Денис Юрин

Разведка боем

Глава 1

Перед бурей

Стоял летний полдень. Было безветренно и прохладно. Слегка накрапывало. По небу неспешно и важно проплывали темно-серые грозовые тучи, движущиеся со стороны Немвильского озера. Вот-вот должна была начаться гроза, хотя, впрочем, могло еще и распогодиться. Далеко не за каждым затишьем следует ненастье, и далеко не всегда штиль сменяется безудержным буйством бури иль урагана.

На дороге, идущей от города Немвил к побережью пограничного озера, было на удивление тихо и безлюдно. С самого утра по ней не проехало ни одной повозки, не промчался ни один всадник и даже не прошагал ни один бродяга-странник. Все, кто мог уйти, бежали еще вчера, возможно, навеки покинув родные дома, но все же лелея в сердцах надежду когда-нибудь вернуться под уцелевший кров, а не на поросшее травою пепелище. Голодранцы-разбойники и те покинули пограничные леса, почувствовав еще далекую, но быстро приближающуюся к герканским землям поступь войны.

Тревога и суета, охватившие восточную часть герцогства Муабит в последние дни, навсегда канули в прошлое, но их следы еще виднелись на простой проселочной дороге, еще сохранились до первого, уже скорого дождя. Сотни, если не тысячи, человеческих ног, конских да коровьих копыт так сбили и разрыхлили землю от обочины до обочины, что небольшой тракт, в особенности в его наиболее узкой, лесной части, походил скорее уж на поле, подготовленное к посеву. Изрядно потрудились над многострадальной колеей и десятки деревянных колес, большая часть которых не выдержала нагрузок непредвиденного, поспешного перехода и осталась гнить по оврагам да кустам вдоль обочины. Впрочем, обломки были далеко не единственным хламом, оставленным беглецами у дороги. Перевернутые сундуки с разбросанным вокруг них тряпьем, полевой инвентарь, битые черепки бедняцкой глиняной посуды и множество иного крестьянского барахла – все это превратило дорогу в огромную, растянувшуюся на несколько миль свалку.

Усиливающийся с каждым часом страх перед приближавшейся войной и развалюхи-телеги, не приспособленные для долгих поездок, заставили простой люд постепенно избавляться от лишних пожитков и спасать лишь действительно ценное, небольшое да легкое. В завалах брошенной одежды и утвари можно было найти много еще добротных вещей, но вот только мародерствовать было некому. За три дня округа почти опустела: на семь рыбацких деревень осталось не более трех десятков немощных стариков, для которых с лежанки до отхожего места дойти – подвиг; а солдаты герканских войск не покидали походных лагерей.

Округа была мертва и пустынна. Даже ветер, казалось, побаивался дуть на ветки деревьев и лишь слегка колыхал траву да теребил лоскуты разбросанной по земле одежды. Все герканское побережье Немвильского озера замерло в ожидании надвигающейся с шеварийского берега беды: то ли боевых кораблей заклятого врага, то ли разрушительного буйства сильных воздушных потоков, именуемого бурей, то ли и того и другого, притом необязательно порознь. Складывалось впечатление, что время остановило свой ход, но это было всего лишь субъективное ощущение, жалкая иллюзия, которую легко разрушил один-единственный всадник, неожиданно показавшийся из-за поворота разбитой и захламленной беглецами дороги.

Молодой дворянин, судя по гербу на щите, рыцарь, ехал не спеша и не вез с собой много пожитков. С одного бока его лошади свисала привязанная к седлу и, видимо, изрядно отощавшая за время пути дорожная торба, а с другой стороны из-под мерно бьющегося о попону стального щита робко выглядывала небольшая котомка для перевозки бумаг. Ощетинившийся, застывший перед броском желтый зверь редкой породы на черном-пречерном поле щита был единственной яркой деталью в скромном убранстве странствующего воителя, которому от роду нельзя было дать более двадцати пяти – двадцати шести лет. Покрытый слоем пыли и грязи дорожный костюм хоть и был сшит добротно из довольно неплохой кожи, но носили его никак не меньше десятка лет. А судя по тому, как топорщились плечи куртки из дубленой кожи и отвисли латаные-перелатаные коленки штанов, юноша являлся далеко не первым владельцем почти отслужившей свой век походной одежды. Новым на всаднике был только плащ, да и тот уже успел порваться в парочке мест да покрыться пятнами въевшейся в материю грязи. Лат на юноше не было, только свисавший с пояса меч в перехваченных стальными полосками кожаных ножнах; новенький, еще не побывавший в бою щит, стальные наручи на крепких руках да начищенные до блеска посеребренные шпоры выдавали его принадлежность к благородному сословию герканских воителей.

Небогатый и, судя по свежести красок на щите, лишь недавно удостоившийся высокого титула рыцарь выбрал совсем неподходящее время и место для путешествия. До побережья Немвильского озера оставалось не более пары миль. Он ехал туда, откуда только что бежали его соотечественники; он неумолимо приближался к войне, хотя был одет неподобающим для ратных свершений образом. Под беспечно расстегнутой аж до самого пупка курткой не было даже легкой нательной кольчуги, да и меч всадника казался чересчур тонким и коротким, то есть непригодным для настоящего боя.

Однако путника, едущего в сторону пограничного берега, на который со дня на день, а может, и с часу на час должен был ступить стальной сапог шеварийского захватчика, язык не поворачивался обвинить в скудоумии или в легкомыслии. Несмотря на молодость лет, стройную фигуру и красивые, хоть не утонченные черты лица, рыцарь, без всяких сомнений, принадлежал к числу бывалых вояк. Мерно раскачиваясь в седле, он вроде бы спал, но на самом деле его острый взор пронизывал каждый куст вдоль обочины, осматривал крону и ствол каждого деревца, мимо которого проезжал. Правая ладонь всадника держала уздечку, но находилась в непосредственной близости от рукояти меча. Уродливый шрам, время от времени выглядывающий из-под грязных от пота и пыли волос, служил наилучшим доказательствам того, что воин уже успел побывать в переделках и уже ступал на грань, за которой ждала смерть.

Одним словом, хоть воевать с шеварийцами рыцарь явно не собирался, но он отдавал себе отчет, куда едет и насколько плачевными могут оказаться последствия его бесстрашного поступка. Что же касалось свидетелей вальяжной конной прогулки одинокого всадника, цель его путешествия оставалась для них загадкой, да такой интригующей, что они решились покинуть засаду и о том расспросить.

На лице юноши не дрогнул ни один мускул, когда из кустов, ломая ветки и угрожающе позвякивая обнаженным оружием, показалась троица солдат в полном походном обмундировании цвета пехотного полка герцога Мервинга. Их и еще четвертого стража дороги, благоразумно оставшегося в засаде и сейчас целившегося в его грудь из арбалета, всадник заметил еще несколько шагов назад. Однако это обстоятельство не заставило его развернуть коня и поспешно умчаться восвояси. Солдаты были герканскими, а проездные бумаги благородного мужа были в полном порядке.

– Кто таков? Куда прете? – строго произнес солдат с нашивкой фельдлайтера на плече, имевший странное представление о том, как должно уважительно обращаться к рыцарю.

– За языком следи, кнехт! – ответил всадник без злости, протягивая командиру патруля припрятанный за пазухой свиток. – Не все такие добрые, как я. За твое «прете» и сапогом в рожу схлопотать недолго…

Дерзкий солдат ничего не ответил, лишь презрительно хмыкнул, а затем, небрежно воткнув в землю меч, развернул перепачканными землей да травой ручищами гербовую бумагу. Губы служивого беззвучно шевелились, а седоватые усы подергивались. Сразу было понятно, что читать он толком не умеет, но в буквах да слогах все же разбирается.

– Так значица, вы есть благородный рыцарь фон Херцштайн… – подозрительно щурясь, произнес командир патруля, свернув казенную бумагу, но не торопясь вернуть ее владельцу. – … И по землям герцогства путешествовать изволите, да в такую неспокойную пору. Что ж в бумаге вашей про цели поездки ничегось не прописано? Непурядок!

– Мордой не вышел, чтоб про то знать! – презрительно хмыкнул в ответ рыцарь. – Иль угомонись, иль к офицеру своему веди! Там втроем о целях моей поездки и поболтаем. Только смотри, как бы те после разговорчика этого без шкуры не остаться!

Ставший ожившей легендой для многих морронов Дарк Аламез, известный в Геркании под именем Дитрих фон Херцштайн, проделал долгий путь в седле и не имел ни малейшего желания что-либо объяснять. Остановивший его возле леса патруль был уже четвертым по счету с утра того дня и, наверное, десятым с той поры, как он покинул столицу герцогства Муабит, город Немвил.

– Ишь, грозный какой попался… и поважней господ видывали! – недовольно проворчал фельдлайтер, которому не дали поумничать. Однако задерживать высокомерного господина служивый поостерегся. – Ехайте уж, но коль шеварийцы нагрянут…

Дальше благородный рыцарь слушать не стал. Резко выхватив бумагу из руки солдата, он пришпорил коня и, как и раньше, медленно поехал по обочине превращенной копытами, колесами да ногами в сплошное месиво дороги. Оскорбленному невниманием оратору не оставалось ничего иного, как молча проглотить обиду и вместе с товарищами вернуться в засаду.

…За неделю странствия по герцогству Дарк Аламез довольно наслушался выдумок и баек про зверства шеварийских солдат, которые, самое смешное, еще не напали на приграничные земли и вообще не думали нападать. Слухи о приближающейся войне распустили сами герканцы. Он столкнулся с этим еще в Маль-Форне, когда получал из рук брата короля, принца Анварда Великодушного, рыцарский щит и «белые» шпоры. Правда, россказни, гулявшие по столице королевства, были совсем иными и гораздо меньше походили на выдумки, чем нелепые слухи, повергшие в панический страх все герцогство Муабит. Их смысл сводился к тому, что Короне нужны новые земли, а могущественная и доблестная герканская армия застоялась без дела. На роль кровожадного врага маль-форнский двор избрал северо-восточного соседа, независимую, своенравную и испокон веков недолюбливаемую Шеварию.

Геркания готовилась к войне, подтягивала к границе войска, но собиралась не защищаться, а нападать. Слухи же о шеварийской агрессии понадобились герканским полководцам лишь для того, чтобы создать вдоль границы «мертвую зону». Это позволило бы не только незаметно подвести к рубежам противника войска, скрыв их численность, состав и направления основных ударов, но и воспрепятствовать вражескому шпионажу. Паника среди населения приграничных земель и разорение множества крестьянских семейств, растерявших во время поспешного бегства большую часть нажитого потом и кровью добра, были ничтожно низкой ценой за успех предстоящей кампании и никого из высокопоставленных вельмож не волновали.

Суматоха наверняка охватила не только герцогство Муабит, но и все герканские земли, имевшие несчастье находиться вблизи от шеварийской границы. Моррон мог побиться о любой заклад, что точно такие же кутерьма с неразберихой воцарились теперь и в Ливардии, и в герцогстве Лекатор, и даже в небольшом захолустном баронстве Оквард, самой южной точке общей с враждебно настроенным соседом границы. Днем по одним дорогам с окраин в центральные провинции королевства уходили колоны перепуганных крестьян и гнался скот; а ночами, тайно при свете факелов, по другим трактам к вражеским рубежам подводились войска и подвозились осадные орудия.

Мир жесток, и в нем одним представителям рода человеческого нет никакого дела до других. Правителей обоих королевств вряд ли волновало, сколько простолюдинов погибнет в предстоящей войне и сколько благородных и низкородных воителей сложат головы на ратных полях. А крестьянам и горожанам, в свою очередь, тоже было глубоко безразлично, какой над их домами будет развеваться флаг и станут ли они платить подати с налогами шеварийской или герканской казне. Простолюдины убегали в глубь страны не от полчищ кровожадных иноземных захватчиков, а от безжалостной бойни, именуемой войной, и от связанных с ней лишений: голода, пожаров и безудержной резни опьяненной победой солдатни.

Что же касалось отношения Дарка к происходящему и ему вслед грядущему, то позиции Совета Легиона по геркано-шеварийскому конфликту Аламез не знал, а сам он довольно сильно злился на герканского короля, задумавшего устроить баталии и прочие армейские игрища именно в тот момент, когда у моррона появились в Шеварии важные дела.

…Прошло тридцать три дня с тех пор, как закончился мелингдормский турнир, а Дарк договорился с Анри Фламмером о встрече в маленькой деревушке Мефлеж, расположенной на берегу того самого злополучного Немвильского озера. Его верный друг и боевой товарищ поехал к некроманту Гентару, а сам Аламез, получив письмо с представлением к рыцарскому титулу от правителя Мелингдорма, графа Дюар, направился в Маль-Форн, где спустя две недели стал обладателем родового герба и рыцарских шпор. Как будто почувствовав, что добраться до условленного места будет не так уж и просто, Дарк поменял планы и даже не стал заезжать в Мелингдорм, где доверенный человек Гентара поджидал его с новыми доспехами, а сразу отправился к шеварийской границе. Ровно десять дней назад моррон достиг владений герцога Муабит, вот тут-то и начались его злоключения. Два дня он потратил, чтобы добраться до города, и еще одним днем пришлось пожертвовать, чтобы попасть внутрь крепостных стен. Довольно трудно двигаться по дороге, запруженной беженцами и гонимым на запад скотом, в особенности если двигаешься на восток, то есть в противоположную сторону. Потом Аламез целых четыре дня пробыл в Немвиле, добиваясь разрешения на поездку в Шеварию, и только исключительно благодаря недавно приобретенным рыцарским шпорам такую бумагу ему удалось получить. Затем опять начался дорожный кошмар: повозки, телеги, мычащее да блеющее поголовье, безразличные лица рыбаков и крестьян, уже сто раз пожалевших, что отправились в путь, и уставших гадать, куда же они в конечном счете придут и как сложится жизнь на новом месте.

Сегодня Дарк никуда не спешил, а ехал медленно, наслаждаясь движением по непривычно пустынной и тихой дороге. Он и так опоздал на встречу на целых три дня, и несколько лишних часов задержки роли уже не играли. Если Анри счел возможным его подождать, то Аламез без труда найдет старого доброго ворчуна посреди опустевшей рыбацкой деревни или на берегу, на том самом месте, откуда каждый день отходил паром к чужому, шеварийскому берегу. В противном случае, то есть если Фламмер решил отправиться за головами Каталины Форквут и ее шеварийских хозяев в одиночку, то с этим уже ничего не поделаешь. Дарку пришлось бы искать соратника в крупных городах по ту сторону Немвильского озера: в ближайшем к границе Верлеже или в нынешней столице Шеварии, Удбише.

Аламез ехал медленно. Гнать коня было не только неразумно, но и опасно. Хоть в поле, через которое шла дорога, и не виднелось ни души, но моррон не сомневался, за ним издалека приглядывают несколько пар зорких глаз. Вблизи от побережья находилось много войск. Готовые в любой миг вступить в бой пешие и конные отряды герканцев пока скрывались по лесам, где терпеливо ожидали приказа о выступлении. Их дозорные наверняка держали одинокого всадника на прицелах дальнобойных, осадных арбалетов, и если им хоть что-то не понравилось бы в его поведении, то пальцы стрелков без колебаний немедленно нажали бы на спусковые механизмы.

Главный закон войны жесток и неумолим: Чужак всегда останется чужаком, даже если он вроде бы твой соотечественник и от рождения благородных кровей. Провоцировать ни солдат, ни просто вооруженных людей нельзя, если, конечно, тебе дороги жизнь и спокойствие. Твои действия должны быть просты и понятны. В них не должно таиться даже призрачного намека на двусмысленность.

Чувствуя на спине пристальные взоры затаившихся в кронах деревьев часовых, Аламез успешно миновал близкий к лесу участок дороги, и лишь когда удалился от опушки на расстояние большее, чем дальность полета болта из самого мощного арбалета, позволил себе наконец-то пришпорить почти заснувшего на ходу коня. Уже через четверть часа взору моррона предстала тихая водная гладь Немвильского озера, а он сам оказался на развилке трех одинаковых, как сестренки-близняшки, дорог. Указателя, конечно же, не было. Местные жители и так прекрасно знали, какая дорога куда ведет, а пришлый люд редко приближался к пограничному берегу. Шевария была совсем не той страной, куда часто жаловали герканские торговые караваны и ищущие в далеких путешествиях спасения от хандры и скуки высокородные господа.

Одна из трех дорог точно вела в Мефлеж, но вот какая именно, моррон не знал, и хоть пытался найти ответ по многочисленным следам на земле, но так и не смог. По всем трем дорогам в последние дни прошли толпы народа, а пастухи прогнали столько скота, что определить было ничего невозможно. Лишь в одном Дарк был уверен наверняка: каждое ответвление вело к покинутым жителями деревням, и в конце любого из трех путей его ожидала примерно одна и та же картина – зловещая тишина опустевшей округи и устрашающий вид оставленных хозяевами домов.

Впервые за все время странствия Аламез пребывал в растерянности, не решаясь, по какой из трех дорог ему направить коня. Ни натренированная логика, ни богатый жизненный опыт не могли подсказать озадаченному моррону ответ, но тут ему на помощь пришло само Провидение. Вдали на одной из дорог показались крошечные фигурки всадников. Их было всего трое – слишком мало для конного разъезда, но слишком много для обычных посыльных, ведь вестовые ездили поодиночке даже в опасное военное время.

По мере приближения всадников стали заметны детали их одеяний. На всех троих были плащи, под которыми явно скрывались кольчуги. На головах скачущих были шляпы, а не шлемы, но Дарка это не ввело в заблуждение. К нему приближались военные, на всякий случай маскирующиеся от, возможно, тайно проникших в округу шеварийских шпионов, а не обычные господа, вдруг решившие непогожим, пасмурным днем совершить небольшую конную прогулку. Их лошади казались чересчур замученными да чахлыми и, похоже, сильно недоедали. До такой степени измождения бедных животных могли довести лишь прижимистые интенданты пехотных полков, не видящие смысла хорошо кормить перевозчиков продуктовых телег да развозчиков вестовых.

Дарк не ошибся. Еще до того как всадники подъехали к нему вплотную, он точно определил род занятий троих молодых людей и их принадлежность не к конному, а к пехотному отряду. Вот только с целью их спешной поездки моррон оплошал. Как мог Аламез догадаться, что троим армейским посыльным, случайно встреченным им в чужой местности, прекрасно известно, кто он таков?

– Имею ли я честь говорить с благородным рыцарем Дитрихом фон Херцштайном? – почтительно произнес самый молодой и, похоже, самый бойкий на язык всадник, как будто невзначай распахнув полы запыленного плаща и продемонстрировав Дарку не только кольчугу армейского образца, но и красно-желтый мундир недавно набранного второго пехотного мелингдормского полка.

– Вы не ошиблись, ми… молодой человек, это именно я, – кивнул Аламез, с непривычки чуть не оплошав и не обратившись к обычному простолюдину: «милостивый государь». – Чем могу оказаться полезен доблестным герканским воителям?

Удивлению внешне оставшегося невозмутимым Дарка воистину не было границ. Он был поражен не только тем, что юноша знал его имя (простой вестовой явно не разбирался в геральдике и не смог бы узнать рыцаря по гербу на щите, тем более что тот был создан совсем недавно и вряд ли был уже занесен в геральдическую книгу Геркании), но и тем обстоятельством, что здесь, за много-много миль от границы ставшего почти родным графства Дюар, ему довелось повстречать соотечественников, да не одного или двоих, а целый полк.

– Мы не знаем, куда держит путь благородный рыцарь, и ни в какой мере не желаем препятствовать осуществлению его планов, – нарочито деликатно заверил, пожалуй, даже чересчур воспитанный юноша, – но в деревне Мефлеж, что всего в миле отсюда вдоль берега, расположился передовой отряд нашего полка. Его командир, благородный рыцарь фон Кервиц, желал бы с вами поговорить. Если бы вы не отказали в любезности…

– Не откажу, не откажу! Давай показывай дорогу! – прервал юношу рыцарь, уже уставший от изысков вычурной речи, еще как-то терпимой в больших городах, но совсем неуместной в суровое время похода.

Дарк мог отказаться от приглашения, но это бы ему ничего не дало. Он все равно направлялся в Мефлеж, а значит, разговор с фон Кервицем так или иначе состоялся бы. К тому же Аламез сгорал от любопытства, что же от его скромной, пока еще не имеющей никаких заслуг перед Короной персоны могло понадобиться прославленному боевыми подвигами рыцарю, который, кстати, чуть более месяца назад судил его поединки на состязании оруженосцев.

* * *

Когда судьба выхватывает тебя из мирной, размеренной жизни и тут же забрасывает в провинцию, которую вот-вот охватит война, то сердце мгновенно заполняет страх, а во встревоженной голове начинают гнездиться стайки дурных предчувствий. Человека переполняют эмоции, однако при этом его разум остается трезвым, рассудительным и спокойным. Ему не кажется, что мир перевернулся с ног на голову, а он сам сошел с ума. Когда же все происходит с точностью наоборот, то есть после нескольких дней странствий по охваченной тревогой округе ты вновь попадаешь в безмятежную жизнь и, находясь практически на границе, видишь не походный лагерь готовых к боевым действиям войск, а обычные будни небольшой рыбацкой деревушки, то сомнения по поводу здравости собственного рассудка непременно возникнут.

Дарк испытал подобное неприятное чувство, едва отряд из четверых всадников достиг побережья пограничного озера, а глазам изумленного моррона предстал Мефлеж. Неизвестно, о каком таком передовом отряде говорил вестовой, но только ни солдат, ни вооруженных вилами, топорами-колунами да ржавыми баграми мужиков, гордо именуемых ополчением, в небольшом рыбацком поселении не было видно. Вопреки ожиданиям деревушка оказалась совсем не покинутой и жила обычной, ничем не примечательной жизнью. Кто-то из жителей колол дрова, кто-то латал дырявые сети, готовясь вскоре вновь отправиться на ловлю, а кто-то смолил да конопатил днища утлых весельных и парусных лодчонок, уже давненько отходивших свой век, но все равно до сих пор спускаемых на воду. Вокруг царил беспечный, расслабляющий мир, от которого Аламез за последние десять дней уже успел отвыкнуть.

Разум моррона отказывался воспринимать то, что видели его глаза. Полное беспечности и успокоения зрелище казалось какой-то извращенной чародейской иллюзией, которая никак не вписывалась в суровую действительность напряженной предвоенной поры и которая вот-вот должна рассеяться, стоит лишь его коню подъехать к околице.

Так оно и случилось, правда, немного раньше – не на самой околице, а за двадцать шагов до ограды крайней лачуги, когда Аламез смог получше рассмотреть занятых обыденным трудом обитателей побережья. Ни коловшие дрова, ни чинившие снасти мужики ни капельки не походили на местных рыбаков. Их рубахи со штанами были чересчур чистыми, а взопревшие тела слишком мускулистыми для тех, кто питался в основном зеленью да рыбой, а мясо вкушал лишь по великим праздникам. Притом где это видано, чтобы на руках да лицах мирных рыбаков виднелось столько шрамов, оставленных явно не зубами щук, а острым боевым оружием? Бросились в глаза моррону и иные обстоятельства, например, то, что под ногами не суетилась непоседливая детвора, от гомона которой закладывало уши; из маленьких, перекошенных оконцев домишек не показывались женские лица, а с дворов не доносились ни собачий лай, ни иные звуки домашней живности. Не подвело Аламеза и обоняние, его нос сразу почувствовал запах костра, на котором жарился сочный барашек, а не варилась тошнотворная похлебка из рыбьих потрохов.

Иллюзия, сотворенная, правда, не искусным чародеем, а бывшая всего лишь деянием грубых человеческих рук и результатом хитроумного замысла начальства, мгновенно рассеялась. Мефлеж был оставлен жителями, но отнюдь не пуст. В нем на время обосновались солдаты, по приказу командира поменявшие обмундирование на драные штаны да протертые рубахи и с армейским задором изображавшие мирных жителей. Если с противоположного берега озера наблюдали шеварийцы, а Дарк не сомневался, что именно так оно и было, то они не смогли бы заметить подвоха. Большое расстояние скрадывало то, что моррону открылось только вблизи.

Предположение окончательно превратилось в твердое убеждение, как только Аламез и его провожатые достигли центра деревни. Там глазам Дарка предстали многочисленные доказательства его правоты. И сложенные в сарае доспехи с одеждами, за которыми зорко приглядывала троица развалившихся на завалинке мужиков весьма воинственного настроя и вида, и конское ржание, донесшееся откуда-то из-за домов, и почти родной мелингдормский говор, который только глухой иль чужеземец перепутал бы с речью местного жителя. Впрочем, Дарк не мог упрекнуть провожатого во лжи иль в чем-нибудь обвинить. Вестовой сразу признался, что в Мефлеже стоит передовой отряд его полка, но почему-то не счел нужным упомянуть о затеянной маскировке.

– Вам вон в тот дом, господин рыцарь! – показал рукой юный вестовой, остановившись возле колодца, но почему-то не покинувший седла. – Господин фон Кервиц уже извещен о нашем прибытии и ждет… Часовые предупреждены, а меч лучше б оставить, сами понимаете…

Юноша осекся… быстро додумался замолчать под красноречивым, гневным взором спешившегося рыцаря, а затем благоразумно поспешил отъехать, отвесив на прощание бывшему попутчику изящный поклон, к которому даже при большом желании нельзя было бы придраться. Всегда носить при себе меч – являлось одной из главных привилегий герканского рыцарства. Благородные воители расставались с оружием лишь на балах да на пиршествах, и даже в тронную залу королевского дворца входили, позвякивая шпорами и держа ладонь на рукояти верного меча. Предложение рыцарю снять с пояса меч воспринималось в суровой Геркании как несусветная глупость или как оскорбление. За подобную дерзкую просьбу, как бы уважительно она ни прозвучала, можно было не только зубов, но и головы вмиг лишиться.

Поскольку свидетелей у досадного недоразумения не было (двое других провожатых не остановились возле колодца, а проехали куда-то дальше, наверное, к конюшне), ошибка вестового не стала для него роковой. Дарк не желал начинать встречу с ссоры, а беседу с благородным фон Кервицем с объяснений, за какой такой проступок он перерезал горло его верному слуге.

Застегнув куртку на пару крючков, поправив сбившийся набок при езде верхом пояс, Аламез уверенной поступью прошествовал к двери указанного дома и, воспользовавшись случаем, приступил к оттачиванию навыков обращения благородного рыцаря со слугами.

– Эй ты, рябой, лошадь в конюшню! Не кормить, не поить, не расседлывать! – отдал приказ моррон одному из двух часовых, сидевших перед дверью на скамейке. – А ты пойди доложи командиру, что приехал благородный Дитрих фон Херцштайн!

Дарк не ожидал, что все пройдет так просто, без сучка и задоринки. Солдаты тут же бросились исполнять его распоряжения и даже не одарили незнакомца благородных кровей недовольным косым взором… по крайней мере, Дарк того не заметил.

Необычное всегда бросается в глаза, а то, что противоречит обстановке, заставляет призадуматься. Как только моррон переступил порог, его внимание тут же привлекли три вещи, никак не соответствующие более чем скромному убранству единственной комнаты в лачуге. Большой, только на днях сделанный стол еще сохранил запах древесины. Выставленные на нем яства и вино были скромными, но вполне достойными, чтобы оказаться в желудке благородного человека, а точнее, двоих человек, поскольку походный обед был накрыт на две персоны. Тут-то Дарк и увидел того самого жареного барашка, чей манящий аромат витал над рыбацкой деревней и заставлял не только одного его с вожделением шмыгать носом.

Оторвать взгляд от накрытого стола было трудно, но моррону сделать это все же пришлось, поскольку в комнате имелась еще парочка вещей, достойных его внимания. На единственном гвозде в стене, вбитом над изголовьем кровати, висел отменный меч в роскошных ножнах. Рукоять оружия, стальные пластины ножен и даже ремешки, крепящие их к поясу, были украшены драгоценными каменьями. На небольшом сундуке, поставленном тут же возле кровати, лежал черный дорожный костюм, хоть изумрудами да рубинами не украшенный, но сразу было понятно, что очень дорогой. Появление в бедной рыбацкой деревушке столь богато одетого дворянина не только бы привлекло внимание шеварийских шпионов, но и крест-накрест перечеркнуло бы все усилия солдат, довольно успешно вжившихся в роль простых рыбаков. К тому же, как известно, на сундук выкладываются именно те вещи, которые вскоре собираются надеть. Дарку казалось, что на месте дорогого одеяния должен был бы лежать красно-желтый мундир офицера мелингдормского полка, но, видимо, у постояльца бедняцкой халупы была своя точка зрения по этому вопросу…

– Рад видеть тебя, Дитрих! Ну, что ж встал на пороге? Давай скорее к столу! – приветливо улыбаясь и как старому доброму приятелю по-простецки маша рукой, а не утруждаясь сложностями этикета, фон Кервиц пригласил гостя присоединиться к трапезе. – Пока барашек горяч, объедение! А вот как остыл, подлец, так жуткая гадость. Терпеть не могу холодный жир: и во рту противно, и руки пачкает…

За прошедший месяц с небольшим рыцарь ничуть не изменился, разве что его волосы были чуть короче острижены, да с Дарком он теперь беседовал на равных, а не как рыцарь с оруженосцем, то есть уважительно, но холодно, подчеркивая всем, и голосом, и выражением лица, свое превосходство.

Визит другого рыцаря не показался командиру отряда достойным поводом, чтобы облачиться хотя бы в рубаху. Он встретил Аламеза, уже сидя за столом, из-за которого при появлении моррона лишь слегка приподнялся, и в парчовом халате, небрежно накинутом на крепкое, мускулистое тело, кстати сказать, даже не завязанном. Впрочем, вряд ли это был знак неуважения. Пока Дарку еще не довелось поучаствовать в рыцарских пиршествах и прочих, менее помпезных и официозных застольях воинов благородных кровей, но краем уха он слышал в Маль-Форне, что атмосфера на них царит панибратская и цвет герканского воинства порой даже не стесняется продемонстрировать друг дружке свою наготу.

– Хотели меня видеть, милостивый государь? – довольно сухо начал разговор Дарк, присев на свободный табурет. – Чем могу оказаться полезен?

По правде сказать, Дарк сомневался, правильно ли он начал беседу. Он просто не знал, как себя следовало вести, ведь в Мелингдорме он еще не был рыцарем, да и в столице Геркании пообщаться с ровней толком не успел.

– Да брось ты, Дитрих… брось этот паршивый тон! И не выкай, а то я чувствую себя дряхлым и старым! Мы с тобой не на приеме и не на ристалище! Это там согласно этикету общаться надобно, а сейчас можешь про извороты речи позабыть. Рыцари как братья! А родня меж собой по-простому общается, если, конечно, поблизости холопов нет… – правильно истолковал причину не очень удачного начала разговора фон Кервиц, удачно совмещавший беседу с наполнением бокала гостя вином, а его тарелки горячими кусками мяса. – Вино паршивое, честно скажу, но это лучшее из того, что пьют в этом забытом небесами Муабите! Нет, ты подумай, еще наш Мелингдорм глушью называют! Что столичные снобы про Немвил сказали бы…

– Ладно, давай по-простому, – в знак согласия кивнул Аламез, принимая из рук хозяина тарелку и бокал. – Зачем звал?

– А ты что, не догадываешься? – хитро прищурился фон Кервиц. – Сперва прими мои поздравления! Шпоры рыцарские ты заслуженно получил. Я, как тя в деле увидел, сразу понял… вояка! Куда до тебя остальным! Так биться может иль тот, кто не одну войну за спиной оставил, иль рыцарь от бога! Поскольку годков те всего двадцать пять, то первое исключается…

– Двадцать один, – поправил хозяина Дарк, а затем продемонстрировал свою доблесть, залпом опустошив бокал.

– Да-а-а?! – непонятно, то ли с напускным, то ли с искренним удивлением протянул рыцарь, подливая вино. – А выглядишь старше… гораздо старше, чем месяц назад.

– Устал после столицы, да и дорога измотала, – нашел более-менее подходящую отговорку Аламез, на самом деле всерьез пожалевший, что не захватил с собой в дорогу склянку с омолаживающим зельем, которое сварил для него Мартин Гентар.

– Понимаю, – кивнул фон Кервиц, – да вот что-то ты быстро двор королевский покинул. Другие рыцари, как шпоры получат, так полгода по кабакам столичным празднуют. И что, позволь узнать, тебя в Шеварию потянуло? Мерзкая страна, народец подленький, гадостный, аки пиявки болотные, а щас еще и озлобленный, как черт, коему отцы-инквизиторы копыта да под хвостом святой водицей окропили!..

– И для того, и другого причина одна, – с печальным вздохом произнес Дарк. – Должность в королевских войсках пока не предложили, а на турнире да и на приемах поиздержался… Вот и еду в Верлеж, на турнир. Призы, говорят, там большие, так что…

– Про турнир-то я слышал, даж сам поехать хотел, да здесь щас нужен… Хоть народ-то из округи уже сбежал, но до войны-то еще, у-у-у… – фон Кервиц махнул рукой. – Она, война то бишь, через месяц иль даж два только грянет. Раньше всем нашим войскам не подтянуться, а шеварийцы… шеварийцы ее вообще не начнут… Силушки у них нету, да и воюют хуже баб! Им бы молить небеса, чтоб свои границы-то удержать… Куда им к нам соваться?! Поражаюсь я тупости простолюдинов, да и дворянчики местные не лучше! Слух пустили, а они и рады верить, и давай драпалять с перепугу!..

«Что-то уж больно разоткровенничался рыцарь иль морда у меня такая, доверие вызывающая да язык развязывающая? Ох, не к добру это! Играет фон Кервиц, играет, да уж больно переигрывает! Пару бокалов всего осушил, а болтает, как будто не меньше бочонка в утробе плещется…» – насторожился Аламез, с виду постаравшись казаться беспечным, с почтением слушающим и даже чуток захмелевшим.

– Нет, проскочить-то ты успеешь, – размахивая наполовину обглоданной бараньей костью, принялся рассуждать вслух командир мелингдормцев. – До начала воинской потехи нашей и на турнире побьешься, и обратно вернешься. Да вот только что ж ты налегке-то едешь? У тя что, телега с доспехами да оружием турнирным в лесу застряла, что ль? Так давай я балбесам своим скажу, они вмиг ее вытянут да сюдысь прям к парому пригонят… Все равно ж только и знают, что жрать да пить, пить да жрать… Баб в округе не осталось, а то б и третье дело быстро нашлось!

– Я налегке, – не соврал Дарк, а затем принялся довольно убедительно врать: – Мне в Маль-Форне барон фон Нервиг отсоветовал свое в Верлеж брать. Вот уж три года, как шеварийцы турнирные клейма на герканскую броню не ставят, говорят, турнирным требованиям не соответствует. Придется на месте ихнее покупать… Противно, дорого, но делать-то нечего…

– Шеварийцы, скоты, совсем обнаглели! Ну, ничего, скоро и Верлеж, и Удбиш нашими провинциями станут! Мы им покажем! – зачем-то желая показаться совсем захмелевшим, фон Кервиц немного пустил слюну изо рта и стукнул кулаком по столу. – А порона ты правильно послушолса! Фон Нервика зноу, дельный воака! Ты вооше, ноших, суверьан, слушой! Особливо тех, кто, кок мы с тобой, ис Вольтенберго бутет! – произнес фон Кервиц с явным присутствием в речи протяжных интонаций и северогерканского диалекта. – В тех, перет чим именем «фон», а не «ванг» стоит, в тех и сила! На нас северонах Корона Герконска сишдитса!..

– Вот я так и поступил, совета его и послушался, – кивнул Аламез, не желая, да и не в силах перейти на речь, которую практически не знал. – Только я не из Вальденберга, а из других мест…

– А-а-а, это неважно, – отмахнулся фон Кервиц, скинув со стола опустевший кувшин и тут же достав второй. – С севера, это самое главное! Но только ты не думай, на состязании оруженосцев я тебе не подыгрывал! Никаких поблажек с моей стороны не было, и впредь их не жди! А вот совет дать могу, притом дельный!

– Слушаю, – кивнул Аламез, чувствуя, что притворство пьяным вот-вот закончится и он наконец-то услышит, ради чего его позвали к столу.

– Будешь в Шеварии, за языком последи и про честь рыцарскую лучше забудь! Не любят нас эти гады, ох, как не любят, – покачал фон Кервиц головой, и на глазах у него вдруг навернулись слезы. – Для них герканского рыцаря собаками затравить иль палками забить – так просто забава и блудливым сердцам услада! Три дня назад на этом чертовом пароме тело маркиза ванг Вандвелька привезли… точнее, все, что слуги собрать смогли… В таверне к нему босяки шеварийские прицепились, бродяги бездомные, одним словом, отребье… Слово за слово, остальным потеха. Кто первым ударил, не знаю, но только зарезали маркиза, и ножами, и тупыми вилками искромсали на части, а затем собакам скармливать начали… Ни стражники, ни шеварийские рыцари за него не вступились. Слава небесам, рядом трое наших герканцев с оруженосцами проезжали, еле останки отбили, а потом и самим, через озеро с опаской добираться пришлось… Так что это не та страна, в которую стоит въезжать под герканским гербом… пока не та, но вскоре, друг мой, все изменится! Слушай, а может, плюнешь на этот турнир? К чему рисковать-то? Все равно ж победы в Верлеже герканцу никогда не добиться!

– Нет, не могу, – покачал головой Дарк, заметив, что хоть взор собеседника по-прежнему мутен, но язык шевелится бойко, словно у трезвого. – Попытаю уж счастье, коль решил. А за совет дельный спасибо, уверен, пригодится.

– Ну, как знаешь, дело твое, – пожал плечами фон Кервиц, поднимаясь из-за стола, и при этом даже слегка не пошатнувшись, – но раз уж все равно завтра с паромом в Верлеж отправишься, так, может, и мне одолжение маленькое сделаешь? Легко справишься, да и времени много не займет, а я добра не забываю…

– А что сделать-то надобно? – продолжая притворяться наивным юным простачком, спросил Дарк.

– Да так, сущий пустяк, – отмахнулся фон Кервиц, пересев с табурета на кровать, притом как будто случайно поближе к изголовью, над которым висел меч. – Пять дней назад я человечка на тот берег отправил, чтоб разузнать, какими силами шеварийцы побережье от Кеневарда до Кьеретто охраняют да какие полки в Верлеже стоят. Два дня назад порученец мой вернуться должен был, а не вернулся… Вот ты и разузнаешь, что с ним сталось. Коль словили его, из тюрьмы вытащишь да на наш берег переправишь… Для тебя это плевое дело, справишься!

«Опять судьба-злодейка со мною в игры играет! Ну, надо же было так влипнуть, прям в лапы герканской разведки попал!» – констатировал теперь уже явный факт Дарк, не коря себя, что не догадался раньше, кто фон Кервиц таков и что мог от него хотеть, а пытаясь судорожно сообразить, как же ему из этой приграничной истории выпутаться. Быть на побегушках у разведки только что завоевавшему хоть какое-то имя и положение моррону не хотелось. К тому же люди, подобные лукаво смотревшему на него сейчас фон Кервицу, чем-то сродни клещам – раз вцепятся и уже не отпустят…

– А вам не кажется, милостивый государь, что дела подобного рода недостойны рыцарской чести?! – сурово произнес Дарк и встал из-за стола, положив при этом правую ладонь на пояс совсем недалеко от рукояти меча. – Вы малость попутали, доблестный рыцарь! Шпионить да по ночам стражникам глотки резать другим предложите! Я рыцарь Герканской Короны…

– …и большая умница, дурачком-простачком отменно прикидываешься! – неожиданно заявил фон Кервиц, понявший, что рука Аламеза делала на поясе, но даже не подумавший потянуться за своим мечом. – Но вот только одного ты, парень, не понимаешь, только одно почему-то в твою голову светлую путь не найдет! Да разве ж я на самоуверенного идиота похож?! Да разве ж я перед разговором таким подстраховаться не вздумал?! Давай не дури! Руку с пояса убери, пасть заткни да на место сядь, благородный Дитрих фон Херцштайн, а точнее, низкий грабитель карет Дитрих Гангрубер!

Фон Кервиц хорошо подготовился к встрече, и дело было даже не в том, что он знал, чем Аламез занимался три года в графстве Дюар, пока Совет Легиона не решил помочь ему добиться рыцарских шпор. Оставив помыслы о том, чтобы попытаться разрешить неприятную ситуацию силой, Дарк послушно опустился на табурет и картинно положил руки на стол. У его улыбчивого собеседника имелись два веских аргумента в пользу продолжения разговора. Первым был арбалет, вдруг появившийся из-под покрывала кровати и, естественно, нацеленный в сторону гостя. Вторым доводом стало острое лезвие кинжала или ножа, кончик которого вдруг уперся моррону прямо туда, где у мужчин находится самая любимая и заботливо оберегаемая часть тела. Дарк не заметил, что под столом кто-то сидит, виной тому была скатерть из толстой, грубой ткани, доходившая почти до пола. Он допустил небрежность, недооценил противника и оказался в западне. Теперь Аламезу только оставалось безропотно следовать правилам, которые ему навязал хозяин лачуги, а заодно и положения.

– Вот и правильно, – кивнул фон Кервиц, – приятно иметь дело с умными людьми, тем более когда кругом столько дураков… Людей моих не опасайся! Тот, который под столом засел, уже ушел через люк в полу, а бедолага Карл… – фон Кервиц указал пальцем на кровать, точнее, под нее, – с рождения глухонемой, так что беседы нашей никто не услышит.

– И давно… давно ты знал, кто я? – спросил Аламез, понимая, что отпираться от своего разбойного прошлого глупо и бессмысленно. Раз агент королевской разведки отважился на такой откровенный разговор и осмелился предъявить обвинение, то был абсолютно уверен в своей правоте.

– Как только в бою тебя увидел, так сразу заподозрил неладное. Уж больно ловко ты бился, – честно признался фон Кервиц. – Ну, а уж после того, как со служителями святой инквизиции поговорил да разбойничков из шайки Кривого о тебе с пристрастием поспрашивал, так догадки стали уверенностью. Ты уж не обессудь, дружок, за тот пьяный фарс, что я перед тобой тут устроил. Присмотреться к тебе надобно было, перед тем как о делах говорить… Держался ты хорошо, но небезупречно… Есть над чем поработать! Еще парочку советов на будущее прими. Коль себя за северянина выдаешь, так не грех бы на север Геркании съездить и послушать, как народец там говорит, да самому язык поковеркать не грех научиться. Внешность тоже не стоит так резко менять! Раз мазь чародейская кончилась, что тебя молодила, так новой обзаведись, на такие дела деньжат не стоит жалеть! Нет, я не думаю, что ты колдун, но с чернокнижниками да ведьмами, без всяких сомнений знаешься.

– И кто ж я, по-твоему? – спросил Аламез, почувствовав некое любопытство.

– Ты? – усмехнулся фон Кревиц. – Ты грабитель, убийца, разбойник и прохиндей, но прохиндей умный, толковый и в то же время дерзкий, умеющий играть по-крупному, великолепно просчитывающий ситуации и поэтому обычно выигрывающий! Именно это меня в тебе и заинтересовало, именно благодаря этому ты в Маль-Форне шпоры да герб рыцарские получил, а не кол точно промеж седалища! Будешь меня держаться да поручения лучшим образом выполнять, жизнь твоя прекрасной станет, а коли чудить те вздумается…

– Неплохо было бы узнать, кто ты таков? А то мало ли, вдруг шеварийцами подослан? – не желая слушать угроз, перевел разговор Аламез в более конструктивное русло.

– Как будто те, родимому, дело есть, кому услуги оказывать: Герканской Короне иль шеварийскому монарху? Не в твоем положении привередничать и патриотизмой страдать, а то вмиг и почестей рыцарских, и жизни лишишься! – расставил точки над «i» фон Кервиц, но затем сменил гнев на милость и решил успокоить нового агента: – Я на самом деле рыцарь, именем чужим никогда не назывался и служу родной Геркании как на ратном поле, так и на иных поприщах. А большего тебе знать не положено… пока не положено. Вот задание выполнишь, с того берега с победой вернешься, тогда и расскажу.

– А если не вернусь? – задал для приличия вопрос Аламез, хоть и понимал, что такие люди, как фон Кервиц, привыкли взвешивать риски и просчитывать все возможности.

– Вернешься, ты ж не дурак! – усмехнулся рыцарь-шпион, жестом приказав глухонемому слуге под кроватью убрать арбалет. – Ты же прекрасно понимаешь, что у меня и в Верлеже свои люди имеются… только я их берегу и попусту рисковать верными головами не хочу. Ни к чему им к себе внимание шеварийских властей привлекать. Что ж тя касается, то один выкрутас, и глазом моргнуть не успеешь, как в сточной канаве с распоротым брюхом окажешься, а потроха твои рыбкам на корм поплывут!

– Понятно, – кивнул Аламез, – изложил кратко, доходчиво и убедительно! Может, тогда времени попусту терять не будем, а к сути дела перейдем?

Как ни странно, но моррон был ничуть не расстроен, что фон Кервицу оказалась известна его тайна, точнее, только ее самая безобидная часть. Сотрудничество с герканской разведкой могло открыть для него новые перспективы и поспособствовать достижению цели, которую перед ним поставил Одиннадцатый Легион.

– Согласен, – кивнул фон Кервиц, доставая из сундука, на котором лежало его платье, новую бутылку вина. – Думаю, за четверть часа управимся. Только закусывать не советую, барашек уже совсем хладным стал… Прям как шеварийский утопленничек, каких порой к нашему берегу прибивает…

Глава 2

Чужой берег

После бессонной ночи, проведенной в темной, затхлой, пропахшей чешуей да тиной хибаре рыбака, любая погода, любое природное ненастье кажется манной небесной, божественной благодатью, ниспосланной на твою недостойную голову. В то утро над Немвильским озером не только не разгуливал ветер, но даже случайно не залетел легонький ветерок. Гладь воды оставалась идеально зеркальной, хоть и темной, а над ней стелился густой туман, сквозь который не было видно ничего, кроме разве что то вспыхивающих, то затухающих маленьких красных точек – далеких огней чужого шеварийского берега. Паром шел медленно, чересчур туго натянутые канаты постоянно издавали неприятный звук, порождаемый трением о деревянные и стальные части лебедок. Этот скрежет, похожий на жалобный стон смертельно раненного животного, далеко разносился по еще спящей глубоким сном округе и сводил с ума своей раздражающей монотонностью пассажиров, пытавшихся хоть ненадолго забыться сном.

Стоя возле самого борта неуклюжей плавучей конструкции и плотнее кутаясь в плащ, кое-как, но все же спасавший от пронизывающего до костей холода, Дарк Аламез проклинал шеварийские власти за то, что они, наверное, решив поиздеваться над ненавистными соседями, перенесли час первой переправы с полудня на раннее утро. Слуги фон Кервица сопроводили моррона к парому ни свет ни заря. Они заставили его покинуть хоть и зловонную, но теплую хибару еще до первых петухов, парочка из которых, как ни странно, но еще осталась на опустевшем герканском побережье. Жуткий холод был единственным дорожным неудобством, ниспосланным Аламезу природой, остальной дискомфорт при утренней прогулке по тихим водам Немвильского озера доставляли моррону попутчики.

Несмотря на неспокойную предвоенную пору и опустевшую округу, Дарк оказался далеко не единственным смельчаком, желавшим оказаться на враждебном берегу. Вместе с морроном еще трое герканских рыцарей отважились переправиться в Шеварию. Цель их поездки была проста и ясна – благородные соотечественники, презирая опасности, связанные с вот-вот могущей разразиться войной, желали снискать славу и почести на предстоящем турнире в Верлеже.

Пять телег, груженных доспехами, оружием, кузнечными инструментами, провизией да прочим походным инвентарем, занимали добрые две трети пространства сильно перегруженного, глубоко осевшего в воду парома. На оставшейся трети размещались сами господа, согревающиеся вином да коротающие время за картами; их породистые скакуны, на фоне которых конь Дарка выглядел жалкой клячей; а также целая дюжина непоседливых, шумливых, совершенно невоспитанных слуг, явно давненько не ведавших порки.

Тот жалкий уголок, в котором ютился Дарк и его как будто чувствовавший себя неловко в присутствии породистых жеребцов конь, достался моррону почти с боем. Старший паромщик, ссылаясь на перегрузку утлой конструкции, до последнего не хотел брать его на борт, и лишь вмешательство людей фон Кервица заставило старика пойти на уступку, а заодно и на риск перед ликом непреклонной стихии. Вода плескалась у самых ног Аламеза, а порой и попадала ему на сапоги. Если бы воды Немвильского озера в то утро не были столь тихи и покорны, то паром вряд ли бы смог отплыть от берега.

Благородные попутчики не жаловали моррона вниманием: они не только не пригласили его в свою веселую компанию, но даже не поприветствовали скупыми кивками раскрасневшихся от хмеля еще до отплытия голов. Их слуги тоже вели себя дерзко. Отпускать громкие шуточки в адрес благородного мужа низкородная челядь, конечно же, не решалась, но зато в его сторону то и дело косилась, причем взгляды прислужников были красноречивее всяких слов. Причин такого пренебрежительного отношения было несколько. Во-первых, Дарк был всего лишь простым рыцарем, притом в первом поколении, в то время как, судя по гербам на одеждах, его попутчиками были два родовитых барона и даже целый виконт, в скором времени должный получить титул графа. Во-вторых, Аламез являлся новичком в сложившемся за долгие годы турнирном братстве, а к новичкам, как известно, завсегдатаи всегда относятся с пренебрежением. В-третьих, вельможам не понравилось, как моррону помогли взойти на борт переполненного парома, в то время как на берегу остались ждать следующего рейса еще несколько благородных мужей, мечтающих о славе победителей на верлежском ристалище.

Беседовать с ним рыцари не желали, сквозь туман не было видно ни зги, а впасть в желанное состояние дремоты не позволял измучивший тело холод. Одним словом, пребывавшему в вынужденном бездействии моррону не оставалось ничего иного, как только в который раз прокручивать в голове последнюю часть разговора с фон Кервицем да строить планы по поиску Анри Фламмера в чужом, совсем неизвестном ему королевстве, где не было друзей, но зато имелись враги и масса недоброжелателей.

Пять, а точнее, уже шесть дней назад фон Кервиц тайно переправил в Шеварию молодую женщину по имени Ринва. Задание у девицы было довольно простым. По сути, она являлась лишь посыльной, которая должна была получить у верлежского аптекаря Вирджала Ланва небольшой пакет, в полах своего платья вынести из города и отвезти его на герканский берег. Маленькая весельная лодчонка успешно высадила Ринву возле Верлежа и тут же вернулась обратно. С тех пор о девице-агенте не было никаких вестей. Три ночи подряд верные фон Кервицу люди, рискуя жизнью, подплывали к условленному месту на шеварийском берегу, но посыльная так и не появилась. Давненько не прилетали из Верлежа и голуби, хоть голубиная почта была самым излюбленным способом общения фон Кервица со своими людьми по ту сторону озера.

От моррона требовалось узнать, что с девицей случилось, и в случае необходимости вызволить ее из беды или самому доставить секретное послание в Герканию. На первый взгляд не миссия, а сущий пустяк, но на самом деле сложное и очень рискованное задание, выполнение которого могло пойти вразрез с собственными планами легионера. Если девицу схватили до встречи с Ланвом, то это было еще полбеды: жизнью глупышки можно было пожертвовать, а послание переправить самому, просто-напросто отдав его в руки доверенного лица фон Кервица, приплывшего ночью в условленное место. Но если в лапы шеварийского сыска попался аптекарь, то визита в тюрьму и маленькой войны с местными властями было не избежать. Последствия этой заварушки могли быть плачевными: в лучшем случае Дарку пришлось бы передвигаться по чужому, незнакомому королевству тайно, а в худшем – позабыв о помощи Фламмеру, незамедлительно покинуть Шеварию. Единственное, что радовало Аламеза, так то, что фон Кервиц не требовал от него срочного возвращения на родину по выполнении задания, а был даже совсем не против его участия в предстоящем турнире, который на самом деле был всего лишь поводом для поездки Дарка, а вовсе не ее целью.

Пока замерзший моррон прикидывал в голове возможные варианты предстоящих действий, паром достиг примерно середины озера. К этому времени небо уже посветлело, а туман почти полностью рассеялся, открыв глазам пассажиров утлого плавучего средства восхитительную, чарующую взор и одновременно возбуждающую воображение панораму шеварийского берега. Высокая, величественная и с виду неприступная крепость Верлежа гордо возвышалась над идеально гладкой поверхностью озера. У причалов порта стояло множество судов, как небольших торговых шхун, так и грозных военных кораблей, обеспечивающих дополнительную защиту пограничному городу. Дарку даже стало немного не по себе при виде внушительной военной мощи противника, а число катапульт да баллист, размещенных на орудийных площадках прибрежной цитадели и на палубах огромных фрегатов, просто вызывало трепетный страх.

Для герканцев Немвильское озеро было всего лишь не имеющим выхода к морю водоемом, по которому больших судов, ни торговых, ни военных, никогда не плавало. Для шеварийцев же озеро было единственной и поэтому стратегически важной водной артерией, соединяющей три крупных города королевства: Кенервард, Верлеж и Кьеретто. Немудрено, что враг держал на озере целый флот, готовый как и торговые корабли защитить от нападения разбойников из числа соотечественников, так и отразить атаку воинственных соседей. Если герканский король действительно хотел покорить Шеварию, то почему он до сих пор не отдал приказ строить корабли? Ведь без сражений на водах озера было никак не обойтись, на плотах да лодчонках крупных сил не перебросить, да и штурм прибрежных крепостей отнял бы немало времени и сил.

Этот парадокс никак не укладывался в голове Аламеза. Пытливый ум недавно посвященного в рыцари моррона не находил ответа на этот не очень-то важный лично для него и для дел Легиона вопрос. Просто на миг Дарк ощутил себя Дитрихом фон Херцштайном и почувствовал обиду за отечество, которому менее месяца назад присягнул служить верой и правдой, быть его мечом и щитом.

* * *

Любое тайное всегда становится явным, а на самый заковыристый вопрос всегда найдется правдивый ответ, было бы на размышление достаточно времени да имелась бы на плечах светлая голова, не замутненная ни въедливыми бытовыми мелочами, ни отупляющим хмелем. За те полчаса, что скрипящий канатами и жалобно постанывающий ржавыми лебедками паром добирался до шеварийского берега и уже почти достиг видневшегося всего в каких-то жалких ста метрах пограничного причала, Дарк умудрился не только в корне поменять свое мнение об умственных способностях герканских полко– и флотоводцев, но и согласиться с мнением фон Кервица, что воевать шеварийцы совершенно не умели.

В строительстве кораблей на Немвильском озере не было большой необходимости хотя бы потому, что геркано-шеварийская граница протянулась на несколько сотен миль восточнее озера и примерно на двадцать миль западнее. Как вода всегда течет по самому легкому пути и не стремится доблестно преодолевать препятствия, если имеются лазейки, так и военные стратеги предпочитают избегать сложных решений и лишних затрат. Вряд ли труднопреодолимый водный рубеж и прилегающие к нему лесистые окрестности находились на направлении главного удара предстоящего наступления. Скорее всего, план герканского вторжения состоял в том, чтобы перейти границу намного восточнее и быстро, практически с марша, захватить южные шеварийские города: Гилац, Лукаро и Силикор, а уж затем углубиться на север и взять в кольцо шеварийскую столицу Удбиш. Ни Немвильское озеро, ни расположенные на его побережье города не интересовали герканский штаб; а войскам, тайно введенным в герцогство Муабит, была поставлена не наступательная, а совсем иная задача – сначала отвлечь врага якобы неумело подготовленным наступлением, потом же завлечь его флот в коварную западню. Не стоило и гадать, что, как только несколько дюжин построенных на скорую руку плотиков вместе с сотней-другой не подозревающих об уготовленной им участи жертвенного мяса герканских солдат будут расстреляны прицельным огнем корабельных и крепостных орудий, шеварийское командование будет настолько опьянено легкой победой, что тут же решится на контрнаступление. Военные корабли, пока лишь защищающие пограничные крепости, снимутся с якорей и высадят десант на герканском побережье. Небольшая по меркам полноценной войны и совершенно не имеющая опыта боевых действий флотилия шеварийцев приблизится к чужому берегу и тут же попадет под огонь тяжелых осадных орудий, следы от массивных, широких колес которых Аламез довольно часто встречал на протяжении всего пути от Немвила до Мефлежа.

Таким образом, герканцам не нужны были на озере ни вместительные корабли, ни основательные средства для переправы. Они собирались не перевозить орудия через водный рубеж, а всего лишь с умом разместить их вдоль побережья и хорошенько замаскировать. К чему гоняться за мышкой с топором, когда она сама прибежит, как только учует пахучую приманку?

Риск задуманного был минимален. Даже если бы нескольким сотням шеварийских солдат и удалось каким-то чудом высадиться на берег и потоптать сапогами герканские земли, то долее одного-двух дней их поход не продлился бы. По лесам герцогства Муабит скрывалось достаточно войск, чтобы быстро и практически без потерь расправиться с горсткой отрезанных от основных сил и крепостей иноземцев. После этого Верлеж и другие прибрежные города противника остались бы без поддержки флота, и, как следствие, незамедлительно сдались бы на милость перехитривших их соседей. Шеварийцы не из тех, кто ведет войну до последнего солдата и уничтожает собственные города, лишь бы они не достались победителю.

Дарк не думал, что генералы противника окажутся столь прозорливыми, что разгадают замысел герканцев и не направят свои корабли в западню. Уверенность в том у моррона была крепка отчасти потому, что он собственными глазами узрел, насколько безграмотными и неопытными оказались шеварийские командиры более низкого ранга, а именно капитаны военных фрегатов и комендант Верлежа.

То, что казалось грозным издалека, вблизи вызывало лишь жалость и смех сквозь слезы. Не искушенного в воинском деле странника могла напугать выставленная напоказ и ничуть не скрываемая мощь укрепленного пограничного рубежа шеварийцев, но принимавшего участие в нескольких осадах и войнах боевого офицера, каким Аламез в прошлом являлся, таким показным величием можно было обмануть лишь с очень далекого расстояния. Небольшие катапульты, баллисты и прочие корабельные орудия были размещены на палубах фрегатов лишь по одному борту, а значит, их капитаны не рассчитывали утруждать себя поднятием даже малых парусов и маневрированием в момент приближения вражеского флота. Фактически боевые суда были неразумно превращены в плавучие орудийные площадки и тем самым обречены после первого же ответного залпа. Что же касается обустройства крепостных батарей, то в этом вопросе беспечность защитников Верлежа вообще не укладывалась в рамки хоть как-то объяснимого и разумного. Орудий было много, большинство из них были тяжелыми, дальнобойными, и крепостная стена, похоже, с трудом удерживала их немалый вес. Если хотя бы половина катапульт открыла огонь, то давненько не обновляемая кладка тут же покрылась бы зигзагами глубоких трещин, идущих от вершины до самого основания. Третий или четвертый по счету залп собственных орудий обязательно привел бы к обвалу. К тому же высота стен была чересчур большой, а установленные на ней механизмы были устаревших образцов и не имели подвижных платформ для регулировки наклона при выстреле. Что катапульты, что баллисты форта могли метать снаряды лишь на дальнюю и среднюю дистанцию, в то время как обстрел на такие расстояния просто не может быть точным; он накрывает площадь, а не поражает одну, к тому же подвижную цель. Пожалуй, медлительные галеоны и фрегаты все же не смогли бы подойти вплотную к форту под шквальным огнем крупных снарядов. Зато быстроходным да маневренным бригам, корветам, шнявам и люггерам не составило бы труда с минимальными потерями миновать хорошо простреливаемое пространство и, приблизившись вплотную, приступить к обстрелу обветшавших крепостных стен Верлежа да взять на абордаж поставленные на якорь суда.

Впрочем, это было всего лишь праздное, отвлеченное размышление Аламеза на военно-морскую тему. Теперь-то моррон был абсолютно уверен, что герканский военный флот никогда не пойдет на штурм Верлежа. Основные боевые действия предстоящей войны должны будут пройти вдалеке от этих мест, а город, в который он направлялся, скорее всего, сдастся без боя сам, как только падет Удбиш и не знавшая долгое время войн, избалованная лишь мелкими пограничными стычками Шевария останется без короля.

…Думы о великих деяниях хорошо упражняют мозг и позволяют зреть вдаль. Однако они делают мыслителя близоруким и в какой-то степени беззащитным перед превратностями обыденной жизни. Именно по этой прискорбной причине талантливые ученые мужи и лучшие умы мировой политики зачастую становятся жертвами примитивнейших козней и элементарных интриг менее одаренных, но более нахрапистых соперников. Талантливые умы настолько заняты вершением судеб соотечественников иль даже всего человечества, что не видят откровенных низостей, творимых у них за спиной, иль находят разумные оправдания для явно злодейских поступков. В какой-то степени все гении слепы и долго не живут, если им не посчастливится обзавестись преданным заступником – блюстителем их меркантильных, даже, можно сказать, шкурных интересов. В подручных у успешного стратега всегда ходит много отменных тактиков, а вельможа не может обойтись без верных исполнителей его воли. В том и состоит суть взаимовыгодного сосуществования людей, называемых единомышленниками; на этом принципе строится как власть, так и искусство или торговля. Тем же из людей, кто взял на себя смелость вести жизнь «волка-одиночки», приходится гораздо труднее. Чтобы выжить и хоть чего-то добиться, они вынуждены совмещать в себе качества стратега и тактика, а также быть неусыпно настороже, ведь, как известно, беда обычно приходит с неожиданной стороны и в самый неподходящий момент – в момент умиротворенного спокойствия и блаженного расслабления.

Подмечая просчеты шеварийского командования и размышляя о перспективах грядущей войны, Дарк не заметил, как сам совершил грубейшую ошибку и стал жертвой низких происков эгоистичных соотечественников, притом низкородных. Совершенно незаметно для погруженного в думы моррона медленно ползущий по водной глади паром приблизился к причалу, на котором размещался пограничный пост шеварийцев. Когда же до окончания переправы оставались какие-то метры и пара жалких секунд, среди пассажиров началась суетная кутерьма, порой переходящая в откровенную и весьма жестокую драку. Титулованные герканские господа, конечно же, сочли ниже своего достоинства принять участие в склоке. Они продолжали невозмутимо трапезничать и, вкушая дорогое вино, устало перекладывать карты, пока их слуги с усердием и подобострастным рвением раздавали друг дружке тумаки да оплеухи во славу своих господ. Цель сопровождаемой руганью и рукоприкладством возни была настолько ничтожна, что даже если бы Дарк странствовал не как рыцарь, а как простолюдин, то не стал бы принимать в ней участие. Господская челядь дралась всего лишь за то, чьи телеги первыми съедут с парома и станут объектом досмотра пограничных властей. Даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств разница между первым и последним герканцем, сошедшим на чужой берег, составит каких-нибудь полчаса. А господа драчуны, похоже, никуда не спешили и, скорее всего, по прибытии отправились бы одним и тем же путем в одну и ту же гостиницу. Однако приз кулачного первенства слуг состоял совсем не в выигрыше времени, а в вещи эфемерной и абстрактной, в холопском престиже, на который самим благородным господам явно было наплевать.

Хотя зашедший на паром последним Аламез и находился невдалеке от пока еще не спущенного трапа, но шансов сойти на причал хотя бы предпоследним у него практически не было. Телеги и лошади так перегородили узкий проход, что чуть не впечатали одинокого рыцаря и его коня в поручни бревенчатого ограждения. Выбор у моррона был небольшим: либо спрыгнуть в воду и добираться до берега вплавь, что вряд ли понравилось бы стражам границы, либо терпеливо ждать, пока торопыги-слуги и их сонные, с виду безразличные ко всему происходившему господа пройдут пограничные формальности. Естественно, Дарк выбрал последний вариант, ведь ссора с шеварийскими властями не входила в его планы (по крайней мере, пока), да и спешить-то ему, собственно, было некуда.

Состязание озлобленной челяди продолжалось до тех пор, пока передняя часть парома тихонько не ударилась о причал, а бойко расчистившие себе путь кулаками паромщики не спустили трап. В этот самый момент волнение разом стихло – участники драки превратились в смиренных овечек и уже не оспаривали достигнутого. Пока повозки осторожно съезжали на берег, Дарку оставалось лишь ждать да смотреть по сторонам, благо, что подивиться чему было вокруг предостаточно. Прежде всего, привлекли внимание моррона стражи границы, ведь это были первые шеварийцы, которых он увидел на своем веку (как до, так и после воскрешения).

Пограничный причал был совершенно пуст, на нем не было даже столов для досмотра имущества вновь прибывших соседей-герканцев. Только флагшток, на вершине которого едва трепыхался на слабеньком ветру пестрый, раздражающе яркий и чересчур многоцветный шеварийский флаг, да восьмерка скучавших под ним алебардщиков под предводительством низкорослого, краснощекого и полноватого усача-офицера обозначали то условное место, где проходила граница между враждебными королевствами. Солдаты пограничной службы были не чета своему командиру: рослые, широкоплечие, с виду сильные и бравые вояки, однако комичный покрой их форменных одежд сводил на нет весь грозный вид и делал стражей похожими на переростков-петухов, ради потехи толпы разряженных в яркие тряпки и закованных в стальные кирасы.

На головах солдат были не шлемы, а широкополые шляпы, зачем-то обильно украшенные разноцветными, торчащими во все стороны перьями. Из-под начищенных до зеркального блеска кирас и столь же отполированных наручей, идущих от кистей до самых локтей, нелепо торчали как будто вздувшиеся на ветру или наполненные водой рукава мешковатых мундиров в ярко-красные и бледно-синие полоски. Короткие штаны такого же нелепого сочетания цветов доходили стражникам лишь до колен, защищенных стальными плашками наколенников с болотно-зелеными ремешками по бокам. Сапог служивые не носили, предпочитая им остроносые черные башмаки с нашитыми на щиколотках и пятках стальными пластинами, а спереди украшенные чересчур большими пряжками. Но более всего поразили моррона чулки солдат, бывшие бледно-желтоватыми, почти прозрачными, и поэтому выставляющими на всеобщее обозрение волосатые ноги владельцев. Такую форму для воинов мог придумать лишь безумный портной, однако определенно обладавший достаточным умом и проворством, чтобы быть в фаворе при королевском дворе и, как следствие, воплотить в жизнь свои бредовые фантазии.

Пограничные формальности заняли куда меньше времени, чем Аламез рассчитывал, так что, кроме солдат, он осмотреть ничего не успел, хотя был не прочь понаблюдать за жизнью видневшейся вдали набережной порта. Досмотр имущества совсем не проводился. Телеги проезжали беспрепятственно мимо поста, а нехотя смотревшие в их сторону стражники даже не удосуживались приподнять тюки и поворошить кучи раскиданного по телегам хлама специальными палками с крюками, висевшими у них на боках. На слуг тоже никто не обращал внимания. Единственное, чем занимался взопревший, обильно покрывшийся испариной толстяк офицер, пока его солдаты откровенно бездельничали, так скрупулезно проверял бумаги герканских рыцарей и взимал с них мзду за пересечение шеварийской границы.

Первый рыцарь, видать, частенько выступал на верлежском турнире, и пограничник его запомнил. Досмотр его грамот вместе с уплатой подати не заняли и минуты. Второй дворянин, скорее всего, не столь часто посещал недружелюбный шеварийский берег, и его бумаги изучались куда более придирчиво. Третья или четвертая по счету грамота командиру поста явно не понравилась: то ли он заподозрил подделку, то ли просто придрался к ставшей нечеткой от времени печати иль чересчур закрученным завиткам подписи. Между офицером и приезжим возник небольшой спор, но недоразумение было быстро улажено при помощи туго набитого кошелька, почти незаметно для окружающих юркнувшего в объемистый карман мешковатых красно-синих штанишек.

Полагая, что вот-вот уже должен настать его черед, Аламез приготовил котомку к досмотру, а затем, взяв коня под уздцы, направился к трапу, но тут неожиданно возникла заминка. Удовлетворенно кивая и радостно поддергивая отвислыми усами, командир поста мельком пролистал бумаги самого молодого из герканских дворян, а именно, того самого, кто пока был виконтом и вскоре должен был получить по наследству титул графа. Сомнений у офицера не возникло, по крайней мере, претензий он юноше не предъявлял и вопросов не задавал, но вот при уплате пошлины собеседники бурно повздорили. Молодой вельможа интенсивно замахал руками, выражая негодование, и перешел на крик. Пограничный чиновник тоже повысил голос. Только благодаря этому находившийся довольно далеко от очага конфликта моррон и понял, в чем, собственно, крылась загвоздка.

– Семьсот герканских кронгеров! Ты что, шут блудливый, с ума сбрендил?! – блажил несдержанный на язык юнец, по молодости лет и по взбалмошности характера не желавший принимать во внимание, где находится и с кем говорит. – Въездная подать всего двести, с тех же баронов ты ровно столько и взял, а меня, значит, ограбить решил, жирная шеварийская рожа!

Отпрыск благородного герканского рода был не только дурно воспитан, но и взбалмошен настолько, что даже в мыслях не допускал, к каким плачевным последствиям могут привести его вопиющие дерзость и грубость. Видимо, он с детства привык капризничать, топая ножкой, кричать на папенькиных слуг и требовать к себе уважения, которого, собственно, ничем и не заслужил.

– Вы забываетесь, молодой человек! – прокричал в ответ шевариец, проявив завидную выдержку тем, что проигнорировал явно задевшее его оскорбление.

Командир поста разговаривал так же громко, как и юнец, держался строго, но не опускался до ругани. Единственное, в чем нашла проявление клокотавшая внутри него злость, так в том, что он неожиданно, в том числе и для себя, перешел с герканского на родной, шеварийский язык.

– Я шеварийски знамени служака и претендаю на подбор вами достойных словес! Не теряйте память, на чьих землях топтуетесь! Скандалы зачинайте на своем бреге! Еще раз вторю! Огромность въездного умоленья положена в соответствии с вашей верховностью… Уплата виконта семь сотен, с баронов куда мельче! Это закон, ублажите покорностью иль тут же вертайтесь взад на плотяру!

«М-да, забавный язык… – подумал Аламез, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. – Говорят, как будто на нашем, на герканском, и акцент почти неразличим, но такие чудные слова подбирают, что хохотун прям до колик пробирает. А смеяться как раз нельзя! Даже легкая тень улыбки может взбесить шеварийца. Как предупреждал фон Кервиц, они чересчур щепетильны в этом вопросе. Не стоит дразнить гусей, если на дереве не сидишь иль если в штаны запамятовал сковороду подсунуть!»

– Какой семь сотен?! Да ты ж пьян, стервец! – не внял довольно деликатному предупреждению пограничного чина юный виконт и продолжил общение в столь же дерзкой манере, вдобавок усугубив ее тем, что попытался неумело передразнить чужую речь. – А ну, позовякай ко мне коменданта, шеварийска рожа!

– Постороните его! – отдал приказ шевариец, решив закончить разговор с утомившим его нахалом благородных кровей. – Булькните в водяру, она дурь шибко из башки вымывает!

Разодетые, как петухи, стражники тут же исполнили приказ своего командира. Самый здоровенный из солдат быстро подскочил к обнажившему меч виконту и, ловко уйдя от неумелого, нанесенного кое-как удара, оглушил смутьяна кулаком по голове, а затем, схватив его одной рукой за ворот камзола, а другой за пояс, поднял высоко над головой и бросил в воду. Находившиеся поблизости слуги вельможи, конечно же, попытались вступиться за своего господина, но остальные солдаты прикрыли спину товарища. Не прошло и полминуты, как добрая дюжина герканцев беспомощно барахталась в воде, а им вслед полетели груженные провизией, доспехами и прочим добром телеги.

«Лютует толстячок… но, впрочем, грех за то винить. Молокосос сам виноват, нарвался… Попробовал бы он мне так подерзить, и без зубов, и без языка поганого вмиг бы остался! – непредвзято рассудил моррон, попытавшийся представить, как бы он поступил, окажись на месте пограничного офицера. – Вот только одного жаль! Жизнь уж больно несправедлива: портачат одни, а расхлебывать другим обычно приходится! Разозлил сопляк шеварийца… разозлил не на шутку, а теперь мне на досмотр идти».

Предположение моррона подтвердилось. Почему-то опасения, в отличие от ожиданий хорошего, по большей части сбываются. Шеварийский пограничник пребывал не в лучшем расположении духа, и когда посмотрел на только начинавшего сводить коня по трапу парома Дарка, в его глазах была еще не утихшая злость и глубочайшее презрение ко всем, кто прибывал с другого берега озера.

– Очередный! – громко выкрикнул офицер и нетерпеливо замахал рукой Аламезу. – Ну, быстрее, быстрее, не дрыхай! Не до среддня же мне тута торчать!

«Среддень наверняка полдень, – решил немного отвлечь себя от предчувствия неприятной беседы Дарк. – Мы говорим «полдень», то бишь половина дня. Шеварийцы же берут за основу слово «середина». Это кажется вполне логичным».

– Бумаги! – протянув руку, изрек командир поста, как только Аламез, сам ведший коня, приблизился к нему на пару шагов.

– Прошу! – скупо изрек моррон, протягивая шеварийцу сразу всю котомку.

Дарк нутром чуял, что лучше вести себя сдержанно, уважительно, но не раболепствовать и не заискивать; отвечать только на вопросы и не допускать заигрываний с разозленным чином иль панибратских фамильярностей.

– Ваша дорожна цель? – спросил чиновник по-шеварийски, делая вид, что читает одну из грамот, хотя на самом деле даже не думал утруждать слезившиеся глаза.

– Турнир в Верлеже, – тут же прозвучал четкий и краткий ответ моррона.

– Поглазетели-заозерники не пропускаются, токмо состязатели…

– А я и есть участник, – кивнул Дарк, не решившись употребить шеварийское слово «состязатель». Это могло разозлить офицера.

– Во как! – хмыкнул толстячок, оторвав взор от бумаг и пытливо взглянув моррону прямо в глаза. – А где ж услужители, где ж бронька да инвентарь ристалищный?

– Мне посоветовали на месте, в Верлеже, доспехи приобрести. Путь мой долгим был, везти с собой уж больно неудобно, да и кузнецы, говорят, у вас в городе отменные…

– То правда, – кивнул шевариец, приятно удивленный столь лестным отзывом герканского рыцаря о верлежских мастеровых.

– Вот мне и посоветовали в Маль-Форне доспехи шеварийские приобрести да подручных прямо перед турниром нанять, – видя, что избранная им манера общения уже приносит плоды, стал осторожно развивать успех Дарк. – Тем паче я спешил… опоздать боялся, а с телегами быстро не поедешь…

– То верно, – снова кивнул шевариец, возвращая Аламезу котомку. – Мастеровые наши знатны, броньку хорошую куют, а вот с посильниками тя обманули. Даж оголодавший шевариец к герканскому верховнику в служки не пойдет! Так что сутки не теряй, а у своих, у заозерников, подмоги попроси. Обратись с моленьем, пусть они на часики служек своих к те приставят…

– Совет дельный, воспользуюсь, – кивнул Дарк. – Сколько кронгеров с меня полагается? Шеварийских кверт у меня нет.

– Ясно дело, – хмыкнул офицер, а затем, демонстрируя гостю, что самую малость проникся к нему симпатией, заговорил тихо и по-геркански: – Ты, вижу, рыцарем только недавно стал, да и в Шеварию впервые пожаловал, поскольку порядков наших не знаешь. С новичков – участников ристалища мы ничего не берем, даже если они заозерники, то бишь герканцы. Ты кронгеры свои лучше у наших мастеров оставь, не поскупись! Сейчас дойдешь до конца причала, палатку увидишь, там тебе все подробно объяснят, но вот те мои советы добрые! Герб на щите до начала турнира лучше тканью завесь. Не любят у нас герканцев и к рыцарям вашим постоянно цепляются, но тех же, кто гербами не сверкает и доблестью по трактирам не кичится, гораздо реже трогают. Ножны и рукоять меча сразу лентой перевяжи да у стражников городских, как только устроишься, печать сургучовую на них поставь. Меч у рыцаря никто отобрать не вправе, но лучше, чтоб все сразу узрели, что ножен оружие твое на нашем берегу не покидало. В центре города не селись, отправляйся лучше в восточный квартал, там и ваших больше, и горожане к герканцам чуток потерпимей. После заката по улицам не слоняйся, да и днем без дела гостиницы не покидай. Не ищи приключений, а то найдешь и не возрадуешься!

Аламез слушал офицера внимательно и, как только тот замолчал, сразу хотел поблагодарить его за участие, однако служивый не дал такой возможности.

– Все в порядке, ступай! Перепись заозерных участников ристалища в конце причала! – произнес пограничник чересчур громко и нарочито строго, а затем грозно прикрикнул на старшего паромщика: – А ты чо, бездельник, прохлодишься?! Нечего возле нашего брега нужду испражнять да вонючи ступалки мыть! Вертай свою плотяру гнилушную в Заозерье поганое!

* * *

Первый час пребывания на северном берегу Немвильского озера стал для Дарка тяжким и утомительным, и дело было даже не в том, что впервые посетивший Верлеж моррон постоянно ощущал на себе неприветливые, презрительные взгляды шеварийцев и слышал раздражающую причудливыми словечками чужую речь. Аламез никак не мог избавиться от непривычного и крайне неприятного ощущения, что спит и видит яркий, абсурдный как по форме, так и по содержанию сон, из плена которого никак не может вырваться.

Верлеж совершенно не походил на город из реального мира, а, скорее, напоминал магическую иллюзию, созданную ради забавы недоучкой-чародеем, не сумевшим выдержать правильность форм построек и гармонию не раздражающих глаз цветов. Где это видано, чтобы дома были не квадратной и не прямоугольной формы, а строились в виде неправильных овалов, вытянутых ромбов или кособоких трапеций, которые, как могло показаться чужестранцу, вот-вот должны обрушиться на мостовую, замощенную камнем неестественно крупной величины и странного голубоватого оттенка. При определенном освещении моррону даже казалось, что прохожие не шагают по улицам, а расхаживают по воде, столь же гладкой, как поверхность Немвильского озера, кстати, называемого здесь Верлежским.

Если к непрактичным, безумным плодам шеварийской архитектуры еще кое-как, но можно было привыкнуть, то яркость ядовитых расцветок вокруг и нелепые их сочетания вызвали у Дарка жуткую резь в слезящихся глазах и монотонную головную боль. Только безумец мог раскрасить фасад дома в блеклый, грязно-серо-зеленоватый цвет, а крышу выложить темно-фиолетовой, почти черной, черепицей к тому же хорошо отражающей солнечные лучи. Красному цвету постоянно сопутствовал желтый или зеленый, а синий чаще всего соседствовал с салатным, бежевым или слегка розоватым. Одним словом, горожан Верлежа или постигло коллективное помешательство, или они в прошлом перенесли неизвестную эскулапам болезнь, побочным эффектом которой стала потеря способности различать цвета. Что именно явилось причиной столь необычных цветовых пристрастий, Аламезу оставалось только гадать. Впрочем, он этим заниматься совсем и не собирался, его цель была куда скромнее – пообвыкнуться в этом чудаковатом мире безвкусицы и избавиться от боли в висках.

Наверняка любой иноземец, не только герканец, посетивший Верлеж, тут же перефразировал бы известную поговорку «Яблоко от яблони недалеко падает!» и с важным видом изрек бы: «Город достоин своих горожан!» Верлеж был творением рук не совсем здравомыслящих жителей, безумие которых просто не могло не отразиться и на их одеждах. Еще нигде Дарк не видел, чтобы мужчины носили на головах не шляпы, а предпочитали ходить или в высоких разноцветных колпаках, украшенных перьями, когтями зверей и прочими охотничьими трофеями, или в приплюснутых беретах с длинным, вытянутым козырьком. К фасону мужских одеяний Аламез уже немного привык, пока рассматривал форму стражников в порту. Теперь уже шеварийские пограничники не казались ему огромными петухами. Шеварийской мужской моде были свойственны следующие черты: мешковатость форм рукавов и штанин; двух– или трехцветная раскраска одежд, преимущественно в вертикальную полоску; огромные пряжки на широких поясах и остроконечных башмаках с высокими каблуками; полупрозрачные чулки бледных расцветок; а также перчатки иль наручи, доходившие аж до локтей.

В цветовом плане и по манере покроя наряды горожанок мало отличались от одежд их мужчин. Они были такими же пестрыми, разноцветными, причудливыми и мешковатыми. Как и в Геркании, шеварийки носили длинные платья, но по бокам, а иногда и спереди юбок верлежских дам красовались разрезы, доходившие порой до самых бедер. Странствуя по городу в поиске места, где можно было бы остановиться на ночлег, моррон вдоволь насмотрелся на стройные ножки молоденьких горожанок и на туго перетянутые чулками нижние конечности их бабушек и матерей. Сначала Дарку это нравилось, но затем наступило пресыщение, да такое сильное, что истосковавшийся по женской компании рыцарь поменял планы на вечер и решил повременить со знакомством с местными борделями.

Конечно же, скромный дорожный костюм Аламеза выделялся на фоне этого пестрого великолепия, и каждый встречавшийся ему на пути горожанин тут же признавал в морроне презренного «заозерника», но в этом, как ни странно, скрывалось и огромное преимущество, трижды облегчившее приезжему жизнь. Герканцы сразу бросались в глаза, и именно у них Дарк справлялся о дороге к восточным кварталам, обитатели которых более терпимо относились к чужакам. Верлеж был большим городом, и путник непременно проплутал бы по его площадям да улочкам до позднего вечера, если бы не советы проникшихся сочувствием соотечественников.

Руководствуясь в своих поисках советами шеварийского офицера, Аламез и не думал искать жилье в центре Верлежа, где запрещалось селиться даже состоятельным и именитым иноземцам, каким он, к сожалению, не являлся. По мере удаления от главной площади города (названия которой моррон не знал и даже не хотел узнавать) и приближения к крепостной стене, отношение хозяев гостиниц к герканцам медленно, но верно менялось от откровенно презрительного к снисходительно-терпимому, однако стоимость комнат оказывалось столь же высокой. Дарку не оставалось иного выбора, как только продвигаться все дальше и дальше на восток, туда, где среди бедняцких халуп и кособоких домишек мастерового люда ютились крохотные островки герканского дворянства на недружелюбном шеварийском берегу – небольшие постоялые дворы, существующие исключительно благодаря тому, что во время турниров там останавливались «состязатели-заозерники». Путь к одному из таких пристанищ герканцев и показал ему встретившийся первым из числа соотечественников барон из Гуппертайля. К сожалению, пожилой рыцарь мучился похмельем, и поскольку спешил заглянуть в полюбившийся ему погребок, то поленился четко описать дорогу к заветному постоялому двору, носившему весьма символическое название: «Гнусное Заозерье». Символичным оно было потому, что отражало не только то, кто именно в нем преимущественно селился, но и отношение горожан к постояльцам.

Моррону еще дважды пришлось уточнять дорогу у встречавшихся ему по пути соотечественников, но, как говорится, «нет худа без добра!». Дарк получил вполне исчерпывающую информацию как о самой гостинице, так и о местах, где можно без драк и скандалов скоротать вечерок, а также между делом узнал адрес нечистого на руку ростовщика, который тайно от властей менял герканские кронгеры на шеварийские кверты, причем по наименее грабительскому курсу.

Надо отметить, что тот день был для Аламеза в каком-то смысле удачным. Его совершенно бесплатно одарили множеством ценных советов, которые помогли не только устроиться на ночлег и сэкономить деньги, но и уберечься от многих неприятностей. Жители Верлежа то и дело недружелюбно косились в его сторону, а несколько компаний агрессивно настроенных горожан, состоящих в основном из числа бедных ремесленников и представителей городской нищеты, даже собирались открыто напасть на одиночку-чужестранца. Однако вид завешенного куском плотной материи герба на щите и рукояти меча, привязанной лентой к ножнам да к тому же скрепленной печатью городской стражи, действовал на «патриотов»-грабителей как церковный крест иль святая вода на черта. Они тут же отступали, даже не осквернив слух герканского рыцаря бранью. Дарк не раз мысленно поблагодарил толстячка-офицера, посоветовавшего ему заглянуть в гости к стражам и за умеренную мзду, так сказать, «узаконить свое пребывание». Ведь печать на рукояти и ткань, прикрывшая герб, были не только символами того, что герканец признает и уважает шеварийские обычаи да порядки, но и предупреждением для местных любителей склок и легкой наживы, что приезжий находится под защитой верлежских властей. Нападение на него означало бы верную смерть для всех участников драки, а их розыск был для городской стражи чем-то вроде долга чести.

Плутая по извилистым улочкам города и его пустырям, на которые совершенно неожиданно забредал, Дарк потерял счет времени. Лишь солнце, порой выглядывавшее из-за ярких, разноцветных, слепящих глаза крыш, подсказывало моррону, что следовало поспешить. Небесное светило давненько миновало точку зенита и уже проделало половину пути до заката, когда изможденный поисками ночлега рыцарь наконец-то добрался до постоялого двора, название которого противно было произнести любому герканцу.

Как ни странно, заведение оказалось довольно неплохим как снаружи, так и изнутри. А его хозяин показался моррону весьма обходительным и разумным человеком, что выражалось как в его довольно дружелюбном отношении к «заозерникам», так и в плане платы, которую он заранее взимал с посетителей. Он не только предоставил новому постояльцу неплохую комнату на втором этаже, но и одарил Дарка весьма уместным советом:

– Добромилостивый знатник, это, бесспорно, не моя хлопота, но возьмусь вас слегка облагоразумить, – тихо прошептал тщедушный старичок, пока Аламез отсчитывал кронгеры. – Неким вашим сородиновичам могет не по нраву прийтись тряпа на вашем защитнике, да и печать с лентой им зыркалки колет… Уж трижды за это семидневье подрачки случались… Отдельны, неразумны задиры могут на вас поклепать в трусости и в том, что вы замарали послушанием нашим законам честь герканского верховника! Советую защитника, пока вы в отдыховальне моей, расчохлить, а держалку меча под плащом хоронить. Иль еще благостней, ступайте к молотобойцу, купите свежий меч и только его внутрях отдыховальни позыркать дозволяйте, а как в город выходите, иное оружие, печатью замаранное, на поясовник нацепляйте!

– Сколько я должен за столь дельный совет? – поинтересовался моррон, без доли иронии и ничуть не покривив душой. – На сколько монет должна потянуть моя благодарность?

– Ах, бросьте, добромилостивый знатник, – тихо рассмеявшись, отмахнулся добродушный шевариец. – Я просто не желаю, чтоб отдыховальню мою раскрушили, да и дохлявчики на задворье как-то без надобности…

Похоже, хозяину действительно надоели склоки и кровопролитье между герканскими постояльцами, раз он даже от вознаграждения отказался. Кому понравится по три раза за неделю хоронить изрубленные на куски трупы, а затем объясняться со стражей, доказывая, что свежий покойничек – дело рук его соотечественников, что «заозерники» перессорились и передрались, а его прислуга к смертоубийству не имеет ни малейшего отношения?

Поблагодарив старичка легким наклоном головы (как и полагалось рыцарю выражать свою признательность простолюдину), Аламез отправился наверх, где ему были отведены маленькие апартаменты. Уставшего от множества впечатлений и от чересчур долгого скитания по чужому городу путника радовало, что капризная Госпожа Удача сопутствовала ему весь день. Дарк и не догадывался, что она ему коварно изменит еще до того, как он сможет скинуть сапоги и блаженно растянуться на мягкой кровати. Моррон не мог знать, что, как только он переступит порог погруженной в вечерний полумрак комнаты и закроет за собой дверь, его крепко обхватит сзади чья-то сильная рука, а к горлу будет приставлена холодная и острая сталь кинжала.

Глава 3

Вечер, достойный трудного дня

– Кошель на поясе, в котомке ничего ценного, но ведь ты же не за этим пришел… – стараясь не поцарапать горло об острое лезвие кинжала, прошептал Аламез, за считаные доли секунды успевший не только оценить свое незавидное положение, но и догадаться о намерениях поджидавшего его в темноте злодея. – Давай уж, говори, зачем пожаловал, не томи бессмысленным ожиданием! Я ж не девица, чтоб в предвкушении грядущего усладу находить…

Захват жертвы злоумышленник выполнил идеально, и шансы вырваться были настолько малы, что Дарк сразу отказался от попытки сопротивления, впрочем, в том и не было никакого смысла. Левая рука напавшего, проскользнув сзади между рукой и корпусом, крепко вцепилась в ключицу моррона. Боли сильные пальцы пока не причиняли, но при попытке вырваться они одним легким нажатием заставили бы рыцаря взвыть и, позабыв о борьбе, опуститься на колени. Росточком злодей был не очень велик, спина моррона ощущала теплоту его ровного дыхания где-то в области лопаток. При таком раскладе ударить затылком в лоб злоумышленника не удалось бы. Кинжал незнакомец держал умело, но это было всего лишь оружие для острастки, которым владелец не воспользовался бы ни при попытке жертвы закричать, ни при борьбе.

Неизвестная особа явно не являлась ни грабителем, ни убийцей. Охотник до чужого добра выбрал бы более солидную добычу, да и не стал бы усложнять свою жизнь такими трудностями, как пленение и запугивание жертвы. Один точный, умеренной силы удар короткой дубинкой иль даже кулаком по основанию черепа избавил бы разбойника от многих хлопот, да и сэкономил бы ему уйму времени. Душегуб тоже действовал бы проще – полоснул бы кинжалом по горлу и тут же толкнул бы жертву на кровать, чтобы снаружи никто не услышал звук падения мертвого тела, а брызнувшая фонтаном кровь из перерезанных артерий не запачкала бы одежд злодея.

Аламез понял сразу: тот, кто решился нанести ему поздний визит, не охотился ни за его жизнью, ни за его скудным добром, а желал всего лишь поговорить, однако по какой-то пока неизвестной моррону причине счел такое угрожающее начало беседы вполне уместным.

– Будь по-твоему, токмо не дрыгайся и не ори! – прозвучал за спиною Дарка вкрадчивый шепот, а горло рыцаря тут же перестало ощущать весьма неприятное касание острого лезвия. – Как свечу зажгу, обернись!

Через миг скользнула назад и рука, давившая на левую ключицу. Находившийся по-прежнему за спиной гость быстро и почти бесшумно сделал пару шагов назад, а спустя несколько мгновений послышалось чирканье огнива. Лишь с третьего раза незнакомцу удалось высечь искру и зажечь проклятый огарок, едва осветивший небольшое помещение, но зато сразу зачадивший, как старая, провалявшаяся в чулане не один год церковная лампада.

Тусклый свет вырвал из мрака крохотный участок комнаты. Глазам моррона предстали лишь передний край кровати да низенький столик, на котором стоял проржавевший кувшин с какой-то мутной, пахнущей затхлостью жидкостью, скорее всего, обычной водой, но только налитой с неделю назад. Стараясь не делать резких движений и не провоцировать опасного визитера, Дарк медленно обернулся, чтобы взглянуть на его лицо. Во-первых, Аламезу было крайне интересно узнать, кто же к нему пожаловал в гости, а во-вторых, разговаривать с человеком, стоя к нему спиной, было и неудобно, и неучтиво.

Мерцающее пламя хорошо освещало скуластое, широкое лицо и обрамлявшую его короткую, опрятно разглаженую бородку. Дарк был знаком с непрошеным гостем, но сразу его не признал, что, впрочем, было немудрено. За те три года, что они не виделись, волевое лицо низенького, но широкого в плечах и мускулистого контрабандиста из Альмиры заметно осунулось, а голова с бородой изрядно поседели. Последний факт удивил Аламеза, ведь нежданный посетитель вовсе не был человеком, и даже до обращения в моррона в его жилах текла лишь часть человеческой крови. Бессмертные воины Одиннадцатого Легиона были избавлены Коллективным Разумом от такой удручающей неприятности, как старение, однако давний знакомый Дарка, похоже, стал одним из немногих исключений из этого правила.

– На седину да морщины мои не смотри… энто Гентар меня на всяк случай состарил, – развеял последние сомнения Аламеза слегка улыбнувшийся визитер. – Боялся некромантушка, что рожу мою кто признает, я ж и с шеварийцами ранее дела торговые имел…

– Грабл… Грабл Зингер, – лишь через несколько секунд молчания Дарк тихо произнес, почти прошептал имя гостя.

– Он самый, так сказать, собственной персоной, – хмыкнул полугном, как-то измудрившись прикрепить огарок свечи к дверному косяку и при этом даже не капнуть воском на свою довольно опрятную, хоть и не новую рубаху. – Правда, я в сердце надежду таил да лелеял, что ты меня контрабандистом Граблом назовешь, уж больно по тихой альмирской жизни соскучился, но нет так нет, губу с обиды закатывать не стану, да и ножкой не затопаю, так уж и быть.

– Смотрю, шуткуешь все, лапищи распускаешь да с ножичком балуешь… Чем я тебя сподвиг на столь нерадушный прием? И вообще, что ты в Верлеже делаешь?

Хоть начало встречи двух морронов было весьма неприятным (по крайней мере, для одного из них), да и цель пребывания Грабла на шеварийской земле пока оставалась для Аламеза загадкой, но Дарк чувствовал себя в безопасности в присутствии другого легионера, поэтому и позволил себе расслабиться. Он не только повернулся к гостю спиной, но и, быстро стянув с ног сапоги, растянулся на кособокой да к тому же шаткой кровати.

– Шуму не люблю да лишние дрыганья притомляют, вот кинжальчик к горлышку твому и приставил. Кто тя знает, а вдруг бы ты с порога на весь притон заголосил иль за меч схватился? Нам внимание чужаков ни к чему, а чужаки для нас все, что верлежцы, что герканские рыцарята, – принялся объяснять свое поведение Грабл, попутно выискивая по углам комнаты огарки свечей и тут же, по мере нахождения зажигая их от уже горевшей свечи и прикрепляя ко всем горизонтальным поверхностям, которые попадались ему на глаза. – Что ж остального касаемо, то я на шеварийский берег вместе с Фламмером приехал. Гентар подсобить твому дружку просил… Так что пустословить зазря не стану! Думаю, ты знаешь, зачем я здесь, да и сам за тем же пожаловал…

– Не притомился врать, дружище? – не видел смысла скрывать недоверие Аламез. – Может, тебя и привело в Верлеж задание Легиона, но вот к делам Анри ты уж точно ни малейшего отношения не имеешь…

– А это еще почему? Что за бред?! – опешил Грабл и даже выронил только что зажженный огарок себе на рубаху.

– Анри бы не стал тебя ко мне посылать, а сам бы в гости пожаловал… – привел довольно весомый аргумент Аламез. – Уж слишком долго мы друг дружку знаем, чтоб через третьих лиц общаться, да и не упустил бы Фламмер возможности со мной на пару полудюжину кувшинов винца опустошить. Врешь убедительно, молодец, но вот о соклановцах мог бы и поболе разузнать, хотя в том мало твоей вины, Мартин схалтурил, получше должен был тебя подготовить…

Изумление сменилось приступом гнева. Даже при тусклом свете свечей Дарк увидел, как глаза Грабла налились кровью, щеки стали пунцовыми, а короткие сильные пальцы соклановца раздавили не только огарок очередной свечи, но и сломали находившееся в руке огниво. Вообще-то Аламезу очень повезло, что в жилах оскорбленного им легионера текла лишь малая часть гномьей крови. Окажись на месте Зингера чистокровный гном, да еще из подземелий Махакана, Дарку не поздоровилось бы. Мощные кулаки низкорослого крепыша тут же принялись бы учить его доверию да учтивости, притом не иначе, как вбивая житейскую науку прямиком в голову. Грабл же был всего лишь потомком гнома, прожившим всю жизнь среди людей и к тому же обращенным в моррона. Эти обстоятельства сделали его более сдержанным и рассудительным, чем порой не в меру пылкие предки.

– Мож, ты вначале меня дослушаешь, а уж затем твоя дурная башка выводы делать примется?! – четко и жестко произнес Грабл, взяв себя в руки и разжав грозно похрустывающий обломками огнива кулак. – Пасть же впредь не рекомендую без повода разевать, да и следи, насколько поганы слова, что из нее вылетают!

– Вот что, дружище, – произнес Дарк, резко сев на кровати и ловко, не разлив ни капли затхлой воды из кувшина, подвинул к себе босой ногой низенький столик. – Давай-ка заново беседу начнем, а то она как-то не задалась. Щас хозяина крикнем, пущай вина принесет да пожрать чего посытнее…

– Некогда брюхо набивать, да и от выпивки пока воздержаться стоит, – интенсивно замоталась в знак несогласия непривычно опрятная голова Грабла. – Фламмер в беде, в большой беде! А будь иначе, я к те и не пришел бы, да и не было бы меня щас в Верлеже…

– Садись и все по порядку выкладывай! – потребовал, практически приказал Дарк, оставшийся только внешне спокойным. А на самом деле тревожное известие просто обрушилось на моррона; потрясло, раздавило его и даже привело к неприятному и очень болезненному покалыванию в сердце. – Подробно, но лишь по существу! Детали потом обговорим, коль нужда в том возникнет…

– Я ж так и хотел, – недовольно проворчал полугном, небрежно скинув на пол кувшин с протухшей водою и усевшись на столик, как на табурет. – Это ж ты ерепениться стал да гонор выказывать. Смолчал бы вовремя, давно б уж к делу перешли.

– Ладно, потом обсудим, кто виноват! Главное, сейчас понять, что делать!

– Что делать, и без замудрствований понятно, Анри из тюряги выручать, – недовольно проворчал Грабл, а затем, протяжно шмыгнув носом, приступил к рассказу: – Зачем мы в Шеварию пожаловали, ты и без того знаешь, мерзавке Форквут хвост накрутить да о местном клане вампиров сведений поболее собрать, чтоб, значица, понять, куда их побольнее ударить. За то время, пока ты шпоры рыцарские в Маль-Форне получал, Совет Легиона решение принял с кровососушками шеварийскими раз и навсегда покончить, тем паче что Ложа Лордов-Вампирюг супротив того ничего не имеет и вмешиваться не станет. Троих для заданицей энтих вполне было достаточно, так что больше народу Совет посылать не стал… Сам знаешь, на разведку толпищей только дурни ходят!

– К делу, дружище, ближе к делу! Что с Анри приключилось?! – терял терпение Аламез.

– Возле Мефлежа мы довольно долго проторчали, все тебя поджидали… – не скрывая укора, продолжил полугном, считавший Дарка частично виноватым в постигшей их неудаче. – Как знать, кто и как о чем прознал… Могет быть, коль мы тогда на герканском побережье не замешкались бы, щас бы уже в Удбише были… Я б здесь не торчал, а Фламмер в тюряге верлежской клопов не кормил бы!

– А ты мне еще счет за просрочку доставки самого себя к побережью Немвильского озера выстави! У вас, торгашей альмирских, вроде бы так принято?! – усмехнулся Дарк, почувствовавший несказанное облегчение, когда узнал, что его друг только находится в тюрьме, а не убит как-то прознавшими про их вылазку врагами.

– Я те лучше врезал бы! – честно признался бывший контрабандист, но, оставив на потом мечты о наказании опоздавшего на встречу Аламеза, продолжил уже близившийся к концу рассказ: – Лишь утром прошлого дня на паром взошли. Переправились быстро, да и с пограничниками язык общий нашли, даж без сования кошельков по карманам все уладилось… Ну, а как причал покинули, так все и началось, точнее, закончилось… – испустил тяжкий, полный горечи вздох Грабл. – Мы только в город из порта вышли, как на нас стража и налетела. Застали врасплох, на узкой улочке… Фламмера пленили, а я сбег. Повязали Анри по рукам да ногам, посадили в карету с решетками да и свезли в городскую тюрьму. До сих пор там томится, а в чем причина ареста, так и не знаю… – Зингер пожал плечами. – То ли морды вражьи о нашем приезде как-то прознали, то ли за старые грешки расплата пришла?

– Второе исключается, – уверенно заявил Дарк, – Фламмер лишь недавно воскрес и в Шеварии, насколько я знаю, не был. Не посещал он этих краев и до двухсотлетнего сна.

Пока Грабл хмурил брови да задумчиво сопел, Аламез пытался понять: как же шеварийские вампиры могли прознать о появлении морронов на их берегу? Пока на ум приходила всего одна возможность. Каталина Форквут оказалась настоль прозорливой, что просчитала не только решение Анри отправиться за ней в погоню, но и место да время его приезда, а это в принципе было невозможно. Легионеры могли пересечь границу где угодно: как скрытно, через горный хребет, находящийся северо-западнее Верлежа, так и открыто в любом пограничном городе.

– Эй, слышь, кулема, не дрыхай! – неправильно истолковавший молчание собеседника Зингер затыкал его кулаком в бок. – Хоть с дороги ты и устал, но не время на подушку слюнки пущать! Товарища вызволять надобно. Я и где тюряга прознал, и планчик уже обмозговал, как внутрь проникнуть, так что рассиживаться не след!

– Погодь, торопыга! – отмахнулся Аламез, по-прежнему пребывая в задумчивости, но уже над другим вопросом.

Не вставая с кровати, Дарк резко отдернул штору и выглянул в окно. В Верлеже наступил поздний вечер. Снаружи было уже темно, а спрятавшееся за соседними домами солнце в течение какого-то часа должно было совсем покинуть небосвод, уступив место мерцающей звездами тьме.

– Выручать Анри мы сегодня же ночью отправимся… – заверил товарища Аламез, – но только сперва другое дельце обделаем. Надеюсь, много времечка оно не отнимет…

– Какое еще дельце?! Ты что, после Маль-Форна сбрендил?! – громко возмутился Грабл, резко вскочив со столика и тем самым его развалив. – Какие могут быть еще делишки, когда твой друг и наш боевой товарищ в беде?!

– Важное, очень важное дело, поверь! – скупо ответил Дарк. – Времени мало, и нужно его с толком использовать. Некогда впустую языками чесать, так что не обессудь, от подробностей твои уши избавлю! Скажу лишь одно: если мы с тобой за пару часов это дельце не уладим, то все усилия, что в Мелингдорме были нами потрачены, да и смерть Фанория с Миленой напрасными окажутся. Мартин, хоть и хитрый лис, но далеко не все учел, когда меня рыцарем сделать вздумал… Просчитался Гентар, кое-что во внимание не принял, и теперь мне немало усилий потратить придется, чтоб герб не замарать и шпоры рыцарские за собой сохранить…

– Ну, коли так, тогда конечно, – пожал широкими плечами Грабл, попутно запихивая ногами обломки лишившегося ножек столика под кровать, – но по дороге все мне расскажешь!

– Не сомневайся, расскажу. У меня от собратьев по клану тайн нет, – кивнул Аламез, с сожалением поглядев на кровать, на которой ему не суждено было не только выспаться, но даже недолго вздремнуть.

* * *

Так часто бывает. Одно и то же событие или предмет вызывает разные эмоции или чувства, в зависимости от того, с какого угла на него посмотреть и как преподнести вроде бы объективные факты. Если при слепящем свете солнечных лучей верлежская архитектура казалась всего лишь несуразной и забавной, то ночью облик города в корне преобразился, в нем появились величие и мощь, дикая звериная мощь, вызывающая в одних сердцах трепетный страх, а иных людей повергающая в ужас. Большие, разноцветные дома неправильных форм стали походить на диковинных животных, как будто застывших в ожидании, когда же мимо них пройдет припозднившийся прохожий, чтобы накинуться на него и растерзать.

Не прошла и четверть часа вечерней прогулки парочки морронов, но Аламезу уже стало не по себе. Он никак не мог отделаться от гнетущего впечатления, что они пробираются по узкому проходу в недрах горной пещеры, и в любой миг, из-за любого угла могло выпрыгнуть притаившееся в засаде, жуткое с виду, косматое, вонючее и ужасно голодное чудовище. Дарк понимал, что это только иррациональный страх, навеянный причудливостью форм шеварийского зодчества, но все равно не мог с собой ничего поделать. Он сожалел, что отправился в путь без оружия, и даже время от времени подумывал вернуться за ним в «Гнусное Заозерье».

Однако здравый смысл удерживал его от столь неосмотрительного поступка. Аламез не знал, как будут развиваться события далее, но даже при самом неблагоприятном их стечении хотел до последнего сохранить незапятнанным честное имя Дитриха фон Херцштайна. Именно по этой причине они и покинули с Граблом гостиницу через окно, а не вышли в дверь, как обычные постояльцы. Теплота рукояти меча, без всяких сомнений, успокоила бы пошаливающие нервишки моррона, но Дарк не мог позволить, чтобы на его второе, благородное «Я» пала хоть малейшая толика подозрения, поэтому специально оставил в тесной комнатушке гостиницы все, что могло выдать его принадлежность к рыцарству: меч, шпоры и даже теплую куртку с плащом. Аламез шел по вечернему, почти ночному Верлежу лишь в одной старенькой рубахе да протертых на коленках штанах. Любой встречный шевариец признал бы в нем скорее не герканского рыцаря, которых в городе было не так уж и много, а слугу «заозерника», находившегося на хорошем счету у своего господина, которому поэтому было дозволено донашивать за вельможей старые вещи. Его низкорослый попутчик уже довольно долгое время провел на чужом берегу, чтобы хорошо замаскироваться. Он выглядел как ничем не примечательный, небогатый шеварийский обыватель, что только усиливало нужное впечатление. Даже короткая бородка Грабла была приглажена да зачесана на шеварийский манер и весьма смешила Дарка крохотными кудряшками на седеющих кончиках.

Выбраться из восточной части города оказалось не так уж и просто. Путники проплутали по узким улочкам незнакомого города до наступления темноты, и это при том, что Дарк отменно запомнил путь от порта до постоялого двора с возмущающим герканцев названием. Дело в том, что поздним вечером стража перекрывала большую часть улочек, ведущих в центральные кварталы города, то есть туда, где жили верлежская знать и почтенные состоятельные горожане. Сквозь заградительные ночные кордоны было не пройти. Чересчур исполнительные и, как ни странно, не падкие на мзду шеварийские блюстители порядка не пропускали никого, как бы ни выглядел путник и какие бы бумаги ни предъявлял. На все возмущения и вопросы у солдат находился один и тот же краткий ответ: «Проход через площадь Святого Гундужа».

Ни только приехавший Аламез, ни его чуть более пообтесавшийся среди горожан спутник, к сожалению, не знали, где эта площадь находится, да и имя Святого Гундужа им было незнакомо, хоть шеварийцы вот уже несколько веков исповедовали ту же веру, что и герканцы. Поплутать пришлось долго, несмотря на то что Зингер довольно бойко болтал по-шеварийски и не стеснялся спрашивать дорогу у подвыпивших местных босяков, покорно бредущих в поздний час от веселья корчмы к грозному ополчению сварливых жен, вооруженных сковородами да скалками.

Однако «нет худа без добра»! Пока морроны плутали, Дарк успел рассказать Граблу о разговоре с фон Кервицем, естественно, в общих чертах, без подробностей, которых полугному да и остальным морронам не стоило знать. Зингер же, в свою очередь, поведал Аламезу, что они с Анри собирались отправиться в Удбиш, где находился не только дворец шеварийского короля, но и главная цитадель вампирского клана.

Совету Легиона было не так уж много известно о противнике, которого морроны собирались полностью изничтожить, да еще за короткий срок. Собственно, их небольшой отряд и был отправлен на разведку, то есть чтобы разузнать, где точно находится враг, каковы его особенности и какими силами он располагает. Пока что морроны знали только то, что главой и основателем шеварийского клана являлся некий Теофор Нат Мартел, не только способный вести дневной образ жизни, но даже любивший позагорать. О его возрасте слагались легенды даже в Ложе Лордов-Вампиров. Поговаривали, что Теофор питался кровью живых существ еще до того, как ныне почившая цивилизация эльфов построила первые города. Жилище Теофора находилось глубоко под землей, на севере от шеварийской столицы; там, где на поверхности среди гор шумел листвой дремучий лес, почему-то прозванный местными жителями волшебным. Вампиры из клана Мартела имели некоторые отличия от остальных кровососов, которые, однако, нельзя было считать существенными. Осиновый кол слыл в народе верным оружием против кровососущей нечисти, но шеварийских вампиров он не убивал, даже если был вогнан точно в самое сердце. При попадании внутрь организма куска осины «сыны и дочери» Мартела испытывали лишь жуткую боль, сравнимую с муками при опускании руки в едкий раствор, и чуть более минуты не могли двигаться. Про атрибуты Веры, как Единой, так и Индорианской, можно было и не упоминать – символика церкви, как, впрочем, и святая вода, не действовала на всех кровососов, и дети шеварийской ночи не были исключением из этого правила. Холод был неприятен созданиям Мартела, но не мог их убить, зато обычное оружие действовало безотказно, особенно то, что отделяло голову от плеч или превращало череп в жуткое месиво из костей и мозгов…

Закончив перечислять слабости здешних кровососов, Грабл хотел перейти к описанию пристрастий мартелианцев в охоте, но Дарк его остановил, во-первых, потому, что они, вдоволь наплутавшись, наконец-то вышли на искомую площадь, а во-вторых, поскольку он уже встречался с вампиром-середнячком из шеварийского клана и даже был свидетелем заманивания жертвы при помощи внушения мысли.

Площадь с комичной статуей низенького пузатенького человечка, стоявшего в полный рост и воздевшего руки к небу, морроны пересекли беспрепятственно. Дежурившие на ней стражники не проявили ни к ним, ни к иным припозднившимся путникам ни малейшего интереса. Сначала это удивило Аламеза, но вскоре он понял, почему блюстители порядка были преисполнены безразличия. Площадь Святого Гундужа не вела к богатым центральным кварталам, а всего лишь соединяла северо-западную окраину Верлежа с северо-восточной. Из мрачного и невзрачного царства мастерового, служивого и нищенствующего люда морроны перешли в более обеспеченный мирок, где обитали мелкие торговцы, небольшие чины из городской управы, зажиточные мастера и прочие обыватели, кто был чуть-чуть побогаче, почище, да и повзбалмошнее восточных соседей.

К герканцам, как, впрочем, и иным иноземцам здесь относились с откровенным презрением. Аламез с удовольствием отказался бы от знакомства с западными кварталами города, но, к сожалению, аптека герканского шпиона Вирджала Ланва находилась именно в этой части Верлежа, на тихой улочке с успокаивающим названием Рассадная.

Если богатые кварталы и восточная окраина Верлежа еще как-то, с грехом пополам, но прорисовывались на картах приграничного шеварийского города, которые можно было найти в библиотеках Геркании, то на месте его западной части красовалось одно большое пятно. «Заозерники» не решались появляться на западе даже днем, не говоря уже о ночных прогулках, которые могли стоить не только кошелька, но и жизни. Около получаса морроны плутали, интуитивно придерживаясь направления на юго-запад и читая надписи на каждом указателе. Попытки Грабла расспросить прохожих не приводили к успеху: патрули стражи молча проходили мимо, грубо отпихивая низкорослого бородача то рукой, то алебардой, а обычные горожане лишь убегали, как будто на добродушном лице через силу улыбавшегося Зингера явно проступали признаки бубонной чумы или иной страшной болезни. Наверное, чужестранцам пришлось бы проплутать до рассвета, но, когда колокола на часовнях Верлежа пробили полночь, Провидение решило сжалиться над двумя почти безоружными странниками в чужой, да к тому же враждебной стране. Правда, не обошлось и без трудностей, которые, однако, морроны весьма успешно и, главное, быстро преодолели.

На одной из улочек, ничем не отличающейся от других, путь им преградили пятеро рослых горожан, вооруженных топорами и дубинами: трое юношей лет двадцати и двое тридцати-тридцатипятилетних мужчин, судя по шрамам на лицах, с богатым то ли военным, то ли преступным прошлым. Их намерения не вызывали сомнений, и Дарк тут же дернул идущего рядом Грабла за рукав, призывая тем самым немедленно повернуть, но было поздно… Из подворотни, мимо которой морроны только что прошли, появилась еще троица широкоплечих, мускулистых, подленько ухмыляющихся парней.

– Чему бывать, того не миновать! Я первым свару начну… – тихо прошептал Зингер, многозначительно подмигивая Аламезу. – Займись троицей сзади, а этих дружков я на ся возьму. Не оплошай, никто не должон уйти… уползти, так уж и быть, могет!

Дарк весьма сомневался в успешном завершении драки, по крайней мере, не поставил бы на ее благоприятный исход более десяти кронгеров. Врагов было больше, и все они были вооружены, в то время как он не взял с собой меч, а его самонадеянный спутник не торопился доставать короткий кинжал из-за голенища стоптанного сапога. Аламез хотел шепотом высказать свои опасения, но не успел… Отважный коротышка, добродушно улыбаясь, уже пошел на сближение с врагом.

– Добромилостивые поживальцы Верлежа, не будете ли вы милостивы, подсказку дать, как до пятаки Святого Гундужа потопать? – вежливо спросил Зингер, подойдя к шеварийцам почти вплотную и остановившись перед ними всего в трех шагах.

«А он молодец! Про Рассадную не спросил, все равно же ведь ребра нам пришли считать, гады… От них помощи не жди, а вот дубиной по хребту охотно попотчуют!» – подумал Аламез, делая вид, что не замечает троицу быстро приближающихся, но еще не бегущих парней за своей спиной. – Надо ж, как по-шеварийски, шельмец, бойко болтает… Может, и пронесет, может, и за своего его примут!»

– На колени брыкнись, мразя маломерка… подлежа заозерна! – прогнусавил предводитель и искривил рот, наверняка собираясь плюнуть Граблу в лицо.

Неизвестно, что больше взбесило Зингера, то, что его назвали «мерзким маломерком» или «герканской подстилкой», но только в жилах моррона мгновенно забурлила махаканская кровь, и он поступил достойно потомка прославленного горняцкого рода Зингершульцо, то есть перешел от пустых слов к действию, притом довольно активному и болезненному.

Начало драки было банально простым, но, как известно, исход любой схватки решает, прежде всего, не изощренность приемов, а неожиданность их проведения и скорость. Делая вид, что собирается что-то ответить, Грабл быстро прыжком сократил дистанцию и, мгновенно оказавшись почти вплотную с грозно возвышающимся над ним предводителем, резко, метко и сильно ударил его правым кулаком в пах. Громила тут же согнулся, беззвучно, как рыба, шлепая губами и не в силах от боли даже испустить крик. Его сосед справа попытался оглушить Грабла ударом дубины по голове, но Зингер ловко подпрыгнул к нему, перехватил руку, сжимавшую древко, в запястье и рванул на себя. Судя по ужасному хрусту, мгновенно достигшему ушей Аламеза, могучая лапища потомка гномов, скорее всего, сломала хрупкую кость человека, а если и нет, то все равно лишила ее способности шевелиться на ближайшие полгода. Дубина вывалилась из бессильно разжавшейся руки и тут же обрела нового, более достойного хозяина. Когда в ладонь Зингера попало грозное оружие подворотен, Дарк уже не волновался за исход схватки, а лишь сожалел, что не сможет до конца насладиться созерцанием боевого танца низкорослого виртуоза, лишения мужчин достоинств и ломания костей. Троица за спиной Аламеза, к сожалению, не стояла на месте, а, приблизившись, уже занесла дубины над его головой.

Уклон вправо иль влево не увенчался бы успехом, одна из трех дубин непременно настигла бы его затылок, поэтому Дарк поступил иначе – упал, просто резко упал вперед, выставив руки, чтобы не разбить лицо о мостовую. Едва ладони моррона коснулись камней, а его тело приняло положение, как будто для исполнения общеизвестного, заметно укрепляющего мышцы рук упражнения «отжимание корпуса лежа», как Дарк перевернулся на спину и точным ударом каблука правого сапога раздробил коленную чашечку нависшего сверху, чуть ли не повалившегося на него противника. Парень тут же упал, а моррон едва успел откатиться вбок, чтобы его не придавило жутко орущее, дергающееся в конвульсиях тело. Дружки пострадавшего неожиданно проявили малодушие, тем самым лишив Аламеза удовольствия продолжить забаву. Прихватив под мышки дубинки, они бросились наутек еще до того, как Дарк резким рывком поднялся на ноги. Одного он все же настиг, метко метнув деревянный башмак, цинично сорванный с переломанной конечности катающегося по земле врага. Увесистый снаряд достиг затылка замешкавшегося дезертира, и его побег закончился у стены ближайшего дома, в которую он с разбега ткнулся лбом. Другому злодею все же удалось достичь спасительной подворотни, что не могло не опечалить не выполнившего просьбу напарника моррона.

В отличие от Аламеза, Грабл Зингер исправно справился с поставленной перед самим собой задачей. Когда Дарк, защищавший тылы небольшого отряда, повернулся лицом к «передовой», то там все уже было кончено. Как ни странно, но уличное побоище обошлось без кровопролития: три бессознательных тела лежали на мостовой, изогнувшись в довольно неестественных позах; босые ноги четвертого шеварийца раскачивались на ветру, свисая с крыши двухэтажного дома, и только Граблу было известно, как тот туда попал…

А пятый же нападавший, как понял Аламез, сам предводитель шайки, пребывал в сознании, но наверняка искренне желал его лишиться. Широко раскинув придавленные ступнями Зингера руки, он, беспомощный и жалкий, лежал на спине, а победитель скоротечного побоища гордо восседал у него на груди и наслаждался плодами победы, то есть тыкал стянутой с ноги портянкой в нос все еще пытавшегося увертываться побежденного.

– Я ж герканец, слышь, шеварийская рожа, заозерник я! – от возбуждения брызжа слюной, громко орал Зингер лежавшему на лопатках врагу. – Я герканец, и на те верхом, так кто ж из нас «подлежа заозерна» выходит, а?!!

– Да хватит уж, лучше про дорогу спроси! – решил проявить милосердие Аламез, осторожно, бочком, приблизившись к месту проведения экзекуции.

Портянка соратника была поразительно пахуча, и сколько Дарк ни зажимал нос, но никак не мог избавиться от приступа тошноты.

– Брось, я ж слегка, – просопел потомок гномов себе в оправдание, – у меня ж в дороге не только ноги потеют. Я ж еще кой-чаго стянуть и потыкать могу…

– Убери его, слышь, милчеловек, убери! – жалобно стонал шевариец, причем, самое удивительное, по-геркански. – Все, что хошь, скажу, только убери… мочи уж нет терпеть! Боюсь, не сдюжу, сдохну!

Воистину, «нет худа без добра», а трудности на то и трудности, чтобы их достойно преодолевать. Хоть разведчикам Одиннадцатого Легиона вечерком да в начале ночи и пришлось изрядно поплутать, а затем еще освежить подзабытые навыки кулачного боя, но дорогу до Рассадной улочки они все же узнали. В награду за прекращение пытки пленный дал подробное описание пути и даже вызывался проводить победителей до места, но морроны, конечно же, отказались. Слухи о ночных визитах герканцев могли повредить репутации уважаемого в городе аптекаря Вирджала Ланва.

* * *

Жизнь не может состоять из одних неудач, а за черной полосой непременно последует белая. Дарку хотелось верить в эту истину, и хоть его собственные глаза были лучшими свидетелями ее правоты, но он все равно не мог… не мог расслабиться и отдаться заботе мягких рук вроде бы покровительствующего им Провидения. Тревожные предчувствия, внезапно посетившие моррона, не позволяли ему сделать последний шаг и встретиться лицом к лицу с уважаемым в Верлеже аптекарем, который на самом деле был агентом герканской королевской разведки.

Не прошло и получаса, как «наездник» Грабл покинул удобное, мягкое седло чужого живота, а парочка морронов уже добралась до Рассадной улочки и почти тут же нашла не менее диковинное, чем остальные дома, здание аптеки. Лавка Вирджала Ланва находилась по правой стороне довольно опрятной, даже вполне миловидной улочки и была третьим по счету домом от пересечения Рассадной с Пряжечным переулком. Небольшое строение, радовавшее глаз как правильностью геометрических форм каменных стен, так и их успокаивающей, нежно-синей расцветкой, было выстроено шестиугольником и весьма напоминало крепостную башню, только небольшую… всего в два этажа, с красивыми овальными окнами вместо узких бойниц. Вначале Аламезу показалось, что они что-то напутали, ведь представшее их глазам строение никак не походило на жилище скромного миролюбивого изготовителя целебных настоек и мазей, слишком богатое, да и воздвигнуто в своеобразном армейском стиле. Однако факты – упрямая вещь, и с ними, как известно, не поспорить.

Над покатой, аккуратно выложенной желтой черепицей крышей необычного даже по меркам Верлежа дома развевался флаг, поле которого было ровно поделено диагональной полосой на два одинаковых треугольника. В верхней, левой части колыхавшегося на ветру полотна красовался плывущий по голубой водной глади то ли военный, то ли торговый корабль; а в нижней, правой части – на белом фоне был изображен символ лекарского дела – пузатая склянка с кипящей внутри жидкостью ядовито-зеленого цвета. Несведущим в шеварийской геральдике гильдий и цехов чужестранцам оставалось только гадать, что же означал столь необычный стяг… То ли что хозяин дома ранее служил судовым лекарем, то ли что его микстуры изготавливались исключительно из даров Немвильского озера, именуемого на шеварийском берегу Верлежским.

Кроме флага, символику которого, казалось, невозможно точно истолковать, на принадлежность хозяина дома к аптекарскому делу указывала и овальная, изогнутая книзу подковой вывеска, растянувшаяся над всей двухстворчатой дверью. «Здравлению Пособник Вирд. Ланв» – гласила выведенная большими ярко-красными буквами надпись, которую нетрудно было прочесть даже за тридцать-сорок шагов от входа.

Двери лавки были настежь открыты, что, несмотря на поздний час, совсем не было удивительным и не вызывало подозрений. Ведь, согласно указу Главы Совета Горожан, практиковавшие в городе эскулапы и помогавшие им торговцы снадобьями были обязаны предоставить хоть слегка прихворнувшим, хоть сильно заболевшим гражданам свои услуги и товары в любое время дня и ночи. Сквозь открытые двери на улицу стремился яркий свет, хорошо освещая не только трехступенчатое крыльцо с изящными деревянными поручнями, но и довольно большой участок мостовой перед домом.

Свет как будто зазывал прохожих зайти, и немного подуставший после драки Зингер уверенно пошел на него, желая побыстрее завершить начатое, поскорее освободить Анри и, следовательно, приблизить то сладостное мгновение, когда его голова наконец-то найдет покой на мягких гостиничных подушках иль на благоухающем ложе из свежих, душистых трав лесной лужайки.

Помыслы товарища были ясны и понятны. Более того, Дарк полностью разделял желание Грабла не затягивать с делами и приблизить часы заслуженного сна, однако он не был сторонником неосмотрительных поступков, тем более в стране, о которой почти ничего не знал. Резким взмахом руки Аламез остановил товарища, а когда тот, повернувшись всем корпусом, в недоумении развел руками и что-то возмущенно прошептал не издающим ни звука ртом, Дарк так же молча показал Зингеру одной рукою кулак, а затем выбросил другую руку вправо, приказывая товарищу незамедлительно проследовать к стене противоположного дома, в темный закуток, не освещенный ни светом изнутри аптеки, ни огнем открытых уличных фонарей.

– Ну, чо такое? Чо, нервишки пошаливают? – сначала задал вопрос нехотя проследовавший в тень за товарищем Грабл, а затем тут же дал на него ответ: – Так, успокойся, в Верлеже так указом положено. Скляночных дел мастера торг ведут что днем, что ночью. Уж так здеся заведено…

– Дурак ты, – не постеснялся оскорбить боевого товарища Дарк, не только подозревавший, но уже абсолютно уверенный, что в лавке их ждет западня. – Вот благодаря таким простофилям, как ты, но только родовитым, Шевария до сих пор независимое королевство, а не герканская провинция… Ничего особенного не примечаешь?

– Не-а, все вроде, как обычно… – покачал потомок гномов головой, – все тихо и покойно…

– Вот именно, что покойно, – сердито прошептал Аламез, придав сокращенной форме слова «спокойно» иной смысл, – торговое дело всегда торговое дело, без разницы, чем ты торгуешь, огурцами с базарного лотка иль снадобьями целебными. Аптекари, что и иные лавочники, не только за прибылью гонятся, но и расходы блюдут. Ночью торговать законом положено, но невыгодно! Ни один аптекарь в здравом уме не стал бы такую иллюминацию устраивать, на одних свечах бы разорился… Поболее дюжины ведь горит!

Действительно, освещение лавки было чересчур ярким, и, похоже, хозяина дома ничуть не беспокоило, что деньги без толку летели во тьму, в то время как доходы с ночной торговли вряд ли покрывали общую сумму счетов за лампадное масло и воск.

– Еще и на окна глянь! Ничего особенного не примечаешь? – спросил Дарк, желая, чтобы его спутник сам догадался, что тут не так.

– Во втором справа окне стекло разбито, – едва слышно зашевелил губами Грабл, по всей видимости, признавший, что товарищ осмотрителен, а вовсе не мнителен. – Похоже, совсем недавно, но не этой ночью, посколь под ним осколков на мостовой нет. Толковый лавочник тут же бы новое вставил… Недостойный вид заведения, удар по рюпутации торговца, а значица, и по карману его… Никто с лавочником дел не будет иметь, у которого в кармане даж монеты на замену стекла не нашлось иль которому на бардачный вид заведения плювать!

– И это тоже, но я о другом… – склонившись над низкорослым спутником, прошептал Дарк прямо ему в ухо. – Шторы на окнах опущены. Ни снаружи не видно, что внутри творится, ни стоящий за лавкой не знает, что на улочке происходит, а ведь так и до беды недолго. Хоть квартальчик вроде бы спокойный, но люда дурного по ночам полно бродит, так и жертвой грабежа стать недолго… А теперь еще на окна второго этажа глянь! Три из четырех горят, почему? Странным не кажется, что почтенный аптекарь вместо того, чтобы от дневных хлопот на мягкой кровати отдыхать, по ночам бодрствует? Да и не может он один в трех комнатушках сразу находиться…

– Правда твоя, дрыхнуть ученый склянщик должон, – кивнул Грабл в знак согласия. – А чо ему куковать-то? Подручного за прилавок поставил, и иди, спокойно подушки пуховые слюной орошай! А мож, наверху не спальня вовсе, а эта… мастерская аптекарская, как же ее… лабрутория находится?! Мож, он зелье какое варит, заказец срочный иль днем делов полно было, вот он и того… припозднился.

– Не похоже, – покачал головой Аламез, отвергая предположение товарища. – Что маги, что алхимики, что аптекари, в общем, все, кто с растворами, зельями да травами дело имеют, предпочитают лаборатории да мастерские в подвалах устраивать. Там тише, шум с улицы мыслить не мешает, да и если что не так пойдет, никто конфуза не увидит, а значит, и в колдовстве богомерзком по темноте своей да глупости не обвинит…

– И то верно, – кивнул Зингер. – Так выходит, попался аптекарь-шпионишка, а в лавке его нас теперича засада стражников поджидает… Хорошо, что ты глазастый да мозговитый такой, а то б попались, пришлось бы блюстителям порядка да закона ребра ломать… И главное, зазря!

– Внутри не стража, – покачал головой Аламез. – Вот если бы аптекарь краденым барахлишком тайком приторговывал иль инструментики воровские мастерил, вот тогда бы к нему в гости стража городская пожаловала. А тут дела иные, куда более масштабные, и нас с тобой внутри народец куда посерьезней поджидает…

– Эй, да ты, я гляжу, сбрендил! Неужто прям волкам в пасть пойти хошь?! – Догадавшись, что Дарк преисполнен намерением, несмотря на явную западню, посетить аптеку, Зингер не на шутку испугался и поэтому, не рассчитав силы, больно ткнул товарища острым локтем в бок. – Слышь, паря, ты не дури! Встречать неприятности должно лицом, но это не значит, что на них следует нарываться! Уходим по-тихому, пока никто не приметил. Я ж не против, коль хошь в тюрягу попасть, так изволь, нам как раз оттуда Анри выручать…

– Поработай над шутками, угловато пока получаются… – усмехнулся Аламез, потирая ушибленный бок, куда он совсем не ожидал получить «дружеское приветствие». – Можешь здесь подождать, с собой идти не неволю. У меня же выбора иного нет! Я ж должен перед фон Кервицем ответ держать… И уж если не суждено донесение на герканский берег переправить, то хоть отчитаться надобно, что с его агентом да с девицей-посыльной сталось. Коль не могу дать результат, так хоть рвение выкажу… Запомни, Грабл, люди подобные фон Кервицу, ценят, прежде всего, исполнительность и преданность в слугах, а уж затем предусмотрительность, осторожность и ум!

– Ты так говоришь, как будто агентишке этому и далее прислуживать собрался… – презрительно хмыкнул Грабл.

– Собрался, – кивнул Дарк, – собрался, поскольку придется… поскольку титул мой рыцарский пока на волоске завис и от фон Кервица только зависит, хожу я со шпорами или без… Коль буду ему без надобности, так вмиг герба лишит, а заодно и на плаху отправит! Раз попал горох в кастрюлю, не суждено уж обратно вылезти, а стоит ему, наоборот, поднапрячься и так запашку дать, чтоб хозяюшка сразу поняла, что важный ингредиент в супчике, что не след сразу после варки его выкидывать!

– Ладно уж, запаходел стручковый, вместе пойдем… одного не брошу! – проворчал Грабл, сочтя доводы товарища убедительными. – Но только учти, я за себя не ручаюсь! Пленных брать не привык, так что…

– Не боись, за тебя парочку языкастых сыскарей придушу да оглушу, – заверил спутника Аламез, во время разговора ни на секунду не отводя глаз от окон и входа аптеки. – Твоя задача в ином… смотри, чтоб никто не сбег. Тогда допрос учинить толком не сможем. Я внутрь один пойду, а ты вход карауль да за окнами вполглаза приглядывай. Коли кутерьма начнется, так пташки сыскные и из окон выпорхнуть могут…

– Не учи, чай, не впервой! – обиженно проворчал Зингер, потирая широкие, сильные запястья в преддверии великих бойцовских свершений.

Агенты шеварийского сыска, бесспорно, не были дураками и к своей работе подходили основательно. Досадная промашка с окнами и явный перебор с освещением оказались единственными ошибками в их почти безупречной имитации аптекарской деятельности. В торговом зале не было заметно следов обыска или погрома, и даже склянки с готовыми снадобьями стояли на полках в идеальном порядке, то есть так, как бы их расставил настоящий аптекарь, привыкший класть наиболее часто покупаемые микстуры поближе, а редкие мази и настойки рассовывать по дальним углам. За прилавком дремал сорокалетний лысеющий мужчина, как нельзя лучше подходивший под описание ученика-переростка, давненько научившегося всему, что умел сам аптекарь, и уже годков десять назад потерявшего интерес как к работе, так и к искусству приготовления лекарств. Какой смысл утруждать свои руки да и ум каждодневной работой, когда старенький хозяин-аптекарь умеет поддерживать жизнь в своем тщедушном, щуплом тельце и ранее, чем через двадцать-тридцать лет, не преставится? Даже уставший, полный безразличия взгляд, которым слегка приподнявший голову торговец окинул и мгновенно оценил вошедшего посетителя, как нельзя лучше соответствовал образу неудачливого мастерового, потерявшего надежду когда-либо открыть собственную лавку или превратиться из наследника в законного владельца аптеки своего учителя.

За несколько ночей, видимо, проведенных здесь, полулежа на этом самом прилавке, в ожидании появления гостя из-за озера, подставной торговец отменно вжился в порученную роль и исполнял ее безупречно: ни одного лишнего взгляда, ни одного лишнего движения, однако Дарка все равно было не обмануть. Почуявший западню зверь бдителен вдвойне, и даже когда все уже окончательно ясно и все точки расставлены, все равно продолжает искать признаки западни.

Враги основательно потрудились над воссозданием атмосферы аптеки, отменно затерли следы своих былых бесчинств – обыска, скорее всего сопровождаемого и мордобоем прислуги, и битьем склянок с дорогостоящими растворами, но все же кое-чего не учли. В торговом зале совершенно ничем не пахло, в то время как в любой аптекарской лавке стоит устойчивый, въевшийся в стены и в пол за долгие годы запах настоек, мазей и высушенных до состояния пахучих веников трав. Здесь же в воздухе витал лишь едва уловимый аромат дешевого вина, початую бутылку с которым мнимый торговец прятал под прилавком, причем не столько от долгожданного гостя, сколько от изредка наведывающегося с проверкой начальства.

Аламез мог повести себя по-разному: притвориться случайным покупателем, ищущим, скажем, мазь от растяжения мышц да заодно и микстуру от кашля; или, многозначительно намекнув, что прибыл из «Заозерья», сразу потребовать личной встречи с хозяином. Однако моррон не видел смысла в даже малом притворстве. Дел было много, ночь обещалась быть долгой, а время слишком быстро шло, чтобы растрачивать его впустую на всякие игры.

Потратив на осмотр зала не более полминуты и сделав вид, что собирается уйти, Дарк неожиданно для лениво приглядывающего за ним лжеторговца превратился из пассивного, возможно, случайного посетителя в активно атакующего врага. Не успел искусный притворщик и глазом моргнуть, как распластался животом вниз на прилавке; его рот крепко сжимала ладонь, не дающая вырваться наружу ни дыханию, ни крику о помощи, а на правый висок жутко давили острые костяшки кулака моррона, буквально вдавливающие его череп в твердую доску прилавка.

Похоже, такого начала «беседы» не ожидал не только подставной ученик аптекаря, но и остальные агенты шеварийского сыска, находившиеся наверху, в комнатах второго этажа и в соседних с залом помещениях. Если за залом наблюдал хотя бы один человек, то незамедлительно поднялась бы тревога. Однако Аламезу повезло, видимо, согласно далеко не совершенной инструкции, остальные охотники за шпионами не имели права совать носы в комнату для посетителей, пока не прозвучит условный сигнал от дежурившего сослуживца. Таким образом, у готового к любому развитию ситуации моррона появился завидный шанс уладить все тихо и быстро, без кровопролития, крушения полок, а также прочей, отнюдь не способствующей торговле кутерьмы.

– Щас ладонь ото рта уберу. Пикнешь, глаз выдавлю… а может, и оба! – грозно прошептал Аламез прямо в ухо плотно прижатого к деревянным доскам прилавка мужчины. – Хошь слепцом век доживать, ори, сколько влезет! Мне без разницы, сколько твоих дружков набежит… я всяко улизнуть успею. Понял, проникся сурьезностью момента?!

«Понял» – означало интенсивное моргание быстро забегавших, чуть ли с испугу самостоятельно не повыпрыгивавших из орбит глаз.

– Когда старика Ланва сцапали? – тихо задал вопрос Аламез, убрав правую руку ото рта и тут же с силой упершись двумя пальцами в надбровные дуги пленника.

Достаточно было всего одного легкого движения, чтобы ослушавшаяся жертва лишилась глаз. Шевариец понимал это, как, впрочем, и то, что слепым будет сыску не нужен, поэтому фокусов не выкидывал и в ответах не упорствовал. Он хорошо расслышал предупреждение и отчетливо осознавал, что соблюдение тишины прежде всего в его интересах.

– Три дня до того взяли, как девка с вашего берега прибыла, – прошипел пленник тихо, но в отместку обильно орошая рукав Дарка слюной. – Мы давно человечка вашего в Верлеже искали, но на старикана Вирджала никто и не думал…

– Как же тогда раскрыли? – сам собой слетел с губ спешившего моррона вопрос, бывший вполне логичным, но далеко не главным, практически несущественным.

– Гонца случайно перехватили, который ему депешу из столицы вез, – тут же признался перепуганный шевариец, а затем даже решил посодействовать Дарку и заблаговременно дал ответы на целый ряд наверняка последовавших бы вопросов. – Ланв в тюрьме, но проку от него мало… скоро казнят. Что в письме было, не знаю… Не по рангу мне… Девица шустрой оказалась, целый день ловили, но все ж попалась… тож в тюрьме щас, пока пытают…

– Заткнись, – прервал поток признаний Аламез, судорожно пытаясь припомнить, все ли он узнал, что хотел, или нужно расспросить о чем-то еще? Чересчур откровенный, охотно предоставляющий сведения пленник сбил его с толку. – Имя Анри… Анри Фламмер тебе знакомо?

– Не-а, – произнес шевириец всего за миг до того, как лишился сознания.

Удар кулака по виску пленника мог привести к шуму, ведь его голова была плотно прижата к прилавку. Глухой звук мог быть услышан в соседних комнатах, поэтому Аламез не стал рисковать и, вместо того чтобы оглушить жертву, всего лишь усыпил ее пережатием сонной артерии. Затем моррон быстро отошел от стола и, стараясь ступать бесшумно, практически крадясь на цыпочках, прошествовал к выходу. Покинуть лавку аптекаря он успел и даже сумел подать сигнал «Все, уходим!» дежурившему под окнами Зингеру, но стоило его ноге лишь опуститься на мостовую, как Госпожа Удача повернулась к моррону весьма пикантным, хоть и красивым, округлым местом.

За спиной Дарка раздался пронзительный крик, топот доброго десятка ног, быстро бегущих по лестнице, и писклявая, сводящая с ума трель то ли маленькой дудки, то ли свистка. Опасная затея провалилась в самом конце, и теперь морронам предстояло избавиться от погони, что было не так-то и просто, учитывая, что города они совсем не знали, а стражников ночью на западной окраине Верлежа было ну разве что чуть-чуть поменьше, чем воров на рынке в разгар торгового дня.

Глава 4

Сюрприз на сюрпризе

Дарк сидел за столом и смотрел в стакан, наполненный до краев вином необычного запаха и цвета. У шеварийцев все было не так, даже крепкие напитки и те заметно отличались от своих чужеземных собратьев. Мутная, пахнущая то ли болотной тиной вперемешку со свежескошенным сеном, то ли высушенными водорослями с озерных глубин жидкость отнюдь не радовала глаз моррона неестественным ярко-желтым цветом. Но сведущий в шеварийском хмеле Грабл утверждал, что это именно вино, притом изготовленное из лучших сортов местного винограда, растущего у подножия далеких северных гор, как раз невдалеке от того места, где шумел прозванный волшебным лес.

Возможно, это было всего лишь совпадение, а может быть, и причудливый знак Судьбы, решившей подсказать, куда морронам направить стопы вместо того, чтобы без толку торчать в приграничном Верлеже. В данный момент это не волновало Аламеза. Он хотел лишь выпить, и даже был готов посмотреть сквозь пальцы на подозрительный вид напитка и на то, что начало первого часа ночи совсем не лучшее время для первого стакана, тем более когда впереди еще много дел, а манящий покой наступит никак не раньше полудня грядущего дня.

Бегство от агентов королевского сыска, или, как их здесь называли, «нюхачей королевы», прошло не совсем гладко. Погоня продлилась гораздо дольше, чем Дарк ожидал, да и во время нее парочке чужаков на шеварийском берегу изрядно досталось. И дело было даже не в том, что морронам пришлось изрядно поднапрячь свои крепкие тела, плутая по подворотням неизвестной части города и много раз перепрыгивая с крыши на крышу. Физические нагрузки были ничем по сравнению с тем, что им довелось испытать и пережить, пока они наконец-то не вырвались из плотного кольца «нюхачей» и присоединившейся к погоне городской стражи.

Большую часть пути морроны проделали по задворкам опрятных со стороны улочек домов, поражающих непривычной красотой и чистотой фасадов. О том же, что творилось с тыльной стороны верлежских жилищ, Аламез предпочел бы побыстрее забыть, но, к сожалению, не мог вот так вот сразу вычеркнуть из памяти отвратные картинки дворов, превращенных в кучи отбросов, среди которых разгуливали многочисленные стайки одичавшего от голода зверья, лишь внешне и весьма отдаленно напоминавшего собак. Трижды Дарк проваливался на бегу в помои, поскольку не мог в темноте разобрать путь, а времени как следует приглядеться не было. Скорее всего, та же самая незавидная участь пару раз постигала и Грабла, со штанов которого до сих пор свисали мерзкими ошметками налипшие частицы гниющих объедков и еще какая-то грязная слизь непонятно какого цвета. Но куда хуже отходов, по которым пришлось пробираться, были почуявшие запах свежего мяса и поэтому примкнувшие к преследователям бродячие псы.

Голод – одно из самых сильных чувств. Он настолько подчиняет разум как человека, так и животного, что тот не способен думать ни о чем, даже о безопасности собственной шкуры. Обычно хищники не нападают на морронов, ведь их тела источают особый, специфический аромат, ассоциирующийся у животных со смертью. Но своре бездомных псов этот запах был нипочем, хотя, впрочем, может, они его и не почуяли, поскольку гниющие отходы уже давненько отбили у бродячих собак нюх. Псы накинулись на беглецов, и тем вновь пришлось взбираться на крыши, только уже не домов, а ветхих сараев.

Частенько подгнившие доски проваливались под ногами быстро бегущих морронов, и они весьма болезненно падали в затхлые, сырые склепы чужого барахла, из которых не так-то просто было выбраться. Порой одичавшие собаки смелели настолько, что умудрялись вскарабкиваться да запрыгивать на приземистые, изрядно накренившиеся строения. Тогда начинался бой… Недолгий, но ожесточенный, бой не на жизнь, а на смерть, притом в буквальном смысле слова. На руках Дарка еще осталось множество довольно глубоких, но быстро заживающих порезов от зубов и клыков; на теле его спутника тоже пока виднелось несколько кровавых отметин. К счастью, легионеры не были людьми, а то непременно заработали бы в скоротечных схватках с обитателями городских помоек заражение крови.

Дарк уже и не помнил, сколько раз до бегства от стаи и после ему приходилось спрыгивать с крыш и покатых карнизов домов, но только мгновение последнего приземления на мостовую отпечаталось в его памяти надолго. Хруст кости и чудовищная боль в левой щиколотке испугали беглеца, но не заставили его остановиться. К счастью, мелкие раны быстро заживали на телах морронов, а их кости сами собой срастались, если, конечно, не были переломлены пополам. Изрядно прихрамывающему, практически подволакивающему поврежденную ногу, но все же продолжившему бег Аламезу оставалось лишь справиться с болью. И он подавил ее усилием воли, вычеркнул из охваченного агонией сознания до той самой поры, пока бегство не завершилось; пока морроны не остановились в одной из тихих и грязных подворотен, а сбитые со следа преследователи не остались далеко позади.

Уставшие, настрадавшиеся тела обоих бойцов Легиона молили своих двужильных хозяев о передышке хотя бы на одну ночь, но те остались глухи к стенаниям собственной плоти. Едва вырвавшись из окружения врагов, беглецы не стали медлить и тут же продолжили путь. Все время бормочущий, что у него имеется верный план освобождения Фламмера из тюрьмы, Зингер настойчиво потащил пытавшегося расспросить его о подробностях спутника за собой. Они плутали по узким улочкам юго-западной окраины Верлежа, но в конце концов достигли цели своей неспокойной прогулки. Это была невзрачная, но шумная и даже в поздний час переполненная изрядно подвыпившим людом харчевня «Хмельные несушки».

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.