уже не открывались. Андрей с Павлом даже разрешения спрашивать не стали о возможности прохода в обуви – посчитали это как само разумеющееся.

Павел зашел в туалет и ужаснулся – ванная и унитаз были покрыты желтым налетом, а запах протухшей воды ударял в голову не хуже запаха разложившегося трупа («Может, труп у него под ванной?»).

Не обладая желанием дожидаться подходящего момента, Павел с телефона отправил товарищу сообщение: «Какого черта ты не сказал что ночевать будем у Кекса? Он же нарик конченный! Он и есть твой единомышленник?». Успел Павел завершить свои «дела», как получил ответ: «А ты бы пошел, если бы знал это?))))))».

Кекс сел за компьютерный стол (остается только догадываться, как ему хватило силы воли не продать компьютер во время последней ломки, когда его метало по всей квартире от желания принять дозу), замотал резинкой волосы в хвостик и прикурил. Павел вернулся из туалета и молча взял у давнего товарища из пачки сигарету и зажигалку. Но Андрею не понравилась идея находиться в комнате с курящими друзьями.

– Парни, идите курить на кухню! Или хотя бы окно откройте – уважайте мое здоровье. – С этими словами он запустил в их сторону подушкой. – Нам еще спать в этой комнате.

Павел вопросительно посмотрел на Колю, но тот невозмутимо ответил, не отрываясь от монитора:

– Не нравится – свободен.

Андрей якобы придерживался здорового образа жизни. Но это было лишь на словах. Кроме отсутствия никотинной зависимости никаких аргументов для таких умозаключений больше не было. Когда-то он профессионально занимался спортом, но бросил это дело давным-давно, а до сих пор считает себя спортсменом.

– Паша, и ты тоже? Говорил же, что бросаешь. – С резким возмущением и даже гневом Андрей вцепился взглядом, как Павел выпускает дым после затяжки.

– Брошу, не волнуйся за меня. – Ответил он, с довольным видом наблюдая, что Андрей не контролирует ситуацию, что приходилось видеть очень редко.

В ином случае Павел принял бы сторону Андрея и тоже просил бы Кекса не курить в этой комнате, но он никак не мог утихомирить обиду на товарища, за его умалчивание места ночлега. Да, Андрей был прав, что Павел не согласился бы на это путешествие, если бы знал, где им придется остановиться. «От запаха сигарет малоприятней находиться в этой комнате уж точно не станет».

– Кекс, а ты чем сейчас занимаешься? – спросил Павел.

– Мерчендайзер. – Сухо ответил Николай, не оборачиваясь от экрана монитора.

– Гонит, – возразил Андрей, – он высококлассный хакер. Например, он постарался, что мои липовые водительские права стали настоящими.

– Были времена. Но тогда это было проще простого. Сейчас я за такое даже за большие деньги не возьмусь. В государственные базы сейчас лесть очень опасно. Найдут – а это точно – и посадят.

– Ага. Поэтому, Паша, он за дозу ломает телефоны, почты и соцсети. Стремается браться за серьезные дела.

– Иди в жопу – за наркоту я не работаю.

– Если сливаешь все на дозу, значит, за наркоту ты и работаешь. Вот Паша – он работает за еду.

– А ты? – С обидой спросил Павел. – За что ты работаешь?

– Я не работаю. Я зарабатываю. – Гордо ответил Андрей.

От невыносимой духоты и смрада сон был не крепкий. Павел всю ночь ворочался и, в итоге, окончательно встал с кровати после четырехчасового сна. Он был рад увидеть пробивающиеся сквозь шторы лучи солнца – значит, можно выдвигаться из этой берлоги. Переполненный желанием поспать еще столько же, но только в своей кровати дома, Павел растолкал Андрея и, не посмотрев, проснулся ли тот, поковылял в ванную принять душ – все тело было неприятно липким от пота, и было ощущение, что мерзкий запах этой квартиры за ночь впитался в его кожу.

Андрей, пока Павел был в ванной, с компьютера Кекса сидел в интернете. Социальные сети, твиттер, избранные форумы – утренний ритуал минут на двадцать, который Андрей проводил постоянно после зарядки, но до чашки кофе и душа. И этим утром в одной из социальных сетей ему пришло сообщение о смерти, а точнее – самоубийстве, их бывшего одноклассника Виктора.

Эту новость Андрей с Павлом обсудили в первую очередь, пока Павел одевался после душа.

– Что-то я не втыкаю. – Громко произнес Павел и хлопнул по столу, из-за чего Кекс на своей кровати что-то промычал, но, все же, не проснулся. – Он последний, на кого я мог бы подумать, что кто-то из моих знакомых решит себе мозги по стене размазать.

Павел сел на диван, резким движением закинул в рот жвачку и стал нервно крутить двумя пальцами зажигалку. Он был готов разбить голову тому ублюдку, который виноват в смерти Виктора. Неплохая работа, жена, планы завести ребенка, хорошие перспективы на лучшую жизнь – у Виктора все рухнуло в секунду как карточный домик.

«Мы – лишь тридцать триллионов клеток. И когда-нибудь приходит время этим клеткам умереть. Бывает, они умирают раньше исхода их срока годности. Вода, органические и неорганические вещества – и ничего более. Душа, чувства, эмоции и тому подобная брехня – это мы сами выдумали. Один организм уничтожает другой – такова природа. А человек относится к тем исключениям, когда одновидные организмы доводят себеподобных до уничтожения. Мы тараканы на этой планете. Недостойные жить».

Павел собрал всю агрессию в кулак и что было сил выплеснул ее на спинку дивана, из-за чего та издала треск.

– Братишь, че за негатив? – Спросил спросонья Кекс, приподняв голову.

– Дрон, уходим. – Сказал Паша и пошел к двери.

Андрей резко вскочил, на бегу взял свою куртку со стула и, крикнул «Спасибо, Кекс, за ночлежку. Позвоню».

После получасовой прогулки в неясном для Павла направлении Андрей предпринял очередную попытку кому-то дозвониться, но тщетно – к телефону на том конце так никто и не подошел. «Спит еще, наверное», – тихо сказал он.

Павла уж совсем начала выводить из себя эта прогулка. Он остановился и тормознул Андрея за рукав.

– Бля, Дрон, ты мне скажешь куда мы идем? Какие у тебя планы? Что мы, черт возьми, вообще собираемся делать, а, самое главное, мать твою, как? Как ты собрался все это провернуть? Будет весело, – Павел с сарказмом пародировал вчерашние слова товарища, – туса, бухло, телки, мы еще никогда так не тусовались! Первоклассные шлюхи будут у тебя отсасывать в кабинке туалета! Как, блять, ты собрался это делать! Я заебался плестись за тобой словно собачонка и нихуя не понимать, что происходит! Хватит с меня сюрпризов! Достаточно уже и этой ночевки у Кекса! Выкладывай, как есть, иначе я дальше ни шагу!

Очевидно, к незнанию о происходящем подлила масла в огонь новость о смерти Виктора, его некогда очень хорошего друга. Павел был уверен, что именно только благодаря Виктору он не стал жертвой водоворота событий, которые кого-то привели на нары, кто-то сторчался, кто-то состоит в местной банде, кто-то убивает, грабит и насилует. Нет, не воспитание и наставления родителей тому причина, что он не пошел по кривой дороге, а именно Виктор – общение с ним заставляло Павла реально смотреть на вещи, внушило ему необходимость осознавать ответственность своих действий, жить по законом морали и быть человеком. Не всегда так выходило, особенно в последнее время, но Павлу было на кого ровняться. «Что сказал бы на это Виктор?» – иногда Павел спрашивал сам себя, оценивая свои поступки. Павел чувствовал утрату самого доброго, отзывчивого, ответственного, бескорыстного и…и…и – этот список положительных качеств, которые сейчас в дефиците у других, нескончаем.

– Все сказал? – Андрей попытался максимально спокойно это произнести, хотя ему было сложно преодолеть желание сломать Паше нос за такой наезд. Он хотел, чтобы его реакция показывала безразличие к только что услышанному. И ему это удалось.

– Да! Мать твою, да! – Ошарашено ответил Павел. Он никак не ожидал сдержанной реакции от товарища.

– Тогда пойдем дальше.

Мимо изредка проезжали автомобили. Каждая вторая машина была такого класса, что не чаще раза в час можно встретить за Стеной. А людей-пешеходов было еще меньше, чем машин – мало кто любит здесь ходить пешком. Если нет машины в личном пользовании, то местные жители готовы и десять минут и более ждать автобуса, даже если на своих двоих идти те же десять минут.

– Я и сам не знаю, куда мы идем. – Сказал Андрей через пятнадцать минут после эмоционального всплеска Павла. – У меня есть нужный контакт, но никак не могу до этого человека дозвониться. Он должен был забрать нас.

– Понятно.

– И это все, что ты можешь сказать, упырь? – Андрей улыбнулся. – Я еле сдержался, чтобы по роже тебе не треснуть, а ты «Понятно».

– Извини. – Сказал Павел, уселся на ограждение газона и закурил единственную взятую у Коли «Кекса» сигарету. – Из-за смерти Виктора это все.

– Мне тоже жаль парня. – («Врешь! Тебе никогда никого не бывает жаль»). – Кто бы мог подумать, что он решит к праотцам раньше времени в гости наведаться.

– Да уж.

Они сидели еще несколько минут молча. Андрей за это время еще раз попытался дозвониться до своего знакомого, но безуспешно.

– Не понимаю я, Андрей, как эти люди живут здесь, делая вид, что ничего не изменилось с появлением Стены. Будто все хорошо. Будто остались прежним их повседневный мир, образ жизни, и все, что происходит по всей стране. Но это же не так. Даже наоборот – остальная страна, вся огромная ее территория, это совсем иная жизнь: намного-много хуже той, что видят они. Столица и остальная страна – это две сущности, сильно друг от друга отличающихся.

– О, ты назвал меня по имени! – Андрей хлопнул Павла по плечу. – А их купили. Точнее – сделали бесценный подарок. Подарили чувство превосходства. Типа, они лучше других – нас. Живут тут без пробок, давок в общественном транспорте, очередей, в мнимой безопасности и ложным чувством уверенности в завтрашнем дне.

– Для самих себя у них так это и есть. А дети? Своей жизни не хватит – на детей перейдут кредиты за образование, ипотеку, отдых на побережье. Как им растить детей в своих условиях? Так что они – такое же дерьмо, что и мы.

– Неа. – Сказал на это Андрей. – Они мягкие.

– Что?

– Они прислуга. Они мягкое говно, а мы твердое, да еще и несмываемое. И знаешь, почему? У нас осталось чувство собственного достоинства, чтобы не бояться не только не скрывать свое недовольство, но и демонстрировать его нашими акциями.

– Это камень в мою сторону? Типа, я такой же, как они, что не хожу на все эти митинги, не кладу свою голову под сапог карателя из спецгвардии?

– Ты нормальный парень Паша. И не ходишь на наши мероприятия из-за своих убеждений, а они, – он указал пальцем на дома напротив дороги, – мягкотелые от страха. Им дали чуть больше того, что имеем мы, и они боятся это потерять. Вцепились, как в последнюю надежду не пойми на что, хотя последняя надежда – выйти всем и кольцом двинуть к центру, сметая все преграды на своем пути. Мы не нужны правящей элите, поэтому они и выселили нас. Поэтому и мочат нас нещадно. А эти рабы, которые еще спят в своих кроватках, еще пригодятся – ведь нужно, чтобы кто-то жопу подтирал и всю другую грязную работу за ними делал.

Монолог Андрея прервался из-за мелодии. Заиграл «Имперский марш» – у Белогородцева зазвонил телефон.

Андрей очень эмоционально разговаривал с кем-то по прозвищу «Жендос». За две минуты разговора он сначала агрессивно оскорблял его за безответные звонки, на шутку перевел свой наезд, и договорился о встрече – через десять-пятнадцать минут Жендос должен был заехать за ними, на что Андрей сказал Павлу, что это означает минимум тридцать, и продолжил свою мысль:

– Ты посмотри, как работают наши официанты и бармены – мы к ним приходим, как к нашим друзьям, и они соответствующе нас обслуживают. А здесь халдеи гнут спины, вылизывая господ, лелея мечту оказаться когда-нибудь на месте тех, кому прислуживают. И эти мечты ни к чему не приводят. А еще важное наше отличие – у нас есть друзья, а у них – только соседи и коллеги. У нас есть стремление улучшить нашу жизнь, у них – страх не потерять те крохи, которые им бросили как корм свиньям. У них пропуск в метро и комендантский час, у нас – свобода передвижения. Мы не боимся говорить и ходить по улицам, а они всегда находятся под колпаком Большого брата. Да, мы не свободны в полном понимании этого слова, но мы хотя бы предоставлены сами себе, в то время как эти, – Павел показал рукой на дом перед собой, – могут лишь существовать по правилам избранных. И эти правила превращают здешних жителей в слуг. Все они слуги. В каждом городе-миллионнике – во всех пятнадцати городах – есть закрытые зоны, куда нет прохода простым смертным, кроме тех, кто обслуживает самодержавных узурпаторов. Взять еще тех рабочих, которых горбатятся на заводах и нефтегазовых станциях. Вот и подсчитай – теория, что этой стране нужно лишь пятнадцать миллионов жителей в действии перед нашими глазами. А мы – я, ты, наши родные и наше окружение – им не нужны. Оставить пятнадцать миллионов, а остальные сами себя загубят: алкоголизм, наркомания, криминал – губит всех, кто живет «Там», по другую отсюда сторону Стены, мать ее! Им не надо пускать нас под нож или ставить к стенке на расстрел – мы сожрем и погубим друг друга сами. Для них нас нет. Вот я и устраиваю все эти, по их мнению, незаконные, акции протеста, чтобы сказать «Мы есть, и с нашим мнением стоит считаться».

– Им срать. – Равнодушно ответил Павел, поняв, что Андрей закончил.

– Им срать, пока мы от первых дубинок разбегаемся. А нечего космонавтов бояться – им самим страшно, обсираются, когда видят идущую на них многотысячную толпу. Собрать бы тысяч пятьдесят, кто ни шагу назад не отступится – тогда будут с нами считаться эти верховные начальники, посылающие на встречу разъяренной толпе своих подчиненных. В этом случае они начнут выполнять уже наши требования. Это моя цель.

– Ты, видимо, плохо учил историю – Китай восемьдесят девятого. Что ты будешь делать, когда придут танки?

– Не уверен, что солдат станет выполнять приказ «Стрелять», когда увидит улицы народа своей страны. Не станет, я уверен.

– Разбивать головы дубинками – это, конечно же, не так ужасно, это гуманно. – Съязвил Павел.

К ним подъехал черный автомобиль в кузове купе немецкого производства с тремя латинскими буквами на капоте. Андрей узнал машину и пошел в ее сторону. Павел следовал за ним.

– Вас подбросить? Может, нам по пути? – из открывшегося окна на них смотрело ухмыляющееся лицо.

Конечно же, это Жендос.

«Не знаю, насколько им тут плохо живется, как Дрон мне только что говорил, но на такую тачку я буду копить лет десять, если не больше».

– Ну что, бандиты, отдыхаете? – Спросил Женя, когда Андрей сел рядом, а Павел на заднее видение.

– Не, братиш, отдыхать мы будем этой ночью. – Ответил Андрей и кинул ему маленький пакетик с белым порошком. Пакетик отскочил от водителя к коробке передач.

– Как и обещал? – но он и по улыбке собеседника понял ответ и засмеялся. – Я вам такой отдых устрою, что о нем будут легенды ходить!

Жендос на скорости, в двое превышающую разрешенную, умело перестраивался из одного ряда в другой, обгоняя попутные машины. Из динамиков играла музыка техно, да и так громко играла, что всем приходилось орать при необходимости сказать что-нибудь.

Евгений Гаврилов, он же Жендос, был выпускником бизнес-школы в Англии. Он любил этим хвастаться, а на высказывания вроде «Ну и остался бы там строить карьеру. С таким-то образованием» или «Пошел бы дальше в университет, в Кембридж или вроде того, учиться» всегда отвечал «Буду продолжать дело отца». Отец у него был главным акционером компании-монополиста по поставке отечественного леса в страны Европы и Азии. И Евгений прекрасно понимал, что диплом это одно, а вот то, что он знаний толком там не получил – это совсем другое. Ну, кроме тех знаний, в какие ночные клубы Туманного Альбиона стоит ходить, где купить кокаин, куда съездить поучаствовать в уличных гонках (два спорт-кара разбил в них), где проводят время «легкие на подъем» симпатичные девушки. Пока никому не ясно, что кроется под словами «продолжать дело отца», потому что, хоть он и числился у отца в компании сотрудником, да и заработная плата ему перечислялась не маленькая, но никто из его знакомых еще ни разу не застал телефонным звонком в будничное дневное время за работой.

– Сначала мы едем ко мне домой. Переодеваемся, допингуем, и потом куда-нибудь пожрать.

Когда они подъехали к въезду в самый центр Столицы, Евгений притормозил у шлагбаума, и тот поднялся.

– И это все? – удивился Павел. – Машины не проверяются? А если у тебя целый багажник мексиканцев?

– Какие же пробки будут, если каждую проверять? Если подозрение кто вызывает, то постовой осматривает машину и проверяет доки всех пассажиров, ну или даже не у всех – меня всего раз проверили.

– Так можно постоянно возить кого угодно и бабки брать за это.

– А есть те, кто так и делает. Из-за Стены сюда – такса пятера.

– Охренеть. Это какое сильное должно быть желание, чтобы отвалить такие бабки только за проезд?! – Высказал Павел свое возмущение.

– Кому надо, тот платит. У ваших телок эта сумма отбивается в разы за выходные.

«Нескончаемый ад погони за счастьем. Хоть выходные провести рядом с Ними. Главное, назначить правильную цену за свое тело. Или так, или как моя Женя – мозги промывать и давить «Зарабатывай больше!». Всем хочется большего, чем они имеют. Дорогие машины, рестораны, брендовая одежда, настоящие драгметаллы и камни, элитный алкоголь, пафос и гламур – Женя считает, что в этом есть счастье и винит меня за то, что я не могу ей этого дать. Статус определяет не ум, положение в обществе и достижения, а стоимость мобильного телефона. А так как я не в системе, как и почти все, кто проживает за пределами центра, нет никак шансов на шоколадную жизнь. Социальный лифт сломался и не подлежит ремонту».

Евгений припарковал свой автомобиль у подъезда элитного многоэтажного дома. Чтобы точно сказать, надо считать, но Павел сразу прикинул, что стоимость квадратного метра жилья в этом доме никак не может быть ниже цены всей его двухкомнатной квартиры, а автопарк у дома – каждая машина на парковке стоит несколько его квартир.

– Если представители нашей власти тоже живут в таких хоромах и могут позволить себе такие автомобили, то вот она идеальная презентация борьбы с коррупцией. – Павел никак не мог свыкнуться с несправедливым разделом богатства страны, что он наблюдал сейчас своими глазами.

– Паша, ты головой ударился? – Женя засмеялся. – Какая борьба? Коррупция наша национальная идея. На этом вся страна держится.

– Да, – подтвердил Андрей. – Орите сколько хотите о борьбе с коррупцией, но все видят, что она развивается в обоих направлениях – режим получает финансовую помощь от экономической элиты, а та – политические услуги от правительства, прибирая к рукам национальные ресурсы. И все при деньгах, но только не загнанный в рамки своего скромного дохода остальной народ.

«Мне раньше приходилось чувствовать себя ущемленным и обделенным, но сейчас, расхаживая по дорогущей плитке двухсотметровой квартиры с джакузи на балконе, который соизмерен моей комнате, видя сделанную на заказ мебель и просчитывая в голове цену здешней электроники, наблюдая за «умным домом» в действии, я чувствую себя ничтожеством. Я таракан, которого можно прихлопнуть башмаком, а Они – Боги. Они придумывают бредовые законы, тыкая в них наши рожи, указывая, как нам жить, что нужно делать, а что нельзя. Уже нет такого понятия «Нам можно делать», осталось только «надо» и «нельзя». Им плевать, доживем мы до завтрашнего дня или сгнием, но законы соблюдать обязаны, чтобы их жопы себя уютней чувствовали. А для них нет законов – они живут (не выживают, а живут!), лишь соблюдая элементарные правила игры. Мне нужно вкалывать, чтобы заработать на хлеб, а им – лишь потрудиться протянуть руку и оторвать часть бюджета, чтобы купить новую яхту».

– Жендос, мне кажется, или у вас тут даже солнце ярче светит. Не то, что в нашей помойке. – Дрон отпил виски из стакана.

Павел встал рядом с ними на болконе и прикурил. Минуту назад он решил воспользоваться случаем пребывания в Городе и сделал телефонный звонок. Полминуты в динамике играла «Only you» Элвиса Пресли, но на звонок на другом конце так никто и не ответил.

– Братишка, тут нельзя курить. – Строго сказал Женя.

– Да ладно, мы же на балконе. – Андрей затупился за товарища.

– Вообще нельзя курить в жилых помещениях – соседи могут копов вызвать.

– Жесткие же у вас нравы. – Павел еще раз глубоко затянулся и бросил недокуренную сигарету с балкона. – Где же у вас курят?

– В специально отведенных для этого местах. – Хозяин квартиры решил не возражать по поводу брошенной сигареты и быть дружелюбным к своим гостям. – Кафе, бары, клубы, рестораны – везде под запретом. Хотя, есть тут места, знаю некоторые. Эй! А у вас что ли другие законы? Слушайте, прикольно, говорим «у вас» да «у вас» будто в разных городах или странах живем.

– Нет, Женька. – Андрей ответил на усмешку друга угрюмым выражением лица. – Мы живем в одной стране, но в разным мирах. Вы живете в беззаботности, – он обвел руками вокруг себя, – а нам приходится каждую копейку считать, чтобы до зарплаты дожить. А законы – да ну их! Мы не собираемся соблюдать законы, ущемляющие наши права. Мы свободны. – Он подошел к журнальному столику и налил себе еще виски. Причем, грамм по двести он налил себе и Павлу. Андрей понимал, что у себя он не позволит так легко распивать восемнадцатилетний односолодовый шотландский напиток, так что скромность сейчас точно ни к чему.

– Ладно вам, парни, дружбаны, без обид. Я сам согласен, что это не справедливо, но се ля ви. – Женя развел руками. – Ничего не поделать.

– Поделать. – Андрей подошел к нему в плотную, и, не спуская с него глаз, отхлебнул немалый глоток из своего стакана. – Откажись от своих благ и раздай тем, кто там, за стеной, нуждается в этом больше чем ты, умирая от голода.

– Андрей, ты же меня знаешь. – Он уселся на кожаное кресло. – Я могу дать тебе бабла на листовки и прочую дребедень, но менять свой образ жизни я не собираюсь.

– И за это спасибо. – Андрей подошел к креслу и стукнул свой стакан в знак мира об его стакан.

Павел заметил, что он с Андреем второй стакан уже допивают, в то время как угощавший их Евгений выпил только половину своего первого, да и то наливал он себе меньше, чем налили себе гости. Но в употреблении наркотиков Евгений набирал горазда большие обороты: за три часа он с небольшим перерывом два раза втянул ноздрей дорожку кокаина из подаренного Андреем пакета.

Все, кто торгует кокаином в Городе, разбавляют наркотик крахмалом или чем-либо еще. И клиентура местных барыг это знала, Евгений в том числе, но все равно все покупали, так как мало у кого была возможность выйти на альтернативные каналы. А Белогородцев мог достать хоть не идеально чистый кокс, но чище этого Женя еще не пробовал. Так и завелась их дружба, основанная на взаимной выгоде – кокаин взамен на услуги. Обеспечивать одеждой своего дилера ранее не входило в перечень этих услуг, но сегодня Евгений сделал исключение – выдал Андрею и Павлу кое-что из своего гардероба. Все трое были одинаковой комплекции и роста, так что с размерами проблем не возникло. Когда гости переоделись, Женя взял их одежду и с цинизмом выкинул ее в мусорную корзину и еще придавил ботинком со словами «Что на вас сейчас – все оставьте себе, братаны».

Привет, братишка!

Не отгадаешь, где я сегодня побывал! Это реально райская жизнь – Центр! А мы – реально в дерьме как мухи копошимся. Теперь я перестал винить тамошний народ, купающийся в своем богатстве, в том, что мы тут крохи со стола собираем, а они в это время живут припеваючи, ни в чем себе не отказывая.

Да я и сам бы так же жил, пустите меня только в этот огород. Я бы по грядкам только и бегал, да к цыпочкам в гости захаживал!

У них вздыхаешь полной грудью и понимаешь, вот он – запах беззаботности. Свободой там и не пахнет, но жить без забот, позволять делать все, что захочется, не думать, хватит ли денег до зарплаты – те жители получают все это сполна. Им пофигу, сколько чего стоит. Безразлично, кто и что говорит об их жизни.

Братишка, мы объездили три клуба, и вот что я тебе скажу – даже самый паршивый клуб в центре далеко позади оставит наш «Fresh lounge Bar», который, к слову, на днях уже второй год подряд получил премию «Лучший бар периферии».

Да, эти ребята реально знают толк в таких вещах, как тусовка. Я этот вечер не забуду никогда, как память о прекрасно проведенном времени и подтверждение того, что тут мы совсем зря тратим свою жизнь на выживание, потому что здесь жизни нет, а ТАМ ее предостаточно. Это было лучшее время моей незавидной жизни.

Всего хорошего тебя, братишка. Еще напишу потом.

Получив уведомление о прибытии такси, Женя, Андрей и Павел спустились на улицу и уселись в открытые водителем двери.

– Ща поедем для начала на набережную. – Евгений обернулся с переднего сиденья назад к ребятам. – Там самые подходящие кафешки для пре-пати.

– Надеюсь, там кормят, а то я с голода помираю. – С некоторой злобой сказал Павел, уставившись в окно. Он всматривался в витрины магазинов, ресторанов, рекламных щитов, на припаркованные машины, шикарно одетых людей, чистые улицы – и весь этот слепящий шик зарождал в Паше ненависть к самому себе за то, что он не принадлежит к этой касте людей.

– Лично я надеюсь, – Андрей засмеялся, – что там наливают, а то я уже трезветь начал.

– Братаны, побухаем и поточим – все будет в поряде, не сомневайтесь. – Не стесняясь водителя, Андрей втянул ноздрей еще дорожку.

Кругом рекламные щиты и перетяжки. Но что бросается в глаза – ни одна реклама не имеет подтекста, что с их товаром тебе будет сопутствовать успех или что их товар достоин только лучшего потребителя. Эти понятия для обитателей здешних мест и так очевидные. Если ты можешь себе позволить хоть что-либо из их рекламы, ты уже успешен, ты по определению достоин всего, и ты в состоянии купить себе весь магазин этого производителя, или даже их фабрику. Эта реклама лишь напоминает своим потенциальным клиентам о существовании бренда, но уж никак не пытается сказать: «Ты достоин», «Это сделает тебя успешнее», «С этим ты будешь солиднее», «Именно это и только это определяется твой статус», «Без этого Вы не будете идти в ногу со временем» и т.д.

Среди рекламных щитов различных товаров попадались афиши концертов мировых звезд. «Они могут сколько угодно говорить о нарушении свободы слова и прав человека в стране, но все равно эта страна для них как денежный мешок, а бабло стричь звезды любят».

«ААААААААААААААААА!!!!!! БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ», – орал Паша в экстазе на танцплощадке одного из двух самых лучших клубов Города под живое выступление известного голландского ди-джея, вошедшего в этом году на четвертое место в десятке лучших ди-джеев планеты. Несмотря на все веселье, Павел мучился от желания покурить – для него алкоголь и никотин вещи не разделимые. Только в клубе он выпил три коктейля, а до этого в пафосном баре, куда их повез друг Женьки, еще два стакана опрокинул. И в кафе на набережной он от стакана с коктейлем не отказался («Он сказал «кафешка»? – обратился Паша к Дрону, когда они вошли. – Он наших кафешек не видел! Эта кафешка на порядок лучше почти всех наших заведений с вывеской «Ресторан»).

И во всех этих заведениях – кафе, бар, клуб – у Паши в глазах рябило от такого количества знаменитостей, подъезжающих к дверям заведений на дорогущих машинах и экстравагантно одетых. А сколько кругом красивых барышень?! Павел понимал, что они сюда приехали конкретно за сексом ради подарков и денег, но у каждой мечта «уцепить и не отпустить» того единственного, кто будет спонсировать прихоти до конца жизни, или хотя бы ближайшие пару лет.

В кафе на набережной пока Женя бегал от стола к столу, здороваясь со знакомыми (Павлу стало понятно, почему тот отказался расположиться в кальянном зале – сам он хотел туда лишь из-за того, что там можно курить и сигареты а в других залах нельзя, но Женя на это ответил, что «в кальянной нет движухи, а это, брат, главное сегодня!»), Павел глаз не отрывал от, как он сам себя называл, короля отечественного рэпа, дающего интервью музыкальному каналу. Потом девушка-репортер подошла к какой-то переборщившей с косметикой женщине с силиконовой грудью и маленькой собачкой, и Паша, уплетая пасту с лососем за обе щеки, все пытался вспомнить, что это за кукла такая. Но так и не вспомнил.

«В Городе я бы точно бросил курить – тут, блин, одни запреты».

Не пересилив желание потравиться никотином, Паша зашел в кальянную и сел за барной стойкой. Выкурил две сигареты подряд и собрался возвращаться, как, плавающей походкой подошел Жендос и, обнял нового друга за плечи, обратился к девушке-бармену:

– Сестренка, плескани нам по Джеку.

– Жендос, смотрю, ты тут постоянный гость.

– Я постоянный гость во всех модный местах, братишь. И никуда от этого не деться – не будешь светиться – забудут.

Они стукнулись стаканами и залпом их осушили.

– Павлуш, как тебе тут? – Женя огляделся.

– Честно? Круто! И сижу здесь и сравниваю свою жизнь с происходящем вокруг. Мы не можем позволить себе даже десятую часть того, что вы, в Городе получаете, особо даже не стараясь. И не то, что позволить – у нас нет даже шанса такую жизнь хотя бы попробовать, понюхать, потрогать, понять, что такое просыпаться в понедельник и думать, что наступившая неделя будет другой, не такой, как прошедшая. Мы имеем, что имеем, и у нас ничего нового. И не имеем права на лучше, светлое. Мы отбросы…

– Оу, оу, оу! Осторожней на поворотах, братишь! Не так резко. Ты прав, что это не справедливо, но не надо преувеличивать. Вы не отбросы – вы сила, которой надо проснуться и показать себя. Согласись, вы сами виноваты, что загнали себя. Несколько раз прогнулись под системой, дали собой управлять, не предприняв ничего существенного, вот они там наверху и поняли, что вы стадо, которым можно управлять.

– Ничего не предпринимали? Скажи это родственникам тех, кто подох под ботинками и дубинками гвардии. А потом говори о справедливости и кто в чем виноват.

– Да все эти жертвы были зря. Собрали бы реальный «Марш миллионов», а не только на словах, когда сто тысяч это максимум кто приходил, тогда и видно стало бы, чье мнение весомей. Ты ходил на «Марш»? Хоть раз в митинге или шествии участвовал?

– Нет.

– Вот тебе и ответ. В лучшем случае каждый десятый из таких же как ты, только болтающий о справедливости, вышел на улицы заявить о своем существовании и недовольстве.

– А справедливо ли вообще, что мы должны на улицы выходить, чтобы требовать своих прав? Это не наша вина, что слово «конституция» всеголишь слово, не имеющие никакого веса для тех, кто ее принял.

– Несправедливо. – Без какого-либо смятения ответил Женя. – Вы не должны выходить на улицы протестовать, вы не должны иметь ограничение говорить, что вам хочется, вы не должны иметь ограничение передвигаться по территории города или страны. Вы имеете право на свободу, которую у вас отобрали. Паша, я со всем этим согласен, но, черт возьми, что надо делать, если только одно из двух – ныть или действовать? Я вижу всю эту хрень и пытаюсь дать, что могу – вы тусите в Гроде, я обеспечиваю вам этот отдых. Я больше ничего дать не могу – ты же понимаешь.

– Не лицемерь, ты это делаешь не из своих добрых побуждений. – Павел подал знак бармену повторить напитки. – Я же понимаю, что это за пакетик был, который Дрон подогнал тебе еще в машине, когда ты подобрал нас.

– Это лишь подарок. Поверь, все, что вы получили, получаете и будете получать от меня сегодня и потом еще ни раз – это не взамен того, что Дрон делает для меня. Я бы в два раза меньше заплатил, если бы тут кокса взял – не больше, чем башляю за ваш отдых. – Он взял Павла за затылок и почти вплотную к себе притянул. – Братишь, расслабься и получай удовольствие. Считай, я занимаюсь благотворительностью для таких, как ты. Это позволяет мне питать иллюзию, что я что-то делаю хорошего в своей жизни.

Он всунул Павлу в руку стакан с виски, ударил по нему своим стаканом и ушел:

– Пойду, найду Дрона и двинем куда-нибудь еще.

Андрея они на какое-то время потеряли – после пятиминутных поисков по заведению, Павел, Женя и какой-то его друг ждали Андрея еще минут пятнадцать. Позже они узнали, что пока они болтали в кальянной комнате у барной стойки, Андрей умудрился каким-то образом подцепить гламурную девицу и устроить с ней родео в кабинке женского туалета.

В клубе Евгений отыскал на танцполе Дрона и Павла и повез в «прикольное тайное место», каким оказалось полуподвальное помещение какой-то усадьбы. Сказав шепотом в домофон нужные слова, он открыл тяжелую дверь. Потом проследовала темная лестница и еще одна дверь, у которой, перед тем как нас впустить, двое верзил проверили нас металлоискателями. Интерьер выглядел ну очень дорого – это наши путешественники смогли оценить даже в таком не совсем трезвом состоянии. Стены отделаны дорогим мрамором, всюду кожаные диваны и кресла с низкими столами, под потолками головы всяческих рогатых животных. Туда-сюда босиком по нежнейшему ковровому покрытию сновали красивенькие официантки в одних лишь кожаных супермини-юбках (гостям также при входе настойчиво предлагали снять обувь). А когда одна наклонилась к столику поставить с подноса бокалы, у Павла челюсть отвисла, увидев, что на девушках нет нижнего белья. Работницы заведения проходили тщательный отбор – все почти одного роста, и их фигура укладывалась в общепринятые банальные стандарты красоты.

Ребята прошли в основной зал, где на нескольких шестах, утыканных по всему залу, танцевали абсолютно обнаженные девицы, а на главной сцене, – по бокам которой под потолком девушки в клетках дразнили воображение публики секс-игрушками – проходило групповое лесби-шоу. Очень громкая депрессивная электронная музыка способствовала тому, чтобы публика меньше чесала языком, а больше пила и наслаждалась зрелищем.

«И что потом? – подумал Павел. – Растление малолетних девственниц здоровым негром?».

Андрей не скрывал своего удовольствия от наблюдения за происходящим, а Павел разом отрезвел от всей этой мерзости и от ненависти к местной публике.

«Неужели, тупо сходить в стриптиз-бар уже скучно? Обязательно эти извращенные шоу устраивать? Насколько надо быть сытым банальными радостями жизни, что только от такого удовольствие получаешь?».

Они сели за круглый стол с мягкими диванами и попросили официантку принести им выпить. Она приняла заказ и удалилась, покачивая бедрами так, что при каждом шаге мини-юбка представляла взору интимные места девушки.

Евгений отверг предложение на приват-танец первой же подошедшей девушки, сказав спутникам, что пока еще рано – не разгорячились, да и он сам хочет выбрать для нас «куколок».

– Если хотите, – Евгений прокричал, закурив сигару, – можно хоть одну на двоих. Хотите – две с каждым. Тут нет правил и ограничений. И гарантирую вот что – удовольствие будет стопроцентное.

Из веселого тусовочного паренька Женя превратился в делового завсегдатая закрытых клубов. Впервые за весь день и ночь он общается с Андреем и Павлом свысока, желая этим сказать «Не знаю, парни, что у вас там за веселья за Стеной, но такого вы точно не видели и без меня вряд ли когда-нибудь увидите».

Сколько бы Павел не размышлял о безнравственности, в которой утонула, как в дерьме, здешняя публика («И в руках этих людей судьба нашей страны? Странно, что мы еще не волочим камни по песку и не строим именные пирамиды в их честь»), но все его внимание было сконцентрировано на блондинке, эффектно крутящейся за одним из шестов. Он уже ни о чем не думал и глаз отвести не мог он нее. Она несколько раз поймала его взгляд, и улыбалась ему, как выдавалась такая возможность. Закончив танец, она подсела к Павлу, находясь при этом лишь в одних тоненьких трусиках, функциональность которых была под вопросом.

– Приветик, милый. Как тебя зовут? – она прошептала эти слова так, что готовый к бою орган Павла был готов взорваться.

Евгений, тут же поймал проходящую мимо официантку, и скоро девушка общалась с Павлом с бокалом шампанского в руке. А когда она танцевала на Павле, полностью при этом обнажившись, Женя поймал нужный момент, и в заднем кармане Паши оказалась пачка банкнот. «Бери ее! Она огонь!», – прокричал он при этом.

Проснулись путешественники в сильно похмельном состоянии в квартире Жени. Павел был сильно удивлен словам Андрея, что мама их гостеприимного друга уже приготовила на всех завтрак и через пять минут ждет всех к столу. Причем, больше Павла удивило не то, что мама Жени оказалась такой заботливой, а тому факту, что готовит она сама, без привлечения слуг, которых, по мнению Павла, тут должна была быть целая армия. Оказалось, что лишь какая-та женщина приходит с периодичностью через день прибираться в квартире – больше ни в какой помощи эта семья не нуждается, хозяйка квартиры всеми остальными делами занимается сама.

Каждый шаг по пути от комнаты до столовой сопровождался у Андрея и Павла оглушительным ударом в голову. Мысли о сигаретах родили у Павла рвотный рефлекс, и он резко свернул в туалет.

«Что я должен сделать, чтобы остаться тут жить? – в очередной раз спросил сам себя Андрей. Каждый раз после посещения Стены его терзали мысли о возвращении в мир смертных, а ему так хотелось быть с Богами. – Должна же быть хоть какая лазейка из грязи в этот рай! И я ее найду. Обязательно найду. Не может быть такого, чтобы для меня путь в этот мир был закрыт».

По окончанию завтрака – в четыре часа дня – Павел с Андреем вышли на улицу и пошли по направлению к автобусному парку, который находился за пределами центра. Сесть на нужный автобус и выехать за Стену, пересесть на другой автобус и на нем доехать до дома – такие были необходимые действия, чтобы добраться до дома.

– Дрон, мне Жендос сказал, что кокс, который ты ему подкинул, стоит лишь половину того, что он на наш выгул слил.

– Треть. В лучшем случае. Он на нас, поверь, нереально дохрена спустил за эту ночь.

– И какой ему смысл?

– Такого чистого, как у меня, ему в Городе не достать. Он это знает и не собирается со мной связь терять. Тем более, что он еще и свою значимость показывает нам, говоря «Смотрите, как жить надо, лохи».

– Даже если так. Я вот к чему вообще эту тему поднял про подгон для Жендоса – ты ведь на это денег потратил, да и не мало. Скажи, сколько стоит половина пакета, я тебе со временем все верну.

– Ты чего? – Андрей в шутку ударил его. – Забей. У тебя скоро днюха – так что считай, что это подарок тебе от меня. Ты в Городе побывал, посмотрел хоть, как жить надо по-человечески.

Имперский марш разнесся по улице. Андрей отошел от Павла на несколько метров и пару минут тихо с кем-то разговаривал. Павлу, конечно же, не понравился этот жест товарища – что за разговоры, которые тот с видом «не твое дело» он скрывает?

– Мы не едем домой! – с довольным видом сказал Андрей и чуть громче добавил, обняв друга. – Паша, наши странствия продолжаются!

– Как? Мы еще не едем домой?

– Пока нет. Скоро поедем, но надо еще одну остановку сделать.

С двумя девушками, с которыми Андрей познакомился вчера в кафе, ребята пробыли в баре до десяти вечера. Взамен на веселую компанию гламурные девушки наградили путешественников тем, что сами оплатили всю посиделку («Мама дорогая! – подумал Павел, взглянув в счет. – Тут половина моей месячной зарплаты!»).

– Уверен, – начал Павел, когда они спускались по лестнице в метро, – еще немного, и если бы обстоятельства позволяли, светленькая бы тебе дала.

– Не, дружище, Альмину я бы отдал тебе – я ее уже вчера попробовал! Ха! Этой ночью я бы зажигал с Машкой.

В вагоне метро, до пересадки на другую ветку, они – нетрезвость ума этому только способствовала – только и обсуждали: кто как на кого смотрел, кто как был одет, у кого какая задница и грудь, кто бы кого и в каких позах, как выразился Андрей, «драл, пока резина не задымит!».

Но весь этот смех и вульгарные высказывания прекратились, как только в переходе метро их попросили остановиться двое полицейских и попросили предъявить документы с замечанием, что в общественных местах находиться в состоянии алкогольного опьянения запрещено.

– Да, конечно, господа. – Андрей полез в карманы.

А Павел стоял как вкопанный: «У нас же уговор был не брать электронные карты!».

– Только мы не пьяные, – сказал Андрей, – это со вчерашнего дня не выветрилось. Сами понимаете – хорошо погуляли в субботу.

Представители порядка и мускулом не дернули. Один стоял с протянутой рукой, готовый взять карточку, а у другого – с автоматом наперевес – в руках был аппарат считывания данных.

– Не пойму, куда же я ее дел. – Продолжая искать, с искусственным удивлением пролепетал Андрей.

– Пройдемте с нами. – Сказал офицер, ожидающий получить карту. Вид Павла, который карту не давал и даже не искал ее, и Андрея, который делал вид, что карта у него с собой, но он ее не может найти, – эта картина говорила сама за себя, что у них нет удостоверения личности. Забыть карту – лишь предупреждение, но это если только ты Города. Но служителям и в голову не пришло, что они живут за Стеной – похоже на сказку, что двое ребят приехали с другой стороны и воскресным вечером катаются по пустому метро.

Эти полицейские настолько привыкли к порядку и обленились, что оба повернулись спиной к задержанным, готовясь следовать до поста, предполагая, что Павел и Андрей проследуют за ними. Путешественники никак не могли упустить такой шанс – Андрей локтем толкнул Павла в бок, тот взглядом сказал «понял», и они были уже в тридцати метрах от полицейских, когда те обнаружили, что задержанные решили «сделать ноги».

По рации полицейские тут же передали сообщение о беглецах, которым уже пятнадцать суток заключения покажутся мечтой – за такое их на год посадят. Но это мало пугало путешественников – они, по непонятным причинам, полные эйфории, с улыбках на лицах бежали, что есть мочи. Спустившись по лестнице перехода, рванули к стоящему на платформе поезду, и в последнюю секунду, прям в закрывающиеся двери, они проскользнули в вагон, и поезд тронулся. Отдышавшись, они посмотрели друг на друга и засмеялись во все горло. Приятное дуновение кондиционера продувало их спины. Пот стекал со лба на глаза.

Смех закончился, как только поезд остановился в туннеле. Понятное дело, что это произошло по команде полицейских, и сейчас они стягивают своих бойцов на платформу следующей станции.

– До нашей станции две остановки. – После тих слов Андрей зашелся нецензурной бранью.

Павел хлопнул товарища по плечу:

– Пошли. – Он шел в сторону первого вагона. – Там на выходе в город небольшая лестница – никаких эскалаторов.

«Он собрался проскочить к выходу через десяток копов? У Паши появились яйца?» – эта мысль Андрея только обрадовала и добавила азарта в незавидную ситуацию.

Поезд тронулся. Павел прикинул, что они точно успеют перейти в первый вагон к моменту прихода поезда на платформу.

Стратегия была выбрана Павлом правильно. Наряду полицейских было передано описание обоих беглецов, и стоило только поезду остановиться на платформе и дверям открыться, как полицейские зашли по одному в каждый вагон в поисках нарушителей, а у подъемов с платформы остались стоять лишь двое с каждой стороны. Два человека на всю лестницу – ничего сложного, чтобы вылететь из дверей вагон мимо одного копа и промчаться мимо ошарашенных, не двинувшихся с места служителей, которые думали, что их тут оставили лишь для мебели. Непосредственно при выходе на улицу стоял еще один полицейский, но и это не было преградой – несчастный двадцатилетний курсант с лету получил от Андрея тяжелый удар по голове, что отправило его в нокаут. Ни один из сотрудников этой смены ни разу не сталкивался с таким нахальством и не ожидал таких действий со стороны беглецов. Капитан полиции – начальник станции – получил сообщение, что беглецам удалось уйти, и сразу понял, что раппорт об отставке можно начинать писать – начальство такого не простит. Через десять минут он рвал волосы у себя на голове и орал на шеренгу своих подчиненных, двум из которых пришлось взять на следующий день больничный по причине сломанного носа – капитан под конец разбора полетов уже не мог держать свою злость в руках. А путешественники тем временем, – когда двое полицейских, держась за носы, и сквозь пальцы их сочилась кровь, шли к умывальнику, – задыхаясь, они уже совсем не быстрым темпом бежали сквозь какие-то дворы.

– Постой. – Сквозь отдышку произнес Павел, присел на лавке и закурил. Он достал телефон и смотрел в нем расписание. – До автобусной остановки минут десять пешком, не больше, а, отправка автобуса, ща гляну, блин, через десять минут.

– Так давай быстрее! Не время перекур устраивать. – Адреналин кипел в крови Андрея. – Погнали!

– Дай минуту отдохну. Успеем. Если что, еще пробежимся.

– Со своими прокуренными легкими? Посмотрел бы я на это.

Оба сидели на лавке и думали о своем, то есть об одном и том же – они считали себя счастливчиками, избежавшими тюремного заключения. И Андрей и Павел понимали, что уже через полчаса наряды полиции на всех станциях столичного метрополитена будут иметь снимки беглецов, сделанный камерами видеонаблюдения, но их это не волновало. Когда в следующий раз им предстоит поездка в метро?

– А откуда ты знал, что с той стороны платформы лестница, а не эскалатор? – Спросил Андрей.

– Когда я был маленьким, мама часто меня с братом сюда привозила в парке погулять. Кажется, это был самый большой парк в Столице.

– Ага. Был. И его застроили. Ни малейшего клочка земли пустой не оставляют.

V

Павел стоял у могилы Виктора с омраченным лицом, только что тело его друга предали земле. Он сравнивал эту нелепую смерть с убийством Горбенко, которого также хоронили несколько лет назад, и на чьи похороны он не пришел. Два дня назад, гуляя с Андреем Белогородцевым с той стороны Стены, где жизнь людей выкрашена в яркие цвета, Павел весь вечер сожалел, что Виктора не было рядом, что он не разделил с ними ту радость беззаботного дня.

Эта смерть оказалась для Павла сильным эмоциональным ударом – Виктор одним выстрелом разнес свой череп на тысячу кусочков. Никто не знает, где он достал Дезерт Игл. «Всех люблю. Никто не виноват», – так Виктор написал в электронном письме для рассылки коллегам. После этого он, находясь в душевном равновесии и спокойствии (как указал в своих указаниях в беседе со следователем сослуживец самоубийцы), вышел в обеденный перерыв из офиса на улицу, завернул за здание и, выбрав место невидимое видеокамерами, приложил к виску ствол пистолета и нажал на курок.

Кто был близко знаком с Виктором, не ожидал такого события. У него было немало друзей, был общителен с коллегами. Для всех Виктор остался в памяти веселым, общительным, отзывчивым человеком. Ему было всего двадцать пять лет. Даже жена погибшего на похоронах сквозь усталость и отстраненность от реальности прошептала: «Не понимаю…».

И никто не мог понять. Вопрос «Почему?» – первая мысль, что всплывала у знавших его людей, вспоминающим о Викторе. У него не было долгов, его семейную жизнь многие считали идеальной, он не жаловался никому ни о каких проблемах. Но, все же, он прервал свою жизнь.

Самоубийство Виктора у многих знакомых вызвало чувство сожаления. Павел учился с ним с первого класса, вместе росли на районе. Пусть позже Павел сплотился с группой новеньких, в том числе Костей и Андреем, но с Виктором он продолжал поддерживать теплые дружеские отношения.

VI

Уже три года, как Столица обнесена стеной от остального мира, а оппозиционные группы никак не хотят смириться с таким ущемлением конституционных прав. Но если ранее недовольные ограничивались лишь мирными акциями протеста, то сейчас появились те, кто готов перейти к более радикальному противостоянию. Таких людей объединил некто Круглый, который приносил все больше проблем органам правопорядка.

– Ну, рассказывай, как это произошло. – В тесной одиночной камере следственного изолятора, пропахшей мочой, тоской и безнадежностью, старший следователь Василий Игнатьев, одетый в джинсы и синий дешевый свитер, сказал подозреваемому, садясь на принесенный с собой стул.

– Вы же сами все знаете. – Донеслось до следователя от куска кровавого месива, которое недавно было лицом молодого человека. Он сидел на кушетке, прислонившись к холодной стене. Едкий запах плесени сейчас словно нашатырь держал его в сознании.

Следователь достал пачку сигарет и закурил. Да, он и так все знал. Знал, что это именно этот парень сегодня вечером на митинге бросил в полицейских бутылку с зажигательной смесью. Его сразу же задержали оперативники в штатском, внедренные в толпу митингующей агрессивно настроенной молодежи, и буквально дотащившие его до полицейского автобуса. Полицейские его избивали на протяжении всей поездки в участок. Шестеро огромных сотрудников специального подразделения полиции за пятнадцать минут превратили здорового человека в то, что следователь видит сейчас. И в данный момент в кабинете начальника отделения полиции штатный врач уже кричит, требуя допустить его до обвиняемого для медицинского осмотра – лента крови от входа в отделение до непосредственно камеры дает повод думать, что без медицинского вмешательства этот молодой человек может умереть. Хотя, врач не знает, что бойцы спецназначения все же постарались оставить анархиста в живых. Несмотря на все уговоры, крики и угрозы врача, начальник отделения не спешил пускать его к задержанному – так попросил следователь Игнатьев.

Следователь смотрел на паренька, чей внешний покалеченный вид не вызывал ни капли жалости – до посещения подозреваемого в камере, Игнатьеву сообщили, что один из полицейских, пострадавших от его самодельной зажигательной смеси, умер от обгорания в машине скорой помощи, не доехав до больницы.

– Ты же знаешь, что меня заставили. – Нечто, что сейчас уж никак не выглядело человеком, произнес разбитыми губами.

– Мне нужны их имена. Всех, кто имеет к этому отношение. Круглый и его приближенные подстилки.

– Они все не причем. Разве ты не в курсе? Должны были предупредить! План был не такой.

Отсутствие внятных ответов с самого начала допроса было нормальной практикой в работе следователя. Но сейчас подозреваемый выдавал бессмысленный набор слов вместо обычного отрицания своих действий.

– Что ты несешь?

– Я не должен быть здесь. Меня вообще не должны были брать. Шеф, ты должен же это знать!

– Я знаю, что ты теснее приличных рамок общаешься с «Красными», с этими террористами. Я знаю, что у тебя два десятка приводов за участие в уличных беспорядках и за неповиновение полиции. Еще я знаю, что помощь врача тебе не помешала бы, но сюда он не войдет, пока ты мне все не расскажешь. Кто давал тебе инструкции? От кого ты получил эту бутылку с горючкой?

– Ни от кого я ничего не получал! Не было никаких инструкций – одни угрозы!

– Не пизди только, пожалуйста.

– Начальник, ты похоже, ваще не в курсах. – В его голосе уже прозвучала уверенность в сказанном.

– Блядь, иначе я бы тут не сидел перед тобой!

– Ко мне домой вломились ваши спецы из Бюро. Обыскали. В присутствии двух понятых это было – не удивлюсь, если узнаю, что понятые состоят в молодежке партии – в квартире нашли двадцать грамм герыча.

– Ты о чем вообще? Я не из наркоконтроля – мне по барабану, что у тебя нашли. Про сегодняшний митинг рассказывай, и про твоих кураторов.

– Нет никаких кураторов. Дослушай. Да, я общаюсь с лидерами оппозиционных групп…

– Это не оппозиционные группа, а сборище террористов!

– … но, кроме того, что хожу на их митинги, ничего больше нас не связывает. У меня дома был подстроенный обыск и нашли подкинутую наркоту! И твой коллега следак на допросе в квартире сказал, что или я выполню то, что совершил сегодня, или он меня на пятнадцать лет упрячет.

– Ты гонишь. – Игнатьев прищурился.

– Нет, не гоню! – Оппозиционер попытался вскочить, но боль пронзила его тело, его лицо скривилось в гримасе. Он был уже в панике.

– Серьезно гонишь. Ведь, если это было правдой, тебя бы не схватили на митинге тут же с поличным, а лишь кинули бы удочку в СМИ, что митингующие раз за разом становятся агрессивнее.

– Мне так и сказали. Обещали, что я сделаю свое дело и покину спокойно место происшествия. А если загребут, то максимум неповиновение пришьют. – Страх от уверенности, что будет все по-другому, а не как он сказал, был у задержанного и в глазах и в голосе.

– Ага. Заранее отмудохав. – Игнатьев встал. – Сейчас позову доктора осмотреть тебя. Точнее, что от тебя осталось. – Перешагнув порог камеры он, не оборачиваясь, добавил. – Двадцатка тебе светит минимум, если не пожизненное, а не неповиновение полиции. Так что ты подумай – сдашь своих кураторов, срок скостим.

Первый рабочий день в качестве следователя в этом городе после переезда с женой из северных краев Игнатьев запомнил очень хорошо и не забудет никогда. Более четырех лет назад по разным подсчетам от десяти до двадцати тысяч человек собрались в центре столицы и устроили шествие к мэрии. Только до самой мэрии они не дошли. Прошли лишь пару километров, как несколько нарядов полиции перекрыли им движение, но колонна очень быстро смогла прорваться. Как выяснилось позже, шествие было организовано жителями периферии, обидевшимися на решение правительства о стройке трехметрового забора вокруг столицы с установлением полицейских кордонов при въезде – вход и выход разрешен только прошивающим в пределах города. Позже еще и на въездах вовнутрь самого центра шлагбаумы установили с правом заезда только по пропускам, но никто от этого беспорядков устраивать не стал. А вот тогда на шествии, к которому власти никак не были подготовлены из-за его стихийности – кровь текла рекой. Это была настоящая война. Три тысячи человек были арестованы и развезены по отделениям полиции по месту их проживания. Игнатьев, как и весь состав, двое суток с одним лишь перерывом оформлял нарушивших закон граждан. С некоторыми еще и беседы проводил – необходимо было установить организаторов, вину некоторых позже удалось доказать и посадить на десять лет за экстремизм.

Иногда воспоминания возвращают его в тот момент, когда он вышел из своего кабинета после звонка дежурного, что задержанных привезли. Игнатьев увидел десятки людей, половина из которых, даже женщины, подростки и близкие к пенсионному возрасту граждане, были с разбитыми лицами и поломанными руками, ребрами, ногами, выбитыми зубами и отбитыми органами. «Зачем они здесь? Чего они хотели доказать? Неужели они думают, что чего-то добьются своими шествиями и митингами?»

Он не ожидал того, что в его трудовой практике несанкционированные протестные акции займут две трети рабочего времени. Бывают, конечно, кражи, найденные в подворотне трупы, изнасилования, бытовые ссоры – но именно активная работа с задержанными на митингах персонами позволила ему получить благодарность от главного управления и досрочное повышение до старшего лейтенанта.

Сфабрикованные дела, липовые улики, «свои» понятые – такое видел Игнатьев не раз. Но, все же, была понятна причина этого – осудить виновного, когда имеющихся доказательств все же не хватает. Подозрения, что могла быть и иная причина подстав, что это делается в интересах другого – высшего по званию человека в погонах, – возникали, но раздумья на эту тему пресекались словами самому себе «тебя это не касается, сказали – делай». Но сейчас, шествуя по коридору от одиночной камеры к своему кабинету, он никак не мог заставить себя не думать о только что допрашиваемом молодом человеке, которого избили до такого состояния, что судья просто ужаснется, увидев его на скамье подсудимых.

Игнатьев сел за свой стол и начал оформлять документы по данному делу об убийстве полицейского. Ведышев Руслан. Вердикт, который ему вынесут – виновен. Он трижды содержался под стражей на пятнадцать суток. Задерживался полицией после каждой без исключения протестной акции. Близко знаком с каждым оппозиционным лидером, числится в самой многочисленной молодежной протестной группе «Красная бригада» – единственной леворадикальной организации, которую, по мнению общественности, правительство страны воспринимает как угрозу стабильности действующей политической системы. По общедоступной информации известно, что данная организация насчитывает пять тысяч членов, но ходят слухи, что данная цифра занижена минимум пятикратно. Руководит этой экстремистской подпольной группировкой невидимый человек, известный лишь по псевдониму как Круглый. Все допрашиваемые в рамках поиска лидера «Красной бригады» повторяют как один: «Я с Круглым не знаком. Я его в глаза никогда не видел. Даже и не догадываюсь, кто он». Ведышев может сколько угодно на суде утверждать, что его заставили на это пойти правоохранительные органы, что его подставили, но никогда не воспримут это за правду из уст такого человека – приверженца смены власти.

«Вась, скажи, зачем ему врать?», – спрашивал он сам себя.

«Делай свою работу и не думай о лишнем», – ответил его внутренний голос.

«Красная бригада» кроме как на пропаганду и выкрикивание лозунгов больше ни на что не годны. Да и не делали ничего криминального никогда. Решили вдруг перейти к более радикальным действиям? Кидать коктейли молотова для «Красных» – это на них не похоже».

Игнатьев встал и уперся лбом о стену. В слепую нащупал на краю стола пачку сигарет и закурил. Если «Бригада» все же перешли черту и стали действовать такими методами, то это приведет к невыносимому рабочему графику – основную активность эта группировка проявляет именно в его городе.

VII

Андрей сидел у себя в гостиной и за чашкой кофе читал в интернете новости. Он, как почти каждое утро, убивал время, протекающее между утренней зарядки (сто отжиманий, сто скручиваний, пятиминутная планка, сто приседаний с гантелями) и моментом, когда по звукам из спальни поймет, что его девушка Даша проснулась. Хоть и ложились спать они вместе, но Андрей почти всегда просыпался на пару часов раньше, и, как услышит, что Даша уже встала с кровати, будет готовить завтрак.

Читая статью о вчерашней уличной акции, он не обратил внимания на проходящую мимо него Дашу, он все еще негодовал – как могло вообще пройти это мероприятие, и он не знал о ней заранее. Как вообще акция протеста в этом городе могла пройти без его ведома? Сначала ему пришла мысль, что кто-то из Координационного совета оппозиции хочет отодвинуть его на второй план, но это показалось нелогичным – все члены совета знают, что с Белогородцевым акция в этом городе будет значительно многочисленней. Ему сообщили только с места уличной акции. «Мы у администрации. Давай к нам». Конечно, он не пошел.

И как только Дрон проснулся, он сразу схватился за планшет читать сводку новостей. В каждой статье была своя правда, но изучив все, он, основываясь на собственном опыте, сделал заключение, что в акции участвовало полторы тысячи человек. Один журнал, правда, привел цифру «не менее двух тысяч», но Дрон сразу понял, что репортер недалекий – большая масса народа сначала кажется огромной, намного больше, чем в реалии. Со стороны митингующих порядка пятидесяти человек задержано.

Недовольство от прочитанной информации было вызвано у него по двум причинам. Первая – почему о таком мероприятии он сам узнал постфактум, в то время, как он в состоянии за полчаса созвать не меньше тех же полторы тысячи человек? Он, конечно, рад, что ни с того ни с сего стихийно собрались недовольные нынешним режимом граждане. Но что такое полторы тысячи человек? Это лишь подстегивает всю вертикаль власти к затягиванию ремней, а, главное – смешит правительство таким количеством недовольных. Вторая причина – на этом митинге в очередной раз погиб сотрудник правопорядка. А это не к добру. Только наличие Даши в квартире заставляло его сдерживать ту ярость, которая в геометрической прогрессии закипала в нем, и не начать крушить все вокруг. Он даже мысленно представил, как журнальный столик полетел с его удара в пятидесятидюймовую плазму. «Как можно до этого додуматься? Каким мудаком надо быть, чтобы замочить копа?». Тут же он понял, что это девяносто девять процентов вероятности провокация. Андрей был знаком со многими личностями, радикально настроенными и агрессивными, но они были к этому готовы только для отражения силы со стороны копов и сотрудников спецгвардии, но никак не с целью намеренно лишить жизни кого-либо. До этого момента гибли люди, но никак не по причине брошенной бутылки с зажигательной смесью, как это произошло сейчас. «Виновный в смерти полицейского задержан на месте», – написано в газетах, на что тут же ответила мысль Андрея: «Пиздец ему. Не доживет парниша до суда. Еще в автобусе по пути в отделение поломают все двести шесть костей». Чаша весов все больше клониться в сторону запрета любых акций, и Андрей это прекрасно понимал. Как и понимал, что переложение средствами массовой информации вины гибели этого полицейского на «Красную бригаду» не имеет ничего общего с реальностью – в незапланированных акциях те не участвуют.

После завтрака Даша предложила Андрею сходить в кино. Он, конечно же, согласился, но весь фильм он думал только об одном (из-за чего сюжет ему никак не запомнился – он видел перед собой экран, но происходящее не как не приковывало его внимание): как собрать не пятьсот, не тысячу, а пятьдесят тысяч человек мгновенно, чтобы копы не успели к этому подготовится.

VIII

Диггер обнаженный побежал к телефону. «Я с тобой еще не закончил», – агрессивно кинул он через плечо. Единственное, что может оторвать Диггера от похотливых утех, это телефонный звонок.

На диване, отплевываясь, приподнималась крашеная блондинка лет шестнадцати. Она ненавидела себя больше, чем Диггера за то, что позволила себе согласиться на все – ведь он – этот извращенец – предложил в три раза больше ее стандартного тарифа.

«Женский пол – это недоразвитое звено эволюции. Тело человека, а мозги овцы», – так считал Диггер. Он рассматривал женщин лишь как способ удовлетворения сексуальных желаний. И желания, по его мнению, должны исполняться любые – какой бы разврат не захотелось бы воплотить ему в жизнь, он готов был платить за это любые деньги понравившейся девушке. А девушки ему нравились только одной «модели» – молоденькие худые блондинки низкого роста. И когда говорит «молоденькие», имеет ввиду «до восемнадцати». Он чувствовал себя королем, не только совершая финансовые операции и сделки с недвижимостью, но и занимаясь сексом с девушкой. Он заставлял их чувствовать его превосходство над ней. И понимание девушкой, что она лишь вещь, кусок мяса, когда она это осознавала, это возбуждало Диггера и возносило его до вершины блаженства. Конечно, он думал о наследнике, но для этого он найдет идеального кандидата на роль суррогатной матери, когда и сам будет готов к отцовству.

Пока он бежал к тумбочке в другую комнату, где разрывался телефон, звонивший ему человек, вместо гудков с раздражением слушал «Only you» Элвиса Пресли.

– Сколько тебя просить, убери эту идиотскую мелодию! – Диггер услышал злобный тон , как только ответил на звонок.

– А мне нравится. – Спокойно ответил Диггер.

– Все равно ты ее не слушаешь, Диг.

– Давай к делу, Михалыч. Уверен, ты не мои музыкальные предпочтения хочешь обсудить.

– Я обо всем договорился. Завтра заключаете сделку. Они тебе позвонят. Отдаешь им дом и получаешь за это номинальную должность первого заместителя начальника департамента.

– Номинальную?

– Ты будешь там в штате. Но появляться тебе там не нужно будет. Точнее – не суйся даже. На бумаге ты есть, а в их работе участвовать не можешь. Через полгода, максимум год, станешь там начальником.

– Можно верить, что я потом стану начальником именно департамента по делам молодежи?

– А у тебя есть варианты? Не хочешь, если не веришь, не соглашайся. И вообще я не понимаю, что ты прицепился именно к этому направлению – там бюджет такой, что на любой руководящей должности пилить можно так, что и внукам денег останется.

– Жду завтрашнего звонка. – Диггер повесил трубу и направился обратно в гостиную к своей жертве.

«Михалыч» – принятое в своих кругах обращение к заместителю руководителя администрации президента Субботину Владимиру Юлиановичу. За спиной его называют шутливо «Юла». И даже это прозвище говорит само за себя. Субботин умеет крутиться, где надо и с кем надо, и всегда останавливается в той точке, которую он обозначил для себя целью. Будучи студентом, он умело женился на страшненькой младшей сестре одного из самых богатых людей страны, что позволило ему проводить время среди персон, которые имеют возможность прямо или косвенно влиять на управление нестабильной страной. Связи позволили Субботину устроится в компанию к одному из своих новых знакомых заниматься приемом и отправкой строительных материалов. Быстро пронюхав все схему, он начал обильно набивать карманы на этом месте работы. В скором времени он подмял под себя всю логистику компании, и откаты от левых сделок доходили до уровня зарплаты исполнительного директора. Когда главный акционер – человек, который устроил его на работу – узнал обо всем, Субботина чуть было в цемент не закатали. Но друзья, которыми Субботин успел обзавестись, решили данную проблему, и сам Субботин смог тихо и мирно уволиться по собственному желанию.

Следующей ступенью в его карьере была должность первого помощника сенатора. Вот с этой должности Михалыч накрутился до члена совета директоров одного из крупных банков – его туда намеренно назначили с целью лоббирования интересов банка в Сенате, за что устроившие это сенаторы получали очень хорошие комиссионные. Не успели все оглянуться, как лоббирование стало основным родом занятий Субботина. Но не заработок от этого дела нужен был ему, а информация, которой он мог шантажировать представителей элиты страны, что привело его на пост в администрацию президента, а позже, когда политическая верхушка вдохновилась результатами его работы и умением манипулировать любыми силами, Субботина был назначен и заместителем руководителя администрации.

В новой должности, на которой он имел доступ к первому лицу государства, Владимир Субботин проявил главное свое умение – не крутиться самому, а крутить других. Его стали называть главным политическим кукловодом страны. Не для кого ни секрет, что именно он отвечает перед президентом за внутреннюю политическую обстановку. Все его куклы: политические лидеры, партии, средства массовой информации, системные оппозиционные силы, – умело пляшут под его дудочку. А кто плясать не умеет или не хочет – эту куклу выбрасывают на мусорную свалку или переламывают ей ноги, чтобы родилось все же в кукле желание не выделяться из толпы. Защита нынешней политической стабильности – вот его главная задача. И Субботин получил неограниченные полномочия для выполнения этой функции.

Оппозиционные митинги стали проходить чаще, и желающих показать свое недовольство все больше стало на них приходить? – Запретить на корню проведение митингов в Столице.

Устраиваются незаконные массовые акции протеста? – С любыми подобными мероприятиями спецгвардия справится, для этого она и была создана.

Народ все равно устраивает незаконные массовые акции протеста? – Повысим зарплату силовым структурам в два раза и дадим право применения любых силовых методов. А как же иначе? Этот сброд законы нарушает, значит, они преступники, что означает, они опасны для общества.

Кто-то желает получить лицензию СМИ? – без проблем, но своего человека мы туда поставим смотрящим.

Новая партия ведет активную политическую агитацию и не хочет играть по нашим правилам? – Не допустим до выборов, а если того требуют обстоятельства, и их лидера посадим.

Непозволительно много людей одобряет неподконтрольную оппозиционную группу? – Покажем ее как террористов.

Все делается просто в этой стране. Законы принимаются для быдла, а те, кто их принимает, работают так, как считают нужным, ведь главное – достижение желаемых верхушкой результатов, имея возможность принимать любые для этого решения. А средства массовой информации в это время будут развлекать население тупыми ток-шоу и сериалами, и вбивать и вбивать в их тупые головы тот факт, что без этого правительства страну ждет нищета и разруха.

IX

Павел вышел на улицу с поникшим чувством безысходности. Рабочий день закончен, но это лишь на сегодня, а завтра опять придется вставать утром и идти в этот ненавистный офис. Круговорот времени повторится, и только послезавтра будет выходной – передышка от тупоголовых клиентов, которым можно продать даже то, что тем не надо, и отдых от не более наделенного умом, чем клиенты, начальника. Осознание, что и выходные не принесут никакого разнообразия тоже влияло на настроение Павла: интернет и сериалы, а если повезет, то и увидеться с Женей, которая уже абсолютно безрадостно реагирует на их встречи. «Пара недель – не больше – и она бросит меня» – за последние три года Павел повторял про себя эту фразу чаще, чем пытался бросить курить.

Он пробирался сквозь чащу «комфортабельных многоэтажек», как окрестили их в столичном правительстве несколько лет назад, начав программу по переселению жителей столицы в новые районы периферии. Но по факту это однотипные клонированные высотки, которые представляют собой унылое сочетание кирпича и бетона.

Выйдя с работы, Павел был в твердой решимости отправиться сразу домой к матери, помочь, если нужно, ей в домашних делах, а потом испытать удачу и позвонить своей девушке.

Матери нелегко пришлось. Несколько лет назад семья потеряла кормильца – отец был дальнобойщиком, и однажды он не вернулся с поездки. Спустя неделю, как пропала связь с ним, его обгоревший грузовой автомобиль был обнаружен у обочины в нескольких километрах от маршрута. Скорее всего, нападение, как сказали следователи, груз забрали, а труп спрятали. Все хозяйство и забота о двух детях легли на хрупкие женские плечи. Плюсом к прежней работе, у нее появилась подработка на полставки. Со своим старшим сыном она практически не разговаривала. «Привет», «Кушать будешь?», «На работе все хорошо?» – а что-то другое редко вылетало из ее уст в адрес сына. И нельзя ее упрекнуть за это. Она свыклась с ролью робота, запрограммированного под определенное расписание действий, выполнение которых от нее требуется. А что-то обсуждать, смеяться, мечтать, чувствовать… Никто не помнит, когда она последний раз смеялась, когда говорила «Какая хорошая погода», когда появлялась где-либо с подругами, не говоря уже о мужчине.

И ее старший сын Павел ни в чем не винит свою мать. Скорее наоборот – он видит, как она настрадалась, и ему стыдно, что не может себе позволить сказать ей, что она со спокойной душой может увольняться с работы, что он сможет обеспечить их обоих всем необходимым. Он очень хочет, чтобы его мать больше не работала, но только налог на недвижимость и коммунальные расходы съедают больше половины его собственного оклада. Максимум, что он может сделать сейчас, это работать по двенадцать часов в день, вместо девяти, что он и планировал вскоре начать делать.

Дорога от офиса до дома занимала у Павла не более двадцати минут пешего хода. Именно поэтому он не толкался в давке в автобусе и так и не воспользовался корпоративной кредитной программой по покупке автомобиля – всего пятую часть зарплаты отдавать на протяжении пяти лет за четыре колеса, руль, сидение и минимум комфорта. Выходит, что годовой оклад равен возможности снизить ходьбу пешком к минимуму. А ходить пешком Павлу нравится. Да и будь он за рулем, он не смог бы реализовать неожиданно появившееся желание заглянуть в ирландский бар «Милфорд», который находится как раз по пути с работы домой. Своя публика и жители окрестностей называли это место «Моли»: это слово, наверное, среди местных было главным тэгом и чекином в социальных сетях в пятничные и субботние вечера.

Первое, что удивило Павла, как он только вошел, это приглушенный свет, что вкупе с интерьером из темного дерева снижало предел видимости в заведении – такая атмосфера как правило была здесь только по выходным вечерам, но не среди недели. Чтобы понять, что никого знакомых вокруг нет, ему пришлось, стоя у барной стойки, некоторое время вглядываться в посетителей. Тот факт, что не было видно ни одного знакомого ему человека, было для него вторым удивлением, да еще и обидным. Но он не развернулся и ушел, а решил все равно остаться.

– Привет, – Павел пожал руку бармену и, бросив на стол пачку сигарет и зажигалку, сел за баром через стул от симпатичной блондинки с длинными кудрявыми волосами. – Светлого кружку налей, пожалуйста.

«Серость, безнадежность и отчаяние – три слова, которыми можно охарактеризовать мою жизнь. И пол-литра пива недостаточно, чтобы залить ее». Эти мысли заставили его ответить согласием на предложение бармена повторить. «Только принялся за вторую кружку, а закуриваю третью сигарету. Удачно у меня получается бросить курить, ничего не скажешь».

– Простите, у Вас можно угоститься? – спросила кудрявая блондинка, потянувшись за пачкой сигарет.

– Попробуйте. – Павел изобразил безразличие.

– Звучит как угроза. – Девушка улыбнулась, и сидела в ожидании предложения ей огня прикурить.

– Я готов ВАМ простить эту мелочь, если начнете обращаться ко мне на «ты» и назовете свое имя. – Произнес он, преподнеся к ее сигарете зажженную зажигалку, и пересел на стул ближе к ней.

– Настя. А тебя как зовут?

– Паша. Пытаешься бросить курить? Смотрю, у тебя сигарет нет, а эта уж точно не последней будет, но покупать их заранее ты не стала.

– Нет, Холмс, не бросаю. Я курю, но пачку не покупаю, чтобы дома муж ее не обнаружил. – В тоне новой знакомой Павел учуял нотки раздражения.

– Это всего лишь пачка сигарет, а не любовник, чтобы не суметь ее припрятать куда-нибудь. – Попытка пошутить не вызвала у собеседницы ожидаемого эффекта, и Павел решил больше не докучать ей своей компанией, продолжив молча пить свое пиво, периодически выпуская дым сигареты.

«Ничтожные существа, обремененные на сырое бытие, безнадежно убеждающие себя в скором наступлении лучших дней. Ни будущего, ни прошлого, ни настоящего. Уповающие на чудо завтрашнего дня. Имбецилы, не осознающие обреченность их существования на погибель индивидуума. Для Них наверху каждый из нас хоть в отдельности хоть в толпе – «Они», которые не имеют права на что-то большее, чем просто быть, не имеют право на свободу мыслей и действий. Мы быдло. Мы грязь. Мы экскременты, прилипшие к подошве этой страны, вызывающие омерзение у ее хозяев».

– Я устала от того, что постоянно необходимо скрывать себя, себя настоящую. – Ни с того ни с сего начала она откровенничать.

«У нее накипело, и, наконец-то, появился незнакомый человек, которому можно излить душу. Пусть даже она каждый день это делает, но, если от этого ей становится легче, я готов быть тем человеком, который выслушает ее сейчас».

– Для многих я идеал – не пью, не курю, вегетарианка, спортсменка, верная мужу примерная жена. Дочка, которой гордятся родители. Коллега, на которую ровняются сослуживцы. Сотрудница, работа которой высоко цениться начальством. Дисциплинирована и пунктуальна.

– А сегодня ты решила устроить этому образу бойкот, начав курить и пить маргариту по вечерам?

– Я решила иногда после работы заходить сюда и быть собой. – Она заметила в Павле недопонимание. – Я противна сама себе, что приходиться всем врать. Пойми правильно – я не говорю людям неправду. Я вру им, не показывая себя такой, какая я есть на самом деле.

– Думаю, я понимаю, о чем ты. – Произнес Павел для поддержания разговора.

– Часто я просто не в силах поступить так, как поступают окружающие, и только из-за того, что для тех, кто меня знает, такое мое поведение вызовет у них шок и бурю возмущения. Если кто-то из моих знакомых зайдет сейчас сюда, первая мысль их будет: «Как же она до такого опустилась?». Не смотря на то, что я всего лишь курю. «До чего опустилась» – хотя для них мои поступки сейчас это лишь малая часть их повседневной жизни. Я действительно вегетарианка, и мой организм не переносит алкоголь, – только в небольших количествах могу пить, а если выпью чуть больше положенного, на следующий день состояние будто отравилась. Дело даже не в том, что я с сигаретой сижу, а в том, что я для многих являюсь идеалом, из-за чего они думают, что я просто обязана после работы идти домой. Готовить мужу ужин, стирать и перед сном заниматься сексом с мужем, причем исключительно в миссионерской позе и с выключенным светом. Я хотела быть идеальной, воплотила в себе тот образ идеала, что нарисовал мой наивный разум и, спустя некоторое время гордого восхищения собой, улавливая завистливые хвалебные восклицания в свой адрес, поняла, что я и мое поведение это всего лишь картинка, которою видят люди, которой они сами хотят быть, но которой я на самом деле не являюсь.

– У тебя определенно что-то случилось. День выдался неудачный? Что-то стряслось?

– Дослушай.

– Ты так быстро проболтала заранее подготовленную речь с несколькими «идеал» и «идеальна»…

– Люди видят меня и думают, а кто-то и прямо с честностью говорит, что они хотели бы быть такой как я, но, к сожалению, я не обладаю такой силой воли, чтобы переломить себя и стать человеком со всеми теми моими качествами, которые они во мне увидели. На самом то деле я не такая, какой я себя когда вообразила, и какую они видят.

– Тебя уволили? Или даже не знаю, что могло тебя так вскипятить?

– Нет. Ничего не случилась. Пока что. Но случится. Я решилась.

– Я и понимаю, что ты имеешь ввиду, и в то же время, видимо, вообще не врубаюсь. – «Она называет своих знакомых людьми. Но это не люди. И я, и она – тоже не люди. Все мы – часть прогнившей системы, которая кормит избранных, добившихся свое положения лишь тем, что стали играть по правилам этой системы. Незаконным правилам. Они оставляют нас в живых лишь в качестве ресурса преумножения их состояния». – Суицид? – Павел озвучил первое, что пришло ему в голову. – Не на это, надеюсь, ты решилась?

– Я похожа на больную?

– Вопрос, как я понял, риторический. Ну, если все действительно дело в притворстве и все настолько уже невыносимо, так, может, стоит, хотя мужу открыть глаза на правду? Не примет тебя настоящую, ну, хотя бы будешь честна и с собой и с ним.

Сначала Настя презрительно посмотрела на своего случайного собеседника, но для придания ясности своей гримасы сказала:

– Я не такая дура, чтобы это делать. Очень сильно я его люблю, чтобы делать ему настолько больно. Не на мне, какой я сейчас перед тобой сижу, он женился, а на девушке-идеале. И он меня любит именно такой, какой знает. Не просто любит, а боготворит. И я не имею права показывать себя в ином свете.

– Самопожертвование ради любви…

– Это не жертва ради того, чтобы быть с ним, а благодарность за все, что он сделал для меня и сделает еще в многократном размере.

Через полчаса обсуждений ее образа жизни, Павел многозначительно посмотрел на часы и сообщил новоиспеченной знакомой, что ему пора бы уже направлять свой путь в сторону дома. Удивлению Павла не было предела, когда Настя предложила подвести его до дома, узнав, что он живет в нескольких минутах ходьбы от бара.

– После двух коктейлей сядешь за руль? Хочешь пожизненно прав лишиться?

– Мне ехать не больше десяти минут, не волнуйся за меня. – Настя взяла со стула сумку и направилась к выходу. Павел посмотрел на движения ее бедер и, успев уловить в свою сторону многозначительную ухмылку бармена, направился следом.

Только Павел успел сесть в не самую дешевую иномарку, даже пристегнулся еще не успел. В его голове промелькнуло, что автомобиль отечественной сборки. Ведь зарубежную мало кому по карману тем, кто не из Города. Но, обратив внимание на внутреннюю отделку, удивленно заметил, что с таким богатым интерьером в этой стране автомобили не собирают. Настя резко нажала на педаль газа, и двухлитровый двигатель с уверенностью покатил их по пустой вечерней дороге.

– У знакомых купила? Не дешево такая стоит.

Но ответа на этот вопрос Павел не получил – Настя свернула в тихий переулок и, найдя место поукромней, заглушила двигатель. Она не дала ему времени даже задать вопрос «Что происходит?», схватила Павла в свои объятия и жарко поцеловала. «Я решилась» – тут же вспомнил он недавние слова своей новой знакомой, чей язык был уже у него во рту.

Привет, братишка.

Совсем-совсем тяжко. Тебе о моих проблемах не очень-то приятно читать, но надо хоть с кем поделиться. На это и друзья есть, но все же ты для меня самый лучший друг. Был им и остаешься по сей день.

Смотрю на все вокруг, и терзает хищный зверь изнутри.

«Настя, конечно, еще та зажигалка. Называется, примерная верная жена. Ну-ну».

Помнишь Генку Астафьева, что на класс ниже меня учился? Представляешь, его на 8 лет за решетку упрятали за незаконные финансовые махинации. Пару лямов в левую оприходовал, говорят. Хотя, по сути, все провернул по той же схеме, по которой наши небезызвестные воры и жулики миллиарды крутят.

«Напиши-ка брату письмо, попробуй, когда из головы никак не выходят воспоминания о прошедшем получаса назад страстном сексе».

Я вот уже пять лет работаю в этой страховой конторе и, представляешь, руководителем группы агентов назначают какого-то урода, который пришел всего 3 месяца назад! И вот я узнаю, что он племянник нашего финансового директора! Кругом сплошной блат. Тошнит.

От работы тошнит, от мерзких рож клиентов тошнит, откаты-взятки-беспредел – от всего этого тошнит!

Ладно, братишка, потом еще напишу, а то смотрю, уже эмоции пишут моими руками.

«Не так уж и удобно заниматься сексом в машине, как я думал раньше. А ведь столько подобных сцен в фильмах. Там это показано более романтично, чем оказалось в действительности».

X

Когда власти смогли справиться со всеми на тот момент медийными протестными лидерами, оппозиционное движение начало стремительно угасать, что людьми во власти считалось победой, а все средства массовой информации преподносило это как зрелость гражданской позиции и долгожданный рост патриотизма. «Все мы не без греха» – и грехами тех, кто выводил тысячи людей на митинги и вел активную политику неповиновения законам, воспользовалась политическая элита, которая финансово пострадала бы от каких-либо изменений. Каждому, кого оппозиционеры считали возможным кандидатом на пост от муниципального депутата до губернатора, нашли подходящую статью для уголовного преследования. И как бы ни разносились голоса, что это сфабрикованные дела, на самом деле свои скелеты в шкафу были у всех: от несовершеннолетних любовниц и увлечения «слабыми» наркотиками до уклонения от уплаты налогов через оффшоры и призывов к насильственным действиям. Нужен был лишь человек, а накопать на него тонну грязи это дело времени.

А вот если нет человека? Если появляется некий предводитель, которого никто и не видел, и которой за короткое время собрал армию единомышленников, не желающих спустить протест на тормозах, как это делали до них, то уже задача для властьимущих становится сложнее. Так и произошло – появилась радикальная группа «Красная бригада» в одном из городов за Стеной, которую вел за собой человек, подписывающийся как «Круглый». Своим символом они выбрали красный флаг, хотя отрицали идеологию коммунизма, и какое-либо вообще политическое течение им было чуждо – они не выдвигали конкретных требований, не предлагали программу изменений, все их действия сводились к лозунгам о социальной справедливости, прекращению репрессий, свободе слова, свободе передвижений и, главное, свободе устраивать митинги и шествия. Сотни человек быстро переросли в тысячи, а потом их сторонники начали появляться в других городах периферии. Координационный совет оппозиции не признавал их своими сторонниками, хоть «Красная бригада» и принимали участие во всех устраиваемых акциях, без разницы кем они организовывались. И именно «Красная бригада» всегда обвинялись в случае беспорядков или столкновениях с полицией, если это имело быть на акциях протеста.

Караоке-клуб «Си» одного из городов за Стеной в рабочие вечерние и ночные часы собирал в основном местных чиновников и силовиков, но днем тяжелые двери под выключенной вывеской со знаком музыкального ключа всегда были закрыты, если только никто не праздновал свадьбу или еще какое торжество. Члены координационного совета оппозиции (или как его называли в народе «Совет»), по одному проходили в помещение через служебный вход, у которого в это же время происходила приемка товара: еда и алкоголь, предназначавшиеся для тех, кого члены этого совета и желали свергнуть со своих нагретых мест.

Секретность встречи была обусловлена недавними событиями, когда на стихийном митинге у здания мэрии против закрытия завода металлоконструкций под снос для строительства очередного жилого квартала, администрация города перехитрила протестующих. Чиновники, испугавшись потерявших работу двух тысяч человек, начавших кидать камни в здание мэрии и в небольшую группу полицейских, пригласили инициативную группу – самых активных участников протеста, представителей местной оппозиции. Заместитель мэра, надеясь о скором прибытии спецгвардии вышел к протестующим с предложением разойтись, и обещал утвердить сценарий поэтапного закрытия завода с компенсациями для сотрудников и гарантиями предоставления аналогичных рабочих мест. Толпа послушалась и начала расходиться. А после этого в интернете начали появляться видеозаписи задержаний участников митинга. Когда значительная часть участников уже рассеялась, было арестовано более ста человек, которые получили месяц заключения. И только спустя несколько часов стало известно, что инициативная группа покинула здание в наручниках – в итоге они получили восемь лет заключения за организацию несогласованного массового мероприятия с риском для жизни и здоровья, и причинение вреда государственной собственности. На следующий день была предпринята попытка устроить народный сход у здания мэрии, но с утра туда были стянуты три тысячи сотрудников спецгвардии, которые силовыми методами не давали подойти к зданию – было арестовано еще несколько сотен человек. Тогда все восемь членов координационного совета оппозиции единогласно решили больше не встречаться на людях и никак публично не афишировать свое участие в Совете, как и существование самого Совета – никто не хотел печальной участи этой инициативной группы.

На повестке дня у Совета всегда стояла задача по разработке плана будущих мероприятий с дальнейшей подачей согласовательных документов в местные органы. Выработав стратегию действий и оговорив способы коммуникаций, члены Совета подняли тему о «Красной бригаде» и о Круглом. Если о «Красных» мнение было лишь положительное – чем больше людей приходит, тем лучше для дела, – то оценка личности Круглого была противоречивой.

«Он же никто. Даже любой из нас может им назваться, и толпа за ним пойдет».

«Любой лидер должен иметь физическое воплощение и явиться своим сторонникам».

«Этот Круглый – круглый дурак, если так и не показался перед своей армией фанатиков».

«Какие бы не были его методы, мы все видим, что они работают».

«Он должен быть сейчас с нами – если мы действуем в одних целях, то и нам и ему было бы полезно объединить свои действия, тогда и результат будет существенней. Это может быть взаимовыгодный тандем».

«Целесообразность работы с ним под вопросом – временами его люди только портят и нашу репутацию в том числе».

«Лидером должен быть человек, а не аккаунт в интернете».

«Он трус! Если он считает свое дело правым, то должен отвечать за свои действия. Кроме того, вы только представьте, каким мощным будет протест против его ареста. Красные за него город разнесут! Пока он на пике славы, он должен этим воспользоваться, пусть и сам пострадает в какой-то мере, пусть его посадят, но только тогда с протестом будут считаться. Да, я против насилия, против погромов, но именно арест Круглого приведет к тому, что с нами, наконец, пойдут на переговоры, я уверен».

«Такого роста сторонников не было ни у кого из нас и даже до нас, а он даже по существу не может высказать требований к власти, против которой выступает. Он просит «дайте», но не говорит, что ему дать – как за ним идут люди, для меня загадка».

«Определенно можно сказать только одно – от него нужно избавляться. Если честно, я его боюсь, как боюсь неопределенности, куда поведут его действия. Круглый вреден для нас, и я никогда не считал его нашим сторонником».

«Прошло несколько месяцев с его появления, а когда мы ожидаем вывести на улицу десять тысяч человек, он приводит столько же – кто знает, в какую сторону он может повести этих людей».

«Без большого финансирования это невозможно. Не надо скидывать со счетов теорию, что Круглый может быть проектом кого-то из политических элит, кто в своих целях использует наши протестные акции».

«Его уже назвали террористом. И его группировку террористической организацией. Но что это дает – как на митинге определить, кто из наших, а кто из его людей. У них же нет знаков отличая. А за красный флаг приписывать принадлежность к какому-либо движению это смех».

«У Красных не было ни одного мероприятия, которое они бы сами и организовали. Они лишь присоединяются к протестам. Как по мне, Круглый не несет для нас опасности. Пока что он точно безопасен».

«Жаль, что мы не можем сделать лично его для нас полезным. Сейчас каждый вставший за спиной Круглого готов выполнить любой его приказ. Если его посадят, понятно, что произойдет. Но это, во-первых, точно будет насилие, что опять очернит протест, а, во-вторых, будет единичным бунтом, который точно будет подавлен. Круглый способен на большее – устроить сидячую забастовку на магистралях, например. В правительстве не знали бы что делать, если на сутки или несколько суток десятки тысяч человек перекроют все дороги, ведущие в аэропорты. Да, я фантазирую, но завидую Круглому, что я не в состоянии без объяснений целесообразности вот так вывести людей».

«Сложная он фигура. Давайте смотреть, что будет дальше. Сейчас мы к консенсусу не придем».

Последние слова были произнесены высоким худощавым блондином, который обладал самым большим авторитетом у собравшихся оппозиционеров за его способность предвидеть действия властей на устраиваемые Советом акции протеста.

XI

Диггер, несмотря на хладнокровие и всю свою ненависть к людям, однажды все же влюбился. В то время он еще не был таким богатым и не успел обзавестись влиятельными друзьями, он был скромным молодым парнем с комплексом Наполеона, делающий первые шаги в бизнесе, купив несколько объектов коммерческой недвижимости в периферии. Колебания валют и рынок акций хоть и дали ему заработать первый существенный капитал, но он считал, что это занятие имеет высокие риски, а недвижимость – даже при ее нулевой стоимости, всегда позволяет заработать на аренде. И Диггер собирался продать имеющуюся недвижимость в периферии, когда цены там, по его мнению, дошли пика, и он как всегда оказался прав. С вырученных средств он позже приобретет себе скромную однокомнатную квартиру в центре Столицы, но большую часть опять вложит в периферию, когда цены там рухнут. Так и началась его игра «по-крупному».

Отдыхая с нужными для бизнеса людьми в ночном клубе, Диггер познакомился с красивой девушкой. Все прошло по стандартному сценарию – разговоры, алкоголь, еще алкоголь, «Куда поедем?», секс и такси для девушки.

Но потом дело пошло не по плану – Диггеру захотелось еще раз ее увидеть. Причем, на следующий же день желание быть рядом с ней, как говориться, здесь и сейчас, переполняло его. Такое с ним было впервые, и это состояние вызывало у него дискомфорт.

Конечно же, как и всегда, он не взял телефон у случайной знакомой – «не первая и не последняя». Даже имени не помнил. «Меня зовут…» – а дальше только одному Богу известно. Диггер считал это лишней информацией, и он не забивал себе голову именами и телефонами.

Семь выходных ночей подряд он ходил в этот же клуб и с открытия до закрытия высматривал ее, пытался поймать глазами. Он пытался убедить себя, что это лишь мимолетное влечение и как мог уговаривал себя забыть о ней. Но тщетно – он с трудом засыпал, вспоминая ее прикосновения, а стоило среди ночи проснуться, не мог глаз сомкнуть – только о ней были его мысли.

И на восьмую ночь – получается, что через месяц, – он увидел ее. Она была в компании двух подружек. Какие-то ребята сразу же взяли их в оборот, но тут же получили отпор и, махнув рукой, они переключились на других девиц.

Диггер, впервые в своей жизни, потерял уверенность в себе. Как говорят в фильмах в таких случаях, он почувствовал, что «земля уходит из-под ног».

Рюмка текилы для храбрости, и ноги сами повели его к ней. Мозг был отключен, слова сами посыпались. Хорошо, что глупостей не наговорил – мысли «Моя жизнь без тебя – мрак без света в конце туннеля. Я ждал тебя каждую ночь и, наконец, дождался» так и остались замкнуты в голове и не соскочили с языка. Суть его лепета состояла в желании уехать в более тихое место, где никто не будет мешать их времяпрепровождению. Она многозначительно посмотрела на него и согласилась.

Кто бы мог подумать, что секс на одну ночь с девушкой, которую удалось подцепить в ночном клубе, перерастет в длительные отношения? Целый год они были вместе – Эльвира и Диггер. Наикрасивейшая высокая брюнетка с модельной фигурой и не такой уж и привлекательный начинающий бизнесмен. Диггер ни в чем не отказывал Эльвире – она получала все, хоть и просила не больше того, что он может себе финансово позволить. Но свое счастье Диггер упустил сам, никто больше не виноват. Величина его финансовых активов прямо влияла на рост его эгоизма и черствости, что являлось причиной постоянных ссор. И во время очередного скандала Диггер напрямую заявил свой девушке, что она его собственность, он ее купил, она не имеет право перечить ему и говорить, что ему делать.

Эльвира даже вещей не собрала – оделась, взяла свою сумочку и ушла, не сказав больше ни слова, только в знак презрения – что ей и копейки от него не надо – у двери вынула из телефона сим-карту и швырнула дорогой аппарат, подаренный Диггером ей на день рождение, своему обидчику в ноги.

В след ей слышались проклятия и оскорбления. «Ты еще пожалеешь!», – последнее, что крикнул Диггер в след девушке, мысли о которой некогда лишали его сна и аппетита.

И сам себе он пообещал, что «эта долбанная сука еще пожалеет, что ушла от меня!».

Спустя полгода, в очередной раз вспомнив об Эльвире, Диггер навел справки и выяснил, что она завела роман с сотрудником из департамента по делам молодежи.

А сейчас Диггер читал в интернете статью о назначении этого чиновника в должность заместителя начальника департамента.

«Не долго тебе еще, тварь, в роскоши мужа крутиться», прошептал он, просматривая фотографию новоиспеченного заместителя начальника департамента с женой – Эльвирой. «Вырос до заместителя – молодец. Это лишь оттянет процесс, но я своего добьюсь».

XII

С чувством стыда перед самим собой за собственное слабоволие Павел распечатал пачку сигарет и прикурил. Он стоял в старых джинсах и высветившей от многократных стирок футболке на лестничной клетке в ожидании друга. Услышав открывающуюся дверь подъезда, он понял, что это Костя – он не знает никого других, кто стал бы подниматься к нему на третий этаж по лестнице, решив не дожидаться лифта.

– Все куришь? – с усмешкой спросил Костя, поднявшийся с коробкой пиццы.

– Ага, никак не получается избавиться от этой идиотской привычки.

– Что нового?

– Да ничего. Если не считать того, что я, кажется, влюбился. Познакомился вчера с одной прикольной девчонкой. Потрахались в ее машине и разбежались. А сегодня не могу из головы ее выкинуть. – С показной меланхолией произнес Павел и выпустил клуб сигаретного дыма.

– Назови его в мою честь. – Засмеялся Костя.

– Кого?

– Ну, ребенка. Ты женишься на ней и у вас будет бейбик.

– Предлагаешь в свидетельстве о рождении так и прописать – «Тэрч»?

– Иди ты! Меня уже лет семь так никто не называет.

– Все тебя так называют. И не женюсь я на ней – место не вакантно, она уже замужем.

– Ходишь по краю, брат. А с Женей ты уже все? Уже порвал?

– Не. Но до этого недолго. Сегодня договорились пойти в парке погулять. – Паша кинул бычок в металлическую банку. – Пошли, поточим.

У Кости не было постоянно места работы, ему хватало на удовлетворение скромных потребностей время от времени создавать интернет-сайты и заниматься продвижением чужих аккаунтов в соцсетях. И больше забавы ради, чем по необходимости, он периодически устраивался на работу в какое-нибудь кафе или службу доставки работать разносчиком еды на дом. Чаще всего работодателю требовался такой сотрудник «здесь и сейчас», и они соглашались, что новоявленный работник принесет документы для оформления только на следующий день, сразу давая указание что и куда отнести – деньги курьер себе не заберет, так как почти всегда оплата осущствлялась клиентами банковской картой онлайн, и максимум, чем рисковало предприятие – недовольный клиент и пропавший товар. Что и происходило, когда Костя устраивался к ни. Он брал заказ и шел дальше по своим делам. И вот сейчас Костя стоял у Павла на этаже с коробкой пиццы с недостающим куском, который Костя съел по пути к нему.

Они сели на кухне, и Павел угостился кусочком нежного тонкого теста с салями и шампиньонами. Прожевывая бесплатный обед, Костя заговорил с набитым ртом, роняя крошки на стол:

– Дрон совсем без башни. Страха вообще не знает. Парни рассказали на районе, как он вчера гонял на тачке и чтобы уйти от удара в жопу одному хрену, какого-то братана на «Гелике» подрезал.

– Простые смертные на таких машинах по нашим местам не разъезжают. – Равнодушно сказал я.

– Вот-вот. У них произошла перепалка на дроге, и выяснение отношений перешло в драку. По слухам, Дрон пустил в ход свою биту и отправил этого мужика на тот свет, не знаю, насколько это правда.

(– У тебя будут серьезные проблемы. – Он еле держался на одной здоровой ноге. А рукой он держал запястье чуть ниже перелома.

– Любопытно, как же ты мне их устроишь?

Усмешка Дрона – последнее, что видел в своей жизни владелец небольшой сети букмекерских контор до того, как Дрон уж очень сильно приложился битой к его голове. Остальные удары по его телу не имели никакого смысла).

– Дам-с, – единственное, что Павел смог произнести. – Дрон никогда не ограничивал себя рамками, поверь, я насмотрелся и лично на его дела. А сейчас он совсем погряз в оппозиционных политических играх, но мне это не интересно. Я не участвую во всех его мероприятиях, не раздаю листовки в переходах, не расклеиваю брошюры по подъездам с инфой, которая и так всем известна.

– Ты не участвуешь, а я поддерживаю все его антиправительственные дела, что он делает. У нас с ним общие взгляды, но это нас не сближает. Он, что называется, ушел в себя. Не сказал бы, что он вынашивает идею всеобщей революции, но что-то недоброе в его голове есть – это факт. Я с ним два месяца толком не общался. Если звоню – нет времени на разговоры. Зайду к нему домой – две минуты постоит со мной у двери и после разговоров а-ля «как дела», говорит, что сильно занят и уходит. Хер его знает, что за знакомые у него завелись и с кем он вообще дела свои делает.

– То, что у него есть знакомые среди криминала это не новость для меня. Думаешь, можно завязать с наркоторговлей, сутенерством и всем остальным, чем он промышлял после школы, и навсегда разорвать отношения с теми, с кем крутил эти дела? Конечно, нет, нельзя! И в политику они все лезут – такое же у него окружение из этих оппозиционеров, как и он сам. А что он меньше времени проводит с теми, кого называл друзьями – с тобой в том числе – пофиг. Забей.

Костя скрестил руки на груди и грустным взором уставился в стол. Павел сидел напротив и ждал, когда этот сентиментальный парниша вернется из своих раздумий. Костя всегда был ранимым, все воспринимал близко к сердцу. Из всей компании, в которой он вырос, он был самым добрым человеком. Никогда не был против веселья, но он единственный, кто всегда уходил, когда начинали обсуждать план чего-либо незаконного (даже Павел по молодости участвовал в уличных грабежах и квартирных кражах).

– Неправильно это все. – Лишь обронил Костя.

– Ой, Тэрч, ну посмотри на это с другой стороны. Зная, какого типа люди могут себе позволить в наших краях «Гелик», ничего плохого не вижу, что они переубивают друг друга в своих гангстерских разборках.

– Делом этого покойника займется кто-то другой, и ничего в итоге не изменится. На улицах без них хватает насильников, продажных судей, ушедших от правосудия убийц и прочих мразей. Вот с ними стоит расправляться.

– Думаешь, – продолжал возражать Павел, – на место продажно судьи не посадит другого?

– Ну, я бы на месте назначенца трижды подумал бы, стоит ли принимать предложение занять должность, зная, по какой причине она освободилась. Но к чему я – хватает на земле нелюдей, кто не имеет право продолжать жить.

– Костя, такие были, есть и будут. И ничего нельзя с эти поделать.

– Можно. – Костя сделал паузу и перешел на шепот. – Хочу открыть тебе один секрет. Никому его еще не рассказывал. Ты – единственный человек, которому я могу доверять. Если проболтаешься, мне не жить. Хотя и не захочу я жить, зная, что я потерял своего последнего настоящего друга.

– Если есть сомнения на мой счет, можешь не рассказывать.

Прошло уже пятнадцать минут, а он все никак не мог осознать, что же в действительности произошло. Он сидел на корточках, забившись в угол пустого складского помещения, стены которого внутри были обложены мелкой белой плиткой, и освещенного лишь лунным светом, пробивающимся через маленькие окошки под потолком. Своими руками, покрытыми пятнами засохшей крови, он прикрывал прижатую к коленям голову. Сквозь запах плесени, он почувствовал резкую вонь, словно кусок тухлого мяса бросили перед ним. И тут он понял, что эта вонь исходит от его волос; недлинных, доходящими кончиками до плеч, слипшихся от крови, волос.

«Я никого не убивал! Я же не мог убить! Это был не я!» – пронеслось в его голове.

Он был в панике. Его испуганный взгляд хаотично забегал по обшарпанным стенам склада.

В нем не было больше ненависти и злобы. Он был окрылен надеждой и истощен свободой. Агрессия стихла, а удовлетворенность от содеянного, вперемешку с испугом бурлила в нем, закипая до предельных высот. Он был ничем и в то же время всем. Царь и Бог нынешнего мира. Он вправе вершить судьбу тех, кого считал ничтожеством. Он – последняя надежда этого безнравственного мира, утопающего в алчности и собственных стремлениях потреблять.

«И почему так много крови?» – прошептал он.

Руки, волосы, джинсы выше колен, левый черно-белый кроссовок, белая футболка с синим рисунком фотоаппарата, – это все было в пятнах запекшейся крови.

«Если это сделал я, то за что? Он заслуживал именно смерти? Был ли другой выход? Он был тем еще поддонком, но неужели надо было идти на столь крайние меры?»

Неважно сейчас ничего. К чему вопросы? Он сделал то, что считал нужным для себя самого и безоговорочно необходимым для этого мрачного мира, не имеющего шансов на выживание без присутствия в нем спасителя, которого видел в собственном отражении в зеркале. У него не было другого пути, кроме как вершить правосудие справедливости, чьим мечом он себя ощущал.

Он поднялся. Запах сигаретного дыма, пропитавшего насквозь его серую модную куртку, накинутую на худое бледное тело, родил рвотные позывы. Все содержимое желудка просилось наружу. Ему еле удалось остановить это, и он сплюнул дважды обильной слюной.

«Надо домой… надо поспать и со свежей головой обдумать все произошедшее».

Но в карманах у него не было ни денег, ни телефона, и никаких документов. Часы, в отличие от его других вещей, у него не забирали – он их отродясь не носил. Но не надо знать точное время, чтобы понять, что общественный транспорт так поздно уже не ходит, – да и все равно он не сунулся бы в метро или автобус в таком виде, – а домой все же надо как-то добраться. Оставалось надеяться, что какая-нибудь попутка все же остановиться, но верилось в это с трудом, так как выглядит он – грязный и помятый, а трехдневная щетина лишь преумножает этот эффект, – не лучше мусорного бомжа. А если бомбила еще и в полицию сообщит, то это принесет еще и дополнительные неприятности.

Дошел он, прихрамывая на левую ногу, уже до металлической ржавой двери здания, как с ужасом обернулся – рядом с тем местом, где он сидел на корточках, лежал метровый окровавленный металлический лом.

«На нем мои отпечатки!» – пронеслась мысль в его голове.

Ему пришлось доковылять до лома, поднять его и…

«И что мне с ним делать? Куда его? Не с собой же. И в здешнюю помойку тоже не кинешь».

Он осмотрел все вокруг, все помещения прошел вдоль и поперек в поисках места, удачного для скрытия орудия убийства, хотя понимал, что ни за что не оставит его здесь.

Эх, если бы только он знал, что пять минут быстрого шага от этого склада приведет его к реке, но пошел он в другую сторону.

В его голове не крутились вопросы а-ля: «Кто я?», «Где я?», «Что случилось?», «Чья это кровь на моих руках» и т.д. – он все это знал. Его беспокоил только один вопрос: «Как мне, черт возьми, выбраться из этого дерьма?».

Ноябрьский воздух, далеко не свежий, а пропитанный выхлопными газами столичных пробок, пробирал до костей, но он все равно не стал застегивать куртку, предполагая, что небольшой мороз заставит его ум работать.

«Если бы еще и дождь заморосил, так мой вид – прям картинка из комиксов Френка Миллера».

Он уже вышел из промышленной зоны и пробирался сквозь жилые районы обшарпанных домов, жителям которых уж точно не позавидуешь – жить рядом с этими складами, заводом и ТЭС это совсем неприятная участь.

За полчаса ходьбы он совсем продрог, но уже стал отчетливо понимать свое местонахождение, и в голове складывался план по возвращению домой, куда пешком было не добраться. Орудие убийства он выбросил уже минут десять назад в канализационный слив.

«Кто-то скажет, что моя жизнь идет ко дну. Но не им меня судить. И, даже если они правы, я успею утащить за собой немало тех, кто того заслуживает не меньше моего».

Это убийство сына прокурора послужило поводом принятия мер, которые и привели к возведению Стены.

– Помнишь убийство Димона? – Спросил Костя.

– Горбенко? – Вопросом ответил Павел.

– Да. – Костя улыбнулся. – Это был я. Это было мое первое убийство. Систему надо было менять, и я выбрал самый действенный способ.

– Ты мудак что ли? – не скрывая своего удивления, шепотом спросил Павел, не ожидая получить ответ.

– Надо очистить этот мир. Он думал ему можно все. И то, что я увидел, шокировало меня.

– Не хочу ничего слушать. – Паша встал и засуетился по кухне. – Договоримся, что этого разговора не было. Мы схавали эту пиццу, и ты ушел. И вообще, что ты несешь? Только я подумал, что я и Дрон той еще херни каждый натворили, а ты такой хороший, как заявляешь сейчас, что ты убийца. Охуеть!

– Если мы хотим светлое будущее, мы должны его создать сами. Надо лишь найти вдохновение, чтобы встать с дивана и действовать

– Ты из ума выжил?

– Вот послушай – раз по двадцать на дню слушаю. Вот оно мое вдохновение. – Костя включил трек на своем телефоне.

– Ave Maria? Оригинальное исполнение. К чему это ты?

– Это концертная запись: Долорес О Риордан и Лучано Паваротти. Она вдохновляет меня, как ничто другое. Любовь, страх, добро и зло, ненависть и светлое будущее – все смешалось в этой песне. Слушаю, и в голове вырисовывается картина того мира, в котором я хочу жить.

– Ты бредишь, Костя!

– Послушай меня! – Константин продолжал сидеть и взглядом попросил друга присесть и выслушать. Он пришел к Павлу выговориться, рассказать все, что накопилось. И кроме Павла для этого ушей не было. – Сядь. Горб заслужил это. Как-то я в клубе увидел его, когда он с тремя дружками уходили оттуда. Я узнал его и побежал поздороваться – в одном классе все же учились. У входа в клуб уже на улице я догнал их, но этот козел послал меня подальше, будто я пустое место. Так вот, когда они садились в машину, я заметил, что их было не четверо, а пятеро – друзья Димона усаживали какую-то бесчувственную барышню на заднее сидение. И знаешь, что потом? Через два дня я в социалке вижу объявление «Пропала девушка. Восемнадцать лет». Описание и фото. И на фото та девушка, которую они грузили в машину.

– Бля.

– Вот так вот. Потом я по его страницам просек, где Димон собирается тусить в ближайшую пятницу и поехал туда же. И девушка, которую они подцепили, потом можно было увидеть в интернете в статье об убийстве со следами изнасилования. – Позволив Павлу минуту переварить услышанное, Костя продолжил. – Они подсыпывали какую-то хрень девкам, которые велись на их понты, а потом, типа помогают пьяной, вытаскивали из клуба и увозили. Не знаю, проверялись ли камеры в этих клубах, но Димон, как-никак, сын прокурора – хрен что откопаешь. Они считают, что им можно все. Готов поспорить, что если выясниться, что один из этих гондонов на завтрак любит перекусить грудным младенцем, ему это сойдет с рук.

– И за это ты проломил ему голову? – Больше даже как факт, а не вопрос, сказал Павел, он помнил ту статью об убийстве сына прокурора.

– Я разыграл карты так, будто все знаю и хочу его шантажировать. Он назначил время и место. Каким же надо быть тупым бараном, чтобы приехать туда одному? Это его и сгубило – он не успел даже свой пистолет достать.

– И сколько было после Димона?

– Двадцать шесть. Я их выслеживаю и отправляю к праотцам. И всех, кто считает себя выше других, выше законов нравственности, ждет такая участь.

– Понятно. Дай тебе волю, ты бы и Раскольникова к стенке поставил.

– Кого?

– Не бери в голову. Пойдем, покурим, и ты пойдешь. Хочу еще некоторые дела дома поделать и с Женей пойти погулять.

«Ты, Костя, совсем с катушек слетел», – Павел все прокручивал и прокручивал тот факт, что Костя – для окружающих самый безобидный человек на свете – оказался по локти в крови.

XIII

За годы службы Игнатьев зарекомендовал себя как добросовестный служащий, к чьему мнению стоит прислушиваться. Он выполнял указания руководства, но, если у старшего лейтенанта имелась своя точка зрения, начальство всегда готово было ее выслушать. «Приказы не обсуждаются» – единственное, кого не касалось это негласное правило, был Игнатьев. И не только у начальства и коллег он пользовался уважением – даже задержанные были рады попасть именно к «Игнату», как его называли за спиной, по той причине, что он единственный, кто не давил, не пытался привязать к делу что-либо лишнее. Если кто-то участвовал в незаконном митинге, значит за участие в митинге – никаких «неповиновение сотрудникам полиции» и тому подобного. И он всегда рекомендовал назначить минимальное наказание, если задержанный в действительности не заслуживал большего.

В половине восьмого вечера, вместо того, чтобы идти домой, Игнатьев уже на полчаса задержался, и сколько времени пройдет до того, как он снаружи закроет свой кабинет и сдаст ключи дежурному, ему самому было не известно. Жена нередко устраивала ему сцены недовольства его ненормируемому графику. «Ты совсем перестал со мной время проводить. Проснулся, ушел, пришел, поел, лег спать, – ты хоть иногда вспоминаешь, что я существую?» Но свои выходные дни Игнатьев всегда проводил с женой. Причем, буквально – проводил с женой, а не сидел перед телевизором, не валялся на диване, не занимался какими-то личными делами. А чтобы успокоить эмоциональное состояние жены, временами устраивал ей сюрпризы в виде внезапного свидания в ресторане или букета цветов. Он очень сильно любил ее и не давал ей повода думать иначе. Детей у них не было – после двух выкидышей они решили, что если Бог не дает, значит, на то есть причина. После первого выкидыша жена даже ездила на молебен в кафедральный собор и молилась о здоровой беременности. Просилась заграницу в монастырь искупаться в целебном источнике, который по приданию влияет на зачатие, но не пустили, и работа мужа в органах было тому причиной.

Бюрократическая возня с документами Игнатьеву была не по душе, но и ненависти к этому рутинному занятию он не испытывал. Он считал это неотъемлемой частью работы, за которую он получал зарплату, и выполнял ее со всей присущей ему педантичностью, что, впрочем, и служило причиной частым задержкам на рабочем месте. Почти всегда он был последним, кроме дежурных, кто уходил домой. Поэтому он сильно удивился, когда к нему вошел младший сержант Петров и доложил, что начальство вызывает его в комнату для совещаний.

«А телефоны не работают что ли? Обязательно молодого гонять?», – подумал Игнатьев, поднимаясь по лестнице, но столкнулся с еще одним сотрудником и вообще удивился тому факту, что, вроде как, нет никаких экстренных ситуаций, а коллеги после окончания рабочего дня все еще бегают по кабинетам.

Начальник городского управления Анатолий Крун, тучный мужчина сорока шести лет, движением глаз указал Игнатьеву садиться. Игнатьев присел по середине левой стороны длинного прямоугольного стола, стоящего торцом к столу, за которым сидел начальник.

– Что ты думаешь об этом?

Крун протянул Игнатьеву листок бумаги. Данные о времени и отправителе говорят о том, что сообщение пришло час назад из главного столичного управления.

Начальник, скрестив ладони, ждал мнения о полученном документе. Письмо занимало менее одного листа, но эффект произвел тот, что и хотел получить отправитель – шок. Игнатьев только что прочитал, что местному управлению Министерства национальной безопасности поручено разработать, согласовать со столичным управлением и осуществить план мероприятий по поиску и аресту «главаря экстремистской группировки «Красная бригада» именуемого «Круглый». По имеющимся данным из Столицы Круглый ведет свою работу именно из их города. Кроме того, в письме излагалось предположение о готовящихся незаконных акциях протеста («И предполагать нечего. Они всегда готовятся» – подумал Игнатьев) и о необходимости снижения оппозиционной деятельности в городах на юге и юго-востоке от Столицы с целью избегания массовых выступлений в связи с готовящейся в ближайшем будущем отменой закона «О митингах» с одновременным запретом на митинги, шествия, демонстрации и тому подобные акции в корне, кроме тех, которые организовываются ведомствами правительства под видом культурно-развлекательных мероприятий.

– Ну что я могу предположить по данному письму? Круглый всем поднадоел, а так как принято считать, что он из наших краев, письмо нам и послали с копией во все соседние города. А когда будет введен полный запрет на проведение митингов?

– Пока только разговоры идут, но, слышал, наверху стучат по головам, чтобы это случилось в ближайшее время. Но это не суть – сейчас важен Круглый. Я звонил по этому письму в Город. Поручили организовать специальную рабочую группу.

– Если это предложение войти в нее, я согласен.

– Возглавить. – Кратко ответил Крун.

– Позвольте возразить. – Игнатьев очень быстро смекнул, чем может обернуться руководство такой группой.

– Говори.

– Старший сержант не очень хорошо будет восприниматься другими членами команды. Не то звание для такой серьезной и ответственной работы.

– Считай, получил досрочное повышение до капитана. Завтра издам соответствующий указ. Еще есть возражения?

– Нет. Но теперь есть масса вопросов по данному поручению.

Водитель начальника управления отвез Игнатьева домой в первом часу ночи после того, как, разумеется, отвез самого Анатолия Крунаа. Игнатьев со своим начальником даже в машине не перестали обсуждать создание новой рабочей группы.

XIV

Помимо остальной безделицы, на которую его назначали, Владимир Субботин курировал рабочую группу по транспортному развитию страны. Его друзья сильно потратились, чтобы Михалыч занялся этим проектом, ожидая, что все крупные контракты на проектирование и строительство дорог будут безоговорочно передаваться им – трем компаниям, в настоящее время отвечающим за автодороги. Кроме строительства и проектирования, эти компании получали заказы на бессмысленные многомиллионные научные исследовательские работы, целью которых была оценка целесообразности строительства новых дорог и развязок, качества имеющихся дорог и прочая бессмыслица, цель которой по факту являлось написание никому ненужной документации на сотни страниц. И все эти стопки бумаг благополучно плесневели в архивах дорожного департамента. Добравшись по карьерной лестнице до заместителя главы администрации президента, Субботин немало времени провел в беготне по кабинетам, добиваясь оставления за ним функции надзора за дорогами. «У нас самые дорогие дороги в мире? Поверьте, будет дороже, сразу как дружкам Юлы захочется новую яхту себе купить», – подобные высказывания были слышны в народе, когда речь шла о цене и качестве дорог. Ни для кого не секрет, что цена контракта минимум вдвое превышает реальную стоимость, и что четверть этой суммы оседает в кармане Субботина, а точнее – на его оффшорных счетах.

Субботин был сильно удивлен, когда его позвали на возглавляемое мэром столицы закрытое заседание под названием «деловой обед» в ВИП-зал одного из лучших ресторанов. Этот ресторан нередко принимал столь высоких гостей, как в этот день: сам Владимир Субботин, градоначальник, заместитель руководителя Главного антитеррористического бюро, министр национальной безопасности и еще пара личностей, которых Субботин не знал. Официанты приходили только по велению гостей, радио и сотовая связь в этом зале глушилась, отключенные телефоны оставлялись при входе, и всех приходящих проверяли металлоискателем – никто не боялся оружия, но проверялось наличие позволяющей осуществить аудиозапись разговора аппаратуры. Хотя все присутствующие на совещании внутри себя понимали, что этих мер недостаточно для обеспечения стопроцентной конфиденциальности информации, но никто не поднимал вопрос об ужесточении данных мер – у всех был вагон и маленькая тележка компромата друг на друга, все были повязаны в общих делах.

Что удивляло Владимира Субботина в этой встрече, так это тема, которую озвучили при предъявлении ему «просьбы» явиться – снижение уровня экстремизма в столице и ближайших ее городах. Но мозаика сложилась у Субботина, и глаза его к концу разговора загорелись от возможности разжиться, когда заместитель руководителя Главного антитеррористического бюро озвучил ближайшие планы. Мэр города прикинул, что неплохо было бы переманить у арабских стран опыт внедрения изоляции ближайших к цивилизации городов и поселков от остального мира путем ограничения возможности перемещения.

– Если цель, – начал министр национальной безопасности, – искоренить возможность быдлу собираться вместе во избежание беспорядков, то надо для них создать такие условия, при которых они при всем желании не объединятся в многочисленную неконтролируемую толпу. По интернету, телефону и другими способами они известят друг друга о месте и времени – этого нам не избежать. Но если у них не будет возможности приехать к назначенному месту, то не будет и проблемы. Если у них не будет тупо транспорта для этого.

– И вы получите митинг недовольных этим нововведением. – Несмотря на перспективы «заработать» очередное состояние, Субботина удивляла недальновидность этих людей. Еще больше его нервировало, что все уже решено. Здесь ничего обсуждаться не будет – он это прекрасно знал. Сейчас эти умники, во главе с ГАБ и их марионетками МНБ поставят его перед фактом о решении, которое уже ни раз обговаривалось без его привлечения и было принято ранее. – Получите от пяти до десяти тысяч в каждом городе за столицей, которые, между прочим, раз за разом агрессивнее себя ведут. Боря, сколько пострадало копов при столкновении с оппозицией за последний год?

– Более тысячи, Михалыч. – Ответил министр национальной безопасности.

– Видите. – Сказал на это Субботин. Более тысячи человек с одной стороны и, уверен, минимум десятка тысяч с другой обратились за медицинской помощью только за этот год. Мне плевать на быдло, но не хотелось бы разжигать недовольство в нашем гнезде – в органах правопорядка, чьи сотрудники возвращаются с проломленными головами и поломанными костями. Поверьте, прошло время, когда наших людей это только раззадоривало. Сейчас они ругают не только тех, против кого выходят, но и свое начальство, и правительство, и нас с вами, когда им приказывают «Иди туда, разгоняй быдло».

– Михалыч, эта проблема решаема. – Заместитель руководителя ГАБ сказал это с таким тоном и взглядом, что все поняли подтекст его слов: «Не умничай, это и сами знаем. И вообще – от твоего слова ничего не зависит. Сиди и слушай. Главный тут сегодня я». – В ближайшее время Сенатом будут рассмотрены и приняты поправки в законодательство, запрещающие проведение любых массовых мероприятий – можно будет забыть о митингах, на которые заявляются двести человек, а приходит десять тысяч. Их не будет большее вообще.

– Жестко. – Прокомментировал глава администрации города-спутника столицы.

– Это необходимая жестокость. – Отрезал заместитель главы ГАБ и обратился к мэру Столицы. – Толя, огласи план.

– Первым делом мы дадим ложку меда – обяжем всех, кто использует в Столице труд граждан из периферии, обеспечить за счет собственных средств доставку своего персонала от их деревень до непосредственного места работы. А почти сразу после этого закроем весь общественный транспорт в ко мне в Город. Корпоративный автобус и личная машина с пропуском – единственная возможность попасть на работу в Город, ну а по другим причинам вообще нечего к нам приезжать. Никаких приглашений в гости или опоздал на рабочий автобус – они лишь рабочая сила, и они должны понимать, где их место. Следующим этапом будет первая порция дегтя – уберем нах общественный транспорт из жилых зон периферии – пусть ездят только внутри своей деревни, а если что им надо в других деревнях, то смогут поехать только на машине. И последний подарок – вне зависимости от предыдущих пунктов введем в действие сразу по мере готовности – все основные дороги за Стеной должны стать платными. Единственным способом перемещения останется личный автомобиль, поездка на котором за пределами проживания владельца станет недешевым удовольствием.

– Я вот о чем подумал. – Не хотел Владимир оставлять эту тему. – А когда такое было, чтобы желающих покричать останавливали запреты на шум? Если вы приравняете участников несанкционированных акций и террористов, но не митингующих станет меньше, а террористов больше.

– Поясни. – Произнес Глава антитеррористического бюро.

– Если наказание за брошенную бутылку с коктейлем Молотова будет равен наказанию за выход на улицу покричать антиправительственные лозунги, то, поверьте, радикальных действий со стороны протестующих увеличится в разы. Думаю, все эти нововведения пополнят и без того огромную армию Круглого на много и много его последователей. Говорят, у него десять-пятнадцать тысяч человек. Что-то мне подсказывает, что эта цифра снижена минимум вдвое. Что будете делать постоянно увеличившейся армией Круглого?

ГАБ сверлило глазами МНБ в ожидании ответа на данный вопрос Субботина.

– А что его бояться? – Борису Аркадиевичу не удалось скрыть волнения. Круглый был его головной болью. Он спал и видел, как его люди задержат лидера «Красной бригады». А «сверху» постоянно давали ему по голове, как только где-то всплывало его имя или название его организации. – Во-первых, его арест это лишь вопрос времени, а во-вторых, его приспешники это тоже люди – они не умеют летать или становиться невидимыми. И пока не ограничить их передвижение, не только они будут давать нам повод для беспокойства. Любой работяга может прийти с домкратом на разрешенный или запрещенный митинг и устроить беспорядки. Поэтому, необходимо вводить ограничительные меры на передвижения, без разницы на своде Круглый или нет.

– Как я понял, на мне дороги. – Произнес Михалыч. – Вряд ли Вы позвали меня сюда услышать моего мнения по всему ранее сказанному. – Получив одобрительное молчание, он продолжил. – На завтра созову заседание рабочей группы. На следующей неделе пришлю нашему мэру Анатолию Александровичу проект плана мероприятий по организации платных дорог и ориентировочную стоимость работ.

Надеясь, все поймут это как «Вы меня, господа, бесите, и я вас всех терпеть не могу – противно даже вместе в одном помещении находится с такими близоруками дебилами», Субботин встал, застегнул пиджак и со словами «Счастливо оставаться» покинул зал. Чесать языком понапрасну не входило в перечень его любимых занятий, а по делу для себя он уже все услышал.

А официанты как раз принесли горячие блюда.

«Надо бы разыграть партию по установлению независимости от высокомерных и всемогущих силовиков», – пронеслось в голове Владимира, когда он садился на заднее сидение служебного автомобиля.

– В штаб. – Скомандовал он водителю, и под вой сирены пятьсот семьдесят лошадиных сил покатили его в центр Столицы.

Конечно же, новость о том, что ему придется заниматься организацией платных дорог его радовала – и без того не малые счета в зарубежных банках благодаря этому пополняться хорошо, – но были поводы и для огорчений.

И больше всего Владимира огорчал тот факт, что силовые ведомства, как оказалось, параллельно с ним работали в части запретов любых митингов и подобных мероприятий. Он так тщательно проработал сценарий и вот уже почти воплотил его, почти дошел к планируемому результату, да так, что это не вызвало бы агрессии с протестующей стороны. А эти, по мнению Владимира, недальновидные люди поставили крест на его старании, думая, что достаточно лишь издать нужную бумажку. Дерево из семени не прорастет, если не подготовить почву.