книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Ребекка Миллер

Семь женщин

Посвящается Д.

Грета

Однажды утром Грета Гершкович посмотрела на туфли своего мужа и с поразительной ясностью поняла, что хочет с ним расстаться. Туфли были простые, недорогие – коричневые, на шнуровке. Грета носила остроносые туфли на низком каблуке из крокодиловой кожи. Ли недавно исполнилось двадцать восемь, он был ровесником Греты. Светловолосый и широкоплечий, тонкая талия при росте шесть футов. Щеки его были покрыты оспинками, но это отнюдь не портило лица. После окончания школы Ли работал в газете «Нью-Йоркер». Его работа заключалась в изучении достоверности фактов. Параллельно он трудился над диссертацией, объем которой перевалил за тысячу сто страниц. Диссертация была посвящена исследованию двух первых отчетов об арктических экспедициях девятнадцатого века и тому, как в этих отчетах отразилась жизнь викторианского общества. Особый акцент делался на каннибализме. Ли был добрым и спокойным человеком. Грета знала: если он когда-нибудь разлюбит ее, то пойдет к психотерапевту, и с его помощью проблема будет решена. За себя она в этом смысле поручиться не могла.

Как-то раз, примерно за год до эпизода с туфлями, Грета шла по обшарпанному вестибюлю почтенной издательской фирмы «Уоррен и Хоу» в дешевых лодочках на шпильках, держа в руках растрепанную стопку из семи папок; в каждой лежал особый рецепт приготовления рисового пудинга. Тогда она редактировала книгу Тэмми Ли Фелбера под названием «Триста шестьдесят способов приготовления риса». Едва она бросила папки на стол, как ей позвонил Аарон Гелб, легендарный главный редактор «Уоррен и Хоу», мужчина энциклопедических знаний, всегда говоривший медленно, с неподражаемым юмором, изрядно приправленным пессимизмом.

– Миссис Гершкович, – со вздохом сказал он, и Грета представила печальные карие глаза с огромными мешками под ними. – Не могли ли вы быть так любезны зайти ко мне?

Грета взволнованно повернулась к зеркалу. На ней был коричневый костюм с юбкой чуть выше колена, и она вдруг подумала, не слишком ли это вызывающе. Когда она вошла, мистер Гелб сидел за письменным столом, подперев голову руками. Это была его обычная поза, когда он пребывал в задумчивости. Грета села напротив. Положив ногу на ногу, она почувствовала, как зашуршали нейлоновые колготки, и на всякий случай одернула юбку.

Мистер Гелб поднял очки вверх, долго тер глаза и вздыхал. Потом посмотрел за окно.

– Тави Матола хочет с вами пообедать, – сообщил он.

Тави Матола был модным писателем. Ему было тридцать три. Издательство, в котором работала Грета, отчаянно желало заполучить его. Менеджеры звонили его агенту, пытались подобраться к нему через друзей, но… Первый роман Матолы, «Голубая гора», рассказывал о любви Баунми, лаотянина-проститутки, и работника бензозаправочной станции из Алабамы по имени Рори. Роман получил премию Пен-Фолкнер[1] и разошелся миллионным тиражом.

– Со мной? – уточнила Грета.

– Он позвонил мне и сказал: «Я слышал, у вас есть превосходный редактор». Он имел в виду вас.

Грета никогда не редактировала ничего, кроме книг по кулинарии.

– Вы не догадываетесь, почему он мог так сказать?

– Может быть, он любит готовить? – предположила Грета.

Мистер Гелб едва заметно улыбнулся:

– Если обед пройдет на высоте, он готов сотрудничать с «Уоррен и Хоу». Если нет, потащит свою израненную душу куда-нибудь еще.

– Вот это да, – сказала Грета. – Очень странно.

– В час дня в четверг, в ресторане «Сенат», – сказал Гелб и, выдвинув ящик стола, вытащил большую упаковку таблеток от повышенной кислотности. – Наденьте брюки.

Грета встала. Когда она уже была у двери, Гелб добавил:

– Впрочем, надевайте что хотите… Откуда мне знать?

Бедный мистер Гелб…

В тот же день Грета отправилась в самый дорогой обувной магазин и купила лодочки из крокодиловой кожи на низком каблуке, расплатившись кредиткой. Конечно, такие туфли она не могла себе позволить, но ей нужно было почувствовать себя профессионалом, поэтому она не могла обойтись без них.

В четверг она надела красный костюм с довольно короткой юбкой – опять выше колена. День был прохладный и ясный, по-настоящему весенний. В запасе у нее оставалось двадцать минут, поэтому она дошла до Музея современного искусства и, словно сомнамбула, стала прогуливаться по заполненному покупателями магазину подарков, чувствуя, как от волнения сосет под ложечкой. Без трех минут час она покинула магазин, поспешно вошла в ресторан и села за столик в углу, зарезервированный секретаршей мистера Гелба. Чтобы выглядеть по-деловому, она вытащила из сумочки блокнот и открыла его на страничке со списком покупок: бананы, клементины, рис, туалетная бумага, батарейки, тампоны…

Оторвав, наконец, глаза от блокнота, Грета увидела стоящего рядом со столиком Тави Матолу.

– Грета Гершкович? – спросил он.

– Да… О, здравствуйте!

Грета встала и поправила заколку на затылке. Она ужасно смутилась. И зачем ей понадобился этот блокнот? Надо было просто сидеть и ждать.

Тави сел. Гладкая смуглая кожа, короткие курчавые волосы, стройный и плечистый… Грета вспомнила, что его мать – лаотянка, а отец – итальянец, солдат американской армии; вскоре после рождения сына он погиб. Беженцы… Тяжелая жизнь… Три сестры, две из них остались в Лаосе…

– Мне очень понравилась ваша первая книга, – сказала она.

– Кусок дерьма, – ответил Тави и закурил сигарету; в его голосе слышался легкий акцент.

– Думаю, это довольно типично… – продолжила она.

– Типично? Что вы имеете в виду? Сомнения?

– Ненависть к себе.

По лицу Матолы пробежала гримаса изумления. Выдохнув дым через нос, он уставился на Грету, как ребенок, в разговоре с которым незнакомец употребил домашнее прозвище. Грета почувствовала, как расслабляются ее мышцы.

– Тут хорошая паста, – сказала она и заказала стейк, жаренный во фритюре.

Снова гримаса и еще одно облачко дыма.

Они выпили вина. Обычно Грета за обедом не пила, но сочла нужным уступить желанию Матолы.

– О чем ваша новая книга? – спросила она. – Если вы, конечно, не против, чтобы поговорить об этом.

– О Лаосе, – ответил Матола. – О том, как выбирался оттуда. Я был совсем один.

– Наверное, страшно было, – сказала Грета. – Сколько вам было лет?

– Тринадцать.

– Много уже написали?

– Около ста страниц. А разве не я должен задавать вопросы?

– Не знаю, – ответила Грета.

– Расскажите о себе. Откуда вы родом?

– Я родилась на Манхэттене, ходила в школу Флемминга – это маленькая частная школа. Потом – в интернат, потом закончила колледж и поступила на юридический факультет университета, но бросила. Мой отец юрист, мы с ним не общаемся, а моя мать… словом, она умерла. Родители в разводе. В смысле, были в разводе. Мне двадцать восемь лет. У моего отца трехлетний ребенок.

Господи Всевышний, пожалуйста, сделай так, чтобы я заткнулась!

Грете принесли стейк, и она принялась терзать его ножом.

– Моя подруга Фелиция Вонг сказала бы, что вы великолепно срезаете лишний жирок, – сказал Матола, наблюдая за Гретой.

Ах, вот откуда ноги растут… Во время учебы в Гарварде Фелиция Вонг писала короткие рассказы, а Грета была одним из редакторов «Адвоката». Обладая чутьем на все лишнее, Грета беспощадно резала текст. Ее прозвали Мрачной Жницей. Но, как бы то ни было, каждый хотел, чтобы именно она прочесала его «нетленку». Так что в Гарварде Грета была, в некотором роде, звездой.

– У меня есть склонность к излишествам, – сказал Матола. – И мне нужно, чтобы кто-то пинал меня по заднице.

– Это я могу, – любезно сказала Грета, гадая, не гей ли он.

К тому времени, когда она вернулась в издательство, Тави Матола уже успел позвонить и сказать, что подпишет договор с «Уоррен и Хоу», если его книгу будет редактировать Грета Гершкович. Это было невероятно. Прощайте, рисовые пудинги. Все остальные редакторы пришли в ее закуток, чтобы поздравить с успехом. Мисс Пеллз, шестидесятипятилетняя женщина, работавшая в приемной главного редактора, в тот же день показала Грете, где будет ее новый кабинет – с дверью и окном.

Вечером Грету позвал к себе мистер Гелб.

– На следующей неделе мы пересмотрим ваш контракт, – сообщил он, глядя на нее с интересом и подозрительностью.

Все было, как во сне.

Когда Грета вернулась домой, Ли смотрел передачу о строительстве яхт. Она пулей влетела в комнату, бросила сумку на пол и прокричала:

– МАТОЛА ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я СДЕЛАЛА ЭТО!

– Потрясающе, милая, – сказал Ли, но от Греты не ускользнуло, что по его лицу пробежала тень. Она вдруг смутилась и покраснела. Потом они сидели на диване и негромко разговаривали о ее триумфе.

Грету распирала гремучая смесь радости и волнения. У нее даже голова разболелась от этого. Ей захотелось выйти на воздух, а еще лучше – пойти куда-нибудь, рассказать о сногсшибательной новости друзьям, напиться и таким образом отпраздновать победу. Она вспомнила о вечеринке, которую устраивала ее старая подружка из Экзетера, девушка по имени Мими. Мими была высокой и худенькой, со светлыми, почти белыми волосами. На нее было больно смотреть – настолько она была хороша. Но при этом ей не хватало уверенности в себе, и она то и дело попадала в какие-то религиозные секты, что немного утешало Грету. Сама Грета была невысокого роста, ноги у нее были короткие и мускулистые, волосы темные и густые, глаза карие и узкие, а губы чересчур пухлые. Но она была обаятельная. Многие мужчины находили ее сексуальной, хотя чаще всего бросали ее ради девушек вроде Мими. Хрупких.

На вечеринке Ли разговаривал с двумя знакомыми драматургами, которых Грета тоже знала. Некоторое время она постояла рядом с ними. Ее муж настолько осторожно подбирал слова, что ей казалось, паузы длятся бесконечно. Такое кого угодно может взбесить. Обычно неторопливая речь мужа заводила Грету сексуально, но уж точно не сегодня. Она пожала руку Ли и пошла прогуляться по квартире. Дверь в спальню Мими была открыта, и Грета вошла туда, чтобы посмотреть фотографии, которые заметила, проходя по коридору. Все, что было связано с Мими, всегда вызывало у нее любопытство.

Когда она разглядывала портрет в серебристой рамке с изображением индуса в длинном балахоне, позади нее раздалось шуршание. Обернувшись, она увидела Оскара Леви. В Гарварде Оскар был ее поклонником, но она никогда не спала с ним. Он был смешной, немножко нытик и после окончания университета играл в составе первых скрипок какого-то серьезного оркестра. Какого именно – Грета не помнила.

Оскар был одет в черную водолазку и мятый твидовый пиджак серого цвета; в руке он держал стакан пива.

– Оскар! – сказала Грета. – Господи, ты меня напугал.

– Ты меня тоже, – улыбнулся он.

Они немного поболтали, усевшись на неприбранную кровать Мими. Комната пропахла благовониями. В голосе Оскара появилась незнакомая мягкая нейтральность. Он разговаривал с Гретой так, как говорят с психами или онкологическими больными. Она поняла, почему он избрал такой тон, – его бывшая сокурсница оказалась неудачницей. Со своего места Грета видела Ли. Заметно было, что он с трудом поддерживает беседу. В такие минуты он всегда искал ее руку, словно ребенок, который боится потеряться в толпе.

– Я узнал о твоей матери. Мне искренне жаль… – сказал Оскар.

– Спасибо, – холодно ответила Грета, глядя на маленькую родинку над верхней губой Оскара.

– Твой муж, похоже, славный парень, – добавил Оскар. – Я только что разговаривал с ним.

– Он меня никогда не бросит, – шокированная собственной откровенностью, Грета покраснела.

– Не самая веская причина для того, чтобы…

– Не это главное. Я люблю его. Он забавный. Нам хорошо вместе. И он прекрасный человек.

– Понимаю, понимаю, – кивнул Оскар.

– А ты как? Ты…

– Господи, нет! Мне всего двадцать восемь!

– Мне тоже, Оскар. А подружка у тебя есть?

– Да. Мы не слишком часто видимся. Она играет в Бостонском симфоническом. А я в Бруклинском.

– О!

Завуалированное хвастовство Оскара (Бруклинский оркестр!) вызвало у Греты раздражение.

– А ты по-прежнему работаешь в этом издательстве… – Оскар замялся.

– «Уоррен и Хоу». Знаешь, мне только что сообщили, что я буду редактировать новую книгу Тави Матолы, – сказала Грета.

Повисла пауза.

– Это тот, что написал «Голубую гору»?

– Да.

– Здорово. Просто потрясающе! – В глазах Оскара зажегся интерес. Теперь он смотрел на Грету так, словно ноги у нее удлинились на несколько дюймов.

Грета вдруг разозлилась и встала.

– Мне нужно вернуться, – сказала она.

Подойдя к мужу, она положила голову ему на плечо, их руки встретились.

В десять часов вечера Ли уехал домой: ему нужно было рано вставать, чтобы созвониться с автором из Новой Шотландии и проверить факты, изложенные в статье о ловле летучих рыб. Грета задержалась еще на час. Она рассеянно разговаривала с гостями и наблюдала за Мими, которая хихикала не переставая. Мими была в оранжевом балахоне до пят, на шее у нее болтался медальон с фотографией какого-то старика.

Когда Грета направилась к выходу, Оскар пошел за ней.

– Хочешь, возьмем такси на двоих? – предложил он.

По дороге к центру, в тот момент, когда машина проезжала мимо парка, Оскар наклонился и поцеловал ее. Грета разжала губы, ее язык уподобился улитке, робко высунувшейся из раковины и рожками обследующей чужой рот. Она почувствовала легкий металлический привкус. Такси остановилось перед домом, где жил Оскар.

– Пойдем ко мне, – прошептал он.

– Я не могу, – ответила Грета.

Ей хотелось домой. Она решила притвориться, будто ничего не было.

– Пойдем. Просто поговорим.

– Нет. Извини. Пожалуйста.

Грета потянула на себя дверцу машины.

– Угол Девятой улицы и Первой авеню, – сказала она водителю.

Машина тронулась. Грета закрыла глаза, откинулась на спинку сиденья и начала ругать себя. Черт, черт, черт, думала она.

После свадьбы Грета ни разу не оступалась, но раньше… Раньше, пожалуй, да.

Три года назад, за семь дней до брачной церемонии, она сидела в кафе неподалеку от Колумбийского университета и читала, когда к ее столику подошел молодой человек в винтажном твидовом пальто. Он спросил, нет ли у нее сигареты. На вид ему было около тридцати, стройный, явно еврей, и, похоже, простужен. Позади него, в мягких сумерках за окном, кружился снег.

– Я не курю, – ответила Грета.

– Очень плохо, – сказал молодой человек.

– Если честно, я считаю, что меня стоит с этим поздравить, – сказала Грета.

– Почему? Вы что, бросили?

– У меня никогда не было особой привязанности. Я курила время от времени, а потом вдруг почувствовала, что это просто идиотизм.

Ну и ну, подумала она. Оскорблять людей, особенно мужчин, было для нее своего рода флиртом. Она делала это по инерции, бессознательно и, уже поступив в университет, поняла, что по этой причине у нее было так мало романов.

– То есть, – пытаясь исправить положение, добавила она, – ничего идиотского в этом нет… Вернее, не было бы, если бы я курила всерьез. Тогда было бы жалко…

Молодой человек смотрел на нее с удивлением.

– Простите, – проговорила Грета, покраснев. – Я только что с сеанса у психотерапевта. Сама не понимаю, что говорю.

Она пожалела о том, что не едет в метро. В метро легче прекратить разговор.

– Вы не должны извиняться, – рассмеялся молодой человек. – Курение действительно дурацкая привычка, и я собираюсь бросить, когда мне исполнится тридцать.

– А когда вам исполнится тридцать?

– Через семь дней.

– Двадцать третьего?

– Да.

– А я двадцать третьего выхожу замуж.

– О! – проговорил молодой человек и отвел взгляд. – Потрясающе! Может, нам стоит отпраздновать вместе?

– Да. Вечеринка в честь воздержания от курения.

– Ладно, удачи вам.

– Спасибо.

Молодой человек подошел к стойке и попросил чашку кофе. Грета раскрыла книгу. Краешком глаза она наблюдала за незнакомцем. Получив свой кофе, он сел и вытащил из потрепанной кожаной сумки, болтавшейся у него на плече, авторучку и какие-то бумаги. Похоже, он совсем забыл про нее. «Замужняя – значит, невидимая», – подумала Грета, допила кофе и надела тяжелое пальто из верблюжьей шерсти. Проходя мимо незнакомца, она сказала:

– Пока.

– Пока, – отозвался он с приятной улыбкой – такую обычно приберегают для замужних женщин и тетушек.

На улице совсем стемнело. Все мысли Греты вертелись вокруг молодого человека, сидевшего в кафе. Словно загипнотизированная, она зашла в винный магазинчик на углу и попросила пачку легкого «Кэмела». Три доллара семьдесят пять центов! Он бросила курить, когда «Кэмел» стоил доллар семьдесят пять. Расплатившись за пачку, она сунула ее в карман. На обратном пути ветер дул ей в лицо. Она открыла дверь кафе, подошла к молодому человеку, который в это время что-то быстро строчил в записной книжке, и положила перед ним пачку сигарет. Наверное, со стороны она выглядела как охотничья собака, кладущая куропатку к ногам хозяина. Молодой человек улыбнулся. Потом они почти час курили и разговаривали. Его звали Макс. Он учился на богословском факультете в Колумбийском университете и хотел стать раввином. Услышав об этом, Грета удивленно вскрикнула:

– Вы совсем не похожи на раввина!

– Я не ортодоксальный иудей, – усмехнулся он и положил руку ей на бедро.

Грета позвонила Ли из таксофона и сказала, что переночует у подруги («Той самой, что на нашей свадьбе будет подружкой невесты»). Остаток недели представлял собой клубок приготовлений к торжеству и встреч с Максом. Грете и в голову не приходило отменить свадьбу из-за того, что у нее случился роман. Она четко разделяла эти две истории; они сосуществовали словно в двух вселенных-близняшках, разделенных громадными космическими расстояниями. Напрягало только то, что Грета уставала от челночных поездок на окраину Нью-Йорка к Максу, а оттуда в центр, к Ли. Помимо бурного секса неделя запомнилась бесконечными примерками, девичником и простудой, подхваченной от Макса. Про Макса знала только самая лучшая, самая верная подруга Лола Сандули и считала, что все это совершенно безобидно. Просто Грета была Гретой. И точно: к концу безумной недели, выкуривая последнюю сигарету со своим любовником в венгерской кондитерской, за час до того, как нужно было ехать в аэропорт (свадебная церемония проходила в Огайо), Грета думала только о том, все ли нужные вещи упакованы, не забыла ли она чего-нибудь. Она ужасно волновалась из-за предстоящего торжества и была невероятно влюблена. В Ли. Да, конечно, эта неделя с Максом была просто великолепна, но теперь ей хотелось, чтобы он исчез.

Однако Макс никуда не исчезал. Он сидел и угрюмо смотрел на свою чашку с кофе. Худой, бледный, с курчавыми черными волосами, он был похож на Христа-испанца. Наконец он подал голос, чем отвлек Грету от нервных раздумий:

– Он хотя бы еврей?

– Нет. Какое это имеет значение? – раздраженно спросила Грета.

– Это имеет значение.

– Ты действительно раввин, – улыбнулась она.

– Ну, – печально произнес Макс, – я надеюсь, ты счастлива.

И дернул ее черт целоваться с Оскаром Леви… Гадость какая…

Такси мчалось по Бродвею, извергая выхлопные газы. Щеки Греты горели от стыда. По правде говоря, уже некоторое время она смутно сознавала странную темноту, подкрадывающуюся к ее сознанию. Она не могла подыскать названия сгущающемуся мраку – по ощущениям, что-то вроде дыры, пустоты, в которую могло шагнуть нечто чужое, инородное. Немного похоже на чувство голода.

* * *

Когда она пришла домой, Ли спал. А когда проснулась, он говорил в гостиной по телефону.

– Черный кон-на-ма-раг, – донеслось до нее, – предназначен для… Понятно. Исключительно для этого? Хорошо. Хорошо, да…

Грета подошла к Ли, легла на пол и обхватила руками крепкие лодыжки мужа. Он наклонился и погладил ее по голове.

– Понятно, – сказал он. – Хорошо. Думаю, это все, мистер Конвей. Спасибо, что уделили мне время. Удачного улова вам сегодня. Пока.

Он положил трубку:

– Что случилось?

– Я паршиво себя чувствую.

– Хочешь, пожарю тебе блинчики?

Грета кивнула, забралась на колени к Ли и прижалась лицом к его груди.

– Я тебя так люблю, – сказала она.

Грета решила выйти замуж за Ли, когда они поехали в Огайо навестить его родителей. Семья Ли жила на границе с Кентукки, а у его школьной подружки, рыжеватой блондинки Келли, был очаровательный южный акцент и идеальные ноги.

– Почему ты меня любишь? – спросила Грета, когда они вместе рассматривали фотографии, на которых Ли был заснят играющим в футбол, получающим призы и держащим голубоглазую подружку за руку на выпускном балу. – Я ведь всего-навсего ужасный маленький карлик.

– Я люблю моего ужасного карлика, – сказал Ли и поцеловал ее в лоб.

Он действительно любил ее. Но у Греты возникли подозрения. Она стала ревновать Ли ко всем и всему из его прошлого. Ли в ее глазах приобрел могущество – могущество парня, в которого была влюблена девушка с длинными белыми ресницами, который вырос среди этих невероятных созданий – медлительных широколобых германцев, произносивших молитву перед едой, а потом вежливо обращавшихся к хозяйке дома: «Пожалуйста, передай мне хлеб, мама»; поразило ее и то, что они не выкрикивали за ужином свои идеи с таким видом, будто продают рыбу на базаре. Проведя в Огайо четыре насыщенных дня, Грета так влюбилась в Ли, что ей захотелось сбежать. Но они сыграли подобающую свадьбу в сельской церкви и Айронтоне, в ста ярдах от поля для гольфа, где Ли когда-то потерял девственность с девушкой с белыми ресницами. На Грете было пышное свадебное платье. После того как они произнесли брачные клятвы, она обернулась и увидела своего отца. Вид у него был раздраженный. В глазах Греты закипели слезы.

Аврам Гершкович был невысокого мнения о Ли Шнеевайсе. Он не считал его значительным человеком. В клане Гершковичей всем подобало быть значительными людьми.

У Аврама были острые белые зубы, зычный голос и горящие черные глаза. Стройный, ни грамма лишнего веса. Он был известным в стране адвокатов, человеком, который сделал себя сам. Он защищал тех, кого невозможно было оправдать. Его часто показывали в новостях. Он стоял на ступенях здания какого-нибудь суда и говорил: «Это решение – победа правосудия в нашей стране». Многие считали его столпом морали. Другие называли циником, которому плевать на виновность и невиновность и которого интересует только победа. Грета знала, что в ее отце есть и то, и другое.

Авраму Гершковичу исполнилось сорок, когда он женился на матери Греты, Марушке. Марушка была двадцатипятилетней полькой с нежными глазами. Она родилась в Аушвице за два года до прихода русских. Ее отец, профессор-этнолог, погиб в газовой камере за неделю до ее появления на свет. После войны мать Марушки тихо сошла с ума, а Марушка выросла в нескольких приютах. Эта история глубоко тронула Аврама. Он должен был спасти эту женщину, он должен был подарить ей красивую жизнь. Вдохновленный этой мыслью, он стряхнул с себя первую семью, словно листья, упавшие на свитер. Когда родилась Грета, он был без ума от нее. Она стала для него началом новой жизни – жизни, возродившейся из пепла. Образно выражаясь, он держал дочь над волнами на берегу. Грета и он были неразлучны. Бессознательно, словно распускающаяся почка, Грета переняла от отца ненасытность к жизни и стала инстинктивно сторониться печальной нежности матери, от которой исходил едва уловимый запах смерти. Потом, когда Грете исполнился двадцать один год (к тому времени она была амбициозной и строптивой студенткой юридического факультета), она, как обычно, приехала в Нантакет на летние каникулы с потрясающей новостью: ее статью об уголовных наказаниях должны были опубликовать в «Гарвардском юридическом журнале». Бросив сумки в прихожей, пропитанной с детства знакомым запахом мускуса и сухих цветов, она с видом победительницы вбежала в гостиную. Ее отец стоял у окна и смотрел на спокойное море. Легкий ветерок шевелил желтые шторы. Аврам обернулся и устремил на свою обожаемую дочь взгляд, наполненный незнакомой болью. Грета почувствовала, что она что-то прервала. На диване в другом конце комнаты, подперев голову руками, сидела молодая женщина. Она смотрела на Грету. У женщины были зеленые глаза, тонкие черты лица и темные курчавые волосы. Стройную гибкую фигуру подчеркивали белые льняные брюки и полосатая хлопковая футболка. У Греты до боли засосало под ложечкой.

– Где мама? – спросила она.

– Наверное, в кухне, – тихо ответил отец.

Грета повернулась и, едва шевеля ногами, пошла на кухню. Марушка стояла посередине кухни, беспомощно опустив руки. Ее хрупкая фигурка была изящной, как у танцовщиц Дега. На лице застыло выражение оторопелого смирения. Будто бы ей наконец вручили смертный приговор, которого она ожидала всю жизнь. Грета подошла к матери и обняла ее. Марушка стала такой легкой, почти бестелесной… Казалось, она вот-вот распадется на части в объятиях Греты.

После развода родителей Грете было трудно сосредоточиться на учебе. Она отрешенно бродила по кампусу, часами сидела в кафе и смотрела в одну точку. Она перестала общаться с отцом и возвращала конверты с чеками, которые он присылал каждый месяц. А потом, в один прекрасный день, она бросила университет. Все потеряло для нее смысл. В ноябре этого года у Марушки обнаружили рак. Грета вернулась в Нью-Йорк, чтобы жить с ней, работала в нескольких журналах. В Нью-Йорке она завела пару любовников, но они ее бросили. Марушка умерла. Новая жена Аврама родила девочку. Потом одна подруга из Гарварда познакомила Грету с Ли. После первого же разговора с Ли Грете захотелось быть с ним все время. Он говорил с грубоватым акцентом выходца из американской глубинки, и она, слушая его, чувствовала себя в безопасности. То, что Ли напрочь был лишен амбиций, казалось ей высшим проявлением духовности.

Аврам воспринял новую жизнь Греты как личное оскорбление. Его восхитительная, талантливая дочь отдала себя какому-то ничтожеству! Ее простоватый дружок со Среднего Запада представлялся прямым доказательством вендетты, которую объявила ему Грета.

* * *

В ночь перед свадьбой Грете приснился сон.

Она была в доме в Нантакете с Ли и отцом.

Они вместе смотрели вечерний выпуск новостей, и вдруг отец небрежно проронил: «Думаю, после ужина я покончу с собой».

«Неплохая мысль, – сказал Ли, одарив Грету обожающим взглядом. – А я убью Грету».

Во сне Грета попыталась улыбнуться, хотя была напугана. Выскочив из дома, она помчалась к полуразвалившемуся амбару на вершине небольшого холма. Смеркалось. Тяжело дыша, она вбежала в амбар и мгновенно поняла, что это кибуц. За высоким столом стоял полный, неопрятно одетый мужчина.

«Пожалуйста! – воскликнула Грета. – Помогите мне! Мой жених хочет меня убить! Мне нужно позвонить в полицию. Можно воспользоваться телефоном?»

Мужчина раздраженно поднял трубку и набрал девять-один-один.

«Перезвоните мне», – сказал он и повесил трубку.

Грета подумала, что звонки по номеру девять-один-один, вероятно, очень дорогие. А потом к ней бросилась огромная толпа, и чьи-то руки запихнули ее в большущий фургон. Не успела она опомниться, как уже ехала куда-то с многочисленным семейством из кибуца. За рулем сидела женщина. Она была великаншей. Ее темные волосы, мокрые от пота, были собраны в неаккуратный хвостик. Склонив могучие плечи, женщина сжимала руль. Грета сидела впереди влюбленной парочки, парень и девушка то и дело целовались у нее за спиной. Фургон остановился около обшарпанного мотеля, и все пассажиры – в том числе около пятнадцати детей, – расталкивая друг дружку, вышли.

В ресторане Грета с тоской уселась на обтянутый дерматином и забрызганный чем-то липким стул. Она попросила стакан содовой, но никто не обращал на нее внимания, никто даже не поинтересовался, что она здесь делает. Все ели что-то мясное, отрывая куски руками.

Неожиданно появился мистер Гелб и сел напротив Греты.

«Я слышал, у вас плохи дела», – сказал он.

«Вовсе нет, – возразила Грета. – У нас все отлично. Просто он сказал, что убьет меня».

Тут вошел улыбающийся Ли. Грета с невыразимым облегчением бросилась к нему на шею. Как всегда, они были близки. Значит, это просто шутка! Но когда они с Ли, взявшись за руки, выходили из ресторана, встал отец семейства. Его огромный живот свисал чуть ли не до колен.

«Минуточку, – сказал он. – Вы должны мне двести долларов!»

«Что?» – возмутилась Грета.

«За обед, за бензин…»

«Но я ничего не ела!»

«Ладно. Тогда двадцать баксов за бензин. И за содовую».

Грета проснулась и расхохоталась. Ли лежал рядом с ней.

– Я только что видела самый антисемитский сон на свете. Это было так… О боже… Это было просто ужасно!

* * *

Как ни странно, Грета никогда особо не ощущала себя еврейкой. Родители ни разу не водили ее в синагогу. То, что они евреи, они воспринимали как нечто само собой разумеющееся – как то, что у них есть кожа. Школьная подружка Греты, Кейт Донован, была католичкой. Она жила этажом ниже Гершковичей в доме на Парк-авеню, и Грета часто ходила с ней в церковь. Во время службы она делала вид, что принадлежит к многочисленным веснушчатым родственникам Кейт.

Каждую неделю во время службы у Греты бурно разыгрывалось воображение, когда все рыжие Донованы вставали, чтобы принять причастие. Они выстраивались гуськом, друг за другом, а Грета стояла на коленях, глядя на то, как счастливые члены клуба ожидают своей очереди, чтобы получить вино и облатки. Она опускала голову и шевелила губами, притворяясь, будто на этой неделе не исповедовалась и потому не достойна принять Святые Дары.

Когда Грета размышляла о том, что это такое – быть еврейкой, она представляла темную комнату и старушку в кресле-качалке в углу. Почему – она сама не знала. Как-то раз они с Кейт лакомились сырым сдобным тестом в оранжевой кухне Донованов, и Грета услышала, как в соседней комнате мистер Донован сказал что-то про «проклятых евреев». А его жена тихонько проговорила: «Норман!» Грета густо покраснела, ей стало стыдно. Это был единственный момент в ее жизни, когда она почувствовала себя еврейкой, что называется, с головы до пят.

* * *

Первые два года ее замужества были настоящим блаженством. Они с Ли щедро украсили свою квартирку рождественскими гирляндами с маленькими белыми лампочками, обтянули потрепанные диваны плотной белой тканью. Они отдраили полы наждачной бумагой и развесили по стенам картины, нарисованные их друзьями. Грета устроилась литературным редактором в издательство «Уоррен и Хоу». Через некоторое время мистер Гелб спросил у нее, известно ли ей что-нибудь о кулинарии. Грета кое-что знала – Марушка научила ее готовить. Так она получила повышение. На самом деле ей было все равно, но лишние деньги не могли не радовать. Грета с облегчением почувствовала, как амбиции выходят из нее, будто гной из вскрытого нарыва. Она перестала желать других мужчин. Ей захотелось родить ребенка. Она собиралась вести простую, пристойную жизнь. Замужество подействовало на нее, словно волшебное заклинание.

* * *

Книга Тави Матолы о его бегстве из Лаоса была наполнена болью и написана превосходно, но в ней попадались лишние слова и невнятные куски. Тави уговорил Грету не стесняться и делать радикальные предложения по переработке рукописи. Они встречались пару раз в неделю. Красные стены квартиры Тави создавали у Греты такое ощущение, будто она хирург, проникший внутрь тела пациента. Предложения, написанные Тави, опутывали ее, словно кровеносные сосуды. Она рассекала вены, и они кровоточили словами.

По вечерам, когда она смотрела на Ли после нескольких часов работы над рукописью, ей было трудно сосредоточить взгляд. Казалось, и голос Ли стал звучать тише. Грета часто ловила себя на том, что просит мужа повторить сказанное, в итоге они оба стали беспокоиться насчет ее слуха.

Как-то вечером, когда они молча ужинали, Ли спросил:

– Сколько времени понадобится Матоле, чтобы закончить книгу?

– Понятия не имею, – ответила Грета.

– Но ведь на это может уйти несколько лет, верно?

– Не все пишут так медленно, как ты, – сказала Грета, но тут же сжала его руку и улыбнулась. Однако было поздно. Она его обидела.

В ту ночь Грета пролежала без сна несколько часов. Ли спал, забросив за белокурую голову длинные гибкие руки. Его лицо было совсем молодым. Даже во сне он выглядел невинным, как младенец. Грета покрылась испариной, она почувствовала во рту привкус помета и ощутила себя маленьким липким гремлином, пристроившимся рядом с Аполлоном. Она встала и пошла в гостиную, чтобы приготовить себе чай. На письменном столе в углу комнаты лежала диссертация Ли. Грета подошла, включила лампу. Как ни странно, ее потянуло к тексту. За время замужества она не раз читала фрагменты, но между ней и Ли существовало нечто вроде негласного договора: она не будет читать его диссертацию, пока он ее не закончит. Теперь же она с трудом удерживала себя от того, чтобы не начать вычеркивать целые абзацы. Текст так разбух от излишеств, что, казалось, вот-вот лопнет. Язык Ли представлялся Грете одновременно и наивным, и напыщенным, грешащим старомодными академическими красивостями. Она гадала, что удерживает Ли от того, чтобы наконец сократить диссертацию до приемлемого объема. Как только он станет доктором философии, ему придется искать работу преподавателя и он будет вынужден стать более подвижным. «Если бы только он позволил мне поработать над текстом хотя бы неделю, – подумала Грета, – к Рождеству он бы уже защитился». Но Ли ни за что не подпустит ее к своей работе и будет прав. Она слишком плохо разбиралась в теме его диссертации. Она разбиралась только в языке. Это было своего рода проклятие. «Почему он не может писать так, как говорит?» – подумала Грета. Чайник закипел. Она отошла от стола.

* * *

Через несколько дней Тави сидел на полу у себя дома и читал пометки Греты. Вдруг он спросил:

– А как твой муж относится к тому, что мы так работаем?

– Я думаю, нормально, – ответила Грета, сидевшая на диване.

– Почему он не ревнует? – спросил Тави с притворной обидой.

– Я ему сказала, что ты гей, – с издевкой произнесла Грета.

– Ты так думаешь?

– Точно не знаю.

– Я тоже, – сказал Тави и любовно погладил босую ступню Греты.

Она соскользнула с дивана и села рядом с ним на ковре. Они стали целоваться, исступленно гладя друг друга. Грета ограничивалась спиной Тави. Почему-то ей было стыдно прикасаться к нему ниже пояса. Через некоторое время они замерли и, тяжело дыша, уставились друг на друга.

– Хочешь сока? – спросил Тави.

Он налил ей сока, и они вернулись к работе.

Шли недели, и время от времени они начинали целоваться. Они никогда не говорили об этом – просто бросались друг другу в объятия, а потом вдруг останавливались, будто машина, у которой заглох мотор.

Дома, занимаясь любовью с Ли, Грета чувствовала странные приступы жестокости. Ей хотелось бить его, царапать и тем самым вызвать ответную жестокость. Она мечтала, чтобы Ли прижал ее к матрасу и зубами порвал кокон, которым она себя оплела. Но ее мечты были тщетны. Он ни за что не стал бы так себя вести, не ударил бы ее, не оцарапал в ответ. Он бы обнял ее нежно и прошептал: «Что случилось, детка?» В эти мгновения Грете хотелось кричать от отчаяния. Она сжимала зубы, чтобы не закричать.

Однажды вечером Грета пришла домой от Тави в половине одиннадцатого вечера. Ли сидел в гостиной со своим другом Дариусом. Дариус редактировал сценарии для киностудии «Мирамакс» и всегда приносил забавные сплетни из мира кино. У него были серые зубы, и Грете он всегда казался жалким. Она поздоровалась с Дариусом и Ли, прошла в ванную, сняла с вешалки полотенце и бросила его на пол. Потом улеглась на полотенце, сняла колготки, трусики и занялась мастурбацией. Она не могла позволить себе думать о Тави, поэтому стала думать о незнакомом безликом мужчине, который трахает ее, прижав к стене. Она испытала восхитительный оргазм. Выйдя из ванной, Грета налила себе стакан апельсинового сока и села на диван.

* * *

Роман Тави Матолы назвали шедевром. Книга успешно продавалась. Тави тепло упомянул Грету среди тех, кому выражал признательность. Через неделю после того, как роман был обсужден в прессе, Грета получила предложение от другого издательства. Они приглашали ее на должность ответственного редактора за грандиозную зарплату. Грета дала Гелбу возможность предложить ей такой же оклад. Гелб отказался, и Грета с легким сердцем ушла на новую работу; Тави ушел вместе с ней.

Узнав об этом, отец Греты настоял на том, чтобы устроить вечеринку. Его квартира находилась на пересечении Пятой авеню и Девяносто шестой улицы – гигантский дюплекс с огромными картинами восемнадцатого века. Стройненькая жена отца подала Грете и Ли по бокалу шампанского. Трехлетняя Аня прижималась к ноге матери. Аврам вышел из кабинета, раскинув руки. Крепко зажмурившись, он обнял дочь. Грета много лет не позволяла отцу подходить к ней так близко. Жесткие черные волосы больно царапнули ее щеку.

Первыми прибыли супруги Марвин и Дот Грин, которых Грета знала всю жизнь. Марвин, невысокий, тихий и очень влиятельный человек, был одним из самых успешных банкиров-инвесторов последнего десятилетия. Дот, дерзкая блондинка из Майами, обладательница великолепных ног (на досуге она писала завораживающие рассказы о жизни высшего общества во Флориде в пятидесятых годах) резво подбежала к Грете и поздоровалась с ней так, словно встретила человека, пропавшего без вести во время кораблекрушения. Грета поняла, что на уме у Дот. С тех пор как она, дочь Аврама Гершковича и Марушки, бросила университет, ее, что называется, списали со счетов. Такое бывает с детьми, которые не настолько одарены или амбициозны, как их блистательные родители. Про Грету поговаривали, что она опустилась на самое дно – и вдруг такой невероятный успех, поднявший ее из мрачных глубин. Грета, всплыла на поверхность, словно пузырь, извергнутый из кишечника громадного электрического ската, и… оказалась среди акул.

Гости прибывали и прибывали, и вскоре стало ясно, что главный на этой вечеринке – Аврам. Это были его старые друзья, элита Нью-Йорка, блестящие адвокаты, политики и бизнесмены, и все до одного богачи. Грета выросла с их детьми. По-своему это было трогательно: Аврам демонстрировал друзьям, что его старшая дочь добилась успеха, что она вернулась к нему, что она его любит. В какой-то момент, во время ужина, кто-то пошутил, что все эти годы Грета притворялась мертвенькой, а теперь – поглядите на нее!

– Что ж, – сказал Аврам, – обняв Грету за плечи, – у каждого своя личная скорость.

Грета вдруг подумала, что в этой комнате она могла бы найти достаточно инвесторов, чтобы в один прекрасный день открыть свое собственное издательство. Ее взгляд упал на Ли. Склонив голову, он с умным видом слушал, что ему говорит элегантная пожилая женщина. Когда настало время уходить, Грета нигде не могла найти мужа. Наконец она обнаружила его в кухне, где он разговаривал с барменом. Оказалось, они вместе учились в колледже.

В такси, по дороге домой, Грета взяла Ли за руку.

– Мой отец поступил очень мило, устроив для меня эту вечеринку, – сказала она, ощущая в груди странную, чужеродную тяжесть. Было такое чувство, что кто-то уселся на нее верхом.

– Да, – кивнул Ли.

– Все гости – его друзья. Ты хорошо провел время?

– Да, хорошо, – снова кивнул Ли. – Теперь, когда ты закончила работу, может быть, мы выкроем время куда-нибудь ненадолго уехать?

– М-м-м… – пробормотала Грета, гадая, как он может до сих пор любить ее. Если и любит, то потому, что не знает ее. Она насквозь прогнила от амбиций, она – похотливый маленький тролль, демон, которого можно встретить на нижнем этаже ада, тот самый демон, который вырывает ногти у ростовщиков…

Когда Грета легла в постель, Ли медленно повернулся, притянул ее к себе и поцеловал. Он вдруг сильно возбудился. Грете было непросто ответить ему взаимностью. Перед глазами мелькали картины прошедшего вечера: лошадиные зубы Дот Грин, крепкие объятия отца, улыбка его жены, стоящей в дальнем конце комнаты… Потом, лежа на согнутой в локте руке мужа, она чувствовала себя защищенной – почти так же, как было, когда у них только-только начался роман. Это чувство быстро таяло, и Грета пыталась удержать его. Оно было дорого ей.

Утром, собираясь на новую работу, она приняла душ и оделась. Когда она вышла из ванной, Ли читал газету. Он успел сварить кофе. На столе лежал коричневый бумажный пакет со свежими кексами. Грета поцеловала Ли в макушку, взяла кекс, налила себе кофе, добавила молока и с удовольствием окинула взглядом кухонный стол из светлого дерева, белый фарфор, белую рубашку Ли, его золотистые волосы, освещенные ярким солнцем. Потом она опустила глаза и увидела его туфли. И вдруг ей в голову пришла пугающая мысль – ясная и жестокая. Слезы стыда наполнили ее глаза. Она собиралась выбросить своего прекрасного мужа, словно лишний абзац. Она импульсивно потянулась к Ли – так, будто споткнулась, – и схватила его за руку.

– Что случилось? – спросил он.

Но было слишком поздно. Грета почувствовала, как ее уносит прочь с громадной скоростью. Ее волосы откинулись за спину, кожа на лице натянулась и завибрировала. Она ничего не могла поделать.

Делия

Делии Шант было двадцать девять лет. У нее были густые светло-русые волосы и крепкие, тяжелые ягодицы. В синих джинсах она выглядела просто идеально. Грудь у нее была мягкая и слишком большая для ее небольшого роста. Прикус чуточку неправильный – верхние зубы немного выдавались вперед. Глаза зеленые, с прищуром. Она ходила очень прямо, расправив и немного откинув назад плечи, как мужчина. Курила она, держа сигарету большим и указательным пальцами. Через пять лет она бы выглядела на сорок, но пока смотрелась отлично и знала об этом. А еще Делия была грубая. Как-то раз она поколотила одного мужика в баре за то, что тот схватил ее за задницу. Заехала ему по физиономии. Он ударил ее в ответ, и она разбила стул о его башку.

У Делии было трое детей. Двое мальчиков и малютка Мэй. Мэй была грубиянкой, как Делия, и старший мальчик, Джон, тоже. А Уинслоу, средний ребенок, был мечтателем, и Делия волновалась за его будущее. Ее муж Курт работал стрелочником на железной дороге, змеившейся по городу. Работал, пока его не застали в рабочее время пьяным, и тогда он нанялся охранником в супермаркет «Сейфвей». Бывало, Курт поколачивал Делию, и она терпела это восемь лет – до тех пор, пока однажды вечером, за ужином, он не схватил ее за волосы и не начал бить головой по кухонному столу. В тот вечер на ужин была курица. Курт выбил Делии два зуба и запер ее в подвале. Потом он начал плакать у двери, как ребенок, испуганный тем, что натворил. Делия два часа лежала на бетонном полу и твердым, вразумительным голосом говорила мужу, что все в порядке, что она понимает, он этого не хотел, что все будет хорошо, как раньше, если только он откроет дверь. Напуганные дети рыдали. Их боль и страх наконец прорвали ее заторможенность. Слушать, как они кричат и зовут мать, и не иметь возможности их утешить – это было подобно тому, что тебя медленно убивают. Делия села, сжала голову руками и стала раскачиваться вперед и назад. Через два часа для нее перестало иметь значение, что она любит мужа и что ей некуда податься. Она твердо решила уйти и увести детей.

В конце концов Курт отпер дверь и молча ушел в гостиную со стаканом виски. Делия направилась в ванную, прополоскала рот, смыла кровь с лица, обработала ранки антисептиком. Потом уложила детей, пошла в кухню и стала складывать чистое белье. Руки у нее дрожали. Она слышала, как в гостиной всхлипывает ее муж. Курт ждал, что Делия придет и простит его, как обычно, но она не позволила себе сделать это. Через некоторое время Курт заснул. Делия подошла и несколько раз осторожно толкнула его, желая убедиться, что он действительно спит. Потом быстро сунула в чемодан кое-что из вещей и пошла в детскую. Мэй и Джон спали в своих кроватях, а Уинслоу не спал. Он смотрел в окно, на старый дуб. Ему нравилось слушать, как шуршит листва.

– Милый, – прошептала Делия, – нам нужно идти.

Уинслоу ничего не сказал, он просто встал с кровати и взял мать за руку. Распухшие глаза щипало от слез, но Делия старалась держаться.

– Умница. У нас мало времени.

Она взяла с кровати малютку Мэй, горячую и потную. Джон спросонья тер глаза.

– Папа пойдет с нами? – шепотом спросил он.

– Нет. Пока нет.

– Мы убегаем?

Джон обожал отца.

– Нам просто нужно уйти, Джон. Не выводи меня.

Делия тихо вывела детей из дома и усадила в машину. Она решила поехать в Таксон, где находился приют для женщин. Мимо этого приюта она проезжала не один раз. Бетонный барак без окон – более унылого здания ей и видеть не приходилось. На двери ни вывески, ни номера – ничего.

Нажав кнопку звонка, Делия услышала шаги за дверью. Было три часа утра. Щелкнули три засова. Дверь открыла крупная женщина с короткой стрижкой, в спортивных штанах и черной футболке с логотипом «Старбакс»[2]. Торопливо поманив Делию с детьми, она обвела взглядом улицу, потом закрыла дверь и задвинула засовы.

– Как думаете, за вами гнались? – спросила она.

– Нет, – ответила Делия. – Муш шпал.

Обнаружив, что говорит шепеляво, Делия вспомнила, что у нее выбиты зубы. Один глаз заплыл и почти ничего не видел.

Женщина смотрела на нее спокойно, но с болью в глазах.

– Утром вас осмотрят, – сказала она.

Дети Делии молчали, вглядываясь в глубь дома. Здесь пахло, как в школе.

Утром социальная работница сказала, что не может понять, как такая сильная женщина, как Делия, могла позволить, чтобы муж столько лет бил ее. Делия на минуту задумалась.

– Знаете, просто я очень терпеливая, – сказала она.

Социальная работница Делии не очень понравилась. Ее звали Пэм. Она была худая, с мелкими чертами лица и жидкими светлыми волосами. Она все время улыбалась, и из-за этого трудно было понять, что она говорит.

Как-то раз Делия курила, сидя на ярко-синем диване в вестибюле. Пришла Пэм. Держа в руках клипборд, она села на пластиковый стул напротив Делии. Делия не пошевелилась, сидела и смотрела на Пэм. Пэм, как всегда, улыбалась, не разжимая губ. За застекленной стеной по коридору туда-сюда ходили женщины в шлепанцах, похожие на депрессивных монахинь. Мимо пробежали Мэй и Джон, за ними – трое худеньких детишек в грязной одежде. Делия ощутила легкое раздражение – такое часто вызывал Курт, и ей захотелось ляпнуть какую-нибудь грубость.

– Наверное, это приятно – делать добро двадцать четыре часа в сутки, – сказала она.

– О, не знаю, – отозвалась Пэм. – Иногда я ничего такого не чувствую. – Улыбка с ее губ ненадолго исчезла.

– Это тебя огорчает, Пэм? – спросила Делия.

– Иногда, – кивнула Пэм. – Иногда.

– А посмотришь на тебя – и кажется, что ты никогда не огорчаешься. Ты будто всегда счастлива.

– У всех есть проблемы, Делия.

Последовала пауза. Делия гадала, какие у Пэм могут быть проблемы. Небось вещи в химчистке вовремя не готовы, а у нее грандиозное свидание.

– Ты никогда не любила мужчину, который тебя бьет? – спросила Делия.

– Нет. – Пэм покраснела.

– А дети у тебя есть?

– Нет.

– Тогда оставь меня в покое. Сил уже нет видеть, как ты каждый день улыбаешься так, будто только что проглотила большущий кусок дерьма.

Щеки и лоб Пэм покрылись лихорадочно-красными пятнами.

«Господи, какая же я сучка», – подумала Делия.

Пэм поерзала на стуле и уставилась в пол:

– Вы не подумали, где бы могли поселиться, когда уйдете?

В тоне Пэм появилась резкость. Делия чуть было не улыбнулась от облегчения. Да, она задела Пэм, но та все-таки постаралась этого не показать.

– Наверное, я могла бы пожить у отца…

На самом деле у отца она пожить не могла, но нужно же было хоть что-то сказать.

– Вы не думаете, что ваш муж может явиться сюда и устроить… Словом, не будет ли с ним проблем?

Делия фыркнула. Каждый день, с тех пор как она поселилась в приюте, Курт звонил в дверь и пытался уговорить сотрудниц впустить его, чтобы он мог хотя бы повидаться с детьми. Делия точно знала: как только Курт увидит детей, он сразу заберет их с собой, а если увидит ее, размозжит ей голову. Прошлое ушло безвозвратно, она отреклась от него одним поворотом ключа зажигания. Теперь проблема была в том, куда уехать. Делия голову сломала, пытаясь придумать, кто бы мог приютить ее с детьми. Кто-нибудь, кто живет далеко-далеко… Друзей у Делии было мало. За две недели в приюте ее навестил только один человек – ее мать Марджори. Она пришла, чтобы повидать детей и сказать Делии, что она всегда знала: Курт – мерзавец. Марджори неизменно носила бежевые костюмы.

Делия затянулась сигаретой:

– Да, с ним будут проблемы.

– Вы можете оставаться здесь, сколько потребуется.

– Блеск, – буркнула Делия. – Просто жуть, как мне здесь нравится.

Когда она увидела Пэм в столовой во время ланча, она похлопала по сиденью соседнего стула и дружелюбно протянула Пэм сэндвич.

* * *

Той ночью Делия долго не могла заснуть. Она перебирала в уме всех знакомых, которые уехали из ее родного городка Уинслоу. Был один парень, он перебрался в Альбукерк, но она не могла вспомнить, как его зовут. Отличницы, сестры Гэвел, переехали в Техас, но они с ней и в школе-то не больно знались, а тогда у нее все зубы были на месте.

Наконец в дальних уголках памяти Делия разыскала толстушку Фэй МакДоэрти. Фэй была жутко жирная. Она была изгоем, как и Делия, но по другой причине. Пожалуй, Делия была единственной в школе, кто хорошо относился к Фэй – не потому, что та ей нравилась, а потому, что все остальные ее ненавидели. Однажды Делия спасла Фэй, когда мальчишки из их школы стащили с толстухи эластичные трусы и, визжа от удовольствия, стали осыпать ее непристойностями. Несколько девочек стояли в сторонке и качали головой с таким видом, будто парни издевались над щенком. Делия подошла и ударила одного мальчишку в живот. Его звали Конрой. Он был хулиганом. Вывернутые внутрь коленки, короткая стрижка. Здоровенные ручищи торчали в стороны, при ходьбе он размахивал ими. Через пять лет Конрой сядет за убийство на семь лет, а тогда он валялся на земле, схватившись за живот. Остальные мальчишки разбежались, и Фэй торопливо натянула трусы. Она даже не взглянула на Делию. Просто подняла с травы учебники и пошла домой. Ее жирные ягодицы терлись одна о другую. «Утром позвоню ей, – решила Делия. – Если сумею разыскать».

* * *

Фамилия Шант рифмуется со словом cunt[3]. Делия, конечно, не поэтому стала школьной шлюхой, но что с того? Ее отец, Пит Шант, был единственным хиппи в городке Уинслоу, штат Аризона. В тысяча девятьсот семьдесят первом, когда ему было тридцать четыре, он отрастил длиннющие бакенбарды, завел овец и стал курить травку, которую выращивал собственноручно. Он всегда был неудачником, бедолагой, у него даже борода толком не росла. Ни на одной работе он не мог удержаться. Пит Шант очень много курил – слабое доказательство его принадлежности к мужскому полу – и однажды прочитал половину книжки Халиля Джебрана[4], отчего у него поехала крыша. Это, а также созерцание на экране телевизора тысяч юнцов, которым явно все было по фигу, но они устраивали марши против войны во Вьетнаме, обратило его в хиппи. Питу хотелось вечного детства. Он даже стал общаться с адвентистами седьмого дня – исключительно для того, чтобы вести с ними философские беседы. С парой сектантов он так подружился, что в один прекрасный день они привезли своих жен и детишек. Компания подъехала к дому Шантов – обшарпанному дощатому двухэтажному бараку с покосившимся крыльцом – и высыпала из своих «универсалов», все, как один, в джинсах с отутюженными стрелками. Пит угостил их лимонадом и попытался поучить кого-то из мальчиков играть на банджо. Женщины сидели, улыбаясь и негромко окликая своих аккуратно стриженных отпрысков. Делия смотрела на них через застекленную дверь. Она не хотела показываться им на глаза, потому что у нее недавно выросла грудь. Ни у кого из девочек в ее классе таких больших сисек пока не было. Делия выглядела смешно, как маленькая девочка, нацепившая мамин лифчик и набившая его ватой. Когда она смотрелась в зеркало, ей казалось, что у нее на груди выросли дыньки и растянули кожу. Еще она заметила, что на нее стали странно посматривать мужчины и почти все мальчишки в школе пытались остаться с ней наедине, чтобы облапить. Делия пока не привыкла к своей груди, она казалась ей чем-то инородным. Правда, порой она испытывала к ней почтение. Груди были какими-то волшебными предметами, и уж конечно, адвентистам седьмого дня их показывать не стоило. Вот почему она пряталась за дверью и наблюдала за гостями украдкой. Через пару часов, ближе к полудню, мужчины стали давать Питу советы – как привести свою жизнь в порядок. Один сказал: «Знаете, я понял, что, если регулярно стричь лужайку, краска на доме выглядит ярче». Другой: «Я, как побреюсь утром, так в меня словно пружинку вставили». Пит Шант для них был грешником, над которым стоило поработать. Беседа достигла апогея, когда главный адвентист, мужчина по фамилии Браун (он был в очках в роговой оправе, в рубашке с коротким рукавом и при галстуке) объявил, что Пит сгорит в аду, если не перестанет курить марихуану и вести неправедную жизнь. Пит вдруг заехал мистеру Брауну по физиономии и сбросил его с крыльца. Адвентисты поспешно уселись в свои «универсалы» и уехали. Потом Пит несколько дней переживал, поскольку уже давал себе обещание никогда больше так не злиться. Раньше он поколачивал жену, но уже давно этого не делал. Делия была особенно добра к нему в тот вечер, потому что видела, как он огорчен тем, что натворил. Вскоре после этого ее мать ушла. У нее на то были свои причины – большей частью, из области финансов и моды. Ей надоела нищета, надоело носить юбки из марлевки и повязывать голову банданой. Она пошла, купила себе бежевую юбку, блузку с воротником-хомутиком и устроилась на работу в страховую компанию. Делия решила остаться с отцом. Решила, что он без нее пропадет.

Уинслоу – маленький городок, и, хотя хиппи в Аризоне хватало, в ближайшей округе их не было – кроме Пита. Поэтому Делии пришлось здорово постараться, чтобы найти свое место в школе, не стать отверженной. Имея такую грудь, ей была прямая дорога в шлюхи, вот она и пошла по ней. Плюс к тому, ей нравилось целоваться. Остальное большого значения не имело – она пока не разобралась в механике. К двенадцати годам Делия лишилась невинности и научилась вести себя грубо – так, будто ей плевать, что о ней думают. Потрясающее это было чувство – переступить стыд и стать грубой. Делии это отлично удавалось. Остальные девочки ее боялись, хотя и презирали. Она казалась им загадочной и опасной, словно темная пещера. Мальчики ее тоже побаивались, но их к ней тянуло, как птиц к хлебным крошкам. Бывало, они останавливали ее в школьных коридорах, прижимали спиной к шкафчикам, заводили глупые разговоры, а она чувствовала их возбуждение. Делия стала наслаждаться своей властью над мальчишками. За спортзалом была комнатка, маленькая и темная, там горой лежали маты. В этой комнатке Делия и занималась своим делом. Мальчишки приходили туда во время уроков, и она их ублажала. Ей нравилось смотреть на их лица, когда они раскачивались вперед и назад, лежа на ней. Они были беспомощными, они находились у нее в плену. Делия не брала денег, это было ее хобби. Когда она приходила домой, в пустую кухню, делала сэндвичи с арахисовым маслом и желе себе и отцу, который обычно спал, обкуренный, в темной гостиной перед включенным телевизором, она вспоминала свои приключения, и это ее возбуждало. К ней как-то раз подошел даже учитель английского, мистер Кларк, и сказал, что хочет помочь ей с сочинением по прочитанной книге. Он пригласил ее прокатиться на машине. Машина остановилась у озера неподалеку от города. Делия, не говоря ни слова, положила руку между ног учителя. Трогая ее грудь, он тихо стонал, и Делия поняла, что мистер Кларк давно мечтал об этом. Потом он поставил ей отметку ниже той, что она заслуживала. Делия смирилась с этим, это было естественно.

* * *

У Курта были большие руки и припухшие глаза. Делия вышла за него в семнадцать, потому что он сделал ей предложение. А предложение он сделал потому, что ему была нестерпима мысль, что, кроме него, еще кто-то будет к ней прикасаться. Он все время хотел Делию и все время думал о ней. Особенно о ее заднице, красивой и пухлой. С такой задницей Делия вполне могла стать причиной дорожной пробки. Вот Курт, можно сказать, на этой заднице и женился. Фамилия Курта для Делии звучала, как пощечина: Вюртцл. «Да уж, – сказал отец Делии. – Еще хуже, чем Шант». Но мужнина фамилия к Делии не приклеилась. Она так и осталась Делией Шант, хоть и подписала сотни счетов как Вюртцл. Зато у нее появились оргазмы. В замужестве секс приобрел для Делии совсем другое значение. Теперь она просто упивалась властью над Куртом. Поначалу они действительно занимались любовью. Это и обмануло ее. Как говорится, она подняла забрало и влюбилась в мужа. А как только Курт это почувствовал, в их занятия любовью прокралась жестокость. Первое время звериная ярость мужа забавляла Делию, но вскоре она стала зябнуть от его холодности и поняла, что он ее презирает. Но было уже слишком поздно. Она его полюбила.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Премия, учрежденная в 1980 году международным ПЕН-клубом, традиционно вручается молодым литераторам. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Американская сеть кофеен, крупнейшая в мире.

3

Сучка, дрянь (англ.).

4

Джебран Халиль Джебран (1883–1931) – американский поэт, художник, философ, ливанец по происхождению. Наиболее известен его сборник духовных поэм «Пророк».