Энн Княгинина

Не бракованная

Глава 1

Женщины забыли, что такое осознанный выбор мужчины в спутники жизни.

Мужчины привыкли, что им подбирают жену – ту, что будет убирать, ублажать и никогда не перечить.

Если женщина плохо выполняла свои обязанности у первого мужа, её передавали второму, не справлялась у него, отправлялась в школу жён. Но если и там облажалась, то женщина считалась бракованным товаром, а значит, её утилизировали, как вещь.

Два месяца назад я прошла тест – именно он решил, какой мужчина мне достанется. Но я плохо себя показала у нового мужа, и он вернул меня обратно к родителям.

До передачи жены в руки мужа, правительство выдавало мужчине бюллетень, где печатными буквами было написано пять слов, около которых он должен поставить плюс или минус: зависело от поведения новой жены.

За месяц мужчина должен проверить свою новую жёнушку на умения, общение, и женственность.

Около пяти пунктов, мой бывший муж Валера, поставил минусы.

Хозяйственность: минус.

Податливость: минус.

Речь: минус.

Умения: минус.

Экономия: минус.

Через месяц я снова села за компьютер, проходя долбанный тест по-новому.

Моему отцу за меня стыдно, его жена, моя мать, чуть ли не наилучшая в нашем городе жена, а я для них, как грязное пятно.

Мне было сложно жить с мужиком, которого я не любила. Он хоть и старался помочь мне устроиться в его квартире, но я не смогла. Всё время что-то роняла, терялась в разговорах между нами, прожгла его футболку утюгом, и потратила в магазине больше денег, чем мне велели.

Валера был высоким, с пивным пузом, ему было сложно найти вещи, что полностью прикрывали его живот. Его голубая радужка глаз выцвела, наверно, из-за возраста в 55 лет. Он имел пять цветочных магазинов и две квартиры – маленькие, но они у него имелись. Мне повезло с мужем Валерой, но я оказалась бракованной.

Каждому мужу даётся месяц, чтобы проверить товар. Мужчина не имел права заниматься с женой сексом, оставлять синяков, царапин, и любые раны на её коже.

Когда Валера меня вернул, я прошла медосмотр. Теперь меня готовят к новому мужу, и я снова прохожу всех врачей.

Мне не нравится, что меня не считают человеком. Не устраивает, что мой будущий муж решает: буду ли я работать, смогу ли заниматься хобби, увижусь ли с семьёй ещё раз.

Нам запрещено смотреть фильмы про любовь, нельзя читать романы.

Началось подобное пятьдесят лет назад, когда разводов было настолько много, что пришлось принять меры.

Я стою с одним рюкзаком около красной двери, своего нового дома – на месяц или всю жизнь, пока точно не сказать.

Все вещи муж будет покупать мне сам. Как хочет, чтобы я одевалась, так и буду. У меня с собой только нижнее бельё, и всё для личной гигиены.

Об этом мужчине я знаю немного, лишь то, что ему 32, и его имя Виктор.

Мужчины сами решали, когда готовы к жене, у них не было, как у женщин, – ровно в 18 обязан вступить в брак.

Дверь открылась, я взглянула внутрь дома, мысленно ругаясь на чистоту внутри него.

Требовать этот человек от меня будет многое, видно уже по керамическому, светлому полу. Я вхожу в дом и опуская голову, принимаясь разглядывать своё отражение в бежевой плитке, аккуратно уложенной квадратиками: светлые волосы до плеч, чёрный ободок на голове, сжимающий виски до боли, и грустные глаза василькового цвета.

Поднимаю голову, приступаю рассматривать картины на стене. Изображения на них странные, какие-то непонятные многоцветные кляксы. Не разбираюсь я в искусстве.

Я знаю о любви многое, хотя никогда не видела её вживую, тем более не чувствовала. Сейчас взглянув на мужчину, что закрыл за мной дверь, я поняла, что не испытываю этого чувства.

– Как тебе картины? – раздался усталый голос около моего правого плеча.

Я невысокого роста, примерно, во мне 163 сантиметра, возможно, чуть меньше. Виктор ниже меня, с квадратными плечами, глазами как у Лани, и толстыми, короткими ногами. Мне он уже не нравится, в его руке лист и ручка, мужчина готов начать проверять меня тотчас, как я переступила за порог.

Надолго с Виктором я не задержусь, чувствую по его враждебному, излишне внимательному взгляду.

Жди меня, школа жён. А потом встречай меня, смерть с косой.

– Картины… – я встаю к одной из прямоугольных картин, прищуриваюсь, пытаясь понять, что на ней изображено.

Над каждым холстом маленькая лампочка, освещающая изображение тёплым светом.

– Думаю, мне нравится вот эта, – я приближаюсь к картине, и сощуриваюсь. – Я вижу здесь жирафа и шарики. И ещё пару ананасов, – я хмыкнула себе под нос, потому что выдумала весь этот бред. Кляксы на картине ни на что не похожи, художник просто взял кисточки и провёл ими по холсту.

Звук ручки по бумаге вывел меня из шуток.

– Извините, я не хотела, – я опускаю взгляд, чтобы посмотреть на весьма молодое лицо мужчины, даже с густой бородой, и 32 лет жизни позади.

Он слабо кивнул, и зачеркнул минус на листе.

– Сегодня я покормлю тебя, а завтра я хочу поесть в 6 утра.

Всё понятно, мне нужно приготовить ему завтрак, и не упасть в грязь лицом. Потихоньку я начинала жалеть, что не осталась с Валерой. Он хоть и был старым, но зато до последнего старался привить во мне чувства жены.

Кухня тесная, я немного удивилась, почему в таком шикарном, двухэтажном доме, такая узенькая, заставленная ненужными вещами, кухонька.

Окно маленькое, едва можно что-то увидеть за ним. Солнце сегодня за облаками, поэтому Виктор включил свет, нажав ладонью на выключатель за пределами кухни. Подошёл к холодильнику, вынул из него четыре яйца и сырую курицу на подложке.

Он делал всё не спеша, бросая на меня быстрые взгляды. Я стояла неподвижно, следя за его действиями. Я должна помочь? Или не мешаться?

Я давно хочу есть, ещё с того момента, как покинула родительский дом. А также мне требуется попасть в туалет. Но я боялась сказать лишнего, и оказаться в школе, куда мне совершенно не хотелось. Говорят, там всё так строго, вплоть до избиения. Девушки возвращались со школы отчуждёнными, с потухшим взглядом, и совершенно чужими – их близким приходилось знакомиться с ними заново, ведь прошедшая школу жён уже другой человек. Но возвращались не все, и только после обучения узнавалось, кто выжал, а кого утилизировали. Страшно.

Куски курицы полетели в сковороду, где шипело масло, всё быстрее нагреваясь от покрасневшей конфорки.

– От тебя отказался уже один муж? Я твой последний шанс, – съязвил он, показывая своё превосходство надо мной, и не только словами, но и высокомерным взглядом и язвительной улыбочкой на тонких, сухих губах.

– Да, возможно, – неуверенно ответила, переминаясь с ноги на ногу, как болванчик.

– Входить в чужой дом в обуви, знак того, что ты очень невоспитанная.

Я опустила взгляд на свои белые балетки, измазанные в вязкой грязи с улицы. Потом неторопливо подняла голову, зажмуриваясь. Ну, конечно.

Возвращаясь к входной двери, я ощущала, как сердце взлетает при каждом замеченном пятне, оставленным мной, на чистом полу.

Я любила общаться, но попадая в чужие дома, к людям, что могли стать моим будущем, я терялась как ребёнок в первом классе.

Оставила обувь на коврике, три раза поправила балетки, стараясь поставить их, как можно ровнее друг к другу

Я обнаружила помятую, серую тряпку на кристально белой батарее, подошла к ней и взяла твёрдый кусок ткани в руки, чтобы избавить пол от липкой жидкости.

Я старалась сделать всё побыстрее, но чёрная лужа размазывалась по всему полу, вместо того, чтобы впитаться в тряпочку и оставить светлую плитку в покое.

– Что ты делаешь? – мужчина встал около меня, наступая на пол около моей руки.

Я стояла наклонившись, яростно протирая скользкие квадратики под собой. Рассмотрев носок коричневого тапка с потёртой кожей, мне пришлось выпрямиться и взглянуть в недовольные глаза Виктора.

– Вытираю пол после себя, – я постаралась улыбнуться, но лишь почувствовала, как натянулась кожа щёк, а улыбку не ощутила.

– Тряпкой для батареи? – склонил голову вбок и поднял одну бровь, отчего его глаз стал похож на искусственный.

Пыталась не кусать губу, потому что долго отучалась от этой привычки, но в данный момент это желание полностью забрало мои мозги, и я переставала себя контролировать.

На язык пробрался привкус железа и кусочек кожи с губы. Я довольно вздохнула, обрадовавшись, что снова чувствую этот вкус.

– Я другую не нашла, а это выглядит довольно-таки старой, – невнятно промямлила я, указывая на батарею, откуда тряпка была взята.

– Ты ещё не хозяйка этого дома. Ты должна была спросить меня, – строго начал отчитывать он.

Я интуитивно втянула в себя запах мяса, как только учуяла его с кухни. Желудок напомнил о себе, пару раз свернувшись от голода.

– Простите, – мне не нравилось ощущать себя никем в этой жизни. Если я девушка, не значит, что меня можно ругать за каждый промах.

Сперва слёзы прожгли мои глаза, а позже выбрались на щёки, неприятно увлажняя кожу, оставляя за собой мокрые дорожки, продвигающиеся к шее.

Дом увеличивался в размерах, мужчина передо мной стал выше, шире, злее. Его лицо скривилось в неприятной гримасе.

– Она ещё и ревёт, – он замахал руками, я прикрыла глаза, побоявшись, что мужчина заденет меня своими длинными пальцами.

Периодически я думала, как глупо поступала, проходя тест нечестно: жала на кнопки, даже не глядя на ответы – мне просто хотелось поскорее выйти на улицу, и я не верила в честность выбора супруга по тесту. Мало кому везло с мужем.

Теперь меня за это наказывали.

Чем сильнее я вытирала слёзы, тем скорее они выходили, я начала хлюпать носом, заполняя этим звуком огромную гостиную.

Часы тикали, большая стрелка передвинулась уже десять раз. Я десять минут не могла успокоиться, разбрасываясь слюнями и соплями. У Валеры я не плакала, ни одной слезинки, а с этим низеньким мужчиной было невозможно не заплакать.

Лучше бы он смотрел на меня, как на вещь. Но взгляд был похож на тот, когда на улице наступают в собачью мину. И сейчас я – та самая мина.

Я продержалась два дня, затем Виктор выставил меня за дверь, предварительно позвонив в службу по контролю за жёнами.

Села на бордюр и стала ждать. Можно попробовать убежать, скрыться, чтобы не попасть в школу жён. Но, как только девушку выгоняют, у каждого полицейского появляется на рабочем планшете фотография и имя бракованной.

Обо мне уже знают все, и родители, скорее всего, тоже в курсе. Ждут меня, готовят вещи, чтобы выставить поскорее из дома, и не смотреть в безбрачные глаза.

– Ангелина Бойс, проследуем, – я поднимаю голову с колен, и смотрю на женщину в красной форме, состоящей из хлопчатых штанов и лёгкой, тонкой куртке. На левой груди нашивка, с вышитыми синими нитками фразой: Быть хорошей женой, главнее жизни.

В первый раз, когда передо мной стояла эта служба, я была напугана и расстроена, но сейчас я просто немного огорчена.

Может, так и должно быть, чтобы я смогла в будущем почувствовать любовь? Найти человека, с которым мы разрушим закон о рабстве женщин? Только мне будет стоить это жизни.

Я встала перед большой машиной, похожей на грузовик. Женщина морщинистыми руками открыла мне дверь, находящуюся в конце грузовика, и я со второй попытки забралась внутрь… к ещё восьмью девушкам.

– Приветствуем, – девушки рассмеялись, из-за разного звучания их смешков, звук совместился и стал неприятно скрежещем.

Они подвинулись, освобождая для меня место.

Я резко повернулась на женщину, начинающую закрывать дверь за моей спиной, и принялась кричать, что произошла ошибка. Но дверь хлопнула перед моим лицом, и я отступила.

Пахнет разными духами, сладкий запах совмещается с кислым, а кислый с горьким. Нервная дрожь возникает на кончиках пальцев, и незамедлительно овладевает всей кожей.

Я доигралась?

Машина тронулась, я пошатнулась, замахала руками и упала между двух скамей, стоящих друг напротив друга. Подбородок принял на себя удар, и зубы за пульсировали от боли.

Я почувствовала на своей спине куча пальцев, меня пытались поднять, но роняли вновь на каждой кочке под колёсами машины.

Много гнетущих шумов: смех, шептание, гул с улицы, рокочущий шум двигателя, и мой скулёж, потерявшийся на фоне остальных звуков.

Как только мне помогли встать, обнимая за живот и сильно толкая на себя, я вспомнила, что оставила рюкзак у дверей дома Виктора.

Хочу посмотреть на лица других присутствующих, но тень не позволяла рассмотреть черты, а солнце освещало через малюсенькое окошко, размера не больше стандартного ноутбука, слишком короткое время.

Вижу круглый затылок водителя сквозь мутное стекло, ограждающее кабину водителя и кузова, где собрались незнакомые мне девчонки.

– Я оставила свои вещи, остановите, – принимаюсь бить по стеклу ладонью, затем в бой со стеклом вступают кулаки. – Куда вы меня везёте? – преграда не разбивалась, а кожа на костяшках разодралась и кровоточила, но боль это последнее, что волновало.

– Скажем ей? – хихикает одна из девушек. – Или посмотрим на её попытки выбраться отсюда?

Смех сзади меня с новой силой раздражает. Я оборачиваюсь на девушек, не останавливаясь стучать рукой по стеклу.

– Нас похитили, а вы ржёте! – ладонь проскальзывает по гладкой поверхности, и оставляет мокрые пятна на стекле от вспотевшей кожи.

На мне красный, сплошной комбинезон, он ужасен, ведь на размер меньше, чем я. Мне в нём тесно, я не могу двигаться нормально, не справляюсь со своим телом. Виктор сказал, что я должна его носить – он велел, а я не имела права отказаться.

– Ты едешь в школу жён, одна из бракованных, – им весело, они не плачут, не кричат, не пытаются вернуться домой, а вот я, наоборот, стала долбить по стеклу отчаяннее.

– Я не попрощалась с мамой, – слышно ли меня вообще в кабине водителя? Или мои попытки лишены какого-либо смысла, кроме позора в глазах других?

Мы едем по незнакомой дороге – даже не представляю, где родительский дом. Получается, я еду туда, откуда могу попасть в мир мёртвых?

Меня атакует давление в груди и горле, я борюсь с ним с помощью самоуспокоения, но светлые мысли образуются в тёмные, и борьба проиграна.

Сажусь на место, что было давно освобождено, и меня сразу зажимают по бокам девушки от которых сильно пасло застоявшимся дезиком.

– Тебе даже не предупреждали, что заберут?

Я мну кожу пальцев, рассматривая пол в царапинах.

– А вас предупредили? – негромко спрашиваю, боясь повысить голос и расплакаться.

– Ещё два дня назад, – произносит другой голос, более грубый.

И что же это получается? Меня отдали Виктору просто так, чтобы дождаться дня, когда в школу жён повезут бракованных? Но так нельзя, это незаконно! Виктор даже не пытался стать моим мужем, он изначально понимал, что меня увезут.

Родители предали меня.

– Вы уехали с вещами?

– Конечно, – ухмыльнулись три девушки, сидящие передо мной, а те, что рядом, сочувственно глянули на меня.

Пятьдесят лет назад женщин лишили выбора. Многим не хотелось с этим жить, как и мне – вот-вот девушек начнут выставлять на прилавках, вместо манекенов.

Не хочется жить? – я посмеялась про себя. – Школу ты не пройдёшь, ты негодна для замужества. Готовься к утилизации. Смерти.

Я стала несильно бить себя пальцами по лбу. Там хоть вещи дадут или мне поставят двойку за рассеянность?

Мой рюкзак, – ещё сильнее взвыла про себя.

– Я могу дать тебе пару футболок, – девушка, рядом с той, что сидела со мной, начала рыться в рюкзаке, а через минуту все искали для меня одежду.

Кажется, теперь мне понятно, почему они не годятся для замужества, потому что они за ЖЕНЩИН, а не за МУЖЧИН, что готовы брать девушек в рабство.

От такой доброты подёргивания в кузове стали менее значительны. В моей руке пакет с чужими вещами: там и трусы, и кофты, футболки, брюки, даже туфли моего размера.

Я сжала зубы, вызывая в дёснах жгучий зуд. Нельзя плакать.

– Спасибо вам, – я положила руки на колени двух девушек рядом с собой, и одобряюще похлопала.

Нет, здесь не все были хорошими. Три девчонки, сидящие на противоположной скамье, общались между собой, одаривая меня неприятными взглядами. Не могу сказать с уверенностью, но у меня могут быть с ними проблемы.

Разговоры о том, почему я осталась без вещей, переросли в разные истории про бывших мужей девушек. Мне ещё повезло.

У Лизы, она первая представилась мне, был муж, который плохо понял условия и пытался пристать к ней в сексуальном смысле. Её отобрали у него, когда она ударила мужчину тарелкой по голове. А второй муж был двадцатилетним гулякой.

У мужчин только один закон по поводу жён – не изменять. Но они находили лазейки и отыскивали девушек лёгкого поведения.

Майли, у неё длинные ноги, маленькая грудь и сутулые плечи. Думаю, она высокая, оттого и горбится. Волосы у неё чуть длиннее моих, и красивого каштанового цвета. Мои волосы и рядом не стояли, они обычного русого цвета с рыжеватым оттенком. Её и первый, и второй муж, практически не появлялись дома, поэтому она творила в их домах, что вздумается, за что и была выгнана.

Каждая рассказала свою историю, кроме тех троих, что больше похожи на хороших жён, чем на бракованных.

– Я вообще замужем не была, – по внешности и одежде девушка, что сказала это, выглядела самой стервозной. Держалась девица стойко, даже в те моменты, когда все чуть ли не валились на пол из-за ям на дорогах.

На ней топик, немного прикрывающий пупок. Джинсовые шорты, с торчащими белыми нитками. (запрещённая одежда, интересно, откуда она у неё?) Два высоких хвостика по бокам головы. Её язык часто облизывал соблазнительные, пухлые губы.

– Это как? – Даша полненькая, похоже, она и ниже всех. У неё круглое лицо и маленький нос. Формой лица она похожа на пончик.

– Мои родители захотели, чтобы я прошла школу жён без тупого опыта как у вас.

– А наши родители пошли вслед за Наташиными, – две девчонки, что сидели рядом со стервочкой, кивнули друг другу.

Автобус вдруг остановился, да так резко, что вещи девушек попадали под ноги. Свой пакет я держала крепко, поэтому мне не пришлось искать вещи под скамьёй. Когда дверь грузовика открылась, в кабину пробрались яркие лучи солнца. Они ослепили, и я зажмурилась, прикладывая прямую ладонь ко лбу.

Глава 2

Я спрыгнула на траву и неосознанно приоткрыла рот, когда завидела трёхэтажное, кирпичное здание. Оно громадное, с большими окнами и белыми сандриками над ними.

 Четыре прозрачные ступеньки, под которыми росли разноцветные, мелкие цветочки, похожие на анютины глазки, вели к массивной двери с фигуркой двух лебедей.

Я единственная стояла на траве, все остальные уже встали на тропинку из каменной крошки перед шестью людьми. Не успела их разглядеть, поторопившись встать к девочкам.

Встала рядом с Маришей, которая смущённо теребила пальцами ручку своей объёмной сумки, висящей на плече.

Многие смотрели вниз, и пинали камушки под ногами, а другие влепились взглядом в людей, что стояли перед нами.

Я неуверенно подняла глаза, начиная рассматривать, как я поняла, преподавателей.

Первая женщина молодая, по виду ей всего 25, а по одежде, что старила её, ей все 35. Чёрная длинная юбка зажата между двух тощих ног, сверху белая рубашка, и такого же цвета кардиган. Миловидное лицо этой девушки не показывало эмоций, она просто строго осматривала лица новых пребывших серыми глазами. Раз в секунду её пшеничные брови хмурились, а крошечные ноздри раздувались.

Две другие были почти одинаковые, даже их стойка с сильно выпрямленной спиной, ничем не отличалась. Их волосы собраны в высокий, небрежный пучок, а две пряди по обе стороны лица раскачивались от ветра. У одной из женщин юбка помялась по краям.

Третья выиграла всех по росту, она ниже других, словно ей 10, и она готова заплакать. В одной её руке папка, а другая рука болталась с правого бока.

Дальше стоит мужчина, а рядом с ним парень. Они похожи друг на друга, возможно, отец и сын. Но вот у парня, которому по виду лет двадцать, весьма необычные глаза. Острый подбородок дрогнул. Парень посмотрел в мою сторону глазами разного цвета: правый голубой, с жёлтым ободком по зрачку похожим на звезду. А левый глаз карий, почти красный, или лучше назвать этот цвет – тёмная вишня?

Меня гипнотизировали его оттенки глаз, в парне словно две личности, та, что спряталась в голубом глазу – была доброй, справедливой. А вот та, что находилась в тёмной вишне – была холодной, недружелюбной личностью, пытающейся уничтожить всех на месте, чтобы дальше ни с кем не возиться.

Я никогда не застывала, смотря на мужчину, тем более нам не разрешено надолго задерживать на них взгляд.

Притяжение? Интерес? Присоединение душ?

Он нацелено смотрит на меня, совсем не выражая эмоций. Холод и безразличие.

Передал бы каплю тепла от себя, но нет, он слишком равнодушен.

Его тонкие брови поднимаются, и он слегка склоняет голову, недовольно сжимая губы.

От яркого солнца я щурилась, но это не мешало взгляду застыть на молодом незнакомце

Нужно опустить от него глаза, но я попросту не могу. Взгляд запутался в каких-то сетях, что парень скинул, и только кажется, что глаза выбрались, как они снова разглядывают веснушки около носа.

– Здравствуйте новым прибывшим и не добро пожаловать в школу жён, – женщина с папкой вышла вперёд, ближе к нам.

Я, почти скрипя глазами, отвела от парня взгляд. Даже толком не посмотрев на бородатого мужчину рядом с ним.

Хочу проглотить слюну, но её нет от противной жажды. Делаю глотательное движение, думая, что таким образом успокоюсь.

Сердце стучит странно, ни таким образом, как при волнении. Оно делает удар, надолго замирает, и снова сильный удар. А перед глазами урывками воображается парень, который стоит неподалёку от меня.

Я глядела только в его лицо, и не запомнила ни во что он одет, ни какие у него волосы, рост и тело. Посмотреть на него ещё раз – нельзя.

– Почему не добро пожаловать? – после слов, у Тристан выскользнул смешок. Тристан одна из тех девушек, что поехала сюда без замужества.

Голова пожилой, низкой женщины медленно поворачивалась на девушку. Кожа в это время натягивалась и морщины превращались в огромные складки.

Я похолодела. Никогда ещё не хотела замёрзнуть до смерти, чтобы исчезнуть.

Птицы щебечут, кружат и смеются над тем, что они свободны, а мы готовимся к рабству.

– Ты, – раздражённо начала женщина. – Заговорила, не поздоровавшись?

– Выйди, – я повернула голову на того, кто приказал.

Бородатый мужик подошёл к Тристан, когда она сделала два шага вперёд. Затем громкий звук шлепка, и тихие возгласы девчонок.

Я попятилась после того, как мужчина влепил Тристан пощёчину, и щека девушки мгновенно вспыхнула красным, мне кажется, я вижу, как её кожа пульсирует от боли.

Тристан плачет, кто-то начинает реветь за ней, а я прислоняю ладонь ко рту, всё больше осознавая, куда я попала.

Разные глаза наблюдают за каждой, парень сощурился и вздохнул, покачав головой.

– Встали, как стояли, – команду дал тот, кто поднимает на женщин руки.

Без споров, в слезах, все быстро выстроились в ряд.

Прости меня, Валера, и забери обратно. Я буду хорошей женой, – взмолилась я, начиная стискивать зубы.

Женщина открывает папку – не вижу, что в ней, но она вдруг начинает называть имена. Девушки, что услышали свои, не произносят ни звука, на что получают выговор: «Вы должны плавно кивнуть. Медленно опуская голову».

Я стояла последняя и обязана была понять, как действовать, смотря на других, но солнце припекало макушку, а ручки пакета больно вжимались в кожу ладоней, поэтому на своё имя я проворчала:

– Я, – а потом всё же кивнула.

– Марк, эта самая глупая, – женщина посмотрела в сторону парня, и тот спешно пошёл ко мне. Большими шагами, немного подпрыгивая, он приблизился. Сейчас его глаза излучали одну и ту же эмоцию – что-то вроде насмешки или презрения, а возможно, всё вместе.

От него не пахло духами, но от кожи шёл приятный аромат алоэ.

Его грубые пальцы вцепились в моё запястье, и парень неожиданно потащил меня по косой дорожке к дому. Я завопила, начала сопротивляться, а он не собирался останавливаться, только ускорял и так чересчур быстрый шаг.

И это хороший приём? Это именно то, чему мы должны научиться?

Я обернулась на девушек, что опустили головы, не провожая меня взглядом. Вот теперь я сглотнула тягучую слюну, а не пустоту.

Я практически падаю, пытаясь успеть за парнишкой, чтобы он не вывернул мне руку. Подворачиваю ногу, неаккуратно ступая на камни под собой.

– Да куда ты ведёшь меня? – захныкала я, когда он ступил на первую ступеньку.

Я хочу посмотреть на цветы под нами, но приходится глядеть на худую спину парня.

– Ты должна быть внимательнее, – в четырёх словах слышно столько желчи, что я нервно закусала губу, успокаиваясь из-за металлического привкуса на языке.

Я чувствую, как пылает кожа под его горячими пальцами, ощущаю, как она начинает краснеть, подобно ожогам.

– Я буду внимательнее, только отпусти, – опять рыпаюсь, выгибая руку так, чтобы его пальцы соскользнули.

– Будешь, – он резко остановился, я врезалась в его спину носом, и заскулила от внезапной боли. – Но сначала наказание.

Правильно я боялась этого места – прекрасный дом и подстриженный газон, не меняли ужасного впечатления от этих людей.

– Дай мне пощёчину, как сделал тот мужик.

Он дёрнул меня за руку, поставил перед собой и начал вглядываться в глаза.

– Мужик? Ты абсолютно не следишь за своей речью, – покачал головой, усмехнулся, и отпустил руку. – Здесь слова стоят дорого.

Хочу отойти от него хотя бы на шаг, но он словно держит меня своими глазами на привязи. Такой выразительный, опасный взгляд, намекал, что запрещается делать то, что ему не понравится.

Он такой же, как другие. Понимает, что я никто, какая-то там баба, у которой не может быть своих желаний.

Мир для женщин – потерян. В наши дни им правят мужчины и молодые парни, что впитывают от старших поколений ненужную информацию.

Если я заплачу, как он среагирует? Уж точно не обрадуется.

Волосы лезут в рот, прилипают к засохшим ранам на губах, и окрашиваются в цвет крови.

– Мне будет больно?

Он повернулся к двери, открыл её и вошёл первый, и после этого смогла зайти и я.

В шикарной гостиной, посередине, стоят четыре кожаных дивана. В гостиной площади больше, чем в моём доме, где подобные диваны заняли бы почти всё место.

Вместо люстры, паникадило – светильник с множеством свечей. Подобный я видела в церкви.

Парень закрыл дверь, и огоньки на фитилях угомонились от странного танца. Я вдыхаю аромат богатства и роскоши, он похож на запах нового кресла из кожи. Немного горький, как дорогущий коньяк.

Если пройти вперёд, мимо журнального столика, можно попасть на лестницу, ведущую на второй этаж.

Обоев нет, но есть краска бело-розового цвета, она будто говорит, что этот дом для девушек.

Я зависла, рассматривая обстановку, и парень молчал, пока ему это не надоело.

– Пойдём со мной, – на сей раз он не хватал меня, я сама пошла за ним, слегка дёргая ногами, чтобы они привыкли ходить по гладкому.

Мы поднялись на второй этаж, где оказалась столовая, с длинными, дубовыми столами. Марк не стал останавливаться, повёл на третий этаж, где показался длинный, полутёмный коридор с дверьми по обе стороны. На каждой двери написаны имена, я читала их, пока плелась за парнем. Остановилась около своего имени, и зря понадеялась, что он привёл меня в мою комнату.

Я смогла рассмотреть в чём парень одет: на нём чёрные спортивные штаны, белая футболка с неразборчивыми надписями, и бежевые кеды с жёлтыми шнурками, завязанными кое-как.

Его руки напрягались с каждым шагом, я могу сказать, что они у него мускулистые, но выглядят тонкими, когда не напряжены. Коротенькие волосы на голове стремились вверх. Неясно, тёмные они у него или светлые. Так не разберёшь.

– Остановка, – говорит он, и открывает дверь в душевую.

Смотрю на него в недоумении, хмуря брови, которые привыкла подкрашивать, но вряд ли здесь мне позволят заниматься этим.

– Хочешь меня утопить?

Я боюсь посмотреть внутрь, вдруг там не только душ и раковина, но и место для пыток.

– Не сдашь экзамены, утоплю, – впервые он рассмеялся, но не стоило делать это на этих словах.

Смех ритмичный, глухой, немного взбудоражил душу, та на миг взлетела и стремительно опустилась, когда он прекратил смеяться. Задержала дыхание, пока моя душенька странно себя вела, но сейчас снова беспокойно задышала.

– Входи, ну, не стой, – он закатил глаза и несильно толкнул меня вперёд.

Дверь за ним закрыта, на ключ, который он вытащил из кармана спортивок.

Душевая широкая, маленькая лейка сверху. Раковина золотого цвета, об которую бьются капли, выходящие из крана над ней.

Мои безжалостные мысли стучат по башке также, как вода – противно.

– Заходи, – он отодвигает прозрачную дверь, закрывающую поддон для душа, и лейку.

– Кто ты такой вообще? – он говорит входи, а я, наоборот, отхожу от душевой. Он не сдвигается с места, но за мной следят его глаза.

– Марк. Твой преподаватель по физкультуре. Тебе не помешает похудеть, – он с иронией рассмотрел моё тело. Комбинезон выставил меня толстой. – Давай быстрее решим всё это и пойдём обратно, – с безразличием попросил он, отодвинув прозрачную дверь до конца.

Я должна помыться? Типа смыть с себя грехи?

Нет, мне не верится, что всё так просто. Если, конечно, я не должна раздеваться при нём, и мыть своё обнажённое тело у него на глазах.

– Извини меня, но так нужно, – он зажимает меня руками, сцепляя пальцы в замок на моей спине, и тащит к душевой, не жалея сил, что, похоже, у него много.

Никакие уговоры не помогают, крик тоже на него не действует, я всё равно ступаю на поддон, и за мной задвигаются прозрачные двери, громко щёлкая, когда встречаются с каркасом.

Бесстрастное лицо парня, чуть вытянутее, чем хотелось бы, вдруг искажается перед моими глазами.

Холодные, леденящие капли посыпались на меня с лейки сверху. Напор воды сильный, кожа точно бы слезла с костей, когда вода начала замораживать.

Губы дрожат, как и я вся. Я отчаянно пытаюсь высвободиться отсюда, но стекло у двери чересчур толстое, чтобы быстро разбить его.

Через минуту, по ощущениям через сутки, я начала терять физическую силу от адского холода. Вода неизменно затекает в рот и уши, боль от холода нестерпимая, но не такая, от которой можно умереть.

Хочу закричать, но от попыток зубы и челюсти сводит, дёсны воспаляются, а язык перестаёт двигаться, чуть ли не онемев.

В разных частях тела возникают судороги, первые покалывания начинаются в руке, позже в ногах, и вот я падаю на колени. Не понимаю, плачу ли я, или это всё те же капли, похожие на град.

Мои внутренности превращаются в лёд, пару секунд, и они обратятся в маленькие льдинки. Уголки губ подёргиваются в нервном тике. По ощущениям лёгкие заполнились осколками.

Сжимаю губы, обнимаю себя за плечи, медленно проваливаюсь из реальности, но не перестаю ощущать боль от холода. Что вообще происходит с людьми, способными на такие поступки?

Я не сразу понимаю, что всё прекратилось и дверь открыта. Тёплые струи воздуха не могли пробраться через замёрзшую кожу и согреть меня.

Лучше сдохнуть сразу, чем оставаться здесь ещё на месяц.

Если представить длинные когти, впивающиеся в кожу, то сейчас я ощущаю именно такую боль.

У Марка излишне горячие руки. Я испугалась, когда он начал поднимать меня, что они прожгут кожу моих предплечий.

– Так будет каждый раз, когда директрисе покажется, что ты слишком большого о себе мнения, – он уставился на меня и не собирался отворачиваться. Заметна его радость от первого наказания.

Мозги примёрзли к черепу, мыслить можно, но довольно сложно совместить слова во фразы. Я слышу Марка, но уши заложены и внутри них гудит.

– Я делаю это… – Марк вывел меня обратно в коридор и пошёл за мной. Смысла тащить меня на улицу, где солнце будет греть, уже нет. Я сама хочу поскорее туда добраться. – Не сосчитаю сколько раз.

Для него это нормально. Это его работа. Сволочные у него задания, просто отвратительные, как и он сам.

Нет в нём двух личностей, оба глаза демонстрируют его поганый характер. Одним словом —мужской.

Выводит на улицу, подводит к девочкам, продолжавшим стоять с опущенными головами. Мой пакет с вещами исчез. Я оставила его на траве.

У девочек в руках тоже нет вещей. Отобрали?

Кости перестали гудеть от холода, не могу сказать, что боль шла от кожи. Тёплый воздух вдыхаю, но он не поступает в лёгкие, они сильно замёрзли.

Я чувствую, что должна перестать трястись и показывать своё состояние, но я не робот, что может совершать всё, что в него вложено.

– Как тебе холодненькая водичка? – спрашивает молодая девушка из состава преподавателей. Мне показалось, спросила она это взволнованно.

– За непослушание. За невнимательность. За плохие оценки. За неуважение к учителям. За споры – окажетесь в душе под ледяной водой, или что похуже. Ангелина уже испробовала своё первое наказание. А если мы увидим, что вы не способны к обучению, то утилизируем, – бесстрастно сказала директриса.

От слов про утилизацию, сердце неизменно замирало, но сразу же продолжало стучать, только намного быстрее. Я часто слышала их, но привыкнуть, что жизнями так невозмутимо распоряжались, не могла.

Я только встала, как бородатый повёл девушек в дом. Я пошла за ними – медлить нельзя, иначе снова будет наказание. Я волочила ноги, я чувствую их, но ещё не так хорошо, чтобы идти быстро. Холод почти сделал меня инвалидом.

– Ангелина, – рядом со мной молодая учительница, она не отходит от меня всю дорогу к дому.

На моих щеках слёзы, но теперь я не могу выдать их за капли воды.

Не могу кусать губы из-за непрекращающейся в них дрожи. Не получается сфокусировать взгляд – большое напряжение придаёт боль в голове.

Неужели, когда-то было равноправие? И такого не происходило? Просто не верится.

Женщины-учителя лучшие из нашей страны, поэтому их мужья позволили им работать. Ну, всё это не для их жён, а для других мужчин, что смогут поблагодарить, как только им отдадут молоденьких девушек, которые умеют лишь прислуживать.

– Да? – правильно ответила? Я не поздоровалась лично с ней, это тоже считает за проступок?

Я понимаю, что они ненавидят нас, но можно было бы рассказать правила.

– После холодного душа попей горячего чая. Так твоё горло не будет болеть в последующие дни.

Она неторопливо отошла от меня, вставая к двум похожим друг на друга женщинам.

Я смогла немного выдохнуть, когда поняла, что не все в этом месте плохие. Но пока что на первом месте у меня только один человек: парень с разными глазами, подобными ангелу и демону, на одном лице.

Нас посадили в столовой на дубовые стулья, которые придавали ягодицам дискомфорт. Три девушки одного роста, в белой форме и с сеточками на головах, поставили перед каждой ученицей тарелку с кашей и булкой с размазанным маслом.

Преподаватели сели во главе стола. Орлы, следящие за добычей.

Болтать при приёме пищи нельзя, все это знают, но девушка рядом со мной начала шёпотом интересоваться, что со мной произошло и, вместо обеда, она пошла с Марком узнавать, что со мной было.

Девять девушек попали в красивую тюрьму. Сколько выйдут отсюда живыми и здоровыми – неизвестно.

Марк вернулся с девушкой, когда все доели. Её трясло, она посмотрела на меня и её губы задрожали сильнее – девушка начала плакать.

Каша была вкусной, несмотря на то, что дома я такое не ела. Может, так показалось из-за голода.

Тёплый чай и вправду слегка помог, но горло продолжало саднить.

Нас повели за одеждой, в это время мы могли пошептаться, и я узнала, как зовут преподавателей. Учителя представлялись, когда я стояла под ледяной водой, смотря на мучителя через пелену воды.

– Две одинаковые, они двойняшки. У той, что зелёные серьги, и такое же платье – Марьяна. А вторая, её сестра – Дона.

– Директриса? – шепнула я на ухо Лизе.

– Татьяна. Она сказала, так её и называть.

Около моего другого бока показалась Майли, пришлось поднять голову так, что она затекла через секунду. Майли действительно высокая.

– А мужчина, – Майли аккуратно взглянула на него. – Будет вести предмет: «Поведение с мужчиной в постели». Его зовут Тарас, он строгий, и не переносит тех, кто не повинуется, – шёпотом рассказала она.

– В постели? – переспросила я. – То есть, как заниматься сексом?

Первые девушки вошли в гардеробную, получая свою новую одежду. Гардеробная находилась на втором этаже в начале коридора. Внутри неё светло и пахло ароматическими свечами. Большое зеркало в конце отражало заходящих внутрь помещения.

– Именно!

Куда хуже? Озлобленный мужик будет рассказывать нам, как ложиться под чужих мужиков – мужей, что нам попадутся. Надеюсь, Тарас не посмеет проверять нас на практике.

Я хотела усмехнуться, но что-то совсем не смешно.

Пришла моя очередь получать кошмарную одежду, похожую на ту, что носили дамы в 40-годах СССР.

 Мне всучили в руки комплект советской одежды, и отправили за деревянную ширму, что стояла у голубой стены. При этом, пока я переодевалась, все стояли в ожидании меня.

Посмотреть на себя в зеркале не успела, всё происходило быстро и в толкучке.

Смотрела себя опустив голову и мысленно взвывала, не издавая изо рта ни одного звука.

Серая несуразная юбка дотянулась до колен, а жакет, такого же цвета, с большими белоснежными пуговицами, стянул хуже, чем комбинезон, в котором я приехала. Моя и так небольшая грудь, исчезла под жакетом и белым джемпером. На ногах серые туфли, с каблуком, приблизительно пять сантиметров. Когда я шагала, лодыжки непроизвольно подворачивались.

– Учёба начнётся завтра. Сейчас Марьяна проведёт вас в здание обучения.

Одна из двойняшек осмотрела нас заинтересованным взглядом и вымученно улыбнулась каждой.

Девять девушек выстроилось в ряд по двое, как в начальной школе, единственное за руки мы не брались.

Мне пары не хватило, я долго копошилась, переходя с одной ученицы на другую, пытаясь встать хоть с кем-нибудь. Я замыкала ряд в конце, стараясь не шаркать ногами по песчаной тропе, что вела к одноэтажному, деревянному зданию с одним круглым окном. Крыша, как склон для лыж, сверкала на солнце и попадала в глаза слепящими отсветами.

По обе стороны газон, зеленее, чем огурцы. Одуванчики и клевера не дрались за место под солнцем, каждый торчал вверх, не толкаясь с другими цветами. Бабочки кружились вокруг бутонов, но не торопились садиться. Лучше бы я жила двадцать один день, но была в это время свободной.

Мою голову повернули пальцы, не сильно сдавливая макушку. Я хотела обернуться на того, кто это сделал. Но всё стало понятно, когда человек заговорил:

– Нельзя осматриваться. Смотри в спину тех, кто впереди тебя.

Марка много – шибко много. Он указывает не только мне, но раздражает это, похоже, лишь меня.

Хочу поспорить с ним, поругаться, но вспоминаю, как ледяные капли с лейки, смывали мои грехи.  Молчу, уставившись в спину Марише – третья незамужняя. С внешностью милой, умненькой девочки. Выглядит моложе восемнадцати, ведёт себя на 30.

Входим в дом, где нет ничего кроме класса с одиночными партами. На стене около двери, доска, на ней мелом написано: Из этого места выходят либо замечательной женой, либо не выходят вовсе.

Я напрягла скулы, почти двигая ушами. Лучше бы я родилась мальчиком.

Не станешь хорошей женой – умрёшь, – вот что стоило бы написать на доске.

– Рассаживаемся, – Марьяна замахала пальцами в сторону парт. Я не успела рассмотреть какого цвета у неё маникюр.

Я села на вторую парту к стене, мне казалась, так я защищена. От стола у окна, я сразу отказалась, слишком велик соблазн смотреть в окно, а не слушать информацию, которая поможет выжить.

В класс вошла молодая учительница. Именно она подсказала мне попить чай. Кстати, её имени я не знаю.

За дверь вышла Марьяна. Учителя менялись: не успеваешь запомнить, как выглядит один человек, как он уже сменился другим.

– Я расскажу вам ваше расписание, – улыбнулась. – Вам придётся запомнить его. Потому что хорошая жена не переспрашивает, а поглощает поступающую информацию сразу.

Говорили мне родители, чтобы я стихи учила, читала больше. Но я же не делала этого, поэтому сейчас напрягала мозг, стремясь всё запомнить.

– Марк – ваш учитель физкультуры. Собственно, он решает, какое дать вам наказание. Он молод, поэтому его обучают вести себя с женщинами, как с неодушевлёнными предметами, – бесстрастно сообщила она.

Женщина стоит перед девятью напуганными девочками и говорит, что женский пол – это никто. Бездушный предмет, просто вещь.

– Кристина, а зачем ему это нужно? – выкрикнула Лиза.

По-видимому, она Кристина. Теперь я знаю имена всех учителей, но понемногу начинала забывать. Чтобы не оплошать и с этим, я щипала себя за кожу, если долго не могла вспомнить имя того, кого представляла в голове.

Кристина цыкнула.

– Чтобы спросить, нужно поднять руку.

Лиза подняла, и учительница разрешила её спросить. Девушка задала тот же вопрос: а зачем ему это нужно?

– Его отец Тарас будет вести у вас предмет сексологии. Он лучший из лучших. Тарас выиграл конкурс учителей в прошлом году и сын пошёл по его стопам.

Все кивнули.

– Я напишу расписание на доске, но, – она опустила указательный палец, согнув все остальные. – Я не имею права так делать, так что никому об этом не говорим. Я знаю, что не все могут запомнить с первого раза на слух.

Она повернулась к нам спиной, все девочки одновременно начали глазеть друг на друга. У каждой в глазах виден испуг, будто их вот-вот ожидала смертельная казнь. В своих глазах я ощущала тот же страх. Неизвестность. Дикость. Безнаказанность.

Я пробегала по надписям глазами, паникуя, что ничего не запоминается. Моя грудь часто поднималась, я учащённо дышала, не осиливая страх.

Дверь в кабинет открылась, Кристина принялась судорожно стирать с доски ладонью, но потом девушка увидела кто вошёл и выдохнула.

– Мы же договаривались, – начал Марк, придерживая дверь рукой.

– Им сложно, они первый день, – они говорили шёпотом, но я приспособила слух на волну их голосов. Чем больше буду знать, тем лучше.

– Они должны были понимать, что попадут сюда, – зашипел Марк, не бросая взгляда ни на кого в классе.

– Марк, – плаксиво сказала Кристина.

– Стирай, Тарас идёт.

Женщина суетливо принялась стирать с доски остатки текста. Её пальцы в меле задрожали, когда она услышала бодрые шаги. Марк надул щёки и выдохнул, начиная помогать Кристине избавиться от написанного расписания. Они оба встали перед нами, как только звук от шагов приблизился, и сделали рассерженные лица.

В класс вошёл Тарас, напряглись не только ученицы, но и учителя. Тяжёлым шагом он подошёл к сыну, что-то сказал ему и тот пошёл на выход.

У всех здесь свои разборки. Своя власть.

– Когда у нас сексология? – низким голосом спросил мужчина, повернувшись на нас. Его взгляд перемещался с одного угла класса, в другой.

В голове закружились буквы, они хаотично летали, предательски не собираясь в цифры и фразы.

– Вторник и понедельник, – заулыбалась Даша.

– Я разве позволил тебе заговорить? – повернулся на Кристину.

В классе, невидимый, разрастающийся комок, давил на всех.

– Дарья, встаньте. У вас наказание. Марк ушёл, поэтому вы пойдёте с Тарасом, – Кристина сложила ладони и прислонила к груди.

Девушка встала, осмотрелась, затряслась, и направилась неровным шагом к бородатому мужчине. Когда он сжал плечо Даши костистыми пальцами, вжимаясь ногтями в кожу, она, непредсказуемо для всех, побежала к окну, разбила его своим телом, перевернулась в воздухе и упала на землю, а дальше её дикий вопль.

Со своих мест подскочили все, кроме Тараса. Я пыталась посмотреть, что с Дашей, но мне не позволяли другие девчонки. Они склонились через оконный проём, и разговаривали с Дашей, которая хрипела от боли. Все кричали на перебой, я не разбирала слов, в ушах слышен только стук от ударов сердца.

Это какой-то кошмар, такого не может быть по-настоящему. Это всё чей-то бред, а мы в нём выдуманные личности. Я плачу вместе со всеми, но начинаю рыдать с новой силой, когда подхожу к подоконнику, отталкиваюсь от него ладонями и высовываю тело наполовину, отдавая себя тёплому ветру.

Даша хоть и полная, но это не спасло её. Рука девушки неестественно выгнулась в обратную сторону в локте, острая кость разрезала кожу. Струйка крови вытекала на траву, окрашивая её в красный цвет. Её рука больше не похожа на человеческую, она смахивает на руку от чужого человека, которую ей неправильно пришили.

По телу проливались горячие волны, отчего приходили приступы удушья. Осколки от окна хрустели под ногами, в голове похожий хруст, только громче. Жутко. Слёзы не останавливаются, от солёных капель жжёт губы.

Здание хоть и одноэтажное, но фундамент высокий. Даше повезло, что под окном находился газон, а не асфальт.

Почувствовав в горле подступающую горькую тошноту, я отошла и упёрлась в стол спиной. Дальше голос Тараса ввёл меня в шок ещё глубже:

– Даша бракованная, она первая и умрёт, – и всё, он ушёл, даже не смотря на упавшую девушку.

Затем всё произошло быстро, словно в фильме, который перематывали. Ты вроде смотришь его, но ничего не понимаешь. Вот и со мной сейчас было так же:

Дашу забирает скорая через полчаса, но директриса предупреждает, что её учёба окончена. Врачи не спорят, не пытаются остановить её, просто говорят:

– Тогда мы не будем вносить её в базу больницы.

Татьяна поклонилась врачам, и машина медленно выехали за пределы забора, что закрывал территорию школы.

Первый день, а мы уже лишились одной одноклассницы. Страшно. Я ещё никогда не хотела вцепиться себе в горло и убить себя самой, чтобы не позволить сделать это им.

Учителя обедают, словно ничего не произошло. Как будто они не довели девушку до состояния, чтобы выпрыгнуть из окна.

На похороны бракованной приезжают родители, поэтому Даша должна выглядеть хорошо.

НИКТО НЕ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, ЧТО ЗДЕСЬ СЛУЧИЛОСЬ.

Понимает ли Даша, что проведёт свои последние дни в больнице?

Глава 3

Я прокручивала расписание в голове: завтрак в семь утра. В 9 начинается учёба, предметы каждый день одинаковые: Разговор. Сексология. Этикет, и на последнем уроке физкультура. Обед после уроков. Далее свободное время, в которое мы можем погулять или почитать газеты с новостями. Ужин и сон.

Каждую неделю проверка на то, чему научились – каждую неделю плохая ученица будет наказана вплоть до смерти.

У учениц одинаковые комнаты: односпальная кровать, тонкая подушка у спинки кровати. Вместо одеяла – пододеяльник. Кровать жёсткая, матраса нет. Поэтому после часа бездельного лежания начинала болеть спина. Стены выкрашены в чёрно-розовый, наверно, цвет символизирует мужчину и женщину. У окна стол, на нём лампа, и одна тетрадь, около которой лежит карандаш и ручка.

Туалет и душ в конце коридора. Всякий выход из комнаты должен быть записан в тетрадь: во сколько вышла и зачем.

В тумбочке, около кровати, лежат прокладки, тампоны, влажные и сухие салфетки. Бутылка воды и больше ничего.

На сегодня день завершился, но как уснуть, если перед глазами стоит сломанная рука Даши, и её бледное лицо в слезах, с красными глазами от нестерпимой боли.

Нас осталось восемь

Часы тикают, поначалу они успокаивали, но сейчас обозначали, что время быстро приближается к новому дню.

Самое приятные дни – это выходные, мы можем быть свободны целых два дня. Никакого расписания на это время нет, кроме приёма пищи.

Я попала в паршивую ситуацию из-за самой себя. Постаралась бы и была замужем за Валеру, что добр и богат.

Темнота перед глазами появилась незаметно. Веки прикрылись, и я уснула.

Я проснулась от звуков торопливого топота за дверью, взглянув на время, я вскочила. Часы-будильник тикали, но не могли вчера предупредить меня, что необходимо установить будильник на 6, чтобы успеть собраться.

Уже 6:40, я не успеваю умыться, поэтому натягиваю на себя одежду, попутно вытирая лицо влажными салфетками. Выбегаю в коридор, спешу к лестнице, чтобы попасть на второй этаж в столовую.

Передо мной Марк, парень не торопится и останавливает меня, когда я начинаю бежать по ступенькам, чтобы не опоздать.

Он смотрит на меня своими разными глазами и изредка моргает. Его кадык, сильно выпирающий через тонкую кожу шеи, дёрнулся, когда он заговорил.

Меня ещё никто так не раздражал, но и не пробуждал необычных чувств в груди – подъём души над телом и приятное ощущения отдышки. Будто я тону, теряю кислород и хочется вовсе перестать дышать.

– Не бегай, – сказал он и пропустил вперёд.

Спускаюсь по лестнице, подёргивая пальцами. Когда Марк исчез из виду, я запрыгала по ступенькам и остановилась у столовой, смотря на уже сидящих внутри девушек. На настенных часах, в виде столовых приборов, ровно 7 утра.

На меня повернулись. Девочки кинули быстрый взгляд на часы и опустили уголки губ. В глазах других я наполовину мертва. После случая с Дашей мы будем реагировать на наказания иначе, уже не сквозь рукава.

Директриса пригласила меня сесть, махнув рукой. За мной в столовую вошёл и Марк. Тарас наморщил лоб и скривил губы, взглянув на сына, а парень безмятежно улыбнулся ему.

Я села на своё место и пожелала приятного аппетита, именно это фраза помогла мне избежать наказание за задержку. Я единственная, кто сказала эти слова учителям.

После завтрака, довольно вкусного, у меня было немного времени, чтобы умыться, но мне хватило, и я успела на первый урок: разговор.

Его вели двойняшки. Они стояли в начале класса и играли сценку. Марьяна была мужчиной, а Дона женщиной. Хотелось посмеяться над ними, но мой гроб ещё не готов.

– Ты приготовила мне поесть? – Марьяна – в роли мужа, подошла к Доне – в роли жены.

Дона опустила голову и кивнула. Подняла голову только когда это позволил муж.

Молчание жены напрягало. Мы слушали только Марьяну, она рассказывала, как прошёл её (его) рабочий день. А жена молчала, пока муж не спросил: А чем занималась ты?

– Если ваш муж спросит о ваших делах в его отсутствие, – вышла из роли Марьяна. – Вы не должны говорить, где, да что вы убирали. Сообщаете ему, что подготавливали дом к его приходу.

Я не хочу принимать такой мир. Если я не смогу рассказывать о своих делах… У меня и не будет своих дел, они будут исключительно для мужчины, не мои.

Нас отпустили, до второго урока десять минут перерыва. Это первое время, когда мы смогли поговорить с девочками, немного обсудив происходящее.

Мы встали в круг, с нами не стояла Тристан, после пощёчины она вообще не хотела разговаривать.

– Что нам теперь делать? – спросила Кэти. У неё короткие волосы, но длинная чёлка. И узкие кофейные глаза.

– Разбивать наши мечты, – ответила Майли.

Я озарялась по сторонам, следя за ситуацией. Мы вышли на улицу, встали около двери дома, и старались успеть насладиться тёплым ветерком, и поговрить.

– Полиция не поможет, они знают, что тут творится.

– Я не хочу закончить, как Даша, – тревожно промямлила Лиза.

– Никто не хочет, – Наташу перекашивало, когда она смотрела на свою одежду. Больше она не могла носить короткие юбки и такие же маечки.

– Пора, – Кэти посмотрела на часы.

Сексология, предмет, который все боялись больше всего. Как только мы расселись, высокий мужчина с широкой спиной, которая может раздавить, если ляжет на хрупкое тело девушки, заговорил. Борода завязана в косу, а длинные волосы, почти до плеч, идеально расчёсаны.

– Я вхожу – вы встаёте, – он сел за стол, подождал, когда все встанут и сядут обратно. – Я расскажу вам, как вы должны вести себя в постели с мужчиной. Смотря на вас, мне становится жалко ваших будущих мужей, – он злорадно усмехнулся.

Я сидела тихо, без единого звука. Пошевелиться страшно, вдруг стул заскрипит, и Тарас обратит на меня внимание. Сзади меня Майли, ей не хватало места из-за длинных ног, и она выпрямила их под мою парту, порой задевая мои пятки.

– Что вы знаете о сексе?

Наташа подняла руку и заговорила, когда Тарас разрешил.

– Я знаю, что мужчины любят, когда девушка сама разогревает его.

– И почему так?

Она замешкалась в ответе, и учитель улыбнулся.

– Ответ неверен. Мужчины есть разные. Кто-то хочет доставлять удовольствие женщине, кто-то нет. Чтобы понять, жена должна начать с минета. Если мужчина погладит по голове, захочет взглянуть в глаза, то, скорее всего, он готов на обоюдные ласки. А если схватил за волосы и вогнал член в рот, то он доминант.

Мне не нравится подобная тема. Нет, я не хочу слушать о минете незнакомому чуваку.

– Больше никто не знает о сексе?

Все помалкивали, ни одна из нас не желала продолжать этой темы. В классе звучали тихие, испуганные вздохи.

– Первое для вас правило – это не краснеть при словах о половых органах. О позах в половых актах. И от самого слова секс, – и он начал повторять, вводящие в краску, слова, много – много раз: Секс, член, влагалище, минет. Так продолжалось минут пять, потом он замолчал.

Далее мужчина заставил каждую произносить эти слова за ним. Я не стеснялась такой темы, поэтому трудностей сказать не возникло. А вот некоторые девочки сидели с полностью красным лицом.

Тарас поставил плюсы тем, у кого на щеках не появилось румянца и тем, кто не запнулся, пока говорил. Остальные получили минусы… И пощёчину. Такое его маленькое наказание.

После ещё одного перерыва мы оказались на уроке этикета.

Кристина рассказывала приятно, она не кричала, не пыталась вывести нас на наказания. Её голос, как у начинающей певицы: приятный, ласковый, но прыгающий по нотам.

Я всё ещё не запомнила, на какую сторону кладутся ложки, а куда вилки, но этикет впредь будет моим любимым предметом.

Физкультура проходила на улице. На Марке короткие шорты, из-под которых видны накаченные икры ног, а на худом, вспотевшем теле, облепившая туловище майка. Парень спортивный и требовал от нас быть такими же.

На ученицах красные штаны с белой полоской по бокам. А сверху чёрная футболка с маленьким кармашком на правой груди.

Учитель физкультуры пристально наблюдал за нами. Когда его взгляд падал на меня, я начинала волноваться, трепетать с такой силой, что тело буквально не хотело слушаться.

– Отжимания, – криком приказал Марк.

Девочки легли на искусственную траву, согнули руки, упёрлись ладонями об резиновую поверхность и начали поднимать свои тела на дрожащих руках.

Хорошая физическая форма только у Мариши и Тристан, и Марк к ним не придирался. Но к остальным, в том числе и ко мне, непрерывно.

Он подошёл к Кэти, положил прямую ладонь ей на спину и принялся давить, пока та, со свистом, не прижалась грудью в пол.

– Вставай! Сопротивляйся моей руке, ну же, – рука парня напрягалась, когда девушка пыталась подняться. На предплечье Марка проступили синие вены. Его сухожилия на тыльной стороне ладони задвигались, а длинные пальцы, с коротко подстриженными ногтями, словно закаменели, не отпуская спины Кэти.

Сердце надорвалось от гулкого удара. Я не знаю – это из-за пыток над моей одноклассницей или всё дело в голубо-карих глазах Марка, что глядели на затылок Кэти взглядом удовлетворённого кота и одновременно бешеной собаки.

Кэти активно противодействовала руке учителя физкультуры, но так и не смогла подняться, поэтому парень пошёл по другим девочкам. Те, кто подняли себя, заработали плюс.

Когда очередь дошла до меня и его рука оказалась на спине, я чуть не исчезла из мира от поразительных, внутренних чувств, растапливающих злость и ненависть. Болезненное давление на спину возвращало в реальность, но его касания вновь вводили в пространство, которого здесь не существовало. Оно было приятнее, опаснее, полностью погружающее в волнующее тепло от пальцев Марка.

Я не могла подняться, как не пыхтела и не старалась, всё равно падала лицом, утыкаясь в колючую, ненастоящую траву.

– Ангелина, минус.

Он оставил меня, и я рухнула, стремясь отдышаться и впустить в лёгкие свежесть летнего воздуха.

Что означал минус от Марка, пока никто не знал, но волнение уже заполнило тела девушек. Нормально выдохнуть смогли немногие, лишь четыре ученицы.

Первый учебный день прошёл, осталось подождать совсем немного – Разве двадцать девять дней в таком рабстве, это долго?

Обед был радостным событием и самым спокойным. Мы ели молча, пробуя не шуметь даже вилками об тарелку. За нами не прекращая следили неприятными взглядами, возвышающимися над нами, устранявшими в нас – НАС.

В свободное время я собиралась прогуляться по территории, спокойно подышать и почувствовать маленькую свободу, но около выхода стоял Марк, пропуская на улицу лишь избранных, тех, кто смог подняться на отжимание. А другие, и я вместе с ними, поплелись в библиотеку. Парень заставил читать нас литературу о спорте, и не отпускал даже в туалет.

Четыре девушки сидели рядом друг с другом, вчитываясь в книжный текст. Марк сидел за столом вместе с нами, и слушал музыку через наушники. Доволен ли он тем, что ему приходится сидеть с нами, неизвестно. Но он начал выполнять своё наказание, отняв наше свободное время.

Когда он отворачивался, мы переглядывались с девчонками. У всех в глазах блестели слёзы. Моя грань тоже ослабевала, ещё несколько минут, и я расплачусь.

Марк необычный, он ведёт себя ответственно, но не так, как другие учителя. Две его стороны, видневшиеся в разноцветных глазах – искушали.

– Ладно, валите, – слегка осипшим голосом скомандовал Марк, и мы поторопились удалиться из светлой, пыльной библиотеки.

Я обернулась на Марка, когда он складывал наушники, заметив мой взгляд, брови парня взлетели и я отвернулась, чувствуя парадоксальное огорчение.

Одноклассницы вернулись с прогулки и рассказали, что ничего хорошего нет. За ними следили и не позволяли близко подходить к забору. Лиза сообщила, что на дом часто нападает сопротивление – люди, что против правил, законов, готовые показывать свою ненависть к требованиям принудительных браков.

Я зажглась, во мне прошёл разряд. Я хочу быть сопротивлением.

Но моё желание быстро поутихло, когда я узнала, что таких, как они, прилюдно вешают. Никто не может идти против устава.

День, ещё день. Безнадёжные мечты о будущем. Нас обучали, не давали бороться за себя. Мы пытались стать роботами, но не могли. С каждым днём мы всё больше плакали, сожалели о бывших мужьях.

Новое утро сплошное разочарование. Завтрак проходил никак всегда. Сегодня за нашим столом сидели незнакомцы. На них одинаковые чёрные костюмы, смотрящиеся на каждом по-разному, белые брюки, и такой же галстук, туго завязанный на шее.

 Примерно одного возраста – двадцати лет. Я почти доела и сидела, дожидаясь приказа выйти из-за стола. На меня смотрел парень, что сидел напротив. Он ничего не ел и определённо чего-то ждал от меня. Длинные чёрные волосы до плеч, чёлка, перекрашенная в блонд, спадала на лоб. Карие светлые глаза, что с поддельной добротой осматривали меня.

Я прятала глаза, теребила волосы, дёргала ногой под столом и кусала губы, лишь бы не смотреть на незнакомца.

– Как твоё имя? – заговорил он со мной, голосом писклявой девочки.

– Ангелина.

Я отпила яблочный сок и прокашлялась, чуть не подавившись.

– Ты уже чувствуешь себя женой?

Может, они проверяющие? Ведь каждый парень задавал этот вопрос другим девушкам. Все отвечали: да, готова, чувствую.

Я молчала, потом пожала плечами, и в его взгляде мигом смылась доброта.

– Она, – он встал, показал на меня пальцем.

Одна стороны губы Марка приподнялась.

– Не удивлён, – произнёс он, без явных эмоций.

Наказание?

Взгляд судорожно прошёлся по всем присутствующим. Я почувствовала себя Дашей, с одной целью – сбежать.

Стул упал, когда я встала. Тишина разорвалась громким гулом, и некоторые вздрогнули.

Я смотрю на дверь из столовой, сердце заметалось, оно надеялось, что сможет сбежать, если не смогу я.

Но я попытаюсь.

Сорваться с места было самое простое, а не упасть на трясущихся ногах сложнее. Я понимала, что, если сейчас не выбегу на улицу и не найду выход с территории школы, мне не жить.

– Марк, держи её, – голос директрисы вломился в мозг, за ним хлюпанья резиновой подошвы с кроссовок Марка, преследующего меня.

Ступеньки меня замедляют, невысокие каблуки стучат громко, как и сердце. Должна бежать, в противном случае смерть, или что хуже – пытки за мой поступок.

Способна ли я бежать быстрее? Нет, потому что я поскальзываюсь на ступеньки, что на первом этаже и, размахивая руками, пытаясь схватиться за воздух, падаю на спину и забываю, как кислород до этого поступал в меня.

Марк подбегает, его взгляд взволнован, я точно могу сказать, что он испытывает за меня переживание.

Он на корточках рядом со мной, я слежу за чёрными точками перед глазами, разрываясь в боли по всему телу.

– Что ты наделала? Дура, – закричал он, начиная аккуратно поднимать меня с пола и усаживать на ступеньку.

Хочу сказать ему, почему я так сделала, но говорить не могу, для этого нужно вдохнуть побольше воздуха. Да и сам должен понимать – зачем.

– Я мог бы посчитать твоим наказанием, твою боль. Но не могу.

Марк садится рядом со мной. Он не дышит тяжело, немного пробежаться для него ничего не значит.

– Я не могу так жить, – прохрипела я и сразу почувствовала на руках мокрые капли. Я заплакала, и от боли, и от обиды, и от самого главного – от страха.

– Так говорит каждая. Льёт слёзы, которые терпеть не могут мужчины, и потом счастливо выходит замуж.

– Или умирает, если не может перестать плакать?

– Ты глупая, но бываешь и умной. За тобой следят больше, чем за другими. В тебе много возражений по поводу наших методов. Задумайся.

Марк потихоньку поднял меня и повёл в мою комнату. Я думала, что он может быть добрым, но, зайдя в комнату, потирая пальцами места, что сильнее всего болели, я осознала, как ошиблась.

Парень вытянул из-под моей кровати верёвку и посмотрел на меня.

– Ложись на кровать.

– В смысле? – я громко пискнула, парня перекосило.

– Ложись на кровать, – отрешённо повторил он.

Марк поглаживал толстую, плетёную верёвку. От сильного сердцебиения мозг переставал работать. Кажется, я снова готова сбежать. Но выход закрывает парень, смотрящий то на меня, то на кровать.

– Привяжешь меня?

– Убегая от меня, нужно понимать, что я быстрее, – зоркий взгляд остановился на моих глазах. Глаз цвета тёмной вишни потемнел, а на голубом, от солнца, блестела пятиконечная звезда, по ободку расширенного зрачка.

Красивые глаза, вызывающие внутреннюю гибель. Но она неболезненная, она сопровождалась приятным беспокойством.

Его лицо украшали веснушки, что вразнобой рассыпались на его смуглой коже. Раз веснушка, два, третья, самая большая на переносице. Считаю оранжевые пятнышки, ложась на кровать. Я не останавливаюсь и тогда, когда Марк начинает привязывать мои руки к железной спинке кровати.

Четвёртая веснушка, ай, слишком сильно сдавил верёвкой запястье. Переходит на другую сторону, беря мою вторую руку. Пятое пятнышко, шестое, седьмое, глаза притянули к себе, забыла сколько веснушек насчитала.

Руки завязаны, ноги остались нетронутыми.

– Ну что, теперь не сбежишь?

– Марк, это жестоко, ты же понимаешь? – тело постепенно охватывал озноб, нижняя губы подёргивалась, но незаметно для чужих глаз.

Я зашевелила руками, проверяя, до какой степени я слилась с кроватью. Хотя бы одну свободную руку, и я смогла бы развязать узел.

Руки начинают затекать, но не быстро. Под кожей покалывает, но пока не смертельно.

Парень нахмурился. Задумался. Пожал плечами.

– Тебе же нравится отвечать без слов, – он опять пожал плечами. Марк начал издеваться надо мной, ведь именно таким образом я ответила мужчине в столовой.

– Когда ты развяжешь меня?

Смирилась? Да, приходится. Узел затягивался сильнее, когда я дёргалась. Марк всё учёл.

– Не скажу, пусть это будет для тебя сюрпризом.

Он приблизился к краю кровати, провёл расслабленным пальцем по моей щеке, удивлённо отстранил голову и резко отдёрнул руку.

– Через час, – поспешил на выход, не обращая внимания на мои вопли, что час – это перебор.

Он почти закрыл за собой дверь, но обернулся. Я взглянула Марку в глаза, они мощной силой манили меня к себе, а затем отталкивали. Приковывали – отшвыривали. Такие его глаза.

– Никогда не убегай от меня. Н-и-к-о-г-д-а, – он понизил голос, переступил порог, пнул за собой дверь, громко ей хлопнув.

Глава 4

После нескольких невыносимых дней, лежать на кровати с привязанными руками, не самое ужасное. Я пыталась думать, что это новый вид отдыха. Но после двадцати минут, мысли начали сменяться. В руках резало всё сильнее, онемение ощущалось с каждым движением секундной стрелки на часах всё больше.

Верёвка не на шутку стянула запястья, я не могла лежать без движений. Приходила паника, что останусь без рук.

Чем мы отличались от мужчин по их дикой логике? Тем, что больше эмоциональны? Разговорчивее? Стеснительнее? Разве можно было поступать так с творением природы? Разве я виновата, что родилась девушкой? Почему мне приходится страдать от рук мужчин?

Тридцать минут, и время чуть ли не остановилось. Сегодня выходной день, и это не первый раз, когда я лишаюсь своего свободного времени. Мне только раз удалось прогуляться, и это вправду оказалось невесёлым событием. Директриса следила за нами, била по спине тонкой палкой, если мы не держали спину ровно. Нам не давали нормально поговорить, не разрешали ходить рядом друг с другом. Наверное, боялись, что мы придумаем план побега.

За окном пропали краски, туманно и облачно. Девочки гуляют, наверняка, в кошмарных коричневых пальто, которые нам недавно выдали.

Сорок минут, ждать ещё двадцать, а мне становилось тошно. Я хотела пить и уже проголодалась. Задёргала ногами, разминая их, но от этого действия были последствия – узел на руках стянулся до самого конца, и я закричала от боли, сама не ожидая подобной реакции.

Пульс давно участился, но я перестала слышать биение своего сердца – колючая пульсация в пальцах, затмила все звуки и мысли.

– Марк, отпусти меня, – я заёрзала, погибая от давления в груди. – Пожалуйста, – я скулила, но всем было всё равно, никто не хотел развязывать меня.

Я согнула пальцы пока ещё чувствовала их, и начала царапать верёвку короткими ногтями. Это не помогло и остался неприятный эффект – пальцы исчезли, больше я их не чувствовала.

Я заставляю дышать себя ровно, но от этого грудь вздымалась всё выше. Я начала шептать себе под нос слова успокоения. Представлять учителей и оскорблять их:

– Тарас бесчувственный, наглый, подонок. Чтобы он в ад попал вместе со своим сыном.

Я не должна думать о руках, что понемногу атрофировались.

Не думай о боли, Ангелина.

– Татьяна, правильно, что вы директриса этой школы. Гадкая женщина, тварь!

– Я думал, тебя пора развязывать. Но после твоих слов, я должен поступить как человек, попавший в ад, – Марк вошёл тихо. Выходя, он хлопнул дверью, а входя, не издал ни звука.

– Отпусти меня, пожалуйста, – старалась не хныкать, но слезам всё равно, они катились по щекам, а в носу неприятно хлюпало.

Пытаюсь пошевелить пальцами, но едва ощущаю в них движения.

Марк подходит к моей кровати, склоняется и касается верёвки. Он освобождает одну мою руку, и та постепенно падает на кровать. Её жжёт, по ней словно носятся мошки, те, что кусают кожу. Пальцы не сгибаются, рука не поднимается. Парализовало, надеюсь, ненадолго.

– Вторую развязывай сама.

– Как? Там слишком затянутый узел, – нужно попросить его по-хорошему, мягким голосом, но я кричу, пробуя приподняться, чтобы крик шёл прямо ему в лицо.

Марк не стал ничего говорить, он закатил глаза, потом посмотрел на меня взглядом раздражённого человека, и быстро покинул комнату, больше не оборачиваясь.

Выпустив злость ударами затылка об кровать, я принялась развязывать, практически пришедшей в себя рукой, узел.

Я не считала сколько сделала попыток, прежде чем освободила руку, но их было предостаточно, чтобы я снова начала плакать от безысходности.

Несколько минут в середине комнаты я разминала руки, после этого записала в тетрадь, что собираюсь выйти из комнаты в туалет и на улицу. Меня же уже наказали, значит, я могу погулять?

Я спустилась по лестнице вприпрыжку, в холле сидела Кэти и Майли, остальные ходили на улице по дорожкам туда-сюда. Сегодня за ними никто не следит, но они всё равно не общаются. Я выскочила на улицу, подошла к Лизе и начала говорить с ней шёпотом, но она шикнула, чтобы я замолчала.

Мне не нравится, что все молчат, это похоже на очередную проверку, и я близка провалить её.

Разворачиваясь обратно, я осторожно просмотрела местность. Заметила Тараса, смотрящего в окно со второго этажа, но главное не это, а то, что я не успела сделать ничего такого, чтобы ему не понравилось.

Спина выпрямлена, стараюсь не спотыкаться, смотрю в спину девушки, что идёт впереди. Всё, как нужно. Так, как учили.

Я иду по песчаной тропе, на ней проще держать равновесие. Я смотрю на лица одноклассниц периферическим взглядом. Вдруг мимолётное движение, поворачиваюсь на него: Тристан споткнулась и упала. Мелкие камни впились ей в кожу ладоней и колен, она задрожала, начиная выдёргивать инородные предметы из кожи. Мариша подбежала к ней и начала помогать, стряхивая с ног одноклассницы камушки.

В меня врезалась Поля, она училась всему быстро, неизбежно теряла в карих глазах жизнь. Девушка наткнулась на меня, сделала шаг вбок и продолжила идти. Она не смотрит на пострадавшую Тристан, не останавливается. Ходит туда-сюда по тропинке, словно её завели, и она не может остановиться.

– Никогда не останавливаемся, никого не жалеем, – Тарас вышел из дома. – Ваш муж может послать вас за продуктами, и дать определённое время. Купили, вышли, прошли мимо беды, что произошла с другим человеком, и вернулась к мужу. Всё ясно?

Вот и дождалась я выходного… Всё равно обучают, говорят несусветные вещи, учат безразличию к другим.

Мариша отошла от Тристан и продолжила свою прогулку, остальные тоже задвигались. Я вернулась к бездельной ходьбе.

Тристан пошла в дом вместе с Тарасом.

Переходя с одной тропы на другую, я смотрела за забор. Ничего особенного за ним не видно, дорога, где-то одинокие деревья, и всё – больше ничего.

Я не смогу сбежать, нет ни шанса на побег.

По родителям я не скучаю, у них не было любви, как и у всех остальных. Хоть они и застали то время, когда любовь ещё ценилась в мире, но вскоре перестроились к новым правилам, и стали той семьёй, на которую нужно равняться.

Мне надоело ходить, и я вернулась в дом. На столике лежали газеты, Кэти читала одну из них, но я видела, что её глаза не двигались, она имитировала занятость.

Я села на диван рядом с ней, и глядела в её газету. Букв много, я пытаюсь их читать, но собственные мысли были громче прочитанных фраз.

– Как тебя наказали? – зашептала Кэти, закрывая губы газетой.

– Марк привязал меня к кровати.

– Надолго?

– На час. И заставил меня развязывать одну руку самой.

– Тристан увели.

– Куда?

Она прислушивалась ко мне, я к ней. Говорить нужно тихо-тихо, почти беззвучно.

– Тристан позвал Марка, тот взял её на руки и куда-то унёс.

Марк. Взял. Тристан. На. Руки.

Меня он всё время тащил, заставлял следовать за ним. А её унёс, почему?

– Что Тарас сказал Марку?

– Сказал, что она заслужила поощрение за стойкую реакцию на боль.

– Тут ещё и поощряют? – с недоверием спросила я.

Кэти замолчала, когда в гостиную вошла Кристина. Женщина посмотрела на нас и пошла на улицу. За ней шла Татьяна.

– Я боюсь, что мы её вообще больше не увидим.

– Не говори так, – беспокойно промямлила Кэти.

Татьяна с Кристиной вернулись с ученицами. Всех посадили за газеты. Читать новости почти обязанность. Меня отчитали, что я читаю с чужой газеты, поэтому я взяла себе другую.

Когда в руках девушек находилась уже третья газета, а текст перед глазами начал размываться, учителя собрались в гостиной и попросили отвлечься. Марк переоделся, я впервые вижу его не в спортивном костюме. Сейчас он в синих джинсах, с порванной тканью на коленях, и в сером полосатом свитере. Девушки не могли носить такую одежду без позволения мужа.

– Тристан поранилась, – начала директриса. – На ваших телах не должно быть ран, поэтому она наказана за свою неуклюжесть.

Застыли все. Сердце остановилось у каждой, видно по ошеломлённым взглядам. Кэти ошиблась. В этом месте нет поощрения. Наказания за всё.

– Она будет жить на улице два дня, и учиться ходить. Для неё будет только обед.

По ночам на улице холодно, она может простудиться, тем более если организм не будет получать пищи. Но никого не волнует, что будет с ученицами в этих стенах. Учителя не знают пощады, не имеют представления о добре и справедливости. В их душах заложена одна цель – причинять боль.

Тарас и Марк внешне совсем непохожи. Разные формы лица, разрез глаз, цвет волос. Я всё же смогла понять, что у Марка волосы ближе к каштановым, а у Тараса чисто чёрные.

– Девушка будет находиться на заднем дворе. Марк, как джентльмен, принёс её на руках на улицу и бросил на землю.

Все повернули головы на парня. Ни одной эмоции.

Мы уже давно поняли, что попали в ужасное место, но с каждым днём учителя подтверждали это.

Упала – наказана. Сказала слово – наказана. Неспортивная – наказана. Родилась девушкой – наказана.

На обеде с нами опять сидели парни в костюмах, передо мной сидит уже другой. Он щурился, когда я разрезала ножом мясо. Следил, как я ем. Как сижу. Каким взглядом смотрю на него.

Глаза у него выглядят добрыми, голубая радужка делает его лицо ещё милее. Но ухмылка на мясистых губах, портила ту доброту.

Все доели, пошли вопросы. Я сосредоточилась, готовясь ответить правильно.

– Женщины – это кто?

На подобном вопросе замешкались все. Я примерно представляла, какой правильный ответ, так и ответила, когда очередь дошла до меня:

– Никто, – в голове я пробурчала это, а на деле сказала повседневным голосом. Не хочу снова лишаться рук.

– Она, – парень перед Наташей указывает на девушку пальцем.

Всё то же самое, что со мной: Марк встаёт, направляется к девушке, но Наташа не убегает, ждёт своей участи.

Он идёт к ней, рассматривает с ног до головы, и вдруг начинает улыбаться. Никогда не видела, как он улыбается. На щеках образуются глубокие складки, глаза становятся ужи.

– Если ты считаешь, что девушки живые существа. Так она ответила? – повернулся к парню, тот кивнул ему. – А это неправильный ответ, потому что вы – никто. Сделаем из тебя парня, будешь хоть кем-то.

Наташа хватает свои длинные волосы, уходящие за ягодицы.

– Пойдём. Сейчас я буду твоим личным парикмахером.

– Ты не посмеешь! – Наташа пошла большими шагами назад, Марк спешно надвигался на неё.

– На лысо? Отличная идея, – Марк рассмеялся. Пару веснушек попало в складки кожи щёк.

Наташа не поняла, что убегать бессмысленно. На моём примере она не научилась, и Марк поймал её даже раньше, чем она выбежала из столовой. Парень уронил её на пол, зажал телом и не давал ей вырваться, пока она кричала и била кулаками по полу.

Во мне смешанные чувства, когда он лежит на ней. Мне жаль Наташу, но она считала себя красивее других и лучше, за это ей придётся заплатить. А в другой частичке меня – недовольство, что Марк глядит на неё так близко своими многоцветными, разными глазами.

Неизведанные чувства, когда хочется скинуть кого-то от другого и больше не видеть их вблизи друг друга. Перекрещивание ненависти и волнующих ощущений внутри – слишком явное.

Поднял её, обхватил руками, потащил на выход. Исчезли с поля зрения. В помещение опять тишина.

На выход, наконец-то, подальше от всех пристальных взглядов. Я вышла последняя, но остановилась, спрятавшись за открытую дверь, услышав имя учителя физкультуры.

Я прислушалась.

– Кто сегодня по очереди на борьбу с Марком? – с весёлой ноткой спросил Тарас

– Я пойду.

– Не боишься? Мой сын в последний раз уложил тебя, как щепку, – смех Тараса ужасен, слишком хриплый. Будто прокуренный.

– Я тренировался и готов научить новым приёмам Марка.

– С каждым годом девчонки всё строптивее. Мне нужно, чтобы он мог останавливать учениц, и, если потребуется, одолеть сопротивление.

– Знаем и обучаем.

Марка обучают драться, чтобы он становился сильнее, злее, эгоистичнее. Эти парни не просто проверка девушек, это те, кто создают условия для наказания. Условия для обучения Марка.

Последний выходной прошёл практически также, как первый, только не было ни одного наказания. Когда Наташа вернулась полностью лысая и в слезах, все испугались за свои волосы и вели себя, как можно тише. Тарас смеялся над её голой кожей головы, выкидывая разные неприятные издёвки. Наташа потеряла себя вторая.

От волнений из-за нового учебного дня, я не могла спать. Я боялась за своё тело, за свою душу.

Боюсь потерять себя, как Даша, Наташа и Поля.

Записав в тетради, что я выхожу в туалет в 12 ночи, я поплелась по тёмному коридору, ни на одном шагу не опуская головы. Ноги постепенно учились ходить без шарканья. Подбородок привыкал быть гордо вздёрнутым.

Я вошла в туалет, принимаясь делать нужные дела для организма, но вдруг съёжилась, услышав голос Марка. Он шёл не из коридора, я невнятно слышала слова парня, но некоторые фразы смогла расслышать.

– Тарас не даёт расслабиться, – сказал парень, но ему никто не ответил, а он продолжил. – Подкинул мне Артёма.

Я натянула пижамные штаны. Они были безобразные: белые, растянутые панталоны. Я не двигалась, по-моему, даже не дышала.

– Того самого, – дальше я не смогла расслышать, хоть и подошла ближе к двери.

– Отец не может принять, что я сильнее Артёма, и не хочет принимать, что тот слабее, – смех, но не весёлый. – Новые жёны? Отвратительно. Одна хуже другой.

Придушила в себе желание найти откуда голос и дать Марку по голове.

– Есть одна. Она подозрительная, кажется, будто пытается что-то унюхать. Всё время осматривает местность и смотрит на меня странно, каждую клетку моего лица рассматривает.

Удары сердца участились. Внутри меня начали разрушаться нервные клетки. Занервничала, но выйти всё ещё опасалась.

– Не думаю, что она подставная. Скорее с характером, думает, что сможет сопротивляться школьным правилам, – теперь смех показался весёлым, издевательским. – Я этого ей не позволю.

Тишина, уже минуты две. Вероятно, он разговаривал по телефону. Я боюсь, что речь шла обо мне. Я любила смотреть, что находится за забором, стремилась обойти школу, чтобы взглянуть на задний двор.

Марк, как снайпер, держит на мне прицеле издалека.

Я вышла из туалета, пыталась не бежать, но ноги сами ускорялись к двери моей комнаты.

Скрип петель, снова мёртвая тишина, холодок по спине, узел в животе, зубы сжались, глаза прикрылись.

– Откуда ты?

Голос Марка за моей спиной.

– Из туалета. Я записала свой выход, – тело становится заряженными проводами, оно готово выпускать ток.

– Хорошо, иди.

Дышать нормально не смогла и в комнате. Меня бил мандраж от страха. Я узнавала об отношениях отца и сына всё больше. Тарас не может сказать, что его сын сильнее других. Почему? Боится, что сын превзойдёт отца?

Урок разговора прошёл спокойно, тренировки хорошей речи рассмешили даже Наташу. Говорить правильно, когда во рту круглые орехи сложно, но забавно. Дона и Марьяна позволили нам смеяться на уроке, и на перерыв мы вышли с хорошим, приподнятым настроением. Но успокаиваться пришлось быстро.

Тарас на уроке сексологии нарисовал на доске мужской орган, и начал рассказывать анатомию члена. Кончик указки останавливался на одной из детали нарисованного органа, и учитель произносил название. После изучения анатомии члена, мужчина заставил всех срисовать член с доски в тетрадь. А после начал проверять, у кого рисунок вышел лучше.

На проверку он позвал своего сына, который не мог сдерживаться и издевательски смеялся, рассматривая рисунки учениц.

Многие темы уроков были придуманы беспощадным мужчиной ради своего развлечения, и сегодняшний день не исключение. Карие глаза Тараса насмешливо наблюдали за реакцией учениц и Марка.

Марк взял мою тетрадь в руку. Сначала он ухмыльнулся одной стороной губ, потом второй.

– Хорошо, что мой не такой кривой, – он покачал головой, но плюс мне поставил.

После разговора Марка по телефону, я старалась не разглядывать его лицо, но мне не удавалось. Я нашла на его высоком лбу пару родинок. И на ушной раковине совсем мелкие, коричневые пятнышки. А ещё в глазу, который вишнёвого цвета, есть жёлтые полоски, они проявлялись, когда Марк смеялся, или при попадании солнечных лучей в глаз.

И от него обалденно пахло, я впервые испытала от запаха необычное колебание пульса. Я чуть не встала с жёсткого стула и не пошла за Марком, чтобы понюхать подольше сладкий запах весенних цветов.

После Марка, Тарас перепроверил рисунки, но не стал менять оценки сына. Три длинных волоса с бороды Тараса остались на бумаге в клетку. Мне стало противно, и я сдула их, поморщившись.

– Похвалить вас или не надо? – напоследок спросил мужчина, раскидывая руки в стороны.

Лиза подняла руку, но Тарас не дал ей сказать.

– Идите вон.

Мы с удовольствием покинули кабинет. Наташа подошла к окну, поглаживая голову, она плакала. Я подошла к ней поближе, но не впритык. За её спиной, на улице, Марк разговаривал с Кристиной.

– Волосы ещё вырастут, не переживай, – попыталась поддержать, но не осмелилась посмотреть на её яйцевидное лицо. Мой взгляд направлен за окно.

– Ты ничего не понимаешь! У меня никогда не было коротких волос, даже такой кошмарной причёски как у тебя.

Наташа пока себя не потеряла, в ее глазах всё также искрилось высокомерие. Я обрадовалась, что она всё ещё в своём уме.

Кристина приобняла Марка, что-то взяла из его рук и пошла в школу. Учительница повернулась на парня, почти зайдя в здание обучения. Пришлось подойти к окну поближе, чтобы увидеть девушку. Марк отрицательно покачал головой, смотря на учительницу, и Кристина вошла внутрь.

Парень сделал шаг назад, прикладывая к бровям прямую ладонь. Он смотрел на меня. Я была замечена.

«Ангелина, отвернись», – сказала я себя.

Но я не могла. Каблуки туфель прилипли к полу, взгляд закрепился на его глазах, незаметная тонкая нить привязалась от меня к Марку. Я не видела её, но ощущала, как свербит в груди от закрепления моей душевной паутинки к его отчуждённому взгляду.

Меня дёрнули за плечо и толкнули вниз, чтобы я упала. Разные глаза не отпускали меня и тогда, когда я упала на колени: я всё так же смотрела на Марка, как и он на меня. Неразделимым. Неразрывным. Взаимосвязанным взглядом.

– Тебе нужно на урок, что ты здесь делаешь? – Кристина стоит надо мной. Она берёт мой подбородок в пальцы, и поворачивает мою голову на себя. Марк исчезает, появляются ноги учительницы.

Я не ощущала боли в коленях и жжения на коже, пока не пришла в себя.

– Я не хочу делать этого, но ты должна быть на уроке, – я подняла взгляд на Кристину, она посмотрела за окно, кивнула и вынула из кармана пиджака прозрачный пакетик с чем-то мелким, рассыпчатым. – Наказана, – дрожащим голосом промолвила она и взяла из пакетика щепотку чего-то чёрного.

Взмах рукой в мою сторону – режущая боль в глазах, слёзы обильно потекли на щёки. Першение в горле, раздирает в носу, но не чихнуть.

Визжу, хватаясь руками за лицо. Глаза не открыть, точно бы слизистую оболочку сожгли. Кашляю, не могу сделать вдох, от этого сухость в горле возрастает. Дёргаюсь на полу, как червяк на которого наступили. Перестаю чувствовать глаза, забываю, как дышать. Раны на губах усиленно щиплет, я чувствую, с них потекли ручейки крови. Кричать – всё, что в голове, остальные мысли затерялись в боли и жжение. Но крик не выходит, лишь кряхтение. Я в полуобморочном состоянии.

– Ангелина, Ангелина, – голос Кристины пробирается в голову, но он тихий, в отличие от моих стонов.

Она пытается помочь встать, но я не хочу этого делать, мне нравится лежать на холодном полу, и бить себя по лицу, размазывая по коже слёзы.

– Зачем я послушала его, – не могу знать, плачет ли она, ведь глаза не открыть. Больно, как от шквального огня.

От ощущения ослепления я оказалась в дезориентации, но Кристина подняла меня и куда-то повела. Через миллион секунд, как мне показалось, я почувствовала воду на лице, и через долгие минуты, но глаза открыла. Размытое лицо Кристина прямо передо мной. Она гладит меня по голове, и кого-то проклинает, медленно двигая губами.

Учительница привела меня в класс и посадила на место. Я не могла писать, глаза ещё полностью не восстановились, я видела сквозь матовую плёнку.

Я заслужила наказание. Я не пришла на урок вовремя, ведь меня остановил Марк, он смотрел на меня с улицы, и я не могла… Нужно признаться… Я не хотела отворачиваться.

Под конец урока этикета, я смогла запомнить на слух разновидности скатертей, вилок и ложек. По чуть-чуть я вливалась в эти знания, и чувствовала, как они начинают мне нравится. Голос у Кристины приятный, ритмичный и нежный, она говорит с нами, как человек с человеком, как женщина с женщиной.

Не хочу меняться, но не могу сопротивляться демонам, которые считают, что лучше выучиться и забыть школьные дни в доме нового мужа.

Губы воспалились, я шевелила их с трудом. Глаза приходили в себя, но медленно. На физкультуре я видела всё ещё нечётко. Марк проводит разминку, а мне сложно разглядеть, какую позу мы принимаем. Он лежит, я продолжаю стоять. Он встаёт, я ложусь. Парень молчал, ничего мне не говорил, он же видел, что со мной случилось, но разве его это волновало.

– Десять минут по кругу.

Спортивное поле находилось за зданием школы. Вся поверхность в искусственной траве, что давно отцвела. Около ограждения поля трава покрашена в коричневый цвет по кругу. Это место предназначалось для бега. Мы выстроились с девочками за полосой с большими буквами старт, и ждали разрешения Марка.

– Десять минут. Я не скажу, когда оно кончится. Сами посчитайте, – хлопок в ладоши.

В минуте 60 секунд, буду бежать и считать. Десять минут это долго, когда практически ничего не видишь – ещё дольше.

Бегу не спеша, спешить-то и некуда. Вот если бы я сбежала за ворота школы, то ускорилась бы.

Мимо меня пробегают девочки, они боятся, что их накажут за медленность. Но такого указа не было, так что бежим ещё восемь минут.

В лёгких осталось то, что Кристина в меня кинула, поэтому задыхаться я начала раньше других.

Лёгкие стиснулись, уменьшились до горошины, воздуха поступало мало, недостаточно для обычного человека.

Тело шатало по сторонам, глаза снова заслезились, я предчувствую беду. Врезаюсь боком в забор, руку царапают прутья, я падаю, прокручиваюсь по колючей коричневой полосе, хватаюсь за лодыжку, начинаю реветь от боли.

– Ангелина, какого… – Марк не договаривает, подбегает, оценивает повреждения кожи руки, хватая руку за локоть и приподнимая.

На сегодня мне хватит. Я ослабела и заревела, вырывая раненую руку. Ложась в позу эмбриона, я держалась за подвёрнутую лодыжку, и лила слёзы. Не хотелось никуда уходить, мне нужно отдохнуть. Морально я выматывалась, сдавалась, ломалась.

– Бегайте, пока я не вернусь, – указал Марк, хватая меня на руки.

Я не дёргалась, когда его сильные руки подняли меня, поправили, немного подкидывая. Его раздражали мои всхлипы, от Марка исходили тяжёлые вздохи, он закрывал глаза, потом открывал их и закатывал.

Я обняла его за шею, чтобы не упасть, и неосознанно коснулась пальцами коротких волос. Они покалывали, слегка впивались в кожу, и мне так стало от этого приятно,

что я уложила ладонь на его затылок. Марк молчал, ни одного слова, чтобы остановить поглаживания его головы моей рукой.

 Пальцы Марка, скользящие по бёдрам, восстанавливали душевное равновесие. Я понимала, что он накажет меня за раны, и сердце, бурно стучащие, тоже готовилось к ужасу последствий.

– Как ты могла на ровном месте свалиться, – он внёс меня в дом. Я закрыла глаза, чтобы не видеть гостиную, которая мне изрядно надоела.

Такие плавные движения, когда меня несут, такие тёплые руки, на которых я лежу, такие нежные подушечки пальцев, скользящие по голой коже, где вздёрнулась блузка.

– Что ты теперь сделаешь со мной? – щека прижалась к мокрой майке парня. Я открыла глаза, вонзаясь взглядом в его острый подбородок.

– Накажу.

– Как?

– Оставлю без ужина.

– И всё?

Слишком просто. Не верю.

– Ты уже лишилась нормального зрения на целый день.

– Куда ты несёшь меня?

– В свою комнату. Замажу твои раны, чтобы не осталось шрамов.

Я посмотрела на предплечье, где кожа приобрела красный оттенок, с мелкими и крупными царапинами. Щиплет, но не критично. После сожжения глаз, это мелочи.

– Спасибо.

Он поднимается на второй этаж, аккуратно ступая на ступеньки. Марк опустил голову, чтобы взглянуть на меня. Эти веснушки, глаза, родинки, смуглая кожа… Во мне приятный зуд, сквозь злость он пробирается к сердцу, помогает успокоиться, останавливая сердцебиение до одного удара в полминуты.

Глаза Марка близко, губы приоткрылись, я вижу его язык, который проводит по зубам… Вдруг парень спотыкается об ступень, не подняв ногу до конца. Он задёргал меня в своих руках, попытался удержать равновесие, но всё равно начал падать. Бережно положив меня на ступеньку, он рухнул и стремительно покатился кубарем по лестнице. Хорошо, что мы были на середине, а не в самом верху лестнице.