Времени ждать нет, а "Трубачёв" опять молчит. Сто процентов другую бабу нашёл.

"Саша, привет, всё думаю, как ты? Хорошо ли закрепился в Сильвине? А самое главное, как с работой?".

"Здоров, Дарьяна! У меня ок, работаю, вид на жительство получил. Ты как?"

"Кручусь в обычном ритме, хотела бы поговорить тет-а-тет, за пивом или кофе. Завтра после пяти, что думаешь?".

"Могу хоть сегодня".

"Давай звтр, после 17 час."

"Ок".

14 сентября, пятница

Утром все мысли о Роберте, моём юном беленьком счастье. Чёрный бесстыдник Тадеуш куда-то пропал. Наверное, снова курит в "Джипе" траву и клеит своих сучек. А Роберт всегда рядом, он проще и чище. Необъезженный он и неумелый, хотя в 22 года много ли будешь уметь? К обеду прислал СМС Саша "Трубачёв", напомнил о встрече сегодня вечером. И откуда такая прыть? Похоже, соскучился за женской лаской. А может, затевает игру? Альфред прав: сашины знакомства с военными подозрительны. Когда я рядом с шефом, его мысли логичны и здравы. Но когда одна, Альфреда порой жалею. Он словно последний воин крепости, в его лице готовность идти до конца. Интересно, какой он с женой? Дать любовь и успокоить способна лишь мудрая женщина, но с женой он страдает.

К пяти вечера я на площади Свободы. Саша увидел меня издалека и подбежал, как подросток. От балтийских мужчин улыбки не дождешься, а ухаживать начинают, когда с тобой ложатся в кровать. Но русский искрится радостью, поцеловал ручку. Бродим по Старому городу и болтаем – о самолетах, словарях, сигаретах. Наши шаги стучат по каменным мостовым, то вразнобой, то вместе, и я жду момента, когда они опять совпадут. Цок-цок-цок… Мы дошагали в запылённый квартал, где зелёные пластиковые столики стоят на тротуаре, как юные бойцы. Взяли с русским пиво и острую пиццу.

Пожалуй, юный блондинистый Роберт спокойнее Саши, но рассказывает всегда занудно: какие-то компьютеры, друзья, подорожание бензина. Саша быстрый, говорит взахлёб, я устаю от скорости. Зато слушать его – удовольствие. Завивает кружева русских слов, будто плетёт восточный ковер. Наверное, умеет соблазнять женщин, у него их много. Роберт – землекоп-оформитель, а Саша – волшебник: взмахивает палочкой и в воздушном вихре наливаются красками картины. Но когда хочу перебить, мигом замолкает и слушает. Нечастое качество у мужчин. Может, он не самой частой ориентации? Дело даже не в чуткости, а в том, что молчит про секс. Даже намёка нет в разговорах. Зачем тогда встретился?

Впрочем, наша беседа и без этого неплоха. Она течёт плавно, будто широкая река, и о темах можно не думать. Щебечем то по-русски, то по-балтийски. На Сильвин скоро навалится осень, вся эта серость и безнадёга. Но сегодня ловим последние светлые лучики, и наши разговоры – прекрасные проводы тепла. Лишь работа остаётся работой, а русский – русским. Если хочешь понравиться иностранцу, похвали его народ и язык. Кто у них, Пушкин? Это будет слишком банально.

– Саша, я мечтаю прочесть Пастернака на русском языке. Хочу выучить русский в совершенстве!

– Приятно слышать. Купим Пастернака и я тебе помогу.

После кафе пошли в "Собеседник", взяли ещё по 2 пива. Думала отработать с Сашей и успеть на концерт. Может, написала бы Роберту или Тадеушу, кто-то бы вдруг пошёл. Но "Трубачёв" прицепился, как клещ. Впрочем, что-то в нём необычное: вижу второй раз, а ощущение, будто знакомы давным-давно. Но про его дружбу с военными не успеваю спросить, нет хорошего повода.

Пока пьём, Саша говорит, что недавно завёл роман с одной местной выдрой. Она работает в Англии, а домой приезжала в отпуск. У неё тут и молодой любовник, и ухажёр-бизнесмен, а живет с постоянным парнем в Бирмингеме. Бывают же такие шлюхи! Никакой совести. И ведь когда он не ответил на СМС, я сразу поняла, что из-за бабы. Я ведьма, всё чувствую. Но теперь его приласкаю, больше ему страдать не придётся.

На концерт идем в клуб "Респект", где играют старички балтийского рока, группа "Поляроид". Дают по ушам так, что лопаются перепонки. Сидеть уже негде: заняты и столики, и второй этаж. Танцуем у сцены развязно, как школяры. Саша выписывает кренделя руками и ногами, потом вдруг хватает меня и крутит туда-сюда. Люди поглядывают недоумённо: в нашем возрасте надо быть поскромнее. Но Саша не обращает внимания на чужие взгляды. И в его свободе, в его дерзости делать, что хочется, есть что-то сильное. Мне кажется, мы похожи.

"Поляроиды" затянули вечный хит "Деревья без листьев": про осень, расставание и одиночество. И Саша прижимает меня сильно и властно, и кружит, взяв меня за бедра и раскачивая в такт музыке. Ни один мужчина в жизни не позволял себе вольностей так сразу. Только мой чёрный диктатор, мой Тадеуш. Помню, познакомились, когда заказал у нас колечко, и в тот же вечер в "Джипе" кое-что потребовал, а я не могла отказать. У Саши руки крепкие, как у Тадеуша или у моего командира во время прилива страсти. Но этот диктат, хоть и возбуждающий, а всё же немного другой: наверное, в этой властности есть кусочек нежности, которого нет ни у Тадеуша, ни у Альфреда.

Оглушительная музыка тосклива, а чёрные глазницы выходов суровы, когда мимо несётся хоровод незнакомых лиц. Лучи лазера судорожно вспыхивают в темноте и рождают цветную бурю. Иногда успеваю зацепить взглядом чёрный потолок, но он растворяется в кружении и грохоте. Поток энергии меня подхватывает и уносит в глухие глубины Космоса, где я не помню своей страны и своей планеты. Я отдаюсь сашиным рукам, я им верю и наслаждаюсь их властью, и лучшего вечера я не помню.

После концерта, вспотевшие и счастливые, идём на улицу курить, будто после секса. И пока спускаемся по лестнице, я крепко сжимаю сашину руку, переплетая его пальцы со своими. Наши ладони и наши души жмутся друг к другу. У дверей клуба кольца сигаретного дыма, вырастая и подрагивая, уплывают ввысь и вдруг исчезают. Через 2 года мне уже 50, а я в своей жизни ничего не успела, и зарплата у меня мизерная. Но когда жалею себя, Саша говорит шутку или маленькую пошлость, и грустные мысли вмиг улетучиваются. У него странная черта: произносит возвышенные красивые вещи и тут же приправляет их пошлостью.

Пора по домам, но Саша тянет меня на Ратушную площадь. В ночном ресторане берём по салату и опять по пиву. Я с легкой паникой чувствую, что плыву за буйки. Любой мужчина – игрок, у него свои интересы. Но с этим русским не нужно соревноваться, врать, хитрить. Я говорю всё как есть, будто на исповеди или в гостях у подруги. Рассказываю, что у мужа молодая любовница и потому он меня давно не любит. Что страдала, пыталась простить, потом хотела развестись. И зачем я сказала это Саше? Сама не пойму.

"Трубачёв" бросает слова походя, непринужденно: "люби меня, Дарьяна. Он тебя не ценит, а я буду". Это так необычно и театрально! Я смеюсь, а моя рука незаметно ползёт по столу к его руке, чтобы встретиться. Но ведь мы видимся второй раз в жизни. Это сон, болезнь, сумасшествие. В голове стреляет мысль, что я на работе, и должна понять, тот ли он, за кого себя выдаёт. В следующий раз обязательно этим займусь.

Идём на Кафедральную площадь, вновь наши каблуки стучат по старой мостовой то порознь, то вместе. Я пустилась в воспоминания про юность. Целоваться с парнями я начала лет в 16. Тусовала ухажеров, как карты в колоде, и ненужных выкидывала вон. От постоянных поцелуев мои губы были пухлыми и красными, так и ходила целыми днями. Но ничего кроме поцелуев не позволяла, а девственность потеряла в 19 лет, с первым мужем. Наверное, зря я это рассказываю: Саша сейчас захочет секса, а я сегодня уже устала.

Кафедральная площадь пустынна и темна. Своим простором и ровностью она похожа на космодром. Скорей бы уже добраться до кровати, скинуть платье и свалиться бревном. Посреди площади Саша резко нападает и впивается в мои губы своими. Целуемся протяжно и сладко, а потом, рассмеявшись, я тыкаюсь головой в его грудь. Он меня обнимает и расстёгивает свою куртку, чтобы отдать мне. Я не разрешаю, потому что он пьяный и сейчас простынет.

Ночевать домой не поеду, не хочу видеть мужа. В общагу тоже не хочу, там сегодня совсем одиноко и тесно. Поеду на нашу с Альфредом квартиру. Пару раз бывало, что и командир там ночевал, и присылал СМС, звал. Думаю, в эти дни он ссорился с женой. Впрочем, я к нему не ездила: там облупленные подоконники и ванная без ремонта. Ночевать там неуютно, но сегодня деваться некуда.

Саша зовёт к нему, а я отказываюсь: "надо котиков дома кормить!". Он вызывает по мобильнику 2 такси. Стоп: если вызывает со своего телефона, то сможет ли потом узнать, по каким адресам они ездили? Возможно, он этого и хочет? А может, он вообще не агент? Мысли крутятся в голове, а Саше уже приходят СМС с номерами машин. Если не поеду, то будет подозрительно. Сяду, но скажу водителю другой адрес, а оттуда уже дойду. Лень шагать, но нужен последний рывок. Симпатичная жёлтая машинка подкатывает к парковке. Саша целует и я, наконец, валюсь на сиденье.

15 сентября, суббота

Бабушка была кладезем терпения. Нелегко ей было тянуть на себе трёх сирот, а она пахала днями и ночами. Но в деревне на советскую пенсию много ли вытянешь? В общем, когда мне было 15, она отдала меня в спортивный девичий интернат. Вот уж действительно кровавый спорт, но расскажу по порядку.

Всё началось стараниями школьного физрука. Когда мы бегали на стадионе, смотрел на меня задумчиво, и молча выводил пятёрки в журнале. Однажды пришёл на родительское собрание и сказал бабушке, что у меня способности и надо не упустить шанс. Так я очутилась в интернате. Находился он в захудалом городке, Вяженапасе, но после деревни казалось, будто я попала в Париж. Впрочем, увидеть провинциальные красоты в ту пору не довелось. Почти всегда мы сидели за забором из толстых железных прутьев, покрашенных в зелёный цвет. За ними тянулась улица, вечно озабоченные прохожие на остановке, старые чадящие автобусы. Но для меня там текла настоящая жизнь, и от её созерация чувство тюрьмы было ещё более острым.

В 15 лет я не знала людей, и от чистой души стала делать в спорте всё, на что была способна. Лишь через пару месяцев поняла, что я – белая ворона, лишняя деталь чужой машины, ход которой налажен задолго до меня. Одноклассницы тренировались по нескольку лет, занимались в поте лица, а я, едва придя в интернат, побила все их рекорды в беге. Чужие успехи обижают людей, но разве я могла это знать?

Балтиец вряд ли скажет в лицо то, что думает. В Балтии как в Японии: нужно понимать полувзгляды, полужесты, тонкие оттенки голоса. Тебе скажут "доброе утро" и улыбнутся, но в складках губ, в еле заметном отблеске зрачка можно уловить то, что действительно хотел сказать человек. Насмешка, восхищение, презрение: всё передается языком двойного дна, который мы усваиваем с молодых ногтей. Вряд ли балтиец будет говорить тебе "нет". Он скажет: "над вашим вопросом надо подумать", и будет думать полгода. А когда ты позвонишь, то ответит: "если что-то проясниться, я вам перезвоню".

В спортивном интернате мне никто не сказал, что мной недоволен. Одноклассницы были вежливы и добры. Мне помогали, дотошно объясняя, как надо заправлять кровать и куда ставить зубную щетку в общей умывальной. Я же, наивный ребёнок, делала пробежки, приседания и отжимания. Помнится, кто-то сказал, что скоро соревнования в Сильвине, и там решат, кто попадет в балтийскую сборную. Попасть в сборную было заветной мечтой любой ученицы, ведь это значило аплодисменты, большие стадионы и вожделенную заграницу, таинственную и недостижимую. К этому готовили всех нас, прекрасных юных дам, которых было человек под 100. Но стать счастливицами должны были несколько избранных. Впрочем, я об этом думала мало.

Помню солнечный день и контрольный забег, к которому все готовились так, словно решался исход Третьей мировой войны. Посмотреть на нас приехали большие люди, спортивное начальство из столицы! Помню суетливую разминку в спортзале, доброжелательные и ободряющие взгляды одноклассниц. До выхода остается минут 10, сижу в раздевалке, но симпатичная девчушка вдруг зовет меня в коридор. Спрашивает про свою тетрадку по математике: не видела ли я её? Конечно, я не видела. А тетрадку по балтийскому языку? Я лишь пожимаю плечами.

Возвращаюсь в раздевалку и открываю свой шкафчик, чтобы взять кеды. Но их нет! Заглядываю в соседние шкафчики, ищу под лавкой, перебираю вещи в ранце. Меня прошибает холодный пот. Смотрю на девочек испуганно и жалостливо, но ничем, кроме сочувствия, мне помочь не могут. Быть может, кто-то отнёс кеды на стадион? В панике мчусь к беговой дорожке в одних белых носках. Тренер смотрит злобно: "Дарьяна! Где обувь?". Но вот ко мне бегут одноклассницы. Моих кед не нашли, зато принесли мне другие, почти по размеру. Нет предела человеческому добру. Кидаюсь на лавку и срочно их натягиваю. Времени разбираться нет, мой черёд бежать. Сосредотачиваюсь, беру низкий старт. Рядом на старте мои соперницы, недвижимые, словно кресты на кладбище. Сердце стучит, мир вокруг замирает… "Три, два, один", и я бешено мчусь по красному гарию, обгоняя девочек и чувствуя, как стопам становится тепло и влажно.

Финишная ленточка рядом, в нескольких секундах, но ноги движутся всё медленнее. Соперницы вырываются вперед, а я лишь дохрамываю до финиша и сажусь на дорожку. Пальцы и стопы странно щиплют, и я не пойму, отчего так случилось. Через футбольное поле ко мне бежит наша врач, затем срывается тренер. С трибуны стадиона наблюдает горстка людей в пиджаках. Врач и тренер щупают пульс, задают вопросы, но я не знаю, что им ответить. Тренер поднимает меня и я из последних сил, собрав волю в кулак, хромаю на скамейку. Вместе с ним расшнуровываем кеды, осторожно тянем, снимаем. Из кед сыплются битые бутылочные стекла. Я начинаю рыдать. Тренер уходит, чтобы провести очередной забег.

Дело, конечно, не в национальности, ведь люди злы по природе, а дети – тем более. Вам, наверное, интересно, чем всё кончилось? Ничем. Тренер, врач и директор сделали вид, что ничего не случилось. Неделю я пролежала на кровати, иногда ковыляя в медпункт, чтобы сняли старые тампоны и вставили новые. Зелёнка, зелёнка, зелёнка. Мне повезло, что стекла не проникли глубоко и не пришлось делать операцию. Через неделю раны болели меньше, я даже стала спать по ночам. Не было ни расследования, ни наказания виновных. Меня тихо списали со счетов.

Я стала затравленным зверьком, маленьким и сгорбленным, но внутри меня поселилась животная злость. Неоткуда было ждать ни помощи, ни защиты. И, сидя на стадионной скамейке, я всё хотела, чтобы кто-то из одноклассниц меня задел, и тогда я смогла бы её убить. Но меня не трогали, и даже наоборот, стали ещё вежливее. Через пару недель приехала бабушка и забрала меня домой. Так окончился мой спорт.

Порой мне кажется, что я до сих пор боюсь наступить на стекло. Лет до сорока шрамы не болели, но сейчас, перед дождём, они ноют, изматывая нервы. Иногда думаю: где же теперь эти прекрасные девочки из интерната? Среди балтийских спортивных звёзд я за всю жизнь не увидела ни одной из них. Помнят ли они меня? Хотят ли прощения? Стыдно ли им сейчас? Когда люди что-то делают вместе, то и вина за содеянное – общая, а значит, ничья. Думаю, что не помнят, не хотят, не стыдно.

16 сентября, воскресенье

Вчера напилась с моим Робертом, с моим юным белобрысым попрыгунчиком. Дело даже до любви не дошло. Ночевала в общаге, утром пришла домой, а муж невозмутим, как Будда. Сидит и сосредоточенно копается в телефоне. Но ведь от меня до сих пор пахнет! Пускай взорвётся, обругает, оскорбит. Или хотя бы что-то спросит. Но ему всё равно, и я думаю, что равнодушие – самое изощрённое зло. Вчера опять ходил к своей молодой, обо мне не думает, и даже не пытается этого скрыть. Подлец, другого слова не найду. Не будь его мерзких измен, я была бы другой.

Впрочем, завтрак у нас вышел по-балтийски милым: ели яйца вкрутую, улыбались и делали друг другу комплименты. Идиллия! И тут Альфред прислал СМС: "Я на месте". Значит, ждёт на квартире. Не поехать нельзя, ведь лучше сгинуть, чем не выполнить приказ. "У Ляны ночевала, забыла косметичку, надо вернуться", – говорю. Муж молча улёгся на диван и включил телевизор. Вот и хорошо! Если ему всё равно, то мне тем более. Встречается он с молодой или нет – какое мне дело? Пусть оба летят в пропасть к чертям собачьим!

Взяла пару баночек пива, приехала к шефу. Альфред мрачный, взгляд у него тяжёлый. Руку положил на колено, словно плеть. На фоне оконного стекла его чёрный профиль согнут, будто переломлен пополам. Наверное, вчера тоже пил.

– Какие новости? – спрашивает, и чувствую, что в нём бродит злость.

– В пятницу виделась с Трубачёвым, были на концерте. Но пока ничего не выяснила, – говорю тихим голосом.

– Я о другом. Как у тебя дела с мужем?

– Я-то разведусь в любой момент, но ты всё равно женат, – продолжаю со смиренной интонацией. – Или ты хочешь иметь меня в качестве тренажёра? А что, очень удобно: потрахался с женой, потрахался со мной, вернулся к жене. Но пойми, я живой человек, мне больно.

– Я же тебе говорил, что не всё сразу, – пытается отмахнуться Альфред.

Но ведь не я начала этот разговор, не я. Чувствую, злость в нём начинает отступать.

– За всю жизнь у меня не было настоящего нормального мужчины. Первый муж пропал без вести, а второй оказался бездушный, как пень. Но я лишь работала и молчала. И теперь я думаю: ради чего это всё, Альфред? Чтобы всегда быть несчастной? Конечно, я тебя понимаю, старая женщина никому не нужна. Надо мной пользоваться, как половой тряпкой, а потом вышвырнуть, чтобы не портила вид.

– Ну.... что ты, нет, – смущается Альфред. Впрочем, смущение это совсем лёгкое.

– И теперь, когда я встретила своего единственного мужчину, он играет мной, как пешкой. Но я не пешка, любимый мой. Нам нечего скрывать, я перед тобой голая душой. Давай скажем прямо, что дело не только в твоей жене.

Командир удивлённо поднимает голову:

– Ты о чём?

– В тот вечер, 15 января, ты сказал, что поехал домой к жене.

– Это почти год назад, я не помню.

– Тебе пришла СМС, и я всё поняла по твоему взгляду. Ты ждал, когда я уйду. А потом я тебе позвонила, потому что знала, что ты не с женой. И твой телефон был отключён!

– Так по работе, наверное, уехал.

В моих глазах рождается первая слезинка:

– Надо честно сказать мне, что я дура, которая верит в человеческую порядочность. Скажи это, и я пойму.

– Да я, видимо, был на совещании. Надо было позже перезвонить.

– Зачем? – обрываю с лёгким презрением. – Можешь врать другим, а я хочу честности, я её заслужила. Меня уважают в семье, моих советов слушают. А я прощаю твою ложь, потому что отдала тебе жизнь. Но теперь ты снова говоришь, что не всё сразу. А когда будет всё сразу? Когда?

Закрываю лицо руками и пытаюсь сдержать слезы. Затем, отвернувшись, иду на кухню и открываю пиво. Через минуту Альфред трогает меня за плечо. Тихо плачу, отхлёбывая из банки. Подоконники на кухне старые, деревянные, краска на них в трещинах, как географическая карта. И за что мэрия деньги берёт? Альфред молчит, над дверью тикают часы. Пора выяснить, что случилось. Сморкаюсь в салфетку и поправляю прическу: "ну, что у тебя?"

Шеф переминается с ноги на ногу. Рассказывает, что прежний муж его супруги, глава посёлка, поставил условие: жена с двумя сыновьями должна выселиться из дома. Потому что дом записан на мужа, который платит ипотеку. А раз она там живёт с Альфредом, муж платить больше не хочет и собирается вернуть дом банку. Альфред рассказывает, что сегодня с женой вышел неприятный разговор. Она потребовала, чтобы он снял такой же дом. Правда, теперь она хочет не в посёлке, а в столице, потому что "так лучше для детей". Но арендовать в Сильвине хороший дом – зарплаты Альфреда не хватит, а свою зарплату жена тратить не собирается, потому что копит на учёбу сыновей.

Объясняю Альфреду, что причина – не жильё. Она не любит Альфреда, вот в чём соль. Она просто им пользуется! А потому есть простое решение: он честно говорит жене, что любит меня, а затем снимает квартиру и делает мне предложение. Но Альфред ни в какую: "как я могу делать предложение замужней женщине? Да еще и жене военного, коллеги. Начни развод, тогда будет ясно". Но как я начну развод, если Альфред женат? А вдруг он не бросит жену? Препираемся долго и нудно, словно слушаем бездарную оперу, и никто не может уйти с концерта.

Этот бег по кругу невыносим, и когда начинаем разговор о работе, на душе становится легче. Что касается немца, Альфред приказал снова зайти к нему в магазин. Выполню. Говорили и по поводу Саши "Трубачёва", тут шеф мог бы меня похвалить: я, наконец, расшевелила русского. Но командир лишь указания раздаёт: "посмотри, как он по алкоголю, по наркотикам. И пусть поревнует, надо его зацепить". Объясняет, будто первый день работаю. "Трубачёв" будет ревновать, ударит, а потом шеф сделает мне справку о сотрясении мозга. Вот и уголовное дело. Помнится, одного украинца мы так и зацепили. Потом бегал к Альфреду и стучал на своего начальника как миленький.

Прежний разговор думала забыть, но потом опять зло разобрало:

– Четырнадцатого марта, мой родной, в урне на кухне была пустая сигаретная пачка.

– Ну, человек сюда приходил.

– Человек курит тонкие сигареты?

– Большего не скажу, это секретно.

Я разнервничалась и стала собираться, а он не остановил. Чёрствый как камень, а взгляд у него будто зимнее море: неприветливый, глубокий и ледяной. И для чего меня сегодня приглашал? Разговор вышел пустой. Я ушла и хлопнула дверью, а шеф остался допивать пиво. Наверняка поедет сегодня к бабам. Может быть, к той, к которой ездил тогда, 15 января.

17 сентября, понедельник

Понедельник, в салоне выходной. Кинула Саше СМС: "Привет, как ты? Пью чёрный кофе за твоё здоровье". И едва отправила, как через секунду получила от него: "Привет, как ты?". Написали одновременно одну и ту же фразу, и это знак! Спросила, остаётся ли в силе его приглашение в гости, а он в ответ прислал свой адрес. Бойкий парень.

Дом у Саши многоэтажный, и сам он забрался аж на 10-ый этаж. Встретил у лифта, а на лестничной площадке – бронированные квартирные двери: тут живёт солидный мужчина! Но оказалось, что сашина дверь – сбоку, деревянная и старая. Я немного расстроилась. Зато обрадовал мяукающий ком белого пуха, что встретил нас в коридоре. Котика зовут Василий, мы подружились с первой секунды. Хотя весь белый, но грудка чёрная, и концы лапок тоже чёрные, будто на лапках перчаточки.

Кажется, тут не квартира, а выставка "Мы из девяностых". В коридоре на зеркало налеплены картонные бабочки, старомодные и выцветшие. Плитка в ванной симпатичная, голубенькая, но в общем – всё то же старьё. Окна, думаю, лет 30 не открывались, деревянные рамы заклеены пожелтевшей бумагой. Шкафа нет, одежда валяется в кульках по углам, как у бомжа. Посуда на кухне не мыта со времен Римской империи. Саша робко заглядывает в глаза: "тебе, наверное, что-то не нравится?". Мне не нравится всё! "Хорошая квартирка", – говорю, а губы сами брезгливо поджимаются. Саша купил дорогой телефон, но не удосужился поставить нормальные стеклопакеты. Никакой ответственности!

Присела на диван, а он – низкий и узкий, и тоже из допотопных времён. "У тебя хоть простынь есть?" – грустно спрашиваю. Русский кинулся шарить по кулькам, а я стянула свитер и джинсы. Всё будет как обычно. Сейчас залезет сверху, задрожит в приступе звериной похоти. Будет сопеть и потеть, но никогда не спросит: "о чём ты вчера плакала? Кого ты любишь? Как тебя обрадовать?". Я устала раздеваться. Я для них для всех – доска с резиновой дырой, уж простите за откровенность.

Саша пытается растелить на диване простынь, но его движения беспорядочны и суетливы. Ладно уж, помогла, а потом легла: получи, что хочешь, и отстань. "Трубачёв" начал с массажа, но грубовато: хватает кожу щепотью, как плоскогубцами. Потом, наконец, добрался до трусиков, стянул, но тут застопорился: "я давно у врача не проверялся, а презерватива нет". Он ко встрече и не думал готовиться! В общем, показала ему, как правильно делать массаж, русский застонал, заурчал. Потом опрокинул меня и давай в нужном месте язычком работать. И вдруг шепчет горячо и прерывисто:

– Нужно, чтобы ты кончила!

– Кому нужно? – безнадёжно усмехаюсь.

– Нам нужно!

Потолок вздрогнул и поплыл, вместо себя оставив чёрный радостный провал! Ляжечка затрепетала, как птичка в пригоршне. Наверное, я что-то крикнула, но в памяти лишь глухая яма, в которую мы упали оба! Помню, как потом лежали, пытаясь отдышаться, а мой телефон, запертый в сумочке на вешалке, пищал эсэмэсками. Намекнула: мол, некоторые мужчины за сильный крик бьют женщин во время любви. Но "Трубачёв", как всегда, намёка не понял. Мужики бесчувственны.

Лежим, в окнах сгущаются розовые сумерки, а вещи разбросаны на пыльном полу. Из мебели в комнате – стол с компьютером и стулом, да наш диван. Даже телевизора нет. Пусто и неуютно. И в этой берлоге мне предстоит работать! Спрашиваю: "тут балкончик есть?". Оказывается, есть. Ну, хоть что-то хорошее в сашиной лачуге. Надо будет её привести в порядок. Пол подождёт, а вот обои я бы переклеила, станет намного уютнее. Сюда пойдут светлые тона, так смотрелось бы просторнее. А посередине можно поставить журнальный столик. В коридоре нужен шкаф, однозначно. А в ванную подошла бы тумбочка, определим её в угол.

Порылась на кухне, нашла в шкафчиках симпатичные плетёные коврики для стола, типа индийских. Расстелила – получилось по-домашнему. Свечку отыскала, зажгла, стало совсем уютно. Немного секса, немного уюта – вот оно, счастье одинокого мужчины. Только об этом подумала, как позвонил Альфред. Надо было звук на телефоне отключить! Сказала Саше, что мне сестра названивает. Он отправил меня на кухню, а сам уселся в комнате за компьютер. Деловой: монитрует репортаж для американского канала. Потом расскажу Альфреду.

А сегодня опять говорили с шефом о делах сердечных. Я закрыла дверь, стояла у окошка и шептала. Объяснялись минут 30, у меня аж ухо покраснело. Альфред просил прощения: мол, ему тяжело и я должна понять. Я же пыталась втолковать, что мне ещё тяжелее, ведь он мужик, а я – слабая и совсем не молодая женщина. Инициатива должна быть за ним! Альфред утешал: дескать, мой возраст не причём, просто ему надо решить семейную проблему. Опять из пустого в порожнее.

Думала к "Трубачёву" заскочить на часик, а пробыла часа 4. Вечер тих и нежен. Во дворе, окруженном пятиэтажками, воздух наливается тяжёлым тёмным бархатом. Осень тихо распускает над нами чёрнеющую шаль, во дворе вспыхивают окна-фонарики, где-то внизу шуршит постаревшая грустная листва. Эх… Разве нужна я Саше? Он на 6 лет моложе, ну какой ему интерес? Скоро у него день рождения, и я пообещала подарить велосипед. Посули человеку хороший подарок – и человек у тебя в кармане. Моя работа порой совсем проста.

Кот Василий с виду воспитанный и мягкотелый, но, зараза, когда мы с Сашей любовь делали, носился по комнате и драл лапами ножку стула: хулиган ещё тот! Я его полюбила, теперь возьму под опеку. Из кухонного окна виден краешек соседнего балкона. Я выключила свет, притаилась и наблюдаю. На балконе движение, там кто-то на стуле. Саша подкрался сзади, а я приложила палец к губам: "тссс! Кажется, там кое-что сосут". Но милый отчитал меня как маленькую девочку: мол, некультурно подглядывать. Впрочем, любовь на соседнем балконе мне, наверное, показалась.

18 сентября, вторник

Проснулась в 5 утра, покормила своих ненаглядных котиков. Первый – рыжий, усатый и большой. Завоеватель, не признающий правил. И очень мстительный. Это Александрас. Второй, Платон – нерешительный, беззащитный и добродушный. Александрас – бессовестный и нахальный, а Платон – чуткий романтик. Как они уживаются в одной квартире, не пойму. Наверное, их объединяет ревность: когда меня долго нет, они страшно злятся. Только Платон переживает про себя, а Александрас яростно дерёт мебель. Теперь у меня ещё и Васька, я многодетная мама.

Заварила на кухне кофе. За окном – чёрный вакуум. Когда уйду из этого мира, там, за границей нашего разума, тоже не будет ничего, кроме вечной обволакивающей темени. Для чего жила, сама не знаю. Но в бесконечной мозаике дней должна отыскаться тонкая ниточка, что тянется сквозь прожитое и куда-то устремлена. И если представить, что ниточки нет, то становится страшно. К чему я двигалась с юных дней до моего сегодня? Не заработала никаких денег, и даже квартира у нас с мужем в ипотеке.

Я познакомилась со вторым мужем, когда работала в Вяженапасе, костюмершей в театре. Арумас пришел на спектакль, стоял в очереди в гардероб, а я пробегала мимо. Высокий, в форме, все бабы на него смотрели. Выглядел огромным и стройным, как телебашня. Я молниеносно поняла, что это шанс, и даже не поняла, а ощутила странным всеведущим чувством, которого не выразить словом, но которое вернее миллиона слов. Подошла к нему и спросила, могу ли чем-нибудь помочь. Разговорились, в конце концов он пригласил на дискотеку в субботу.

Впрочем, было кому приглашать и без него. Помню нашего театрального художника, который, когда выпивал, рвался написать мой портрет, и для этого зазывал в гости. Я конечно, смеялась, но иногда ходила, ведь в искусстве любви он был неплох, чего не скажешь о его картинах. Был ещё паренек с гитарой, который ходил встречать меня с работы. Как же его звали? Ждать у театра я ему запрещала, отправляла за угол, и он покорно стоял там, согнувшись в форме вопросительного знака. Любовь с ним была не из самых приятных, от паренька несло огуречным лосьоном. Зато песни пел тонким голоском, и это было красиво.

Кто же ещё был? Надо вспомнить. Бывший милиционер, вечно хвалившийся подвигами. Начинающий бизнесмен, торговавший брелоками и трусами. Пара таксистов, женатый инженер, учитель географии, строитель из Беларуси, врач-окулист, Ян с автозаправки, директор шашлычной, студент-геодезист, моряк из Дайклепа, безработный циркач, сантехник домконторы, писатель-фантаст, агроном-мелиоратор, начальник цеха абажуров… Порой они были богаты, порой образованы, и даже нравились мне, но каждому чего-то не хватало. Наверное, надёжности и силы? Силу другого человека невозможно объяснить, её можно лишь ощутить, как энергию.

Мне каяться не в чем, я хороший человек. Если перед кем-то и виновата, то немного перед сыном. Он вечерами в одиночестве учил уроки, а по ночам всё ждал, когда скрипнет входная дверь и появится мама, чтобы обнять и поцеловать. Но ведь я была не затворницей, а всего лишь одинокой женщиной, искавшей сильное плечо. И разве не хочется в молодости ночных приключений? Разве не хочется свободы и стремительного полёта? Сын всё понимал и я уверена, что он меня простил, ведь мы любим друг друга и никогда не предадим.

Роман со вторым мужем был кратким и точным, как выстрел снайпера. Арумас тогда сказал, что его переводят в Сильвин, и я поняла, что подарок судьбы уже в руках, оставалось лишь аккуратно его распаковать. Помню, как шагали вдвоем по вечернему Вяженапасу, я держала жениха за руку. Над трубами котельных, над дальними шиферными крышами, исчезающими в сумеречных облаках, мне уже чудились огни столицы. Я представляла новую жизнь, в которой наконец будут уют, спокойствие и душевное тепло. Разве я этого не заслуживала?

Арумас казался мужественным и благородным, ведь я была с ребенком, но его это не пугало. Он и сам был разведённым: жена и дочь жили отдельно, у мамы. Свадьбу мы сыграли через 4 месяца, но будущее, увы, оказалось не тем, в которое так охотно верилось раньше. Конечно, у Арумаса была комната в общаге, и мы с сыном перешли к нему. Жить стало легче: уже не надо было снимать квартиру, оправдываясь перед хозяйкой за постоянные задержки. И всё же при этих воспоминаниях мне тяжело и больно. Сыну было 14, и прекрасным солнечным утром он спросил моего нового мужа: "теперь я буду называть тебя папой?". А тот вдруг ответил: "ребенок у меня уже есть. Можешь называть меня Арумасом". Так и сказал.

Мне всегда казалось, что мужчина, взявший чужого ребенка, становится ему отцом. Когда встречалась с Арумасом, даже не думала над этим вопросом, ведь была уверена, что благородный мужчина поступит благородно. Но Арумас безжалостно вернул меня на землю. Мой мужественный герой оказался обычным глупцом, да и я оказалась не умнее. Но что мне было делать? Подавать на развод? Разворачивать жизнь назад? Я промолчала и смирилась, но боль не ушла, она до сих пор во мне.

Арумас прекрасно образован, окончил военный институт, мне есть чем гордиться. Двенадцать лет назад, когда переезжали в Сильвин, считался перспективным офицером. Но его зарплаты я толком не увидела. Львиную долю денег отдавал прежней семье, находя тысячу оправданий. Конечно, он устроил меня на хорошую работу, я стала элитой, женой офицера. Но жена офицера вкалывала как лошадь и несла в семью каждый грош: нам, деревенским, работа в радость.

Однажды мы с Арумасом ездили в Вяженапас и я увидела его бывшую. Она выглядела как элитная шлюха: безупречный бордовый маникюр, белый меховой полушубок, надменный взгляд с поволокой. Пока Арумас бегал в контору, эта напыщенная дурочка с томным видом стояла у входа, зажав сигарету своими ухоженными пальчиками. Я попробовала заговорить, и услышала снисходительное: "так ты работаешь? А я – нет". По какой-то дурацкой логике Арумас её полностью обеспечивал, хотя говорил, что эти деньги – для дочери. Но я по-прежнему молчала: мне казалось, что я заслуживаю меньше, чем другие.

Вскоре к нам в соседний отдел устроился Бейрис, а дальше вы знаете. Бейрис – не юный беленький Роберт, и не чёрный травокур Тадеуш. Бейрис и взрослее, и глупее: он не умеет скрываться от жены. Если бы не жена Бейриса, приехавшая тогда в Сильвин и всё рассказавшая моему мужу, то муж бы не догадался. Его вообще не было в Сильвине: он уехал работать на побережье, наведываясь домой по выходным. Когда история с Бейрисом вскрылась, муж только посмеялся: "ха-ха-ха, романчик". Я жёстко объяснила, что он меня бросил, уехав работать из города. Мне было одиноко и страшно, и потому он сам виноват, что я общалась с другим. Несколько недель мы спорили, но в итоге муж согласился, что виноват, и даже извинился. Попросил начальство и его перевели обратно в Сильвин.

Впрочем, на побережье у него наверняка была любовница. Однажды я приехала к нему среди недели, а его вечером в военном общежитии не было! Потом объяснял, что выпивал у друга, и в доказательство водил меня к нему. Но друг всегда прикроет и солжёт, нет ему веры. И вообще, как мужчина может жить один? Если он вдали от дома, то есть и любовница.

После истории с "романчиком" жизнь вроде бы наладилась. Сын окончил школу и поступил в пединститут. У меня появился Альфред. Так вышло, хотя я не очень хотела (расскажу в другой раз). А потом я, наконец, вычислила измену! Арумас стал задерживаться по вечерам, объясняя, что сильно занят в Министерстве обороны. Позвонит, бывало: "нужно отчёт составить" или "у нас вечернее совещание". Но в его голосе проступали тонкие, едва уловимые нотки неуверенности и вины. Он не говорил, он блеял.

Потом муж сделался вежливым и волнительным, стал вдруг слать эсэмэски: "во сколько будешь дома?". Какой заботливый! Мне было горько и отвратительно, ведь он писал вовсе не из любви: хотел вычислить время, чтобы увидеться со своей шлюхой и не проколоться. Но я выиграла эту схватку, вывела их на чистую воду и даже сняла видео! Напишу вам, как будет момент.

С другой стороны, при всех изъянах мой муж не самый плохой на свете. Конечно, он предатель и лжец. Но он умеет быть прекрасным другом и умным советчиком, вот ведь загадка. Арумас лёгок на подъем и готов отправиться в путешествие сразу, без нудных обсуждений и подготовок. Мы пешком исходили добрую половину балтийских лесов. Бывает, сидим с утра, я и говорю: "махнём в поход?". Другой станет обдумывать, мямлить, а он отвечает просто: "давай". И мы идём.

На часах 8 утра. Альфред прислал СМС: "сегодня в 12:30, на точке". Это значит, в нашем дворике у Синего моста. Увидимся, мой дорогой! Через 20 минут написал Саша: "Доброе утро, моя девочка!". И с ним увидимся тоже. В 11 написал его светлость Роберт: мол, хочет вечерком прогуляться в Новый город. И ему я тоже подарю радость.

19 сентября, среда

День вчера вышел неожиданный. Утром купила для сашиного котика сладостей и попросила Сашу зайти в салон, забрать: "чем раньше, тем лучше". А русский упёрся: "приду вечером". Но ведь на вечер был назначен мой молодой повеса, мой Роберт! Пыталась Сашу отговорить, а он стоял на своём. Роберта пришлось отменить. Саша – гадкий разлучник.

В 12:30 командир подъехал в наш дворик, стал торопить: "почему ещё не была у немца в магазине?". Нет у меня ответа кроме стыда. Шеф сказал, что в Германии лучший автопром и я должна с немцем говорить про их машины, хвалить. И вообще восхищаться всем немецким.

– Назови мне деталь машины, – говорит.

– Ну, колесо…

– Неплохо. Значит, немец будет у нас "Колесов". Теперь в нашей переписке у него такой псевдоним.

Запомнила. По Саше "Трубачёву" шеф говорит, что ребята из СГБ ждут результатов. "А результатов пока ноль", – кидает Альфред невзначай, разглядывая дворники своего "Форда". Но в этой непринужденности чувствую, как вина ложится на меня свинцовым грузом. Доложила, что была у русского дома, сделали любовь. Но шефу мало: "подари ему турпоездку на пару дней". Приказ поняла. Командир добавил, что "Трубачёв" днями сидит в "Фэйсбуке". Причем тут это?…

… Вечером Саша прилетел в салон радостный, расцеловал: "прогони всех, сегодня будь со мной". Я и так с тобой, мой любимый. Показала ему цех, где работает наш директор. А Саша сделал загадочный вид: "сегодня покажу тебе то, чего ты не видела!". Но разве есть в этих краях что-то, чего ещё не касался мой взгляд? Какое приятное и надёжное чувство, врасти в свой город и шагать по нему почти вслепую.

Посмотреть на этот город зимой или осенью – пасмурная слякотная провинция, чернеющая разрытыми тротуарами. Сильвин сдали в ремонт, и кажется, сколько будет жизнь на Земле, столько эти улицы будут в рытвинах и стройках. Кривоватые троллейбусные столбы, чёрно-серая людская одежда, делающая всех нас пассажирами одной лодки. И надо всем этим – тихая скука, за которой, кажется, нет никакой надежды. Лишь пьяные туристы своими криками иногда будоражат переулки Старого города. Но там – витрина для приезжих, а настоящий Сильвин – иной.

Русский повёл через мост, в старый район, где улочки окружены домами из прошлых веков: каменными, бревенчатыми, кирпичными. По виду – тут обычный заштатный городок, а всё же здешняя провинциальность особая, сильвинская, потому что дышит большой историей. Прошли с "Трубачёвым" татарский молитвенный дом, а там пора увидеть, как за верхушками деревьев покажутся византийские купола. Только не видно: уличные фонари погашены, как в войну, и мы шагаем вдвоём сквозь темноту и шорох невидимой листвы, упавшей на асфальт. Проходим подворотни, за которыми угадываются дворы в зарослях кустов, приземистые сарайчики, скамейки, вросшие в землю: старая сильвинская жизнь, которая осталась только здесь.

Я люблю Сильвин. Звон колоколов на Кафедральной площади не дает моей душе увянуть, тревожит, будит. А река, важно и широко проплывающая под каменными мостами, шепчет о вечности, которая, притаившись, ждёт каждого из нас. А ещё этот шёпот о том, что я тут своя, и только тут. И сейчас я иду под руку с иностранцем, и мои шаги в темноту тверды и уверенны. Говорят, большие музыканты чувствуют инструмент как продолжение собственного тела, как часть себя. Сильвин – мой маэстро, а я – его живое продолжение. И этого иностранцу не понять.

Саша привёл на край просторного поля, уходящего вниз: в полутьму, освещенную сиреневым светом уличного фонаря. А внизу, у реки, протянулась аллея с ивами. На пригорке старое дерево, и на толстой ветке подвешены качели. Взлетаешь вверх, над полем, и несёшься в ночные осенние облака, за которыми потусторонняя лунная подсветка. Затем – летишь обратно вниз, потом опять разгон, и берёшь новую высоту. Саша бегал вокруг и всё уговаривал сильно не раскачиваться, а я смеялась и качалась еще сильнее, чтобы он понервничал. Затем, наконец, остановилась и мы долго и нежно целовались: я сидела на качеле, а русский стоял рядом, сжимая меня и укрывая собой.

Он был здесь, добрый и заботливый мужчина, способный в этот вечер отобрать меня у других. Я вспомнила, как в детстве, в деревне, за нашим домом тянулся участок, заросший сорняками. Там, за старым забором, стоял чуть покосившийся деревянный домик. Его доски были черны от времени, а окна выбиты, отчего дом казался слепым. Мы, три балтийских девочки, жутко его боялись, особенно по ночам. Но когда стали старше, тайком от бабушки брали лестницу, лезли сквозь пролом в заборе и взбирались на чердак.

На верхотуре валялись старые кирзовые сапоги, книги на русском, колпак от керосиновой лампы. Это пыльное старьё мы рассматривали с восхищением, будто перед нами лежали сокровища. В глазах до сих пор открытка, найденная среди хлама: старомодный человек в красном кителе, перевязанном странными золотыми верёвками, стоял на колене перед дамой. А та сжимала букетик, жеманно глядя в сторону. По открытке ползли синеватые разводы плесени, издеваясь над её красотой, а половина головы у дамы была оторвана. Потом я узнала, что человек, опустившийся на колено, называется гусаром. И мне было интересно, что же у них с дамой случится потом? И сейчас, на качелях, в объятьях русского, я вспоминала ту открытку. Я вдруг ощутила, что мы с Сашей друг у друга в руках, словно старомодный гусар добился той дамы, и так теперь останется навсегда. "А знаешь, Петров, – сказала я, когда мы вдоволь нацеловались и присели на бревно. – Я сейчас поняла, что моя фамилия будет Петрова". Смешно же, правда?

Я ждала его испуга или хотя бы неловкого кашля. Ждала удивления или шутки. Но русский отреагировал поразительно: "я не против, но мне надо решить вопрос с женой". Но это чушь, выдумка, сказка. В реальной жизни таких разговоров не бывает, и сердечные вопросы решаются годами, а чаще всего – не решаются вовсе. Или русский тоже пошутил? Пишу дневник, стучу клавишами и смеюсь – и над собой, и над Сашей.

Потом побрели на набережную, где отражения разноцветных огней крутятся на воде, как цветные веретёна. И я вдруг поняла, что свою прежнюю зазнобу, ту шлюху из Англии, Саша водил на ту же качелю. Вот откуда он знает это место! Сказала ему об этом, у него забегал взгляд и я увидела, что права. Но что было, то прошло, и теперь я вырву своего мужчину у всех. Сколько мы будем вместе? Неделю? Год? Пусть решает Альфред, моё дело работать. Ты рулишь мужчиной, будто велосипедом, и достаточно лёгкого движения, чтобы пустить его по нужному пути. Надо лишь сказать фразу "всё будет, как хочешь ты, ведь ты всё решаешь". И пусть себе тешится.

Мы с Сашей долго стояли у бездонной мрачной воды и целовались. Шептали друг другу нежные горячие слова. Русский был мой, весь, до конца. И я поняла, что теперь я буду его подругой и его хозяйкой, и проникну в него как лучи Рентгена, чтобы выполнить всё, что приказано.

– Ты постоянно в интернете. Если я буду накрывать на стол, то не потерплю, чтобы ты сидел в "Фэйсбуке". Обед – значит обед.

– Откуда знаешь про "Фэйсбук"? – Саша в недоумении. – Сама говорила, что в интернет не ходишь и ничего в этом не смыслишь.

Неожиданно. Мигом сообразила сказать, что просила подругу Ляну поискать про Сашу информацию, и якобы Ляна и нашла его "Фэйсбук". Проехали. Звал к нему домой, но я отказалась: муж не поверит, что снова ночевала у Ляны. А быть шлюхой в глазах мужа не хочу, чтобы не оправдывал свои измены.

Потом Саша проводил на троллейбус, и я долго подглядывала в заднее стекло, как мой русский стоял на остановке. А он отвернулся и смотрел в другую сторону, будто мы и не пробыли вместе весь вечер. Может, домой не собирался? Хотел к какой-то бабе? Ведь странно, что он крутит любовь со старой женщиной, а молодой у него нет. Приехала и отправила сообщение: "ты дома?". Он прислал фото, как сидит на кухне в своей красной мастерке и большой палец руки поднял вверх. Ну, допустим.

20 сентября, четверг

"Сегодня я в Сильвине. В 10 у тебя, нормально?". Бейрис решает сам, когда мне написать, а я – вечно ждущая, но молчащая. Ведь написать самой – нарушить любовную конспирацию и послать сигнал в дом, где вечно бдит его злая ищейка, называющая себя женой. Бейрис всегда пишет внезапно, а я каждый раз срываюсь с места и, поломав любые планы, покорно несусь на встречу. Но вечно так не будет, рано или поздно его нелепый и несчастливый брак поломается.

Со мною Бейрис как бычок на веревочке: что захочу, то и сделает. Займёт или отдаст деньги, приедет в отель "Баклажан" или ко мне в общагу, будет меня любить лёжа или сидя. В наших встречах я обожаю краткий момент, когда иду к нему и знаю, что скоро всё случится. С Тадеушем, с этим чёрным хамом, любовь получается сильнее и грубее, и волнение, уносящее в параллельное возбуждённое измерение, всегда больше. Тадеуш нахал. А Бейрис, хотя тоже скотина, но не такая наглая. Его хамство мягкое, и то, что хочет, он делает с изяществом и вежливостью, достойных интеллигента в десятом колене.

Бейрис председатель сельсовета, но душа у него не чиновничья. Любимый пишет песни, поёт своим негромким басом. Они выступают дуэтом с его другом Шенисом: старые балтийские панки, у которых не вышло расстаться с молодостью. И творческий изыск, я думаю, должен сквозить в Бейрисе, во всём его облике. Вот испанцы: страстные, ревнивые, и это всегда заметно по их резким южным манерам. Но в Бейрисе его чувственности не видно, внешне он пустой и скучный. И всегда холоден и спокоен как каменная глыба.

Мой любимый способен на верность и преданность, даже несмотря на женатость. И он, конечно, неглуп, он говорит убийственно правильные вещи о жизни. Но при этом не понимает простейших вещей. Не понимает, что мне больно, и что жена ему изменяет из мести, и что мы стареем и уже нельзя себя вести, как раньше. Тонкий ум и тут же – глупость, страстная натура и тут же – бесчувственный холод. Бейрис – человек-противоречие.

Стоит у общаги огромный, с пышными песочными кудрями, которые, кажется, никогда не поседеют. В одежде любимый неприхотлив, не носит колец или татуировок. Обычный балтийский мужчина, в моём вкусе. Всегда рассуждает логично и здраво, но логика не приводит его к самому простому: зачем жить с нелюбимой женщиной и мучить всех вокруг, если рядом жду я?

Быстренько открыла дверь подъезда, мчусь на второй этаж, а он не мчится: он гордо вышагивает, высоко поднимая ноги, отчего похож на аиста в болоте. Моя комнатка – тесный скворечник, но чистенький и аккуратный, а главное – ждущий влюблённых человеческих голосов. Мы все живем под вечным надзором, за нами каждую секунду следят чужие глаза – на улице, на работе, в магазине. И лишь двое любящих, оставшись наедине, сбрасывают с себя притворство и лживость, чтобы стать собой и превратиться в комок желания.

Эта грань так тонка. Вот обычный поцелуй в щёку от такого культурного Бейриса. А через миг он хватает мой зад, и вежливость проваливается внутрь него, оставляя на поверхности осоловевшие глаза. Его движения стремительны. Скинь свои строгие чиновничьи брюки! Войди сзади, поганая тряпка, и не смей оргазмировать без приказа страшего по пыткам! К ноге, мерзкая тварь!!!…

… Проводила Бейриса, пора к Альфреду. Шеф подъехал во дворик, спрашивал про Сашу. Вчера чуть не спалилась, когда сказала русскому про "Фэйсбук". Но про это молчу: командиру незачем знать о моих ошибках. Зато свадебный диалог на качеле был в подробностях. Командиру весело: "он психолог. Каждой женщине что нужно? Замуж, стабильность. Он тебя этим и решил взять". А ведь верно говорит. "Трубачёв", наверное, играет на моих чувствах и думает, что выиграл.

Рассказала шефу, как потом целовались на набережной и русский звал к нему ночевать. "Ну и?" – спрашивает Альфред равнодушно. День пасмурный и неприветливый. В углу двора курит живой китаец в белых поварских брюках и такой же курточке. Командир смотрит на курягу долго и пристально, и ждёт от меня ответа.

– Альфред, у меня женские дни.....

– Какие дни? – Шеф делает вид, что не понял, но во взгляде – лёгкая насмешка.

Дальше может не продолжать, и так поняла. Сегодня исправлюсь и поеду к Саше на квартиру. Командир сказал при встрече с "Трубачёвым" похвалить российского президента и Россию. И посмотреть, что Саша ответит: возможно, "Трубачёв" пишет одно, а думает другое. А то и вовсе увидит, что я на стороне русских, и попытается меня задействовать в своей работе. Всё бы ничего, но зачем шеф учит тому, что я и без него умею? К чему ненужные наставления? Просто он показывает, что я подчинённая и без него ничего не могу. Честно говоря, немного обидно…

… К вечеру – СМС от Саши: "буду к семи". А вдруг я в это время занята? Не зря говорю, что русский – наглец, нежный приторный наглец. Но мне это нравится, это по-мужски. Саша – улучшенный вариант Тадеуша, потому что у того лишь чёрная сила и грубость, а после секса от него воняет потным телом. А у Саши к сексу добавляется странное ласковое обаяние. Если он и против нас, то человек не самый отвратительный, хотя бы внешне.

Вечером прибежал в салон, и снова бодрый, словно ему вставили свежие батарейки. Мне приятно, потому что не люблю зануд. Без семьи, в чужой стране, которая его не хочет, а он всё равно не унывает. Впрочем, ему, быть может, унывать по службе не положено. Я зажгла на столе свечку, заварила травяной чаёк в чайничке, который своими пупырышками похож на маленького стегозавра. Сидели и тихо общались, и казалось, кто-то вверху остановил время, удерживая невидимой рукой миг покоя и счастья.

Потом русский водил на Кулишскую площадь, к цветному фонтану. У Саши странное чувство юмора, а вернее – у нас обоих. Смеёмся из-за идиотских вещей! Фонтан – чудо: струи льют вверх из плиток на тротуаре, а в этих плитках фонарики. Можно смотреть и представлять, что цветные струи – из мармелада. А Саша сказал, мол, жена мэра посоветовала, чтобы вместо воды из фонтана текло дерьмо. И я смеялась во весь голос!

Фонтан хитрый, вода льётся промежутками. Можно успеть пробежать, чтобы тебя не облило. Саша выждал момент, схватил меня за руку и потянул, пока воды нет. Я стала упираться, ведь осенью искупаться неохота. А он меня дёрнул и заставил бежать. И мы успели! Дама с мальчиком стояла рядом и улыбалась, глядя на нас.

Потом ходили пить кофе и Саша рассказывал, что родители у него музыканты. В юности ездил на международный конкурс гитаристов, занял второе место и думал делать музыкальную карьеру. Но перезанимался и повредил руку. "Если что-то делать, то надо войти в историю, – объяснял убеждённо. – Музыкой занимаются миллионы, но если не быть первым, то зачем вообще браться?". Короче, музыку он бросил, и я этого не пойму. Надо быть с краешку и не выпячиваться, ведь настоящая сила – не в прямоте. Сила – в невидимости. Пока ты невидим, ты неуязвим, и волен управлять другими. Невидимость – это и есть свобода, это и есть могущество.

Рассказала, что у меня есть друг, служивший в Афгане. Но Саша будто не слышит, всё тараторит про себя любимого. В общем, когда он забросил музыку, то работал на радио. Потом попал во всероссийские СМИ и теперь выпячивает передо мной грудь, тщеславное существо. Но если ты успешен дома, то зачем ехать в Балтию? Для чего бросать семью ради чужой страны? Говорит, что ему угрожали. Но тут что-то не то, ведь журналист – лучший кандидат в шпионы. Впрочем, у русского всё складно: якобы и бандитов к нему в России подсылали, и под арест попадал. Мы шли мимо фонтана, и я поняла, что пора действовать.

– Обожаю русские песни и книги. И ваш президент мне тоже нравится, он нагибает весь мир.

– Да как ты не понимаешь! – Саша горит возмущением. – Наш президент это второй Сталин! А Сталин репрессировал ваш народ. Или он у тебя тоже хороший?

– Нет, что ты. Но стать президентом может не каждый. А ты сам говоришь, что надо быть первым.

– Что ты несёшь? Идёт война с соседней страной! Он страшный человек!

"Трубачёв" хватает за руку грубо и сильно. Молча тащит меня сквозь тёмноту мокрых улиц. Потом, как и вчера, неспешно бредём по набережной. В потемках качается на холодной воде белый кораблик, словно привет из лета. Почему его тут забыли? Всё тут против него, давно позади его время, разбрелись пассажиры и новых не будет. А он стоит у пристани и чего-то ждёт, как я в свои 48 лет.

После дождя река пахнет свежим илом, к каменным парапетам прильнули увядшие камыши. Неподалеку пара уточек скользит против течения и, завидев нас, просительно подплывает. Бедные мои, мне вас нечем угостить. Русский тоже вздыхает: "надо было хлеба в кафе захватить". Из далёких полей на город движется что-то огромное и чёрное, и имя этой громаде – Осень. Я чувствую за спиной её недоброе дыхание. А там не за горами жестокий и равнодушный декабрь.

"В 42 года понимаешь, что счастье состоит в простоте, – говорит Саша, задумчиво глядя на огоньки казино по ту сторону реки. – Выпить чаю вдвоём с любимым человеком, сходить вместе в магазин, посмотреть дома фильм. Самый прочный союз – это не государство, это двое". Просто и вместе с тем глубоко. Широко размахнувшись, русский запускает камешек в реку и тот бесследно исчезает во тьме. Саша говорит, что камень улетел на планету Нибиру, где вечное лето и всегда суббота.

Ну какой из него агент? Может, мы с Альфредом зря тратим время? Хороший мой Саша, как тебя ото всего этого оградить? "От чего оградить?" – русский смотрит в упор, в глазах тревога и беспокойство. Чёрт возьми! Кажется, я что-то сказала. Дурацкая у меня черта: иногда погружаюсь в мысли, куда-то уплываю и на мгновение попадаю в новую реальность, словно отключаясь от этой. Вижу картины и что-то говорю, сама не замечая. Вот же глупая.

– Не обращай внимания, это я о своём.

– О чём конкретно? От чего ты хочешь меня оградить? – напряжённо спрашивает русский.

Кажется, его душу я вижу насквозь, и эта душа красива. Не спрашивайте, причём тут синие узоры, просто я их тоже вижу. Саша потерялся в жизни, и ещё не знает, что жена никогда не приедет. Смысл не в его зарплате или документах. Смысл в том, готов ли один человек шагать через трудности вместе с другим. Его жена не готова, а другие причины – лишь отговорки, я-то понимаю. Саша снова зовёт в гости. Должна ехать. А мужу скажу, что опять была у Ляны. Вчера муж был вежливый, как официант. Говорил, что пора бы нам отдохнуть. Предложил купить путевки в Италию. Я не против.

21 сентября, пятница

Утром сказала Саше, что улетаю с мужем в Италию на отдых. Русский забеспокоился: "ты точно с мужем поедешь?". Думаю, на ревность мы с командиром разведём его легко. Поцеловала Сашу и поехала домой, кормить котов. По пути звонила сыну, он уже собирается к своим второклашкам, у них сегодня поход. Никас – единственный, кому верю до конца, и если в конце будет край пропасти, я в неё прыгну, как только он скажет. Всегда уверенный в себе, самонадеянный, категоричный, но его советы мудры. Этим похож на своего отца, хотя никогда его не видел. Точнее, видел, в 2 годика. А потом его папа уехал в Россию. Говорил, что на месяц, но не вернулся. Наверное, я до сих пор должна страдать и переживать. И мне порой стыдно от того, что не переживаю.

С первым мужем я познакомилась в 19 лет. Жил на соседней улице и считал меня ветреной и несерьезной. То, что за мной стадами ходят ухажёры, он видел и сам. А я даже думать не могла, чтобы зачислить этого старика в мужской список. Однажды встретила его в деревенском магазине и он сказал, что я не такая, как мои подруги. И это была правда. Я всегда другая, в стороне, но всегда надо всеми. Подруги меня побаивались и уважали, сестры слушались, а соседи считали ведьмой. Лишь молодые парни как кобели увивались за моей юбкой, добиваясь одного, но главного. Но я, бывает, повстречаюсь с одним недельку, нацелуюсь, а потом думаю: "зачем ты мне нужен?". И отправляю подальше.

Первый муж кобелём не был. В свои 40 он заработал, что называется, богатую биографию. И если местные мужики чего-то не поделили, то ходили к нему, потому что советской милиции мало кто верил. Мощные бицепсы и волосатая грудь были не главным. Кронас тоже был в стороне и тоже надо всеми: вот что нас роднило. Он учил, как жить и что делать. Он защищал и оберегал меня. Это был мужчина, учитель и начальник одновременно. Строгий, но справедливый. Наверное, мой папа был таким же.

Нашей свадьбы в деревне не поняли, но всё равно мы погуляли на славу. Именно тогда я до боли ощутила, что наше существование лживо, и у праздничного стола положено выказывать удовольствие. Не для себя, а для других, ведь мы все живём напоказ. Я без конца улыбалась и делала невинный озарённый взгляд, а в душе были жалость к себе и растерянность. Мы ведь и встречались всего пару месяцев, а моя бабушка лишь ускоряла процесс уговорами. Ей поскорее хотелось меня спихнуть на чьё-то содержание.

Я сидела в большом доме за накрытым столом и мне хотелось, чтобы потолок рухнул, похоронив меня и тот пир. Впрочем, я понимала, что если долго ломаться, то всё можно потерять. Странное кисло-сладкое чувство, не позволяющее разобраться в том, что же с тобой происходит. "На всю жизнь"… Эта фраза казалась и ненастоящей, и неразгаданной, я никак не могла её осмыслить. И все же как сильно я уязвила подруг, отхватив себе лучшего мужчину деревни!

С Кронасом я узнала, что такое секс и поняла, как это классно! Я ощутила, какой громадной радости лишала себя раньше. Я смотрела на него снизу вверх, срывая с себя белые трусики (других тогда не было) и изнемогая в ожидании. Мы это делали на старой сетчатой кровати, которая приятно скрипела, будто по-старчески ворчала. А потом я готовила и подавала обеды, стирала и гладила рубашки, и это, наверное, было счастьем. Кто знает?

Участковый пытался привлечь его за тунеядство, но грёбаный СССР уже трещал по швам и проблема рассосалась сама собой. Конечно, тунеядцем Кронас не был, потому что зарабатывал, наверное, больше всех в деревне. У нас был старый кирпичный домик, а перед ним – дворик с лужайкой. Я обожала их подметать и чистить, когда любимый уезжал. Я была балтийской хозяйкой, владычицей семьи, отличной поварихой. И даже сама колола дрова. Деревенский народ мимо нашего двора ходил молча, и часто по другой стороне улицы. Люди вообще не любят чужого счастья.

Уезжал муж часто: то в Сакуно, то в Сильвин, то в Москву. Поначалу я пыталась узнать, чем он занимается, но каждый раз он меня обрывал: "это мои дела, а не твои". Иногда привозил пачки купюр, иногда просто 50 рублей, но мы всегда были при деньгах. Часто возил продукты, а один раз, под Новый год, приволок даже бананы. Сказал, что из Сочи. Много лет спустя, когда уже вышла замуж второй раз, по деревне ходили слухи про сакунский спирт, который тамошняя банда при помощи военных возила самолётами в Москву. Якобы и Кронас был при делах. Впрочем, какая теперь разница?

Наша память – совсем не линия, а всполохи молний, которые хаотично выхватывают картинки из темноты прошлого. Однажды утром было майское воскресенье, и окно во двор было открыто. А за окном висело золотое солнце, заполонившее собой и нашу лужайку, и весь мир. Мы на кровати лежали у окна. Я отдыхала на мощной груди Кронаса, то медленно вздымавшейся, то опускавшейся, словно ледокол, идущий сквозь айсберги. Ленивая оса долго жужжала, а потом присела на старую кружевную занавеску. И всем тут было ясно, что в присутствии мужа она ни на что не решится. Я одним глазом ловила лёгкую вату облачков в глубокой синеве неба, и мы просто молчали. Затем Кронас сказал: "ну что, давай чаю?". В тот момент я поняла, что беременна.

Рожала я в районной больнице, и всё было обычным, как тысячи лет до этого. Кронас принял малыша спокойно, я не прочла в его лице ни восторга, ни умиления. Но надо было знать этого человека, чтобы понять, каким гордым и счастливым он был в те дни. В мягких осторожных движениях его мощных рук, в тихих замедленных фразах я ощущала, как в суровом мужчине проснулась теплота и любовь, хоть он это и старался скрыть. Первого шага нашего Никаса он не увидел, потому что был в отъезде. Зато мы с моей средней сестрой насмотрелись на старания малыша вдоволь. Я вела его за ручки, а потом посреди комнаты вдруг отпустила. Личико Никаса стало удивлённым, затем обиженным, а потом он протянул ко мне ручки и пошёл, беспорядочно перебирая ножками. Упасть я ему не дала, подхватив свое золото на лету.

О том, что Кронас гуляет с другими, мне стали говорить подруги: "авторитетный дядька с деньгами. Ясно, что бабы к нему липнут". Я отшучивалась, но когда приезжал, стала тщательно проверять и обнюхивать его вещи. Один раз показалось, что рубашка и вправду пахнет духами. А может, это был тройной одеколон. Я ничего ему не сказала. Зато Кронас меня не ревновал, даже когда был пьяный. Я и сама, когда родила, была не прочь с ним выпить, но наши разговоры всегда были мирными, как тот майский день.

А потом его накрыла ревность. Глупец! Началось с того, что он, как всегда, уехал. Но если у тебя молодая жена, то надо подумать, стоит ли так часто разъезжать. Рано или поздно это надоедает любой женщине, особенно если она младше тебя на 20 лет. В тот вечер подруги позвали посидеть: к Симоне приехал фраер из столицы. Я оставила сыночка с сестрой и пошла. Фраеру было лет под 30, в пиджачке и галстуке, сын милицейского начальника. Симона пригласила нас, чтобы хвастаться. Она и сама уже училась в Сильвине на библиотекаря, так что мы были созваны, чтобы созерцать чужой успех.

Имя её парня я уже забыла, но помню, что с порога посмотрела на него подчеркнуто равнодушно, даже с лёгким презрением. Он же в ответ взглянул вопросительно. Еще с нами была, помнится, Янина со своим деревенским ухажером, её соседка с парнем, а я очутилась без пары. Впрочем, какая пара может быть у замужней женщины? На столе стояли огурчики в банке, кислая капуста, а Симона вдобавок жарила курицу, постоянно выскакивая на кухню. Водки было много.

Среди тостов, разговоров и курятины глазки симониного парня то и дело пробегали по мне. Невзначай, случайно, как лёгкий ветерок. Они были то любопытными, то приветливыми, но на празднике молодого пьянства становились всё более развязными. Я и сама то и дело постреливала взглядом в его сторону, но выходило это случайно, а не потому, что он мне понравился. Ничего особого в нём не было, кроме его столичного папы. Так мы переглядывались пару часов, и поверьте, никакого продолжения я не ждала и не хотела.

Сортир был на улице, и кто-нибудь периодически бегал во двор. Я тоже выскочила. На дворе стояла непроглядная темень, уши обжигал мороз, и всё надо было делать по-спортивному. А когда спешила обратно, в темноте кто-то схватил меня за плечо. Схватил резко и властно, и я сама не поняла, почему через секунду ощутила пьяное и горячее мужское дыхание у своих губ. Происходящее казалось нереальным, как в кино про шизофрению. Почему я не дала ему по лицу? Почему не заорала, не вырвалась? Наверное, не хотела портить вечер остальным. Не знаю. Я могла поднять жуткий скандал, но меня парализовало, будто кролика перед коброй, и я до сих пор не могу этого объяснить. Я почувствовала себя насмерть испуганным трехлётним ребенком, попавшим в тёмный зал без окон и не знающим выхода.

Симонин парень жадно впился в мои губы, закрыв своим телом. На меня будто обрушилась ледяная волна слабости, и эта слабость была отвратительной и губительной. Она разлилась во мне словно яд, подло подкашивая ноги и оставляя без движения. Впрочем, это была не совсем я. Это было другое, незнакомое неразумное нечто, вдруг проснувшееся во мне и без спросу заполнившее меня собой. А потом он схватил меня за пальто, наспех накинутое на плечи. Схватил как украденную вещь и властно потащил к навесу, под которым были сложены дрова. Он бесцеремонно и грубо нагнул меня, затем толкнул, заставив опираться на поленницу и, задрав мне одежду, через несколько секунд вошел в меня сзади. Я слегка вскрикнула, тут же сообразив, что надо молчать, потому что нас могут услышать.

Наш неритмичный танец длился пару минут и я поняла, что сегодня фраер не сможет кончить. Улучив момент, я ловко вывернулась, быстро поцеловала его в губы и бросилась обратно в дом, по пути натягивая трусики. В коридоре отдышалась, поправила прическу и платье, и, сделав беззаботное выражение лица, вернулась за стол. Симона, как мне показалось, ничего не заподозрила, потому что все уже были под хорошим градусом. Да я и не была ни в чём виновата. Минут через пять появился фраер. Больше в тот вечер я на него не смотрела. Ну, может быть, пару раз, не больше.

Муж вернулся через день. Сходил в магазин. Помню, как затем вошел в комнату серьёзный и суровый. Но таким он бывал часто. Я как обычно ему улыбнулась, и всё же с этой минуты между нами всё стало иначе. Будто прозрачная холодная пелена отделила его от меня, сделав чужим. Кронас стал молчаливым и насмешливым, а когда я ложилась в кровать, подолгу сидел на кухне, выпивая безумное количество чая. Я лежала в одиночестве, ожидая любви и тепла, но в ответ летели тихие и неприятные постукивания ложки, монотонно мешающей сахар в стакане. И в этих звуках было что-то зловещее, будто кто-то накручивал невидимую пружину, чтобы нас уничтожить. Впрочем, я делала вид, что всё по-прежнему.

Кронас сорвался лишь однажды, когда схватил с плиты вскипевший чайник и замахнулся. Крышка слетела, кипяток ошпарил ему пальцы, и муж злобно швырнул чайник на пол, с грохотом залив пол кипятком. Был симпатичный синенький чайник, а при броске эмаль с краю отбилась. Никас проснулся в люльке и бешено заорал. Огромный волосатый мужчина стоял передо мной и дышал носом, как разъярённый бык, но даже тогда он ничего не произнёс. Ни слова. И эта тишина была страшна. Я стояла и не могла пошевелиться. Я не могла сообразить, что происходит. Но ревность – это болезнь, которая со временем проходит, особенно когда нет доказательств измены.

До сих пор не знаю, кто меня предал. Вряд ли нас с фраером могли видеть из дома, потому что было темно. Может быть, увидел или услышал кто-то в соседнем дворе? Соседи – они всегда и всем лучшие друзья. Или сам парень похвастался кому-то из моих подруг? Или Симона сама всё поняла? А может, она сама натолкнула своего парня на мысль меня трахнуть, чтобы поссорить меня с мужем? В любом случае, моей вины тут не было. Был лишь пьяный распущенный подонок, решивший, что на деревенской пирушке ему всё позволено. А после был донос неизвестного злого человека, решившего из-за зависти разрушить нашу семью.

Через две недели Кронас уехал в Россию. Сказал, что на месяц. Больше его никто никогда не видел. Как ты окончил свой путь, мой первый учитель? Тебя зарезали братки в подмосковном лесу? Или застрелили русские менты, когда не захотел поделиться? Или в гостиничном номере любовница подсыпала в твой бокал клофелин, а потом её сообщники тебя задушили? Ты был человек лихого времени, сильный, рисковый и честный, и это время забрало тебя с собой. Я часто думаю, что если бы не та глупая ревность, во мне до сих пор бы теплилась любовь к тебе. Но ты сам разрушил наш рай, оставив горечь. Если ты слышишь меня оттуда, из непознанной глубины, то знай, что я прощаю тебя и не держу на тебя зла.

22 сентября, суббота