М. Ерник

Гонка на выживание

Глава 1. Формы жизни в Мухоморах

Холодная серая туча пожирала позднее октябрьское солнце. Кровь заката разлилась по горизонту, заставляя содрогаться от ужаса даже видавших виды местных петухов. В их голосах не было слышно обычного энтузиазма и гордости за прошедший, надо полагать – небесполезно, день. Хмуро косясь на кровавое зрелище, они хрипло орали в сторону близлежащего леса и спешили назад, к кормушке и тёплому насесту. Травмировать свою психику подобного рода зрелищем отваживались редкие смельчаки.

Тёмный лес разделял тревоги петухов. Деревья шумели и раскачивались в ощущении перемен. Нервная дрожь прокатывалась по ветвям и передавалась обитателям низов. С тревогой вслушивались они в хоровод звуков с одной-единственной мыслью: где бы затаиться и переждать это смутное время. Инстинкт самосохранения не требовал от них глубоких размышлений о природе мироздания. Он беспокоил их животные души заботами о собственной шкуре. Инстинкт требовал спрятаться в тёплой уютной норе или хотя бы под надёжной корягой и переждать это невесть откуда возникшее смятение.

Поднялись в небо растревоженные стаи ворон, покружились в воздухе и потянулись к ближайшему жилью. Сердитые голоса больших чёрных птиц пронзили прохладный октябрьский воздух, смешались с шумом леса и вплелись в единую симфонию цвета и звуков с общей для всех тональностью фатального предчувствия.

Однако город встретил нашествие вороньих стай с будничным спокойствием. Люди давно уже утратили инстинкт самосохранения, а вместе с ним и любые формы проявления фатального предчувствия. Ни кровавый закат, ни хищная грязно-серая туча, ни громкие призывы ворон давно не привлекали внимания жителей города. Серый шифер крыш и битые временем стены домов скрывали от горожан кровавое зрелище. Город был безмятежен.

Строго говоря, назвать городом этот населённый пункт, притаившийся у опушки леса, было бы сильным преувеличением. Это был не город, а скорее городок, даже точнее – посёлок, с очевидными признаками провинциальности. А ещё точнее его можно было бы назвать предместьем большого города, поскольку находился он всего в десяти верстах от своей «метрополии». Но произнести вслух слово «посёлок» или, тем более, «провинциальный» было бы крайней неосторожностью. Подобные слова могли испортить жизнь кому угодно. Подавляющее большинство местных жителей сочло бы это личным оскорблением. Дело могло закончиться дракой и, по меньшей мере, испорченным костюмом. И то, и другое, учитывая тяжёлую руку местных мужиков, а также отсутствие здесь «цивилизованного шопинга», было малоприятным.

Тем более высказывания о провинциальном характере населённого пункта могли показаться неуместными именно сегодня, когда весь город отмечал большое событие – открытие местной городской больницы. Огромное семиэтажное здание гордо возвышалось над местными строениями. Изумрудно-зелёный цвет фасада, матово-белые пластиковые окна и благородный отлив металлочерепицы могли посрамить любого критика. Один лишь взгляд на это сооружение, видимое далеко, даже из частного сектора, говорил вам, это не какой-нибудь там медпункт при райздраве. Это храм тела, к которому проложат свою тропу немало страждущих.

И первые следы на тропе исцеления были оставлены уже сегодня. С раннего утра множество горожан поодиночке и большими группами устремились на хорошо заметный ориентир, прозванный по какой-то неведомой причине «огурцом». И дело было не в любопытстве местных жителей. За период строительства многие там уже побывали, хорошо ориентировались как в подвальных помещениях, так и на этажах. Кое-кто даже уже успел прихватить со стройки для домашнего хозяйства десяток-другой полезных вещей. И всё же, оставив работу, учёбу и недоваренный холодец на кухне, жители потянулись к больнице.

Объяснялось это буднично просто. Явиться на открытие больницы всем горожанам без исключения было волеизъявлением здешнего мэра, господина Сайкина. А противиться воле мэра, прозванного за глаза «душегубом», не решался никто – даже местные олигархи. Как и почему жители окрестили мэра душегубом, гадать нет смысла. Взаимоотношения народа и власти на Руси имеют давние традиции, и здешнее население, как и здешняя власть, исключения не представляли.

И всё же забота местной администрации о городе была видна невооружённым глазом. Чтобы посещение больницы было приятным и комфортным, к ней была проложена мостовая от самой автобусной остановки. Мостовая из тротуарной плитки тянулась метров триста через дворы близлежащих домов, гордо возвышаясь над дикорастущей в окрестности луговой травой. Она выглядела тем самым выскочкой, который напоминал здешним жителям об их провинциализме. Наверно, поэтому по ней никто не ходил. Кроме гусей, которые ходили скорее не по мостовой, а на мостовую – по своей гусиной нужде.

Однако были смельчаки, которые решались ступить на этот островок цивилизации. Только по этому признаку в них сразу можно было бы заподозрить приезжих, которых неласковые местные мужики почему-то называли «оккупантами». В тот день и час, когда воронья стая разносила панические слухи об угрозе солнцу, а жители города торопились к новой больнице, пара таких «оккупантов» неторопливо удалялась от автобусной остановки. Приезжие были немолоды, шли без суеты, с интересом осматриваясь вокруг. Они не имели при себе ни каких-либо вещей, ни озабоченности на лице, свойственной почти всем приезжим. Они вполне могли бы сойти за двух местных пенсионеров, направляющихся к больнице, однако их разговор без труда давал понять, что они не здешние. Более того, они прибыли сюда несколько минут назад.

– И как, вы говорите, этот городок зовётся? – задал вопрос один из них.

– Мухоморы! Обратите внимание, как точно это название отражает суть.

– И всё же нелепо. Ну, я понимаю, Сорренто или Монреаль. А тут – Мухоморы. Неужели у здешних жителей не возникало желания назвать себя как-то иначе?

– У жителей – нет. А вот у здешней власти – возникало. Но каждый раз как-то неудачно. При большевиках этот город решили назвать в честь Троцкого. Однако, когда ветер переменился, инициатор переименования исчез. А с ним исчезло и новое имя.

– Здесь ясно. С этим у них дело было налажено хорошо. А позже?

– А в недавнюю пору решили назвать его именем одного из партийных покойников, кого-то из числа генсеков…

– Ну, этот хрен редьки не слаще. Уж лучше Мухоморы.

– Да, следует признать, это было нелёгкое испытание для местных жителей. Половина из них ушли в запой и находились в нём довольно долго.

– Надо полагать, до обратного переименования?

– Нет. До отмены сухого закона. А новое название… Оно исчезло как-то само собой. Сегодня об этом редко кто вспоминает. Новое имя ушло в небытие быстрее, чем его прежний владелец.

Знаток здешних мест выглядел постарше, на вид лет семидесяти, и заметно отличался от своего собеседника. Он был выше своего спутника, худощав, подстрижен коротко и аккуратно. Тонкие и строгие черты лица как-то особенно гармонировали с глубокими морщинами, которые придавали его лицу сходство с корой старого благородного дерева. Столь же благородно смотрелись тёмно-бордовый вельветовый пиджак и чёрные брюки, которые, судя по следам потёртости, были любимцами у своего хозяина. И если в отношении пиджака и брюк допускались некоторые послабления, то светлая рубашка, чёрный шейный платок и небольшая тирольская шляпа выглядели безупречно.

Держался мужчина прямо, шагал твёрдо и уверенно, чему в немалой степени способствовали строгие классической формы сапоги на ногах, а ещё – чёрная трость. Издали эту трость можно было принять за обычную палку. Однако при внимательном взгляде в глаза бросались её неестественно чёрный матовый цвет, основание, сточенное в остриё, будто жало осы, и необычный блестящий оголовок. Только очень наблюдательный человек мог заметить, что блестящий оголовок был не чем иным, как хорошо отполированным серебряным шаром. Этот серебряный шар отражал в себе всё, что видел его владелец.

Негромкая размеренная речь особенно подчёркивала правильное произношение говорящего. В ней не слышалось ни каких-либо диалектов, ни акцента иностранца. Говорил мужчина, не глядя на собеседника, лишь слегка поворачивая голову, чтобы тот лучше слышал. И в манере поведения, и в манере разговора в нём, пожалуй, угадывался господин, однако господин, который ловко маскируется под обычного пенсионера. И собеседник его, судя по всему, это знал.

– А напомните мне, – прервал он паузу, – как вас теперь правильно величать, господин Борк или господин Борке?

– В немецком произношении правильно Борке.

Собеседник господина Борке выглядел полной ему противоположностью. Выглядел он моложе. Ему можно было дать лет пятьдесят – шестьдесят, не более. Однако в его одежде явно угадывалось стремление к молодёжной моде. Обтягивающие на грани приличия укороченные джинсы, свободный болотного цвета пуловер, руки в карманах и небрежная походка знатока жизни, который скользит по ней «не парясь». Песком по мостовой поскрипывали стильные туфли, напоминающие чем-то футбольные бутсы. Вся эта мода никак не гармонировала с приличного размера лысиной на затылке. Но ни чёрные растрёпанные без признаков седины волосы, ни сама лысина не волновали своего хозяина. Он активно вертел головой, словно пытаясь увидеть всё одновременно. При этом без труда ухватывая не только смысл, но и все интонации речи господина Борке. Лукавый взгляд с прищуром на смуглом лице свидетельствовал, что от него не может утаиться никакая, даже самая малозначительная деталь.

– А вы по-прежнему граф Кордак? – продолжил господин Борке.

– Да. Но для краткости можно просто Кордак, – снисходительно заметил модный собеседник.

– Или просто граф. Так ещё короче, – усмехнулся господин Борке, взмахивая тростью.

Сутулясь и поминутно оглядываясь, граф Кордак ступал прыгающей походкой по мостовой. Многочисленные следы посещения дорожки гусями его мало волновали. Проникая в протекторы его подошв, они отпечатывались чёткими контурами на тротуарной плитке. Каждый шаг Кордака делал многочисленные отметки гусей ещё более многочисленными. Одновременно с этим занятием граф Кордак успевал ловко носком ноги подцепить какую-то сухую ветку, ехидно улыбнуться вслед коту, который при виде «оккупантов» задрал хвост и бросился к ближайшему кустарнику, и, не сводя глаз с кота, задать следующий вопрос:

– И давненько вы здесь бывали?

Господин Борке, который в отличие от графа Кордака не стремился умножить присутствие гусей на мостовой, ответил не сразу. Только сделав широкий шаг, он счёл возможным произнести:

– Последний раз? Да, пожалуй, лет двадцать тому назад… Да, лет двадцать, – подтвердил он с большей уверенностью.

Оценив дорогу перед собой, господин Борке смерил взглядом близлежащие строения и, не без ноток задумчивости, продолжил:

– Тогда моё внимание привлёк некий господин… простите, товарищ. Звали его Зурицкий Вениамин Аркадьевич. Жил он здесь, в Мухоморах. Жил одиноко, очень скромно. Работал снабженцем в каком-то «ОРСе» или «снабе», сейчас не помню. Однако это был поистине удивительный человек.

Борке задумчиво помолчал.

– Чтобы удивить вас, господин Борке, должно было произойти что-то действительно невероятное, – воспользовался паузой Кордак.

– Именно это и произошло. Представьте себе идеально честного снабженца советских времён, – предложил Борке.

– Не могу, – честно признался Кордак.

– До того момента и я не представлял. Впервые услышал я о нём в министерстве торговли. Затем ещё в разных местах. И везде обсуждали одно и то же. Удивительный дар убеждения этого человека. Он был в состоянии убедить кого угодно в чём угодно. Пользуясь этим даром, он мог, как тогда говорили, достать или выбить любой дефицит. При этом оставаясь кристально честным. За всё время своей службы он не предложил даже шоколадки ни одной из секретарш. Не говоря уже о более значимых персонах. Кроме честности, поражала скромность этого человека. Его много раз приглашали в столицу. Обещали квартиру, машину без очереди. Но он так и остался в Мухоморах. Вы понимаете, что человека с такими качествами я не мог не оставить без внимания.

– Да, пожалуй. Любопытно, и чем же всё это закончилось? Погодите, позвольте, я угадаю. Он сбежал за рубеж?

– Нет! Это было бы слишком банально. К тому же о поездке за рубеж он и слышать не желал. А возможности такие у него были. И тем не менее, он оказался невозвращенцем.

Борке снова задумался, словно что-то вспоминая.

– Это произошло в новогоднюю ночь. Вениамин Аркадьевич был человек одинокий и малопьющий. Но в тот раз его уговорили встречать Новый год в зимнем лесу в компании родного коллектива. Отметили хорошо. Потом, как водится, ещё пару дней похмелялись. И только в первый рабочий день обнаружили отсутствие Вениамина Аркадьевича. На звонки он не отвечал, дома не ночевал. Стали вспоминать и вспомнили…

– Неужели то, о чём я подумал? – ехидно улыбнулся Кордак.

– Да, – подтвердил Борке, – вспомнили, что он не возвращался со всеми из ночного леса. Его там попросту забыли.

– Славная история, – вставил Кордак, не переставая улыбаться.

– Виновника переполоха нашли быстро, там же, в лесу под деревом, где он мирно задремал, да так и замёрз.

– Но, насколько мне подсказывает интуиция, это не конец истории.

– Да, – подтвердил Борке, – вы совершенно правы. Это только её начало. По факту смерти Зурицкого, разумеется, возбудили уголовное дело, вскрыли его скромное жилище. Что произошло дальше, трудно передать словами. Даже прибывший из столицы следователь по особо важным делам был в шоке. В комнатке Вениамина Аркадьевича обнаружили твёрдо конвертируемую валюту на такую сумму, что в пересчёте на доллары это составило около миллиона…

– Ай-я-яй! – воскликнул Кордак, улыбаясь всё шире. – Миллион нехороших денег. По законам того времени это же верная смертная казнь.

– Кроме того, там же обнаружили документы, из коих стало ясно, что ещё такая же сумма находится в обороте. Скромный снабженец оказался ни много ни мало подпольным финансистом, который кредитовал цеховиков едва ли не всей страны. Так сказать, человек-банк.

Борке помолчал, давая собеседнику время насладиться финалом истории.

– Да, это был человек с золотыми руками, – подвёл он черту. – То есть в золото превращалось всё, к чему он прикасался. При этом, заметьте, он не тратил на себя ни копейки. Всё, что он делал – делал исключительно из творческого порыва, так сказать из любви к искусству.

– Красивый финал, – согласился Кордак. – И в том, как Зурицкий ушёл – на пике славы, и особенно в том, что касается любви к искусству. Но, согласитесь, эта история скорее исключение, чем правило. Сейчас люди живут жадностью. Алчность – плохая муза. Из-под её крыла выходит только серость и скука. Нет, настоящее искусство бескорыстно! Только тогда оно позволяет создавать настоящие шедевры.

– Согласен, – оживился Борке. – Но согласен лишь в одном – истинное вдохновение всегда бескорыстно. В том же, что здешнее население движимо одной лишь алчностью, согласиться с вами не могу. Вы, дорогой граф, слишком много ездили по столицам и по Европе. Вы пытаетесь проецировать психологию цивилизованного европейца на местных жителей. Позвольте уверить вас, что это далеко не так.

– Полагаю, – улыбнулся Кордак, – вы в качестве доказательства приготовили мне ещё одну историю из этих мест.

– Если не сочтёте это скучным?

– О! Нет, нет! Я весь внимание.

– Прекрасно.

Господин Борке перевёл дух, окинул взором покосившийся забор ближнего двора и даже остановился, словно размышляя, с чего начать. Наконец он решился и слегка стукнул тростью о тротуарную плитку. Трость издала мелодичный звон, а её хозяин решительно шагнул вперёд и продолжил:

– Эта история произошла несколько раньше. В восьмидесятых годах.

– Прошлого века?

– Нет, позапрошлого. Это было, кажется, при Александре Третьем Миротворце. Жила в этих краях некая дама. Её имя по паспорту, если мне не изменяет память, Вершинская Екатерина Андреевна. Но в здешних местах она была известна по имени Мадлен. Кто и когда присвоил ей столь вульгарное имя, сказать не могу. Дама была дворянского сословия, в отличие от её законного супруга, который не привнёс в жизнь нашей героини ничего, кроме больших денег. Надо сказать, это тяготило Мадлен. Разумеется, в том, что касается супружеской жизни, а не в том, что касается денег.

Словно желая подчеркнуть сказанное, господин Борке вновь мелодично стукнул своей тростью о мостовую.

– Замену мужу она нашла быстро в лице некоего молодого человека. Образовался классический тройственный союз: жена, муж и любовник. Следует заметить, что насколько этот триумвират устраивал Мадлен, настолько же он не устраивал её мужа, который, очевидно, имел более традиционные взгляды на семейную жизнь. И вот когда разногласия по этому вопросу достигли своего апогея и выплеснулись в семейную сцену, наступил решительный момент. Муж госпожи Мадлен внезапно скончался. Угадайте, от чего?

– Неужели он выпил вместо водки мышьяку?

– Нет! Вы рассуждаете как европеец. Ну, напрягите свою фантазию. Вспомните название этого городка.

– Неужели от грибов?

– Совершенно верно! Как Мадлен это сделала, осталось загадкой. В её доме не обнаружили ничего подозрительного. Впрочем, здесь, скорее всего, постарались здешние знахари. Уж они-то знали толк в местных грибах. Очевидцы рассказывают, что покойный супруг Мадлен перед смертью испытывал невероятные галлюцинации, пытался порхать как бабочка и даже исполнил на французском языке басню Лафонтена. Это при том, что французского они отродясь не знали-с.

– Здорово! – не удержался от восторга Кордак.

– Суд присяжных её оправдал, не обнаружив в смерти мужа Мадлен ничего предосудительного. Заметьте, не подозрительного, а предосудительного. Так говорилось в вердикте.

– Просто замечательно! – повторил Кордак и даже остановился. – Но неужели этим всё и кончилось?

Господин Борке перевёл дух и снизил пафос своего повествования.

– Нет, разумеется. За мужем последовал молодой любовник, поскольку появился любовник ещё моложе. Затем новый любовник вместе со служанкой, с которой он изменил Мадлен. Затем ещё один молодой человек. И, наконец…

Господин Борке остановился и покачал головой:

– И, наконец, сама Мадлен. Будучи четвёртый раз под следствием и безнадёжно страдая дурной болезнью, которая досталась ей от последнего любовника, она покончила с собой так же, как с остальными.

– Да, – согласился Кордак, почёсывая в затылке. – В этом, несомненно, есть элемент драматургии. А в искусстве решать проблемы грибным ядом Мадлен могла бы соперничать с Клеопатрой.

– И при этом, заметьте, никакой корысти.

– Никакой? – недоверчиво переспросил Кордак.

– Никакой! – подтвердил Борке. – Позвольте утверждать это как участнику этих событий.

Постороннему человеку могло бы показаться несколько странным услышать рассказ участника событий времён Александра Третьего. Вполне возможно, посторонний человек счёл бы за благо поскорее удалиться, чтобы более не испытывать психику собеседника. Но графа Кордака последняя фраза его спутника ничуть не удивила. Более того, она вызвала у него полемический задор:

– Вот вам, как очевидцу и хорошему знатоку этих мест, и карты в руки. Убедите меня на деле. После столь увлекательных ваших рассказов мне самому захотелось увидеть что-нибудь не менее захватывающее.

– Именно для этого я вас сюда и пригласил. Уверяю вас, что ни время, ни цивилизация не в состоянии изменить психологию местного жителя. И травить вас здесь будут по-прежнему грибами.

– Замечательно! – совершенно искренне воскликнул Кордак. – Я уже готов!

Беседуя, спутники преодолели просторы частного сектора и вошли во двор, образованный шестёркой невысоких двухэтажных строений – апартаментов. Так в Мухоморах именовались любые многоквартирные дома. Большая часть двора была занята разномастными строениями. Если бы не огромные висячие замки, развешенные повсюду, эти строения вполне могли бы сойти за свалку отходов пиломатериалов. Но на самом деле это были стратегические хранилища, где владельцы апартаментов держали неприкосновенные запасы картофеля и овощей. Кроме того, здесь можно было обнаружить бывшие в употреблении кирпичи, откатавшие не одну тысячу километров велосипеды, старые, описанные ещё родителями хозяев матрацы и многое другое, что, несомненно, пригодится следующим поколениям мухоморовчан. С недавней поры к этим запасам добавилось много полезных вещей из строящейся больницы.

Лишь запасов самогона на этих складах никто не держал. Кто-то считал эти хранилища не слишком надёжным местом для столь ценного продукта, а кто-то его просто не хранил. Не имел такой привычки.

Чуть в стороне в окружении акаций можно было различить странное металлическое сооружение, отдалённо напоминающее детскую беседку. Когда-то оно служило для «забивания козла», отчего металлическая поверхность стола прогнулась, как корыто, а всё сооружение основательно вросло в землю. Позже, когда Мухоморы были подвергнуты унизительному переименованию и большая часть мыслящего мужского населения ушла в запой, эта беседка служила местом их философского уединения. Здесь они искали смысл жизни, обсуждали насущные проблемы бытия и клеймили позором власть душегубов.

Вот и сейчас на одной из лавочек, прислонившись для устойчивости к стволу дерева, сидел человек и философски изучал смятую пачку из-под сигарет у своих ног. Это был Пётр Тихомирович Излоханков, младший из троих братьев Излоханковых, проживавших в близлежащем селе Кочки. По профессии Пётр Тихомирович был механизатором и работал в хозяйстве своего старшего брата с гордым названием «Агропуть», бывший «Путь Ильича». Но в последнее время Пётр Тихомирович вступил в идейные разногласия со своими братьями, которые считали, что в эту осеннюю пору место механизатора – на полях. Со своей стороны, Пётр Тихомирович считал, что на свете важнее всего мужская дружба и солидарность. Проявляя мужскую солидарность, он третий день гулял на очередной свадьбе своего бывшего односельчанина и одноклассника, имя которого к этому моменту он, впрочем, уже не помнил. Доводы старшего брата о том, что его одноклассник женится чуть ли не каждый год, казались ему несостоятельными, а идейные разногласия разжигали в нём классовое чувство ненависти к старшему брату – эксплуататору.

Не замеченные Излоханковым, граф Кордак и господин Борке поравнялись с беседкой.

– Мне кажется, что мы уже проникли в самое сердце Мухоморов, – заявил Кордак, осмотревшись.

Незнакомые голоса заставили Излоханкова оторваться от своих тягостных мыслей. Он поднял свой утомлённый взгляд на пришельцев.

– Мне не терпится познакомиться со здешними формами жизни, – не унимался Кордак. – Давайте начнём прямо отсюда. Давайте начнём прямо с этого господина.

– Несколько неудачный выбор, – не поддержал его Борке.

Подойдя поближе и лучше рассмотрев свой выбор, Кордак счёл необходимым поправиться:

– Да, – согласился граф. – Это не господин. Это всё же товарищ.

– Злоупотребление алкоголем, низкий интеллект, больная печень. Следствие перечисленного – немотивированная агрессия, – констатировал Борке. – Такое вы найдёте в любой провинции.

Слово «провинция» болью отозвалось в сердце Излоханкова. Придерживая беседку, он тяжело поднялся.

– А-а-а, – издало его горло хриплый рычащий звук. – Оккупанты припёрлися.

Тяжёлый, исполненный ненависти к любому оккупанту взгляд лёг на пришельцев, а не менее тяжёлая рука – на пустую бутылку из-под пива. Этого оказалось недостаточно. В глазах оккупантов не читалось ни страха, ни желания бежать без оглядки. Излоханков поднял бутылку над головой, как дубину. Это тоже не помогло. Чтобы наказать непрошеных гостей, необходимо было идти в атаку. Для разгрома противника нужно было сделать три шага. Всего три. Тогда Излоханков сделал первый шаг.

– Дойдёт ли? – задался вопросом Кордак. – Ставлю один к десяти, что не дойдёт.

Не отрываясь от беседки, Пётр Тихомирович сделал второй шаг.

– Не принимаю, – отозвался Борке. – Бессмысленно даже спорить.

К моменту, когда господин Борке закончил фразу, Излоханков уже оторвался от беседки и сделал третий шаг. И этот шаг оказался для него роковым.

Противно заскрипело стекло. Нога, опустившись на пустую пивную бутылку, как на роликовых коньках, покатилась вперёд, и Пётр Тихомирович, широко раскинув руки, пронзил диким взглядом верхушки деревьев и, словно сражённый пулей врага, упал на спину. Глухо, как арбуз, ударилась об стол голова. Беседка загудела, застонала, будто испуская последний вздох, и затихла. В установившейся тишине прозвучал голос Борке:

– Кровоизлияние в мозг. Я могу это определить по звуку черепа. Смерть почти мгновенная.

– Пожалуй, – согласился Кордак. – Но, должен заметить, коллега, трюк не новый. То же самое вы демонстрировали в Лондоне, помнится, в одна тысяча семьсот седьмом году, возле одной из забегаловок. Вспоминайте.

– Не новый, но действенный, – подтвердил Борке, не утруждая себя воспоминаниями.

– Жаль, что наш первый контакт закончился слишком быстро.

– И всё же я уверен, что с этим… товарищем… мы ещё встретимся, – выразил надежду Борке.

– Полагаю, нам всё же следует вызвать врача. Просто из этических соображений.

– Не возражаю. Тем более что путь наш всё равно лежит в больницу.

Спутники аккуратно переступили через тело Излоханкова и продолжили свой путь, словно ничего не произошло.

– Всё намереваюсь спросить, да как-то не выпадает случай…

Господин Борке завернул за угол и сделал паузу, а для многозначительности даже ненадолго остановился.

– Скажите, а когда вы стали графом?

Ответ Кордака мог показаться несколько неожиданным. Любой из ныне здравствующих обладателей этого титула углубился бы в чащу своей родословной, где в хитросплетениях дедушек, тётушек и кузин можно было провести полжизни, и непременно с обязательным гордым провозглашением основателя династии. Но ответ графа Кордака был поразительно коротким и конкретным:

– В конце девятого века. Точнее – в восемьсот семьдесят первом году.

Ещё более удивительной была реакция господина Борке. Лучше сказать, удивительным было отсутствие какой-либо реакции:

– Это что, – задумался он, – при папе Николае Первом?

– Нет, Николай умер, помнится, в шестьдесят седьмом, а в Ватикане тогда правил папа Иоанн Восьмой. А графом я стал при Карле Втором Лысом.

– Вот как, – задумчиво произнёс господин Борке, словно что-то вспоминая.

– Я тогда опекал Ришильду, дочь Бозона, которого Карл Второй назначил графом Вьенна и Лиона.

– Не на этой ли Ришильде женился Карл?

– Именно на ней. При моём непосредственном участии. За что он меня и сделал графом. Правда, без графства, но это было неважно. Тогда этот титул значил много и открывал многие двери. Не то что сейчас…

– Да, время было интересное, – в задумчивости протянул господин Борке.

– Кстати, я слышал, вы тоже из тех мест. Почему мы с вами в те времена не встречались? – заинтересовался Кордак.

– Нет, я не любитель цивилизации. Я покинул Германию раньше, ещё при Карле Великом. А к тому времени, о котором вы говорите, я водил славян по литовским лесам.

Пару минут они шагали молча.

– И ещё один вопрос, – вновь подал голос господин Борке. – Не сочтите его бестактным. Не служили ли вы некогда сатиром при Дионисе?

В этот раз граф Кордак отвечать не торопился. Он перестал вертеть головой и мечтательно уставился куда-то в небо.

– Знаете, – наконец произнёс он, – есть вещи, о которых я не люблю вспоминать в прошедшем времени. Я им не был, поскольку я им остаюсь и никогда не изменял своему призванию. О, это была чудная эпоха! Никогда мне не было так весело. Но не будем об этом вспоминать, иначе я начну ностальгировать.

– Что ж, не будем, – согласился господин Борке. – Тем более что, мне кажется, мы уже пришли.

Действительно, мостовая обрывалась у небольшой площади, вытянутой в длину. С ближнего торца площадь была ограничена жилым двухэтажным строением, а с дальнего торца переходила в сквер. В начале сквера лицом к площади стоял памятник. Судя по протянутой в правильном направлении руке, это был памятник Ленину. По другим признакам принадлежность памятника установить было невозможно, поскольку время сгладило черты лица до состояния лысины. Где-то вдали сквер завершался новеньким четырёхэтажным домом. Так же, как и все дома в Мухоморах, этот дом имел строгий почтовый адрес, но для него это было лишним. Дом имел имя собственное и назывался Элитным, поскольку предназначен был для проживания в нём элиты города Мухоморы.

С правой длинной стороны площади за высоким деревянным забором вытянулось серое трёхэтажное здание школы номер один. Построенное ещё в сталинские времена, здание школы имело такой запас прочности, что могло выдержать ядерный удар. Справа и слева от парадного входа возвышались полутораметровой высоты тумбы. Когда-то на них стояли пионер и пионерка, исполненные прилежности и стремления к знаниям. К несчастью, пионер и пионерка не имели такого же запаса прочности, как само здание. Поэтому сначала они потеряли руки, а вместе с ними и надежду получить среднее образование. Затем они потеряли головы. Причём первой её потеряла пионерка. А когда от пионеров остались лишь ножки в детских сандалиях, памятники решено было снести. Сейчас эти тумбы служили стартовой площадкой для голубей, да ещё для подглядывания в кабинет директора и в женский туалет.

Левая, наиболее представительная сторона площади была огорожена новеньким железобетонным забором с чудным орнаментом, за которым поднимался огромный семиэтажный корпус новой больницы. Чуть дальше, в просвете улицы, можно было различить остов старой полуразрушенной церкви. По центру площади прямо из-за ограды больницы торчало странное для постороннего взгляда металлическое сооружение высотой метра три. Впрочем, для коренных жителей Мухоморов в нём не было ничего странного. Это была трибуна вождей, которая чаще всего использовалась для приёма демонстраций верности мухоморовчан своим избранникам. Среди обитателей Мухоморов это сооружение почему-то получило название «отстойник».

К тому моменту, когда Кордак и Борке появились на площади, отстойник ещё пустовал. Площадь перед больницей была заполнена мухоморовчанами, истомившимися в ожидании начала торжеств. Впереди ближе к отстойнику за толпой неорганизованных зрителей можно было разглядеть яркие наряды фольклорных коллективов. Кое-кто уже от нетерпения пускался в пляс, но резкие окрики в мегафон остужали их неуместный пыл. Ещё дальше различались нестройные ряды больных с испуганными лицами. Их новенькие, выданные к открытию новой больницы халаты и пижамы мало соответствовали холодному октябрьскому вечеру. Но ещё тяжелее давалась больным длительная разлука с туалетом. Поэтому время от времени в шеренгах больных мелькала медсестра с уткой.

Наконец из-за поворота показался кортеж автомобилей. Без суеты, давая всем желающим себя рассмотреть, колонна шикарных машин проследовала мимо полуразрушенной церкви и по соседней улице свернула в больничный двор. Впереди за рулём большого серебристого внедорожника ехал лично мэр города Анатолий Фомич Сайкин. Справа от него сидел, без преувеличения сказать, его правая рука – Арнольд Георгиевич Штык, человек тихий, незаметный, но строгий и незаменимый в любом деле. На заднем сиденье располагалась верная супруга мэра Зинаида Кузьминична Сайкина.

Хотя от трибуны до личного кабинета господина Сайкина в администрации было не более пяти минут пешего хода, он предпочёл автопробег. У границ своих владений Анатолий Фомич лично встретил весьма уважаемого гостя – губернатора Игоря Дмитриевича Кулагина. Внедорожник губернатора, как и сам его хозяин, был много старше, опытнее, и оба они смотрели на мир хмуро из-под груза прошедших лет. Управлял машиной губернатора его личный водитель, а по совместительству и телохранитель, Николай. Водителей-телохранителей у Кулагина было несколько, сколько точно – не знал никто. Но всех их, независимо от имени и отчества, он называл Николай.

Завершал процессию микроавтобус, в котором гордо восседала группа руководителей новой больницы. Их лица выражали решимость излечить любого, кто обнаружит даже малейшие признаки нездоровья. Возглавлял группу главврач новой больницы Андрей Ерофеевич Кокошин, человек одинокий, умеренно замкнутый и неумеренно пьющий. Андрей Ерофеевич принимал самое активное участие в строительстве новой больницы, кроме того времени, когда отсыпался после вчерашнего. То есть большую часть времени стройка велась без него. Управлял микроавтобусом человек, который был главным подрядчиком строительства больницы, близким знакомым мэра и которого все в городе, включая мэра, звали коротким именем Грек.

По прибытии делегации в больничный двор произошла некоторая заминка. У ворот широкое, как гусеница танка, колесо внедорожника раздавило неповоротливого голубя. Запах свежей крови тут же привлёк группу бродячих собак, которую, в отличие от людей, никакие запреты и заслоны остановить не могли. Строгость в их отношении, проявленная мэром, имела противоположное действие. В нарушение всякой субординации он был облаян в четыре голоса с одновременной попыткой укусить. Господину Сайкину пришлось отсиживаться в машине, пока Штык не привлёк собак к ответственности.

Заполнение отстойника мухоморовчане встретили жидкими аплодисментами и гулом голосов.

– Душегубы пожаловали, – радостно сообщил какой-то старичок Кордаку.

– А почему душегубы? – не удержался от вопроса Кордак.

– А кто же, – без тени сомнения подтвердил старичок. – Душегубы и есть.

Логика его ответа показалась Кордаку убедительной, и от последующих вопросов он воздержался.

– И бабу свою прихватил, – прокомментировала появление на трибуне жены Сайкина какая-то женщина лет шестидесяти.

– И то, – подхватил мужчина помоложе. – Пусть проветрится. А то, гляди, от благотворительности вся жопа упрела.

В какой мере задняя часть тела жены мэра соотносилась с её благотворительностью, Борке и Кордак уточнять не стали.

– Однако, – заявил Кордак, обращаясь к Борке, – следует отдать должное отсутствию у местных властей признаков суеверия.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что сегодня пятница, тринадцатое.

– О! Гляди-ка! Сам пожаловал. Что же он один, без своей сучки? – прозвучал по соседству тот же женский голос.

На трибуну неторопливо, усталой походкой нездорового человека поднимался Кулагин.

– Ну вот, – оживился Борке. – А вот это тот самый человек, из-за которого я вас сюда и пригласил.

– Так-так, вижу-вижу, – удовлетворённо протянул Кордак. – Очень интересно!

– Господин Кулагин, шестьдесят семь лет, – вполголоса говорил Борке. – Этими краями руководит тринадцать лет. Вдовец. Единственная привязанность – старая немецкая овчарка по кличке Марта. Отставной генерал внутренних войск. В политику ушёл сразу после отставки и развала Союза. При этом умудряется до сих пор не стать членом правящей партии.

– Вижу-вижу, сильная личность. Ах, как интересно! – подтвердил Кордак, не сводя с глаз с трибуны.

– Авторитарный руководитель сталинской закалки, жёсткий и конкретный, – продолжал Борке. – Кадры подбирает себе сам. Его птенцы занимают высокие посты в прокуратуре, некоторых министерствах и даже в правительстве. Это позволяет ему сидеть достаточно прочно. Есть легенда, будто бы его настоящая фамилия – Хряк. И будто бы сам Берия, за заслуги при организации лагерей, поменял фамилию на Гулагин. Позже, во время оттепели, он якобы вернул себе старую фамилию – Кулагин.

Воздух сотрясли разбросанные по всей площади динамики. Проскрежетав микрофоном, словно испытывая нервы собравшихся, докладчик начал свою речь, которой могли позавидовать даже сладкоголосые сирены. Чуть ли не через слово звучали фамилии Кулагин и Сайкин. С особым пафосом докладчик втолковывал собравшимся неоценимый вклад губернатора и мэра в строительство этого чуда современной медицины. С особой теплотой рассказывал мухоморовчанам о торжестве демократии, благодаря которой и стало возможным нынешнее торжество. Оговорка докладчика, в которой торжество демократии превратилось в торжество бюрократии, была встречена аплодисментами из толпы и кривой гримасой Кулагина. Не меняя выражения лица, он тут же начал что-то высказывать Сайкину.

А где-то вдали в глубине улицы виднелся окровавленный солнцем лес. С севера подул холодный пронизывающий ветер. Алчная серая туча уже захватила полнеба и стала чёрной. Накатывалась она медленно и неотвратимо. Будто нашествие небесной орды, туча поглощала всё живое, не оставляя обитателям земли и неба ни малейшего шанса. Даже вечернее солнце, не имея сил противостоять этому нашествию, стремилось спрятаться за развалины церкви. Но по мере того, как солнце пряталось всё глубже и глубже, из развалин выползали длинные чёрные тени. Словно передовые отряды небесной орды, тени ползли по дворам, захватывая дом за домом, улицу за улицей. Тьма разливалась по Мухоморам. Усталые вороньи стаи, потеряв всякую надежду перекричать людей, бросились искать убежище. Всё живое затаилось в предчувствии ненастья. Только люди, увлечённые митингом, да молодая луна на пороге своей второй четверти, с интересом взирающая на происходящее с неба, не проявляли никакого беспокойства.

– Ну что, уважаемый граф Кордак, убедил ли я вас?

– Не убедили, но заинтересовали, – живо откликнулся Кордак. – А знаете, мне как специалисту по женскому полу больше любопытен не столько господин Кулагин, сколько госпожа Сайкина. Поверьте мне, эта женщина прячет в душе гораздо больше, чем выражает её лицо.

– А сам господин Сайкин? Не кажется ли вам, что при всей его внешней простоте прозвище «душегуб» прилипло к нему не случайно. В душе он убийца.

– Очень может быть, очень может быть… – бормотал Кордак, размышляя о чём-то своём. – В любом случае, – опять оживился он, – здесь стоит задержаться. Ненадолго. Ну, пока…

Граф посмотрел в небо.

– Пока луна не пойдёт на убыль.

– Прекрасно! – поддержал его господин Борке. – В таком случае, думаю, следует познакомиться с этими господами поближе.

– Отправимся прямо сейчас?

– Разумеется! Тем более что у нас есть повод заглянуть в больницу. Там во дворе без всякого участия медицины остывает оставленный нами товарищ…

Под грохот марша и вялые рукоплескания собравшихся Кордак и Борке покинули нестройные ряды мухоморовчан, направляясь к соседней улице, а оттуда к воротам в больничный двор. А ещё через минуту их фигуры поглотила наползающая на Мухоморы тьма.

Глава 2. Душегуб – это профессия

– Ну веди, Сусанин. Да смотри не заблудись.

Хриплый голос Кулагина звучал отрешённо-мрачно. Слова его предназначались Сайкину, но тот не торопился как-то реагировать. Сайкин лучше, чем кто-либо из окружающих, понимал, что сами слова в эту минуту ничего не значат. Куда больше говорила интонация, и эта интонация не обещала ничего хорошего.

– Игорь Дмитриевич, стоит ли на ночь глядя? Приедете как-нибудь с утреца, пройдёмся по всем кабинетам, всё посмотрим. Я вас с медперсоналом познакомлю.

– Ты что, Сайкин? Думаешь, я не понимаю, для чего ты этот цирк с трибуной затеял? Время решил потянуть? Намается, мол, Кулагин и не пойдёт смотреть твои художества? Веди, я сказал!

На этот раз и слова и интонация Кулагина говорили одно и то же. И говорили они о том, что очередное возражение Сайкина может стоить ему головы. Без особого энтузиазма он направился в новый корпус.

Небольшая, но хорошо видимая с площади процессия растянулась по площади, где уже перед пустой трибуной разворачивалось театрализованное действие. Впереди в длинном кожаном плаще тяжёлой походкой ступал Кулагин. Его грузная сутулая фигура сердечника двигалась медленно и неотвратимо. Было совершенно очевидно, что он хорошо ориентировался в больничном дворе и в сусаниных не нуждался. Чуть сзади, в шаге от него, покорно следовал несостоявшийся Сусанин – Анатолий Фомич Сайкин. Суетливые движения его щуплой фигуры выдавали сильное волнение.

На почтительном расстоянии, в трёх-четырёх шагах, за ними шёл Штык – человек невысокого роста и с совершенно невыразительной внешностью, из которой наиболее запоминающимися были глубоко посаженные и сдвинутые к переносице глаза. Большие залысины делали его высокий лоб ещё более высоким. За Сайкиным он всегда следовал на расстоянии тени, всегда всё хорошо видел и слышал, но плохо забывал. Вот и сейчас взволнованный голос и суетливая походка Сайкина не ускользнули от его внимания.

Следом за Штыком грациозно ступала высокими каблуками госпожа Сайкина в сопровождении Грека. В прошлом Зинаида Кузьминична была хорошеньким бухгалтером. Годы, проведённые в супружестве с Сайкиным, добавили ей пышности и надменности. И то, и другое сделало её ещё более привлекательной и заставляло мужчин поворачивать в её сторону голову до хруста в шейных позвонках.

Голова сопровождающего Сайкину Грека исключения не составляла: тоже была повёрнута в её сторону и вздрагивала при каждом шаге. Издалека могло показаться, что Грек втолковывает Сайкиной нечто не для постороннего уха. Но Зинаида Кузьминична никак на это не реагировала, гордо смотрела вперёд и следила только за тем, чтобы не приблизиться к Штыку. Нетрудно было заметить, что её отношения с Греком простирались дальше обычного знакомства, но не имели ничего общего с флиртом, ни лёгким, ни тяжёлым.

Замыкала шествие группа врачей. Вёл её за собой главврач Кокошин. Он размахивал руками и показывал коллегам куда-то в грядущее. Из его слов наиболее явственно можно было разобрать только междометия, заменявшие ему непечатные слова. Это говорило о том, что доктор уже «накатил» и явно хотел бы продолжить. Лица врачей были повёрнуты в сторону их главаря и выражали озабоченность. Но это была озабоченность не теми перспективами, которые начертал им Кокошин, а тем, как бы монолог из междометий не привлёк внимание Кулагина.

Между тем Кулагин не слышал Кокошина, потому что продолжал допрос Сайкина:

– Ну, рассказывай. Как ты дошёл до жизни такой?

– Что рассказывать-то, Игорь Дмитриевич?

Сайкин явно чувствовал в вопросе Кулагина подвох и отвечать не торопился.

– Ну, расскажи, например, чем тебе не понравилась старая машина?

– Так, Игорь Дмитриевич, – оправдывался Сайкин, – город богатеет. Надо соответствовать. Мы же уже…

– У тебя что, денег много? – бесцеремонно перебил его Кулагин. – Ты мне скажи. Я сделаю тебе обрезание. Так обрежу, что будешь пищать в детском хоре.

– Да, Игорь Дмитриевич, машина много не стоит. Она изъята за долги банком. Мы её на аукционе купили.

– А за это, – Кулагин остановился и обернулся в сторону Сайкина, – я сделаю тебе обрезание головы. По самую шею.

– За что, Игорь Дмитриевич?

– За злоупотребление служебным положением.

Кулагин вновь шагнул в сторону больницы, оставив Сайкина в полном замешательстве.

– Жену свою зачем притащил? – продолжил Кулагин без какой-либо паузы.

Поворот темы вывел Сайкина из замешательства и тут же ввёл в новое:

– Так это, Игорь Дмитриевич… вы же знаете… она же благотворительностью занимается… ну и…

– Ты мне про благотворительность не рассказывай. Мне ли не знать, как это делается. Ты мне лучше скажи, у неё что, на юбку ткани не хватило?

– Что? – окончательно растерялся Сайкин.

– Бабе скоро пятьдесят, а она выперлась на трибуну в мини-юбке!

– Так, Игорь Дмитриевич, мода такая…

Второй раз Кулагин остановился и обернулся к Сайкину для доходчивости:

– Для тебя, Сайкин, моду устанавливаю я. Ты меня понял?

– Всё понял, Игорь Дмитриевич! – откликнулся Сайкин, на этот раз с полной уверенностью в голосе.

– Теперь рассказывай, где ты взял этого спеца? – бросил Кулагин через плечо, опять направляясь к входу в больничный корпус.

– Какого? – в очередной раз растерялся Сайкин.

– Главврача.

– Мне его рекомендовали как опытного специалиста…

– Кто рекомендовал? – жёстко, как на допросе, вклинился Кулагин.

– Ну… сейчас не вспомню…

– А ты знаешь, кто он по специальности?

– Ну… вообще-то хирург…

В голосе Сайкина вновь слышалась неуверенность.

– Ну, вообще-то патологоанатом, – передразнил его Кулагин. – А хирургом он был лет десять назад. Но после того, как по пьянке угробил двух больных, стал патологоанатомом. Зря мы его тогда не посадили.

– Я не знал, – глухим голосом отозвался Сайкин.

– Врёшь, – уверенно заявил Кулагин. – От него несколько лет не могли избавиться. Смотри! Узнаю, кому и за что ты сделал услугу, забрав этого спеца, привлеку. Ты меня понял?

– Понял, Игорь Дмитриевич, – отвечал Сайкин без прежнего энтузиазма.

Между тем процессия достигла своей цели, и вестибюль корпуса больницы заполнился топотом ног и голосами гостей. По коридорам врассыпную бросились люди в белых халатах. Вероятно, это был тот самый медперсонал, с которым Сайкин обещал познакомить Кулагина. Медперсонал знакомиться желания не испытывал, а потому спешил спрятаться кто куда может. Но Кулагин не обращал на них никакого внимания. В вестибюле он осмотрелся вокруг и уверенно направился к лифту. Не замечая протестующих жестов Сайкина, Кулагин нажал кнопку вызова. Кнопка не обнаружила никаких признаков жизни лифта.

– Где лифт? – повернулся Кулагин в сторону Сайкина.

– Разрешите, я скажу… – выступил вперёд Кокошин.

– Уйди, – оборвал его Кулагин.

В то же мгновение твёрдая рука Штыка выдернула Кокошина из общей группы сопровождения и отбросила назад, к противоположной стене. Главврач едва устоял на ногах и на некоторое время потерял дар речи.

– Где лифт? – повторил вопрос Кулагин.

– Был там… у себя… – неуверенно пробормотал Сайкин.

– Показывай, – прозвучал требовательный голос Кулагина.

– Игорь Дмитриевич, лифт смонтирован и испытан специалистами фирмы, – прозвучал глухой голос из-за спины Сайкина. – Но пустить мы его не вправе без сертификации надзорных органов. Они будут здесь через двенадцать дней.

Голос принадлежал Штыку. Кулагин это понял сразу и бросил на него взгляд сквозь Сайкина, как сквозь стекло.

– Хорошо, проверю.

Заметить Штыка за спиной его начальника было нелегко, но реплика Кулагина предназначалась именно туда. За последнее время он уже привык разговаривать со Штыком как с тенью Сайкина, и это его устраивало. Без лишних вопросов Кулагин оставил безответную кнопку лифта, преодолел пространство вестибюля и попал в просторное пустое помещение.

– Здесь у тебя что? Танцплощадка или комната свиданий?

– Да… – неуверенно отозвался Сайкин. – Мы решили, нужно где-то больным видеться с близкими…

– Это помещение аптеки, – прозвучал голос тени Сайкина.

– Почему пусто? Где оборудование?

На этот раз тень отозвалась не сразу, дав Сайкину время постоять с открытым ртом и похлопать глазами.

– Оборудование поступило всё, кроме холодильного, – наконец произнесла тень. – Холодильники отгружены и будут у нас к концу месяца.

– Медикаменты?

– Списки согласованы. Начнём закупки, как только поступят холодильники.

– Проверю, – опять пообещал Кулагин.

Внезапное возвращение Кулагина в вестибюль вызвало небольшой круговорот в рядах сопровождающих и большой переполох в рядах медперсонала, который, позабыв о конспирации, стал понемногу выглядывать из тёмных углов коридора. Но в вестибюле Кулагин тоже долго не задержался. Столь же внезапно он свернул сначала в коридор, а затем в ближайшую из больничных палат. Помещение, скорее всего, использовалось как гардероб, потому что на больничных койках лежали груды верхней одежды. Оценив увиденное хмурым взглядом, Кулагин столь же внезапно свернул в санузел.

– Садись, – предложил он Сайкину, останавливаясь перед унитазом.

– Зачем?

Недоумение Сайкина звучало искренне, но Кулагина оно не проняло.

– Испытателем будешь.

– А-а-а, – натянуто улыбнулся Сайкин. – Благодарствуйте. Только мы люди простые, на корточках привыкши.

– Это больные у тебя на корточках привыкши. А у самого дома, поди, с каким-нибудь гидромассажем. Садись, – повторил он приглашение.

– Игорь Дмитриевич, – сбавил тон Сайкин. – Неудобно. Народ кругом.

– Тебе неудобно? Тогда я испытаю.

Не медля ни секунды, Кулагин нажал кнопку смыва. Тихо и интеллигентно импортный унитаз выпустил струю воды и заполнился едва ли не до самых краёв. Вопреки ожиданиям любого, кто имел дело с подобными устройствами, вода уходить не собиралась. Чистая и прозрачная, она, словно горное озеро, заполняла девственную чистоту новой керамики. Лёгкая рябь, пробегая от берега к берегу, создавала удивительную атмосферу философского умиротворения, способную привести в душевное равновесие не только ценителя фэншуй, но и любого созерцателя.

Только на Кулагина она не произвела должного действия.

– Это что такое? – грозно прозвучал в тишине его голос.

– Ну… это, наверное… унитаз импортный, наверно, такая конструкция…

– Ты что, надумал больных в унитазе топить?

– Нет, – честно признался Сайкин.

– Тогда повторяю вопрос. Это что такое?

– С канализацией проблемы, – прозвучал из палаты голос тени Сайкина. – Предположительно – ошибки монтажа. Сейчас уточняем.

Грубо отодвинув Сайкина, Кулагин шагнул в коридор и остановился.

– Так! – подвёл он итог. – Деньги потрачены, деньги немалые – и ничего не работает. Есть у тебя хоть что-то в нормальном состоянии?

– Есть! – прозвучал голос из коридора.

Молодой задор и вдохновляющий пафос могли подсказать Кулагину, что голос не принадлежит ни Сайкину, ни его тени. Возможно, он и догадался о том, кто был владельцем этого голоса, но секунду промедлил. И за эту секунду в люминесцентном свете больничного плафона возникла почти нематериальная фигура Кокошина.

– Есть, – повторил он, воспользовавшись паузой. – Вы ещё наш морг не видели. Это, доложу я вам, произведение искусства. Любой, даже столичный житель, почёл бы за счастье стать посетителем нашего морга.

Ни молодой задор, ни пафос речи Кокошина не сумели растопить сердце Кулагина. Разделить с главврачом его восторг и немедленно отправиться в морг он не пожелал. Вместо этого губернатор безнадёжно махнул рукой и направился к выходу.

– Игорь Дмитриевич, – семенил сзади Сайкин. – Да вы не переживайте. Всё сделаем, всё устраним. Дайте только срок…

– А сроку я тебе даю неделю, – перебил его Кулагин. – Не сделаешь ты – сделаю я. Сделаю тебе полную финансовую проверку. Ты, Сайкин, у меня давно на заметке.

– Зачем вы так? – засуетился Сайкин. – Вы же меня давно знаете. Я же свой в доску. Разобьюсь, но сделаю. А трудности – у кого их не бывает. Вспомните, как вы область поднимали. Сколько врагов вокруг было! Все хотели вашей отставки. Только мы вас тогда поддержали. Мы – ваша опора! Мы, да Марта.

Услышав имя любимой собаки, Кулагин остановился и вздохнул.

– Кстати, как здоровье Марточки? – уловив настроение Кулагина, поинтересовался Сайкин.

– Хворает. Ножки болят. Артрит, понимаешь ли, как у человека.

– А к врачам – не пробовали?

– Да какие сейчас ветеринары? Была в Бродах одна знахарка. Она Марту на ногах держала. Да недавно померла. Теперь не знаю, что и делать.

– Вы бы сказали! Я через сына поинтересуюсь. В Штатах всё-таки медицина на уровне.

– Да что там твои Штаты, – скривился Кулагин. – Привыкли галдеть: «Ах, Америка, ах, Америка!» Любой наш деревенский костоправ в медицине понимает больше, чем все твои американцы. Ты лучше скажи, как там сын?

Такой поворот темы позволил Сайкину гордо выпрямиться:

– Спасибо. Нормально. Работает в лаборатории. Хвалиться пока рано, но кое-какие успехи есть.

– Звонит? Пишет?

– Звонить – дорого. Да и пишет, стервец, мало. Говорит, пока успеха не добьюсь, беспокоить не стану.

– Молодец. С характером, – оценил Кулагин.

– Да, – с достоинством ответил Сайкин. – Это наше фамильное.

– Фамильное? – с нотками недоброжелательности переспросил Кулагин. – Что же ты его с такими фамильными достоинствами в Америку отпустил? Ему что, в родной стране делать нечего?

– Так ведь это, Игорь Дмитриевич, молодёжь. Новое поколение… опять же – глобализация…

– Раньше эта глобализация проще называлась – империализм. А сейчас понапридумывали новых слов…

Кулагин остановился у двери, предусмотрительно распахнутой Николаем.

– И молодёжь распустили… – добавил он в задумчивости.

Тяжёлая рука Кулагина легла на дверцу автомобиля.

– Ладно. Что там у тебя завтра? – повернулся он к Сайкину.

– Небольшой банкет на базе отдыха.

– Это в честь чего? В честь недостроенной больницы?

– Достроим! – успокоил его Сайкин.

– Смотри, на всё неделя, не больше!

– Сделаем, – всё больше проникался энтузиазмом Сайкин. – Приезжайте! Отдохнёте, пообщаетесь с людьми. Люди в вас верят, а вы вдохновляете их своим присутствием. Увидите, как мы преобразили базу отдыха. И Марточку берите, пусть она тоже отдохнёт душой на природе.

– Ладно, – не меняя хмурого выражения лица, согласился Кулагин. – Буду. Жди.

Хлопнула дверь губернаторского внедорожника. Обдав Сайкина и присутствующих чёрным выхлопом дизеля, машина рванула к выходу. И пока она не скрылась за поворотом, и Сайкин, и всё его сопровождение молча смотрели ей вслед. Однако чем больше удалялась машина, тем строже становился взгляд мэра. Когда же едва различимый силуэт её скрылся за поворотом, Сайкин повернулся и, не обращаясь к присутствующим, коротко скомандовал:

– Все за мной!

Под звуки продолжающегося праздника процессия вновь направилась к входу в больничный корпус, но теперь её возглавлял Сайкин. Он медленно шёл в двух-трёх шагах впереди своей свиты с лицом, озарённым мыслью. Сайкин молчал, молчало и всё его сопровождение. Даже Кокошин, удручённый нежеланием губернатора посетить морг, безмолвно смотрел себе под ноги и тяжело вздыхал.

Перед дверью в вестибюль Сайкин остановился. Заложив руки за спину, он смотрелся в матовое стекло двери и тихо покачивал головой. Анатолий Фомич думал. Он думал о городе, и это должен был понимать каждый. И все это понимали. Ни один из присутствующих даже лёгким покашливанием не решался прервать течение этой мысли, пока сам Сайкин не остановил этот процесс.

В ту же секунду лицо его изменилось. Он обернулся, и перед сопровождающими предстал совершенно иной человек. Суровым взглядом он смерил свою свиту. Это был взгляд человека, привыкшего к крови.

– Ну что же, господа, – произнёс он так, что слабонервные могли лишиться чувств. – Для начала…

Сайкин не завершил фразу. Он вдруг заметил, что его сопровождение увеличилось. Чуть в стороне, в тени большого мусорного бака, вытянувшись от напряжения как струна, стоял большой рыжий пёс. Он внимательно изучал Сайкина и при этом нехорошо скалился. Не желая уточнять, кто здесь главный, Анатолий Фомич быстро обернулся и распахнул дверь в вестибюль:

– Войдём в помещение, – приказал он.

Медперсонал, так и не познакомленный с губернатором, а потому утративший всякий страх, не торопился никуда прятаться.

– Все вон, – коротко и тихо предложил им Сайкин.

Вероятно, не осознавая масштабов угрозы, медики не обнаружили никаких признаков суеты. Сайкин с недоумением обернулся к Кокошину, но тот тоже проявлял чудеса бестолковости, молчал и лишь преданно смотрел на своего мэра. Инициативу в свои руки пришлось взять его подчинённым. «Девочки, девочки, быстренько…» – донеслось из последних рядов свиты. Девочки не заставили себя просить дважды и, легко порхнув белыми халатами, исчезли в полутьме коридоров. Мелькание белых халатов, едва прикрывающих женские ножки, на мгновение сбило Сайкина с мысли. Но лишь на мгновение. Сделав себе прежнее решительное лицо, он шагнул в направлении хорошо известной после посещения Кулагина палаты.

– Грек, ко мне, – бросил он через спину.

Грек ускорил шаг, догоняя Сайкина, и минуту спустя оба остановились у наполненного до краёв унитаза.

– Что это? – указал Сайкин на унитаз.

Грек внимательно через толщу воды посмотрел на самое дно этого сантехнического сооружения. Вероятно, оно привело его в состояние философского умиротворения, потому что взгляд его приобрёл задумчивость.

– Унитаз? – высказал он предположение.

– А в унитазе что? – задал наводящий вопрос Сайкин.

– В этом? – уточнил Грек.

– В этом, – подтвердил Сайкин.

– Вода, – уже с большей уверенностью в голосе заявил Грек.

– Почему она там?

На этот вопрос Грек ответил не сразу. Какое-то время он задумчиво изучал лёгкую рябь на поверхности воды.

– А где ей быть, – наконец прозвучал его голос.

Логика ответа на секунду поколебала решительность Сайкина, но спасти Грека она не могла.

– Через два дня, – заявил Сайкин, – эта вода должна быть в канализации. Иначе там окажешься ты.

Нарисованные мэром перспективы вывели Грека из состояния философского умиротворения и вернули назад в санузел палаты. Он встрепенулся:

– Да что вы так переживаете, Анатолий Фомич! И без канализации лечиться можно. Большинство больных вообще унитаз здесь в первый раз в жизни увидят…

– Не твоя забота, увидят они унитаз или нет, – перебил Грека Сайкин. – Через два дня канализация должна работать, как швейцарский хронометр.

С этого момента Грек перестал быть интересен Сайкину. Оставив его в санузле один на один с мыслями о швейцарском хронометре, Сайкин вернулся в коридор.

– Штык, – прозвучал его резкий призыв.

Призыв был напрасным, потому что Штык, как и положено любой тени, находился у Сайкина за спиной.

– Слушаю, – отозвалась тень, заставив хозяина тени вздрогнуть и нервно обернуться.

– Штык, что это за дела с лифтом, с аптекой? Почему я всё узнаю последним?

– Потому что вы интересуетесь этим в последнюю очередь, – прозвучал обезоруживающий ответ.

Сайкин смерил свою тень презрительным взглядом. Тень не произвела на него никакого впечатления. Она была мельче, щуплее и гораздо менее выразительной по сравнению со своим хозяином. Нехорошая улыбка исказила лицо Сайкина.

– Ладно, – сообщил он своей тени. – Поговорим в другое время и в другом месте.

Такое предложение могло бы привести в ужас кого угодно, но не тень Сайкина. Тень, вероятно, осознавала, что без тёмной стороны ни один российский руководитель существовать не может, а потому не проявляла беспокойства. А может быть, невыразительная внешность тени не позволяла заметить признаки смятения.

– Все вопросы с аптекой надо было прежде всего провентилировать со мной, – прокатилась по коридору малосвязная речь Кокошина.

Долгое стояние на ногах сильно подействовало на речевые центры и координацию главврача. Поэтому своё предложение он сделал, глубоко прогнувшись в полупоклоне, тяжело опираясь на дверной косяк соседней палаты и почему-то стоя спиной к Сайкину. Мэру такая поза показалась вызывающей.

– Интересно! – отозвался на предложение главврача Сайкин. – Интересно мне, господин Кокошин, когда ты успеваешь нализаться? Полчаса назад ещё человеком был. А сейчас смотрите, как его скрючило.

– Да, – согласился Кокошин. – Вся моя жизнь – это тяжёлая борьба с ревматизмом! Да, в моём методе лечения есть побочные эффекты! А у кого их нет?!

Вопрос прозвучал как утверждение, и утверждение настолько убедительное, что могло заставить задуматься любого. Действительно, достаточно было взглянуть в глаза Кокошину, чтобы удостовериться: побочные эффекты его лечения ревматизма были хорошо знакомы любому практикующему патологоанатому.

– Ревматизм, – продолжал Кокошин, сохраняя верность выбранной позе, – для человека моей профессии, это…

Что означает ревматизм для патологоанатома, никто узнать так и не успел. По коридору медленно и грациозно ступала Зинаида Кузьминична Сайкина. К тому моменту, когда Кокошин уже готов был сформулировать значение ревматизма для человека его профессии, нога жены мэра оказалась в поле его зрения. Взгляд главврача скользнул вверх, остановившись где-то на границе с юбкой. Мысли о ревматизме тотчас улетучились, и взгляд Кокошина сделался романтически-задумчивым. Этим воспользовался Сайкин, чтобы бесцеремонно оборвать это лирическое отступление.

– Так, кто-нибудь, – обернулся он назад, – уведите его.

Возникла суета, связанная с попыткой двух женщин довольно хрупкого телосложения оторвать Кокошина от косяка. Возможно, они суетились бы довольно долго, если бы не вмешательство Штыка. Тот нелюбезным движением придвинул Кокошина вперёд, к косяку, что позволило ему гордо распрямиться и, опираясь на своих помощниц, продолжить свой жизненный путь в сторону выхода.

– Анатолий, – прозвучал неожиданно в опустевшем коридоре голос Зинаиды Кузьминичны, – время позднее, пора закругляться.

Невинное предложение жены произвело на Сайкина эффект разорвавшейся бомбы. Со страшными глазами повернулся он в её сторону:

– Зинаида! Ты где находишься! Ты пораскинь мозгами, куда ты пришла и что ты здесь делаешь!

Глаза Сайкиной тоже округлились, выражая, впрочем, не столько страх, сколько удивление. Но ответа с её стороны не последовало. Ответить что-либо мужу ей мешал стоящий за его спиной Штык. Круглыми от удивления глаза Зинаиды Кузьминичны оставались недолго. За секунду глаза сузились до состояния презрительности, голова склонилась набок, а рот искривился в соответствующей моменту усмешке. Все эти метаморфозы лица Сайкиной не ускользнули от внимательного взгляда Штыка, но остались не замеченными её мужем, который продолжал воспитание жены:

– Вот ты пришла на мероприятие в мини-юбке. Ты что думаешь, это никто не заметил? Ещё как заметили!

Ироничная усмешка жены должна была подсказать Сайкину, что мини-юбка была надета специально для того, чтобы её заметили. А глаза самой Сайкиной говорили ещё больше. Заметить должны были не столько мини-юбку, сколько то, что под ней. А под ней не особо прятались изящные женские ножки в упоительно дорогих полупрозрачных итальянских колготках. И рисунок самих колготок, создающий иллюзию выглядывающего из-под юбки приспущенного чулка, и размер бёдер Зинаиды Кузьминичны могли расшевелить воображение и перехватить дыхание у кого угодно, не только у простого смертного, но даже у самого закоренелого кутюрье, доводящего свои модели до состояния старого школьного циркуля. Можно предположить, что именно округлость и законченность этих форм заставила отвлечься от своих должностных обязанностей даже самого Кулагина. Только на Сайкина они почему-то впечатления не производили.

– Ты сюда пришла зачем? Заниматься благотворительностью! – продолжал он разнос жены. – Так вот ты ею и занимайся!

– Хорошо, милый, как скажешь.

Фальшиво-елейный голосок Сайкиной должен был наводить мужа на нехорошие мысли, но не наводил.

– И сними эту мини-юбку!

– Сниму, милый. Всё сниму.

Громкий разговор о снятии мини-юбки отвлёк Грека от мысли о швейцарском хронометре. Покинув санузел, он присоединился к заметно поредевшему окружению Сайкина. Появление нового слушателя напомнило мэру о его высшем предназначении и добавило вдохновения:

– Вы что, господа, думаете, я не знаю, как меня в народе величают? Знаю! Душегубом! И я не стесняюсь этого.

Сайкин сделал решительный жест рукой и указательным пальцем показал себе под ноги.

– Да, я душегуб! Я вынужден быть душегубом. Я просто обязан быть душегубом, чтобы выполнить хотя бы малую толику тех грандиозных замыслов, которые мы наметили с Кулагиным.

Сайкин внимательно осмотрел присутствующих, желая удостовериться, все ли осознали масштабы их с губернатором грандиозных замыслов. Затем он бросил косой взгляд в глубину коридора, где в укромных местах тихо, словно мышки, должны были сидеть и слышать каждое его слово медицинские работники.

– И я буду душегубом! Я думаю, Бог меня простит, – фамильярно махнул он рукой куда-то вверх. – И каждый из вас обязан себе уяснить, что я не пощажу никого, кто будет не то что халатно, а даже просто без должного рвения выполнять порученную вам работу.

Сайкин сделал паузу и покачал головой, очевидно представляя себе, как он поступит с теми, кто без должного рвения будет выполнять порученную ему работу. Картина, скорее всего, представлялась страшной, отчего лицо его скривилось, и он продолжил:

– Я вас не пугаю, но вы меня знаете. Не советую никому из вас испытывать моё терпение. Потому что при оказанном мне доверии народа я не имею права оставаться простым человеком. Я обязан стать душегубом по профессии.

Он поднял глаза вверх, словно ожидая оттуда подтверждения его слов. Сверху подтверждения не последовало, но тем не менее Сайкин воодушевился и уже с полной уверенностью в голосе подтвердил своё определение:

– Да! Душегуб – это моя профессия!

Для большей убедительности Сайкин опустил голову и исподлобья хмурым взглядом пригвоздил к стене коридора каждого из присутствующих. Короткий взгляд в глубину коридора был сделан просто так, для уверенности, что Сайкина слышат все, даже те, кого он в эту минуту не видит. Но этот короткий взгляд заставил мэра оцепенеть от ужаса.

Из дальнего тупика коридора со стороны боковой лестницы в их направлении приближались два силуэта. Силуэты вполне можно было принять за человеческие, если бы они не имели странные размытые контуры. Силуэт повыше плыл медленно и плавно. Силуэт пониже, напротив, вздрагивал и пульсировал, словно неисправная лампа дневного света или, точнее сказать, дневной тени. Но наибольший ужас вызывала холодно-белая звезда, испускающая пронзительный луч из промежутка между силуэтами. Именно эта звезда приковывала внимание и заставляла любого взглянувшего на неё оцепенеть едва ли не до состояния гипноза.

Из сопровождения Сайкина только Штык остался стоять неподвижно. Его невыразительное лицо по-прежнему ничего не выражало. Силуэты находились прямо перед ним, и, вполне возможно, он заметил их раньше, а возможно, просто застыл от ужаса. Но ни движением, ни словом, ни даже взглядом Штык никак этого не обнаруживал. Грек, заинтригованный неожиданной реакцией Сайкина, выглядывал из-за него, как из укрытия, стараясь осмыслить происходящее. Зинаида Кузьминична тоже обернулась в направлении взгляда своего мужа. Но её собственный взгляд не выражал ничего, кроме удивления.

Оцепенение мэра длилось несколько секунд, пока силуэты не достигли вестибюля и не окрасились лучами многочисленных ламп. Взору сайкинцев явились два старичка, с неприметным внешним видом, но одетые весьма странно. Холодно-белая звезда оказалась блестящим серебряным шаром на конце чёрной матовой трости. Ужаса она уже не наводила, но взгляды собравшихся неизменно приковывала.

– Это что такое? Кто пустил? – неуверенно проявил строгость Сайкин, не сводя глаз с трости.

– Ну что же. Дел здесь ещё много, но в целом довольно миленько, – заявил один из загадочных визитёров с чёрными растрёпанными волосами. – Думаю, посетители этого чудного дома проведут здесь лучшие дни своей жизни.

– Вы что, не видите, что мы здесь работаем? – с трудом оторвав взгляд от трости, повысил голос Сайкин.

– Вот, коллега, даже в эту позднюю пору люди здесь продолжают работать, – отозвался его спутник в тирольской шляпе. – Так что у меня нет никаких сомнений, что когда-нибудь присутствующие здесь уважаемые господа вдохнут в это сооружение жизнь, и оно станет любимым местом встречи горожан.

– Как памятник Пушкину в Москве, – добавил первый гость.

– Хорошее сравнение, – согласился владелец трости.

– Кто такие? – уже с угрозой в голосе повторил свой вопрос Сайкин. – Кто вас сюда звал?

– Мы? – поднял брови собеседник в тирольской шляпе. – Можете считать, что мы первые посетители этого заведения.

– Да, – подтвердил малыш. – А звали нас сюда вы, господин Сайкин, лично, и не только нас. Не далее, как полтора часа назад вы с трибуны приглашали всех, цитирую: «…с целью укрепления здоровья посетить новую больницу».

– Вот как, – начинал прозревать Сайкин. – Вы, наверное, представители какой-нибудь общественной организации. Прибыли на открытие.

– Совершенно верно! – подтвердил владелец шляпы.

– В таком случае прошу ваше приглашение.

Решив для себя, что имеет дело с выжившими из ума пенсионерами, Сайкин успокоился и стал снова прежним мэром – строгим, но доступным для народа.

– Приглашение? – несколько удивился пенсионер в шляпе. – Одну минуточку.

Перехватив трость за середину, он поднял её, придерживая полу своего необычного пиджака, и стал рыться во внутреннем кармане. Яркий, словно игла, луч света, исходивший от серебряного шара, пронизал мозг Сайкина. Как заворожённый смотрел он на это чудо, не имея сил отвести глаза.

– Вот, пожалуйста, – услышал Анатолий Фомич, как будто издалека.

– Что это? – с недоумением перевёл он взгляд на листок бумаги.

– Приглашение. Точнее факс, подписанный лично вами.

– Факс? – не мог прийти в себя Сайкин.

– Да. Там вы приглашаете нас на открытие вашей больницы.

– А-а-а, – протянул Сайкин.

Недоумевающий взгляд мэра всё ещё плавал в Бермудском треугольнике листка бумаги, странного пенсионера в тирольской шляпе и сверкающего шара.

– В таком случае добро пожаловать, – с трудом выдавил он из себя, возвращая листок.

Листок бумаги вновь оказался во внутреннем кармане пиджака, и трость опустилась вниз. Только после этого к Сайкину стали возвращаться признаки жизни.

– Итак, – заявил хозяин трости, – будем считать, что формальности улажены.

Возникла пауза, позволяющая всем осмыслить сказанное. Никто из присутствующих возвращаться к формальностям желания не изъявил.

– Тогда позвольте нам представиться. Я – господин Борке, а рядом со мной – граф Кордак.

– Граф? – недоверчиво переспросил Сайкин.

– Граф, – подтвердил Борке. – Пусть вас не смущает дорожный костюм графа. Да и сам его титул давайте будем рассматривать как некую историческую реликвию. Вы не возражаете, граф?

– Да, – согласился Кордак. – Мы с вами должны делать всё, чтобы стать ближе к народу. Не правда ли, господин Сайкин?

– Да-да, разумеется, – поспешил согласиться мэр.

– Граф Кордак – большой либерал, – сообщил господин Борке.

– Демократ! – поправил его граф.

– Вы весьма смелый человек, граф! – выразил своё восхищение Борке. – Но вернёмся к делу…

– Точнее – к телу и к душе, – перебил своего спутника Кордак. – Мы с господином Борке представляем здесь Всемирную лигу души и тела.

– Надеюсь, нам нет необходимости рассказывать вам о столь известной организации? – перехватил инициативу Борке.

– Нет, ну что вы! – чуть ли не обиделся Сайкин.

– Это хорошо! – выразил своё удовлетворение Борке. – Потому что в нашу лигу входит такое количество медицинских организаций, что одно их перечисление заняло бы несколько часов.

– Включая ваш Минздрав, – добавил Кордак.

– Да, – подтвердил Борке. – Именно оттуда мы и получили известие о ваших достижениях.

– И решили лично убедиться в ваших успехах, – поддержал его граф.

– Очень приятно! – расплылся в улыбке Сайкин.

Он раскрыл свои объятия, словно приглашая в них обоих собеседников, но те туда не торопились.

– Очень приятно! – повторил мэр, улыбаясь так, что не было сомнений, что ему действительно очень приятно.

Продолжением объятий Сайкина стал широкий жест рукой в сторону освещённого вестибюля.

– Откуда вы к нам прибыли?

Вопросительный взгляд его метался между Борке и Кордаком.

– Прямо с автостанции, – подсказал Кордак.

– Мы к вам прибыли из Лондона, – уточнил Борке. – Там сейчас находится наша штаб-квартира. А с автостанции – прямо сюда.

– Позвольте поинтересоваться, где вы оставили свои вещи?

По интонации голоса, повороту головы и наклону корпуса можно было заподозрить, что в роду Сайкиных попадались лакеи. Но ни Борке, ни Кордак, казалось, этого не замечали.

– Мы с графом привыкли по Европе путешествовать налегке, – ответил за двоих Борке.

– Да, – согласился граф. – И меньше опасений, что чемодан сопрут.

– Очень разумно, очень разумно, – поддержал их Сайкин. – Мне тоже не раз приходилось путешествовать по Европе, поэтому я вас очень хорошо понимаю.

Он остановился посредине вестибюля и задумчиво поднял глаза в потолок.

– В таком случае, – начал он нараспев, – сделаем так, сейчас я дам команду, чтобы вам подготовили апартаменты в Элитном доме, а пока их подготовят, я приглашаю вас на нашу базу отдыха.

– Куда? – переспросил Кордак.

– А-а-а, – улыбнулся Сайкин. – В наш пансионат. Кстати, там завтра состоится небольшой банкет в честь сегодняшнего мероприятия. Там вы сможете встретиться с нашим знаменитым губернатором. Вы с ним знакомы?

– Нет, – опередил Кордак Борке. – Пока это – наша мечта.

– Прекрасно! – оценил мечту приезжих Сайкин. – Тогда я прямо сейчас распоряжусь, чтобы вас доставили на базу… в пансионат.

– Очень хорошо, – согласился Борке. – Но, прежде чем мы расстанемся, один вопрос… тет-а-тет.

– Ага, – сообразил Сайкин и повернулся к своему сопровождению. – Господа! Всем спасибо! На сегодня всё. Продолжим нашу работу завтра.

Господа, не менее Сайкина заинтригованные гостями, медленно и неохотно покидали вестибюль.

– Скажите, господин Сайкин, – обратился к нему Борке, когда тени сопровождающих на матовом стекле дверей по одной исчезли во дворе больницы. – Мы стали невольными слушателями ваших рассуждений о природе душегуба. На эту тему у нас с графом было несколько интересных дискуссий. Хотелось бы вкратце услышать и ваше мнение.

– Я вам скажу так! – лицо Сайкина сделалось умным. – Демократия – это хорошо. Это ладно. Но бывают в жизни места, когда надо придавить. Тут надо быть душегубом, вы меня понимаете?

Собеседники слушали мэра внимательно и не перебивали.

– Народ у нас какой? Он ведь своей пользы не разумеет! И к рассуждениям особо не привык. С ним надо по-простому. Если у нас все вопросы решать методами демократии, всё встанет колом и навеки. Вы меня понимаете?

На этот раз Сайкин замолчал, требуя понимания.

– Именно так! – поддержал его Борке. – Именно так мы с графом и рассуждали. Благодарю вас. Ваше мнение нам было очень интересно.

– Итак, господа, – продолжал Сайкин, уже покидая вестибюль, – сейчас я пришлю за вами свою служебную машину, а пока попрощаюсь. Увидимся завтра в пансионате.

Мэр хотел протянуть собеседникам руку, но вовремя одумался и просто сделал прощальный жест, удаляясь в сторону своей свиты.

– Что скажете, граф? – нарушил тишину Борке, когда фигура Сайкина возглавила своё окружение и направилась к стоянке машин.

– Крайне, крайне любопытно, – в состоянии задумчивости произнёс Кордак. – Как вы думаете, насчёт душегуба – это он серьёзно?

– Более чем!

– А по виду не скажешь…

– Ген душегуба, уважаемый граф, есть в каждом младенце, но не каждому младенцу суждено им стать. Здесь, увы, большую роль играет природа личности и природа общества. Я пригласил вас сюда именно потому, что здесь всё это сочетается идеально. Позволю себе повториться, но я уверен, что в душе господин Сайкин убийца.

– И кого же, по-вашему, он может убить? – искренне недоумевал Кордак.

– Ну, возьмём, к примеру, губернатора. Мне показалось, что при всей идиллии их отношений между ними возникли глубокие противоречия.

– Не потому ли, что и сам губернатор такой же душегуб?

– Даже больше! – усмехнулся Борке. – Вспомните его генеральское прошлое. Но стоит ли ограничивать свой интерес этими персонами? Вы посмотрите на жену господина Сайкина.

– О да! Тут я возражать не стану. Женщина страстная, с характером и не остановится ни перед чем, – едва ли не с вожделением выдохнул Кордак.

– Или господин Грек?

– Вы думаете, он тоже?

– Подпольный частник ещё со времени советской власти, переживший не одного из своих конкурентов.

– Убийственный аргумент, – согласился Кордак.

– Ну а господин Кокошин?

– А что господин Кокошин?

– Смею напомнить вам, граф, что на совести господина Кокошина по меньшей мере два покойника – ни в чём не повинных пациента, доверивших ему свою жизнь.

– Коротко и убедительно, – не удержался от лукавой улыбки Кордак. – Впечатление такое, что мы попали на конкурс душегубов.

– Простите, граф, но конкурс может быть у эквилибристов, вокалистов или просто у красавиц. Конкурс душегубов есть не что иное, как гонка на выживание.

– Стипль-чез?

– Что же, пожалуй, стипль-чез. Это мне нравится. А на какую дистанцию?

– На дистанцию в одну неделю! – с удовлетворением потёр руки Кордак. – А победителю – приз!

– Какой?

– Приз в гонке душегубов может быть только один – жизнь! – ехидно улыбнулся Кордак.

– Жизнь – хороший приз, – согласился Борке. – За этот приз стоит побороться. Когда же старт?

– Старт, я думаю, мы дадим завтра. А пока пусть господа душегубы отдохнут перед забегом.

Крупные капли дождя забарабанили о крышу вестибюля и козырёк перед входом в больницу. Это означало, что угроза, таящаяся в ненасытной чёрной туче, не была ложной. Под покровом ночи она окончательно захватила власть и без лишних церемоний стала утверждать свои права. Быстро, как по команде, прекратила туча все торжества на площади и за несколько минут разогнала по домам жителей Мухоморов. Даже лишённые коммунальных проблем бездомные животные предпочли видеть над своей головой что-нибудь надёжнее, чем это бесформенное небесное чудовище. Словно декорация к невиданному здесь до этих пор зрелищу – гонке душегубов, туча заполнила всё пространство между домами и накрыла город волной дождя. Город опустел в невольном страхе стать местом проведения ужасного стипль-чеза – скачек по пересечённой местности в изнурительной гонке на выживание, наградой за победу, в которой станет жизнь одного из её участников.

– Мне кажется, граф, я вижу наше авто, – послышался сквозь шум воды голос господина Борке. – Прошу вас.

Пришельцы шагнули в темноту, и через мгновение их фигуры растворились в декорациях дождя. А спустя ещё мгновение погасла в ладони господина Борке холодная белая звезда.

Глава 3. Провинциальная скромность

Субботнее утро погрузило Мухоморы в непробиваемый туман. Грязно-серая масса заполнила окрестности, превратив всё живое в смутные ореолы теней. Одиночка малыш-микроавтобус барахтался в этой жиже, словно божья коровка в придорожной канаве. Свет фар протыкал студень тумана не более чем на десять метров и растворялся в нём без остатка. Звук сигнала и вовсе, казалось, не распространялся дальше капота и сваливался куда-то вниз, под колёса. Но за рулём автомобиля сидел Грек. Этот человек всегда хорошо знал свою цель и все пути её достижения. А потому малыш-микроавтобус чувствовал себя в надёжных руках. Медленно, но уверенно, он двигался к месту с оптимистичным названием пансионат «Красные зори».

Когда-то «Красные зори» были пионерским лагерем на берегу удивительной по красоте реки с не менее удивительным названием Девка. В более поздние времена, когда наконец выяснилось, что красный галстук на шее и пионерская линейка по утрам – это насилие в отношении неокрепших детских душ, а слово «лагерь» мурашками пробегало по спине любого демократа, дети в «Красных зорях» исчезли. Но жизнь там не пропала. Сначала это место облюбовали бродячие собаки. Позже к ним присоединились лица без определённого места жительства, прозванные почему-то «кинологами». А ещё позже, когда «Красные зори» стали местом стихийного движения мухоморовчан назад к природе, «кинологи» закрепились там основательно, обретя статус священных хранителей очага. Не столь важно, что очаг этот находился в мангале, а платой священнослужителям была водка. Важно было то, что хранители очага берегли место, где новые и новые поколения городских жителей совершали стихийный культ приобщения к первозданному естеству.

Местная власть некоторое время со стороны наблюдала за языческими склонностями своих сограждан. Наблюдения перерастали в тревогу, а тревога в уверенность, что с бывшим пионерским лагерем следует что-то делать. Так в один прекрасный момент «Красные зори» превратились в городскую базу отдыха. Священные хранители очага были с позором изгнаны, а их место заняли крепкие ребята с мутными глазами и формой частного охранного предприятия. Территория лагеря была обнесена колючей проволокой, чтобы предотвратить любое несанкционированное вторжение, а над основательно укреплёнными воротами появилась табличка, извещавшая о том, что вход на базу отдыха – платный.

Горожане платить деньги за собственный отдых и тем более за общение с матушкой-природой почему-то не пожелали. «Красные зори» вновь опустели, но вновь ненадолго. Окончательно их судьбу решил визит мэра, после которого там закипела работа и спустя короткое время появились диковинные сооружения. Первым из них стал небольшой пятиэтажный домик, прозванный «директорским». Он имел несколько номеров со всеми удобствами, банкетный зал с кухней, сауну и даже небольшую бильярдную на два стола. К директорскому домику присоединилось несколько двухэтажных коттеджей, каждый на два номера на двух уровнях. Из старых корпусов остался только один – в дальнем углу территории, предназначенный исключительно для обслуживающего персонала и расположенный таким образом, чтобы максимально оградить отдыхающих от встреч с прислугой.

Полной перепланировке была подвергнута территория базы отдыха и особенно её пляж. Здесь появились мощённые плиткой дорожки, душевые кабинки, удобные места отдыха и даже бассейн с фонтаном и с коваными подобиями каких-то древнегреческих богов. Разумеется, любой желающий имел возможность за плату отдохнуть в этом чудесном месте. Но цена за отдых почему-то вызывала у неблагодарных мухоморовчан уныние и выплёскивалась в очередное неудовольствие заботой администрации. А пока горожане решали для себя извечный русский вопрос: платить или не платить, финансовое положение базы отдыха спасал мэр, устраивая там торжества, банкеты, приёмы гостей и тому подобное.

Субботним вечером четырнадцатого октября, когда солнце, надёжно спрятанное туманом, уже должно было клониться к закату, «Красные зори» в очередной раз готовились стать центром празднества, устроенного администрацией по поводу открытия городской больницы. Состав приглашённых и их расположение за праздничным столом в точности соответствовали распределению мест на «отстойнике», за исключением двух новых гостей. Графу Кордаку и господину Борке были приготовлены почётные места по левую руку от госпожи Сайкиной. Впрочем, гостей сейчас этот вопрос не беспокоил. Они прогуливались по берегу реки, любуясь местными пейзажами.

А полюбоваться было чем. Вытекая из тумана, Девка делала изгиб и разливалась перед гостями просторной зеркальной гладью, постепенно растворяясь в тёмном тоннеле, образованном галереей из плакучих ив по обе стороны реки.

– Прекрасно, прекрасно, – оценивал увиденное Кордак.

– Вам нравится, граф? – задал вопрос Борке, не отрывая взгляд от воды.

– Прекрасное место для оргии, – отозвался граф молниеносно. – Представляете, какой свальный грех здесь можно учинить?

– Вы, как всегда, недалеки от истины. Представьте себе, что во времена существования здесь пионерского лагеря именно это место было облюбовано юными последователями марксизма для купания в обнажённом виде.

– Что, обоих полов?

– В том то и дело, что нет! Грешили этим только девицы. Возможно, это от удивительного названия реки, а возможно – наоборот? Как вы думаете, что манило их сюда?

Борке обвёл окрестности взглядом, словно пытаясь определить, что именно заставляло юных пионерок изменять своему долгу и моральному облику строителя коммунизма.

– Здесь место русалочье, – совершенно буднично и без тени эмоций констатировал граф. – Мужчинам здесь после заката следует держаться от воды подальше.

– Вы опять правы. Мужчины приближались к реке не ближе прибрежных кустов. Тем не менее это было любимым местом вечернего отдыха мужской половины Мухоморов, и не только юной её части. Не скажу определённо насчёт свального греха, а изнасилования в этом месте случались.

Борке вновь обвёл взглядом соблазнительные изгибы реки и добавил:

– И мне кажется, память о тех событиях ещё не утонула в водах Девки.

Со стороны главных ворот послышался звук автомобильного сигнала. Он означал, что малыш-микроавтобус достиг конечной цели своего рискованного путешествия.

– Не хотите ли, граф, – оживился Борке, – немного отдохнуть перед предстоящим балом?

– Пожалуй, – согласился Кордак. – Тем более что подготовка к нему в самом разгаре. Не будем мешать хозяевам.

Компаньоны двинулись к своему коттеджу и вступили на центральную аллею как раз в тот момент, когда на ней же из соседнего домика появилась госпожа Сайкина.

– Зинаида Кузьминична, очень приятно, – опередил всех господин Борке и склонился в изящном полупоклоне, изображающем поцелуй руки.

– Рада вас видеть, господа, в нашей скромной провинциальной обители, – ответила Зинаида Кузьминична, проявляя чудеса великосветского этикета. Это не осталось не замеченным господином Борке, и он повторно склонился над рукой Сайкиной.

– Мадам, – поддержал своего спутника граф, – вы сегодня ещё более обворожительны, чем вчера.

Мадам оценила комплимент и приятно улыбнулась графу. Выражение лица Кордака меж тем свидетельствовало, что граф отнюдь не лицемерил. Прищур его глаз говорил о том, что Кордак действительно заинтригован и изучал взглядом Сайкину с чувством большим, чем простое любопытство.

– Мы с графом находимся под большим впечатлением от вашего пансионата, – продолжил Борке, давая возможность Кордаку рассмотреть Сайкину. – Наверно, я был бы не вполне искренним, если бы стал утверждать, что не встречал архитектуру или ландшафт, подобный вашему. Но нас с графом впечатлила та удивительная гармония, с которой ваш пансионат слился с природой реки.

– Да, – ещё более приятно улыбнулась Сайкина. – Пришлось приложить немало усилий, чтобы обустроить этот уголок природы так, как он того заслуживает. Вы бы видели, что здесь было до начала строительства.

– Мы с графом были бы весьма польщены, уважаемая Зинаида Кузьминична, если бы получили приглашение на бал в ваше собственное имение.

Произнося фразу, Борке подчёркнуто сделал ударение на слове «собственное».

– Всецело поддерживаю, – несколько неожиданно подхватил разговор Кордак. – Мне кажется, только в собственном имении вы бы смогли дать полный простор своей фантазии и как гостеприимной хозяйки, и как женщины.

Лицо Сайкиной ещё продолжало хранить приятную улыбку, но глаза приобрели оттенок задумчивости. Было заметно, что слова Кордака проникли ей в душу.

– Было бы очень приятно, – продолжил Борке, – если бы вдали от столичной суеты вы возродили старинную традицию русской аристократии – бал в дворянском поместье.

Сайкина скользнула задумчивым взглядом по фигуре господина Борке и ответила, несколько помедлив:

– Возможно, вы и правы, господа. Возможно, пришло время возвращения к истокам и возрождения забытых традиций.

– Но не будем мешать госпоже Сайкиной, – подхватил Кордак своего спутника под руку. – У вас ещё столько хлопот. А мы с господином Борке решили немного отдохнуть.

– Приятного отдыха, господа, – обольстительно улыбнулась Зинаида Кузьминична, покидая место встречи.

Грациозной походкой, в туфлях на высоких каблуках, которые не вполне соответствовали месту и времени, Сайкина направилась к главным воротам пансионата.

– Итак, господин Борке, – хлопнул в ладоши Кордак, когда дверь в домик за ними закрылась, – насколько я понимаю, старт скачкам дан! Ваше предложение о собственном поместье было неслучайно?

– Да, – согласился Борке, усаживаясь в кресло. – Уверен, что ничего большего, чем огород за чертой города, у Сайкиных никогда не было. Поместье – это не замок, но желание что-то получить – хороший удар хлыстом. Полагаю, что и слова о русской аристократии запали в сердце госпожи Сайкиной.

С некоторым возбуждением Кордак тоже схватил стул, но развернул его и уселся, облокотившись руками о спинку.

– Удар хлыстом, говорите? Нет, это больше. Это гораздо больше! – повторял он, пронзая взглядом угол комнаты. – А вы заметили, как изменился взгляд госпожи Сайкиной?

– Взгляд? Нет, граф. Сказать правду, я больше доверяю интонациям голоса.

– Напрасно! – в возбуждении воскликнул Кордак. – Это был не взгляд! Это бездна! Это – море желаний! Её желания могли бы не то что горы свернуть – коммунизм построить! Что за женщина! Она безусловный фаворит наших гонок.

– Не будьте столь поспешны, граф. Мы ещё не встречались с остальными участниками гонок, а потому делать ставки несколько преждевременно.

– Преждевременно! – подскочил Кордак. – Что может сравниться с Матильдой моей?! Что может сравниться с этой бездной желаний? Кто вообще может состязаться с женщиной, находящейся во власти Эрота?

Кордак сделал круг по комнате и уселся на стул в той же позе.

– Эрота? – удивлённо поднял брови Борке. – Вы полагаете?

– Поверьте старому знатоку женских душ. Затуманенный взгляд, лёгкое пальто на голое тело, высокие каблуки на лесных тропинках.

– Так вот что означали ваши слова о просторе фантазий в собственном имении.

– Именно! А вы знаете, у меня предчувствие, что для госпожи Сайкиной это место – нечто большее, чем просто место для отдыха.

– Вы полагаете?

Борке выпрямился, оторвавшись от спинки кресла.

– Здесь у неё творческая лаборатория. Здесь она воплощает свои фантазии в жизнь. Я вам больше скажу. У меня предчувствие, что именно в эти минуты Зинаида Кузьминична замышляет некое действо.

– Что же…

Борке несколько помедлил и потянулся за тростью.

– Что же, посмотрим.

Он поставил трость перед собой. Серебряный шар вспыхнул, отражая в себе серое безликое небо за окном, устремлённые в небо сосны, спрятанные под соснами островерхие домики и букашки человеческих фигур, ползущих по центральной аллее. Но острый взгляд мог рассмотреть в отражении, что букашками человеческих фигур были Сайкина, следующий за ней в почтительном полушаге Грек и плетущиеся следом пятеро молодых парней – пассажиров малыша-микроавтобуса. По жестикуляции и повороту головы Грека можно было понять, что с Сайкиной у него происходит напряжённый разговор:

– Туман какой! Ползли, как улитки. Чуть-чуть задержались.

– Чуть-чуть? – холодно заметила Сайкина, не поворачивая к Греку голову. – А где старые?

– Трое в отъезде, а остальные с прошлого раза не оправились.

– Смотри, Грек, головой отвечаешь, – посоветовала Сайкина ледяным голосом.

– Да не волнуйся, Зина. Мальчики проверенные, не подведут.

Сайкина лично открыла дверь в соседний коттедж, лично пропустила каждого из пяти парней и каждого оценила с ног до головы. Впрочем, выше груди взгляд её не поднимался. Дверь захлопнулась, и шторы на окнах сдвинулись.

– Итак, малыши, – прозвучал в полумраке голос Сайкиной. – Кто желает поработать, становитесь здесь.

Она указала место посредине комнаты напротив кресла. Все пятеро парней растянулись нестройной шеренгой на указанном месте.

– Отлично, – оценила их готовность Сайкина. – Задание первое. Там на кухне на столе вы найдёте мешочек риса.

Сайкина небрежно махнула рукой в сторону кухни.

– Его следует пересыпать в банку. Банка стоит на втором этаже в спальне. Не торопитесь! – осадила она парней, заметив их порыв тут же устремиться на кухню. – Носить будете горстями. По одной горсти зараз.

Она снова с удовольствием осмотрела парней.

– А чтобы работа не показалась вам слишком лёгкой, работать будете раздетыми по пояс.

Сайкина замолчала, но на этот раз парни терпеливо ждали.

– Чего ждём? – обратилась она к ним.

В рядах парней возникло оживление, но Сайкина быстро его пресекла:

– Нет, нет! Я сказала – раздетыми по пояс, но не сверху… а снизу!

Оживление сменилось растерянностью, но в конце концов эту прихоть хозяйки парни исполнили.

– Отлично! – оценила первый результат Сайкина.

Грациозным движением она сбросила с себя лёгкое пальто и уселась в кресло. Точнее следовало бы сказать – не уселась, а развалилась, забросив одну ногу на подлокотник. Кордак оказался прав. Исполняя волю мужа, Сайкина сняла с себя всё, даже непристойные колготки. Сейчас на ней осталось только тонкое итальянское бельё, которое, впрочем, терялось на её пышном теле, как итальянский сапог потерялся бы на просторах России. Увиденное произвело на парней впечатление, и это сразу стало заметно.

– Отлично! – подтвердила свои наблюдения Сайкина.

Она потянулась за кресло, и в руках её появились ивовые розги.

– А это, – Сайкина со свистом рассекла воздух, – для тех, кто будет плохо работать. Теперь – за дело!

Работа закипела. Парни носились по лестнице как жеребцы, потряхивая своими достоинствами. Минут через пятнадцать кое-кто из них лишился остатков одежды и на их спинах красовались отчётливые красные следы. От возбуждения сидеть Сайкина уже не могла. Как цирковой дрессировщик, она ходила между снующих парней, помахивая розгами. В воздухе время от времени слышался свист её оружия. Но в тот момент, когда мешочек с рисом казался уже почти пустым, в дверь коттеджа кто-то тихо постучал.

– Зинаида Кузьминична, – раздался снаружи вкрадчивый голос Грека.

– Что нужно? – скорее прошипела, чем спросила Сайкина.

– Зинаида Кузьминична, надо сворачиваться. Там приехал Кулагин и Штык. Штык, по-моему, идёт сюда.

После секундной паузы прозвучал ответ Сайкиной:

– Сейчас буду.

Ещё минута понадобилась ей, чтобы привести себя в порядок, и на пороге коттеджа появилась прежняя Сайкина. Только яркий румянец на щеках выдавал её излишнее возбуждение.

– Уводи мальчиков, – обратилась она к Греку. – Только тихо.

– Всё сделаю.

– А эту гадину Штыка я когда-нибудь раздавлю. Как пиявку.

При этом лицо Зинаиды Кузьминичны оставалось безучастным и ничего не выражало. Только суженные до предела глаза могли свидетельствовать, что Сайкина разозлилась, и разозлилась не на шутку.

– Что за женщина! Нет, вы посмотрите, что за женщина! – не отрывая глаз от серебряного шара, повторял Кордак, как будто он находился не здесь, в соседнем домике, а там, рядом с Греком. – А знаете, она так одинока в своём желании раздеться перед мужчинами, что мне очень хочется сделать ей какой-нибудь сюрприз.

Он задумчиво посмотрел в потолок и столь же задумчиво добавил:

– Нет, я настаиваю. Госпожа Сайкина – безусловный фаворит в нашей гонке душегубов.

– Я бы предпочёл всё же ближе познакомиться с остальными участниками состязаний, – бесстрастно отвечал Борке, убирая в сторону свою трость. – Тем более что они сюда уже прибыли.

Он медленно поднялся с кресла и подошёл к окну.

– Предлагаю незамедлительно присоединиться к остальным гостям, дабы не утруждать наших гостеприимных хозяев отправкой посыльного.

– Не возражаю, – подскочил с места Кордак. – Мне давно хочется с ними пообщаться и убедить вас в своей правоте.

– Дадим господину Греку несколько минут, чтобы увести своих протеже от посторонних глаз. Мне кажется, он не испытывает желания видеть нас в эту минуту.

Действительно, в тот самый момент, когда Борке произносил свои слова, Грек по одному выводил парней из домика и сразу же заталкивал их за угол, достаточно тёмный от густых насаждений. Вся эта операция заняла у него не более одной минуты, после чего сам Грек, воровато оглядываясь, последовал за остальными. Но стоило только ему скрыться за углом, как с противоположной стороны аллеи из-за такого же тёмного угла появилась фигура Штыка. Он подошёл к покинутому домику и некоторое время внимательно рассматривал помещение через окно. Только появление Борке и Кордака отвлекло его от этого занятия.

– А, господин Штык, – обратился к нему Борке. – Как удачно, что мы вас встретили. Не будете ли вы столь любезны провести нас в общество?

– А то без нас всё вкусное съедят, – добавил граф.

Штык внимательно изучил Кордака и произнёс тихим голосом:

– Идите за мной.

На пересечении центральной аллеи с дорожкой, идущей вдоль реки, произошла встреча. Первыми к этому месту подошли Штык с Борке и Кордаком. Слева к ним тяжёлой походкой приближался Кулагин в сопровождении Сайкина и водителя-телохранителя. За мэром журавлиным косяком следовали медики. Возглавлял косяк, оправдывая свою должность, главврач Кокошин. Справа от аллеи из директорского домика навстречу Кулагину выходила Сайкина, а рядом с ней уже крутился вездесущий Грек.

– А вот позвольте представить, – выскочил вперёд Сайкин, – господа, о которых я вам говорил. Господин Борке.

Кулагин молча протянул руку. Борке подал её скорее из вежливости.

– И господин… прошу прощения, граф Кордак. Я ничего не перепутал?

– Предельно точно, – подтвердил Кордак, протягивая руку.

Но Кулагина, казалось, эти двое уже не интересовали. Мельком скользнул он взглядом по остаткам румянца Сайкиной и задержался на её оголённой ноге, предательски выглядывающей из-под пальто. Ни слова не говоря, он уверенно двинулся мимо Сайкиной в направлении директорского домика.

– Как вам рукопожатие? – вполголоса поинтересовался Борке у Кордака.

– Это не рукопожатие, это хватка, – оценил тот.

– И вы не изменили своего мнения о фаворите гонок?

– Нет. Чего стоит любая мужская хватка по сравнению с желанием женщины?

– Хорошо, – подытожил Борке, – дождёмся ночи.

Хлопнула в потолок пробка из-под шампанского, и зазвучали тосты. Первым речь сказал Кулагин. Говорил он коротко и убедительно. Шампанским изнурять свой организм не стал, а опрокинул гранёный стопарик водки, приготовленный специально для него.

– Грибочки, грибочки, – послышался голос Сайкина. – Ваши любимые опята. Зиночка сама готовила.

Затем последовал тост Сайкина. Он длинно и витиевато объяснялся Кулагину в любви и преданности. Речь обязывала, поэтому все присутствующие прекратили суету застолья и внимательно, но с нотками грусти в глазах смотрели на Сайкина. Грусть гостей была вполне объяснима. Тост Сайкина застал их в момент набивания рта салатами и закусками. А жевать, когда объясняются в любви губернатору, большинство сочло поступком неэтичным. Гости сидели в напряжении от поднятых кверху бокалов и ждали завершения тоста. Но всякий раз, когда казалось, что речь подходит к концу, лицо Сайкина приобретало черты задумчивости, мысль его делала неожиданный поворот и начиналась сначала. Первым не выдержал сам Кулагин. Окончательно запутавшись в лабиринте речей оратора, он махнул рукой и выпил. Тост Сайкина оборвался в то же мгновение.

– Грибочками угощайтесь, грибочками, – засуетился он, забыв о собственной рюмке.

Словно после стоп-кадра, гости зашевелились и весело заработали челюстями. Чтобы влить в себя незаконченный тост Сайкина, им было необходимо освободить рты. Затем слово было предоставлено Греку. Грек не мелочился. Он поднялся, устремил глаза в потолок и стал благодарить небо за то, что судьба забросила его в Мухоморы. Он благодарил небо за мудрость, ниспосланную губернатору, за энергию, дарованную мэру. И особо благодарил Грек небо за предоставленную ему, простому труженику, возможность жить и работать рядом с такими людьми. За остальных присутствующих Грек небо не беспокоил. Возможно, поэтому интерес к нему пропал сразу же, как только он сел на место.

Затем Сайкин пытался предоставить слово жене, но, уловив краем глаза отрицательное покачивание головой Кулагина, быстро сориентировался и переадресовал его Кокошину.

– Не надо, – прозвучал голос Кулагина.

Он махнул рукой в сторону пытающегося подняться главврача, возвращая его на место.

– Хватит на сегодня речей. Тем более что норму свою я на сегодня выбрал. Сердце, – постучал он по груди. – Давай что-нибудь повеселее.

Тут же, словно по команде, из соседнего помещения раздался задорный женский голос, и в банкетный зал хлынул девичий хоровод в расписных русских сарафанах. Воздух заполнился грохотом башмачков и пылью давно не чищенных танцевальных костюмов. Кокошин, лишённый возможности проявить свои ораторские дарования, несколько раз порывался пуститься в пляс. Но сидевшие по обе стороны, словно сфинксы, докторицы пресекали его устремления на корню. Тем не менее Кокошин умудрился повернуться спиной к губернатору и лицом к танцующим девицам и сделал несколько попыток ухватить их за юбки.

Воспользовавшись некоторой суетой, вызванной желанием Грека выйти покурить, Кордак и Борке тоже покинули застолье и уединились в тёмном углу. Сидя в креслах за огромным тропическим растением, они наблюдали за танцующими.

– Итак, господин Борке, не пришло ли время сделать наши ставки?

– Вы настойчивы, граф.

– Мои предпочтения вы уже знаете. Хотелось услышать наконец ваше мнение.

– Что же, извольте. С вашего позволения, я буду рассуждать вслух.

– Очень интересно послушать.

– Кокошина я отметаю сразу. Его способности ограничиваются только возможностью зарезать кого-нибудь. Да и то по неосторожности.

– Согласен, – подтвердил граф.

– Грек? Возможно. Но он слишком расчётлив и слишком уверен в себе. Настолько, что легко может ошибиться.

– Не смею возразить.

– Госпожа Сайкина? Бесспорно, один из фаворитов. Но её может подвести её же страсть.

– Не подвести, а направлять в интуитивно правильном направлении, – возразил Кордак.

– Не будем сейчас устраивать диспут, – прервал его Борке. – Кулагин? Если бы он был моложе, хотя бы лет на десять, я без сомнения поставил бы только на него. Но сейчас он малоактивен, а это лишает его шансов стать победителем.

– А вы лишаете меня возможности возражать.

– Не стоит, граф. Не проще ли дождаться окончания гонок и посмотреть, кто победил? – повернулся Борке в сторону Кордака. – Итак, мой выбор – господин Сайкин. Энергии у него не меньше, чем у жены. Он не так изворотлив, как Грек, но инстинкт самосохранения у него едва ли не самый развитый.

– Здорово получается, – вновь оживился Кордак, – вы ставите на мужа, а я на жену.

– На мужа, – подтвердил Борке, – именно на мужа. Причём главным его соперником будет Кулагин.

– Посмотрим! Итак, ставки сделаны?

– Сделаны!

В рядах застолья вновь возникла суета. На этот раз суета была связана с серьёзным событием. Застолье покидал Кулагин. Он медленно вышел из-за стола, призывая жестами собравшихся оставаться на месте.

– Продолжайте, продолжайте, – говорил он хриплым уставшим голосом. – А я пойду. А то Марточка там уже заждалась.

Впереди Кулагина суетился Сайкин:

– Мы вас разместили в вашем любимом домике, в соснячке, подальше от речки. Марточка уже там. А Николай – в соседнем номере.

– Знаю. Не суетись, Сайкин, – посоветовал ему Кулагин. – Отдыхай. Но помни: завтра за работу. Воскресенье не для тебя.

– Помню, всё помню, Игорь Дмитриевич. Грибочки! – Сайкин сунул Кулагину банку с опятами, переданную женой. – Ваши любимые.

– За грибочки – спасибо. Порадовал! – произнёс Кулагин, принимая банку. – Грибочки у тебя отменные.

Проводы Кулагина выплеснулись на крыльцо банкетного зала.

– Последних радостей доктора лишают, – бубнил Кулагин, спускаясь по ступенькам. – Вот, осталась только Марта да грибочки. А о водке – велят забыть. Вот такая жизнь в шестьдесят семь лет, Сайкин!

Уход Кулагина не остался незамеченным. Гости заметно повеселели. Уже не сдерживаемый тяжёлым взглядом губернатора, Кокошин бросился к фольклорным девицам. Даже докторицы, разомлевшие наконец-то от шампанского, присоединились к нему. От грохота каблуков в банкетном зале уже начала звенеть посуда и оконные стёкла.

Директорский домик выстоял нашествие фольклорного коллектива. В своё время он претерпевал и не такие испытания. Спустя всего час гости начали уставать и рассаживаться за столом. Последними свои места заняли Кордак и Борке, которые осмотрительно пережидали окончание плясок за пределами домика.

– Товарищи, товарищи! – зазвучал голос Грека. – Попрошу наполнить ваши бокалы. Давайте отпустим ансамбль домой. Им ещё далеко ехать. А я предлагаю тост за нашего замечательного мэра.

Грек всем телом повернулся в сторону сидящего Сайкина, и тот, вальяжно развалившись на своём стуле, согласно покивал головой.

– Мы, товарищи, здесь собрались по поводу открытия новой больницы. Но я хочу напомнить вам, товарищи, что выступавший перед нами ансамбль – это тоже заслуга нашего мэра. Его забота о развитии культуры в нашем городе – это… это…

Грек не знал, с чем сравнить заботу мэра о культуре в Мухоморах, и боялся продешевить. Спас его сам Сайкин:

– Скромнее будем, скромнее.

Он жестом усадил Грека на место.

– Всем приходится заниматься, – продолжил он, не вставая с места. – А культура – это такая штука… тут одной энергии мало. Тута талант нужен.

Сайкин указательным пальцем постучал себя по лбу, показывая, очевидно, где нужен талант. Все гости с уважением посмотрели на это место. Сайкин в полной тишине выдержал паузу, глядя в тарелку с салатом, а потом добавил:

– Но согласен. За культуру надо выпить!

Все засуетились. Послышался звон битой посуды, крики «На счастье!», и гости с новой энергией продолжили разграбление стола. Часы пробили одиннадцать вечера, когда в зале вновь грянула музыка. Вдохновлённый музыкальным вступлением Кокошин уже пытался увлечь в танец одну из докториц, но совершенно неожиданно для всех дверь в соседнюю комнату распахнулась, и в помещение вихрем ворвались танцовщицы. Ни музыка, ни костюмы не оставляли сомнения. Это был канкан!

Девицы лихо носились по залу, задирали юбки и вскидывали ноги так высоко и так близко от гостей, что многие невольно пытались отпрянуть назад. Однако реакция самих гостей на танец была совсем не та, что на фольклорный ансамбль. Эту реакцию скорее следовало бы назвать оторопью. Первыми опомнились докторицы. С круглыми от ужаса глазами они схватили свои вещи и за секунду покинули банкетный зал. Жаждущий танцев Кокошин, напротив, упал на стул и обмяк, не имея сил куда-то сдвинуться. Грек вертел головой и вытаращенными от удивления глазами смотрел то на танцовщиц, то на Сайкина. Сам же Сайкин бестолково хлопал глазами и имел не самое умное лицо в своей жизни. Его жена была прямой противоположностью. Она пристально, не мигая, большими от удивления и интереса глазами изучала танцовщиц. Точнее, не самих танцовщиц, а их ноги. Зрение никого не обманывало. У исполнительниц канкана под платьем не было ничего!

Музыка оборвалась, как только все девушки с громким визгом подпрыгнули и упали в шпагат. И в то же мгновение в зале раздались аплодисменты и одинокий голос Кордака:

– Браво!

Все головы одновременно повернулись в его сторону. Кордак аплодировал стоя.

– Браво, господа! – не унимался граф.

Рядом с ним поднялся и господин Борке. Не прекращая аплодисментов, он добавил:

– Позвольте и мне, господа, выразить своё восхищение. Как человек, объездивший весь свет и немало повидавший, я могу сказать, здесь у вас впервые, пожалуй, кроме Франции, нам с графом посчастливилось увидеть настоящий канкан.

– Именно так! – подтвердил граф. – Потому что настоящий канкан исполняется только без нижнего белья. Браво, господин Сайкин!

Он снова начал аплодировать, повернувшись к мэру. Это подействовало на окружающих. Теперь уже Кокошин и Грек поддержали графа аплодисментами, адресованными Сайкину. Растерянный Сайкин стал понемногу приходить в себя и осознавать невесть откуда свалившуюся славу.

– Бис!!! – неожиданно для всех первым нашёлся Кокошин.

– Бис! – подхватил его Грек.

В ту же секунду грянула музыка, девицы истошно запищали, и канкан разразился с новой силой. На бис танец повторяли ещё трижды. В последний раз к девицам пытался присоединиться Кокошин, но потерял равновесие и едва не упал. Только заботливые руки Грека позволили главврачу занять достойное сидячее положение. Последние аккорды четвёртого исполнения канкана заглушил истошный крик Кокошина:

– За прекрасных дам!!!

– За дам – стоя! – поддержал его Кордак.

– И до дна! – пытался перекричать всех Грек.

Мужчины лихо, по-гусарски опрокинули бокалы.

– Быть может, мы пригласим наших очаровательных танцовщиц выпить с нами по бокалу шампанского? – послышался негромкий голос Борке.

Раздались возгласы одобрения, но нужды в них не было. Сайкин сам сделал широкий жест рукой и провозгласил:

– Шампанского! Всем!

Тут же неизвестно откуда в руках танцовщиц появились бутылки, захлопали пробки, и пена потекла по краям бокалов на пол. Через секунду Кокошин пил уже с кем-то из девиц на брудершафт.

– Господин Кокошин, – раздался среди общего веселья голос Кордака. – Позвольте мне выразить восхищение вами. Для человека вашей профессии – вы удивительный жизнелюб!