Энн Перри

Чужое лицо

© Кириченко А. И., перевод на русский язык, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Кристине М. Дж. Линч,

в благодарность за возобновление

старой дружбы

Глава 1

Он открыл глаза и увидел над собой нечто серое и однообразное, похожее на зимнее небо – угрожающее, тяжелое. Моргнул и взглянул снова. Он лежал навзничь, а бледно-серое нечто было всего-навсего потолком, потемневшим от сажи и многолетних испарений.

Он пошевелился. Кровать оказалась короткой и жесткой. Сделал попытку сесть, и движение отозвалось острой болью. Казалось, в грудь всадили кинжал. Ныла туго забинтованная левая рука. Стоило приподнять голову – и кровь начинала бить в виски с тяжестью молота.

В нескольких футах стояла еще одна деревянная койка – точное подобие той, на которой лежал он сам. Там, под серым скомканным одеялом, беспокойно ворочался человек с одутловатым лицом. На рубашке его темнели пятна пота. Дальше – еще один лежащий; ноги спеленаты пропитанными кровью бинтами; потом еще один… и так до самого конца огромной комнаты, где под испятнанным копотью потолком чернела пузатая печь.

Паника овладела лежащим, обдала его покалывающим кожу жаром. Он – в работном доме! Боже милостивый, как такое могло случиться?

Однако день был в полном разгаре. Неловко извернувшись, он оглядел помещение. На выстроившихся вдоль стены койках лежали люди. Ни один работный дом страны не мог позволить себе такой роскоши! Всех бы подняли и отправили трудиться, если не ради спасения их душ, то хотя бы ради прибылей работного дома. Грех праздности не прощался даже детям.

Конечно, это больница. Иначе и быть не может! Почувствовав облегчение, он осторожно опустил голову на подушку, набитую отрубями. Как его занесло сюда и какое несчастье с ним стряслось, он не помнил, хотя рука была, несомненно, повреждена – ныла и плохо слушалась. Каждый вздох вызывал острую боль в груди. В голове уже бушевала настоящая буря. Что случилось? Должно быть, нечто серьезное. Рухнула стена? Сбросила лошадь? Упал с высоты?.. Воспоминаний не было – даже страха своего он и то не смог припомнить.

Затем над ним склонилась ухмыляющаяся физиономия, и бодрый голос произнес:

– Ну, что, гляжу, снова очнулися?

Лежащий смотрел вверх, на круглое, как луна, лицо. Грубоватое, покрытое мелкими морщинами, оно широко улыбалось, обнажая щербатые зубы.

Нужно было собраться с мыслями.

– Снова? – растерянно переспросил он. Пустое гулкое прошлое лежало позади, подобно белому бесконечному коридору.

– А то нет, чтолича? – отозвался добродушный голос. – Вы тута уж несколько дней валяетесь. Имя свое, чай, так и не припомнили? Ну, как вы сегодня? Как рука?

– Мое имя? – Он действительно ничего не помнил.

Не помнил собственного имени? Что за бред! Как можно забыть собственное имя? Его зовут…

– Ну, так как? – настаивал голос.

Мысленное усилие не вызвало ничего, кроме паники. В голове – словно вьюга, непроглядный снежный круговорот.

– Не помните. – Голос был исполнен сожаления. – Так я и думал. Ну, тута позавчера были ищейки и сказали, что вы – Монк. Уильям Монк. Что ж вы такого натворили, если за вами ищейки приходють? – Огромной рукой служитель поправил подушку и одернул одеяло. – Можа, хотите похлебать чего горячего? А то ведь холодно – даже здеся… Июль, а погода – как в треклятом ноябре! Я принесу вам горячей овсянки, ежели хотите… А дождь-то, дождь – хлещет и хлещет…

– Уильям Монк? – повторил он.

– Ну да, так сказали ищейки. Того, что приходил, звали Ранкорн, да… Мистер Ранкорн, инспехтер, важная шишка, во как! – Мужчина вздернул лохматые брови. – Так что вы там натворили-то? Вы, верно, один из тех щеголей, что выуживают у жельтменов кошельки и золотые часики? – Круглые ласковые глаза смотрели, однако, без тени осуждения. – Когда вас сюда принесли, одежонка на вас была самая что ни на есть господская – правда, грязная, порванная и вся в крови.

Монк не ответил. Голова у него шла кругом от бесплодных попыток извлечь хоть что-нибудь из отуманенной памяти. Даже имя свое он словно слышал впервые. «Уильям», правда, звучало привычно, но это весьма распространенное имя. У каждого есть дюжина знакомых Уильямов.

– Так, значицца, и не припомнили… – дружелюбно заключил служитель. Он навидался здесь всякого, и никакие ужасы и странности не могли уже его удивить. На его глазах люди умирали от чумы и оспы или лезли на стены от страха перед тем, чего на самом деле не существовало. Взрослый человек, который не мог вспомнить вчерашний день, был ему любопытен, но не более того. – Или просто не хотите грить? – продолжал он. – Ну, я вас не виню. – Он пожал плечами. – Ищейкам только словцо скажи – сразу вцеплются… Так как насчет овсянки? Вкусная, густая, тока что с плиты!..

Монк был голоден; кроме того, даже под одеялом его пробирал озноб.

– Да, пожалуй, – согласился он.

– Вот и славно, овсянка не повредит. Ох, чует мое сердце, завтречка вы на меня опять уставитесь, когда я вам скажу, как вас зовут. – Служитель покачал головой. – Либо вы крепко обо что-то шандарахнулись головой, либо чего-то от них скрываете. Ну, от ищеек… Не, но что ж вы все-тки натворили? Сперли бриллианты из короны? – И мужчина, посмеиваясь, двинулся к чернеющей в глубине палаты печке.

Полиция! Да уж не вор ли он? Предположение было отвратительным, причем само по себе, независимо от страха перед наказанием. Тем не менее даже эту мысль отбрасывать не следовало.

Кто он? Что за человек? Пострадал ли, совершая отважный благородный поступок, или же, напротив, был затравлен, как зверь, за какое-то преступление? Или оказался просто жертвой, бедолагой, подгадавшим неудачное время и место?

Он еще раз обшарил свою память и не нашел ничего. Он должен был где-то жить, знать каких-то людей, их лица, голоса, характеры. И тем не менее – ни единого воспоминания! Грязная больничная палата – вот и все, что он теперь знал.

Да, но его-то кое-кто знал хорошо. Полиция, например.

Служитель принес овсянку и принялся заботливо кормить Монка с ложечки. Варево было густым и безвкусным, но больной все равно почувствовал благодарность. Потом он снова лежал на спине, со страхом напрягая опустевшую память, однако сон оказался сильнее страха.

По крайней мере, проснувшись следующим утром, он уже точно знал, как его зовут и где он находится. Скудные события предыдущего дня вспомнились без труда: служитель, горячая овсянка, стонущий и ворочающийся мужчина на соседней койке, сероватый потолок, грубое одеяло и резкая боль в груди.

О времени он и понятия не имел, но, видимо, когда в палату вошел полицейский, было уже за полдень. Пришедший оказался крупным представительным мужчиной, хотя, может быть, вся представительность его заключалась в форменном плаще и цилиндре столичной полиции. У него было костистое длинноносое лицо, широкий рот и настолько маленькие и глубоко посаженные глаза, что трудно даже было сказать, какого они цвета. Выражение лица – скорее приятное, несмотря на сдвинутые брови и поджатые губы. Посетитель остановился у койки Монка.

– Ну, на этот раз вы меня узнали? – бодро спросил он.

Уильям не покачал головой – это причинило бы ему боль.

– Нет, – просто ответил он.

Подавив раздражение и некоторую растерянность, полицейский оглядел Монка с ног до головы, нервно прищурив при этом один глаз, словно прицеливаясь.

– Сегодня вы выглядите получше, – произнес он.

Трудно сказать, было ли это правдой. Возможно, Ранкорн просто хотел ободрить Монка. Если на то пошло, Уильям вообще не имел понятия о собственной внешности: черноволосый он или белокурый, красивый или уродливый? Хорошо ли сложен?.. Он еще даже рук своих ни разу не видел, не говоря уж о скрытом под одеялом теле.

– Полагаю, вы так ничего и не вспомнили? – продолжал Ранкорн. – Я имею в виду: не вспомнили, что с вами случилось?

– Нет. – Монк чувствовал крайнюю неуверенность. Был с ним этот человек знаком лично или же только понаслышке? Может быть, Ранкорн настолько влиятельное лицо, что его знает каждый? Преследует он Монка по долгу службы, или же все, что ему требуется, это информация?

Монк лежал на койке, закутанный в одеяло до подбородка, и тем не менее чувствовал себя обнаженным и уязвимым. Инстинктивно он старался скрыть, спрятать эту свою слабость. На свете были десятки, сотни знавших его людей, он же не знал из них никого. Даже не знал, кто его любит, а кто ненавидит, кому он помог в прошлом, а кому причинил вред. Он напоминал человека, умирающего от голода, но не уверенного в том, что лежащая перед ним пища не отравлена.

Монк снова взглянул на полицейского. Служитель вчера назвал его имя – Ранкорн. Пора было на что-то решаться.

– Я попал в катастрофу? – спросил Уильям.

– Похоже на то, – сухо ответил Ранкорн. – Ваш кэб перевернулся. Все указывало на удар страшной силы. Должно быть, лошади испугались и понесли. – Он покачал головой, опустив уголки рта. – Кэбмен расшибся насмерть, бедняга. Разбил голову о бордюрный камень. Вы были внутри, и это, полагаю, смягчило удар. Пришлось повозиться, пока вас оттуда извлекли. Вы были все равно что труп. Никто и не думал, что вы окажетесь таким крепким парнем. Совсем ничего не помните? Даже страха? – И он снова прищурил левый глаз.

– Нет. – В памяти Монка так ничего и не прояснилось; не было там ни скачки, ни удара, ни даже боли.

– И что вы расследовали, тоже не помните? – продолжал Ранкорн без особой надежды в голосе. – Каким делом вы тогда занимались?

Внезапно блеснула надежда, но Монк теперь боялся задать вопрос, боялся, что надежда эта рассыплется в прах от малейшего прикосновения. Он всматривался в длинное лицо Ранкорна. Несомненно, они были знакомы и часто встречались, может быть, даже ежедневно. И все же память отказывалась это подтвердить.

– Ну, так что же? – настаивал Ранкорн. – Вспомнили? Мы же вас не посылали туда! Какого дьявола вы там делали? Вы что-то раскопали сами? Вспомните, что именно.

Пелена была непроницаемой.

Монк осторожно качнул головой. Надежда сменилась радостной уверенностью. Он был сыщик, вот почему они его знали! Он не был ни вором, ни беглецом.

Заметив, что лицо больного просветлело, Ранкорн чуть склонился над ним, всмотрелся пристальней.

– Вспомнили что-то? – торжествующе сказал он. – Ну, давайте, давайте: в чем было дело?

Монк не смог бы объяснить ему, что воспоминания тут ни при чем – просто рассеялся его главный страх. Нет, удушливая завеса никуда не делась, но исчез этот привкус специфической опасности.

Ранкорн ждал, неотрывно глядя на Монка.

– Нет, – медленно проговорил тот. – Нет, не помню…

Ранкорн выпрямился и вздохнул, с трудом беря себя в руки.

– Мы еще вернемся к этому.

– Сколько я уже здесь? – спросил Монк. – Я потерял счет дням.

Это прозвучало вполне убедительно – с больными такое случается часто.

– Больше трех недель. Сегодня тридцать первое июля… тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, – не удержавшись от сарказма, добавил Ранкорн.

Боже правый! Больше трех недель, и он помнит из них только вчерашний день! Монк закрыл глаза. Три недели? Нет, дело обстояло гораздо хуже – он утратил всю свою прошлую жизнь. Вчерашний день – вот все, что осталось от… Кстати, сколько ему лет? Сколько лет исчезли бесследно из его памяти? Паника овладела им, и Монк едва удержался от крика. Да помогите же мне кто-нибудь, скажите, кто я! Верните мне мою жизнь, верните мне меня!

Но мужчинам не положено кричать на людях; впрочем, им и в одиночестве кричать не положено. Весь в холодном поту, Монк лежал неподвижно, судорожно прижимая руки к телу. Ранкорн решит, что это боль, обыкновенная физическая боль. Монк не должен выдать ни намеком, что полностью утратил память. Его уволят со службы – и тогда прямая дорога в работный дом, к изматывающему, ежедневному, безнадежному и бессмысленному труду.

Он заставил себя вернуться к действительности.

– Больше трех недель?

– Да, – ответил Ранкорн. Затем откашлялся. Возможно, он был смущен. Что еще сказать человеку, который не помнит ни тебя, ни себя? Монк прекрасно его понимал.

– Мы еще вернемся к этому, – повторил Ранкорн. – Когда вы встанете на ноги и сможете снова начать работу. Вам, конечно, потребуется отпуск, чтобы восстановить силы. Возьмите неделю-другую. Но не больше. А затем явитесь в участок. Надеюсь, тогда все и прояснится.

– Да, – сказал Монк, но исключительно для того, чтобы успокоить Ранкорна. Сам он в это уже не верил.

Тремя днями позже Монк покинул больницу, сразу, как только поднялся с постели. В подобных заведениях лучше не задерживаться. И дело тут не только в экономии, просто больница – место опасное. Известно, что пациенты чаще умирают, подхватив у соседа по палате какую-нибудь заразу, нежели от своих собственных недугов или увечий. Во всяком случае, так уверял добродушный служитель – тот самый, что сообщил Монку его имя.

В это легко верилось. За несколько дней Уильям имел возможность наблюдать, как доктора переходят от страдающего лихорадкой к больному оспой, затем – к истекающим кровью жертвам несчастных случаев, и обратно. Заскорузлые бинты валялись на полу; прачки не успевали их отстирывать, хотя за свои жалкие гроши работали не покладая рук.

Честно говоря, бывало, что иногда по ошибке в палату принимали больных тифом, холерой или оспой. Впоследствии ошибка, конечно, исправлялась и бедняг отправляли на карантин в их собственные дома, где у них оставался выбор: умереть или с божьей помощью выжить. Таким образом, вред обществу наносился минимальный. Что означает черный флаг, болтающийся в конце улицы, было известно всем.

Ранкорн оставил Монку его плащ и цилиндр, тщательно вычищенные после несчастного случая. По крайней мере, вещи пришлись Уильяму впору, разве что плащ был слегка великоват; впрочем, это объяснялось нынешней худобой больного. Дело поправимое. Монк уже знал, что мужчина он крепкий, высокий, стройный, однако лица своего, старательно выбритого служителем, не видел еще ни разу. Он, правда, часто ощупывал лицо кончиками пальцев, когда никто не смотрел в его сторону. Крепкие кости, широкий рот – это пока все, что он мог сказать. Руки же гладкие, без мозолей, с черными волосками на тыльной стороне ладоней.

В карманах он обнаружил восемь шиллингов и одиннадцать пенсов. Должно быть, плату за лечение вычтут из его жалованья. Будем надеяться, что жалованье у него значительное… Кроме монет, Монк извлек из кармана носовой платок и конверт, на котором значилось его имя и адрес – Графтон-стрит, 27. В конверте был счет от портного.

Озираясь, Уильям стоял на больничном крыльце. Место было ему незнакомо. Денек выдался солнечный, пробегали быстрые облака, налетал теплый ветерок. Ярдах в пятидесяти располагался перекресток; там махал метлой мальчуган, убирая конский помет и прочий мусор. Прокатил экипаж, запряженный парой высоко ступающих гнедых лошадей.

Все еще чувствуя слабость, Монк сошел по лестнице и двинулся к главной улице. Прошло минут пять, прежде чем ему посчастливилось заметить свободный кэб. Он остановил экипаж и назвал вознице адрес. Откинувшись на сиденье, Уильям смотрел на улицы и площади, по которым они проезжали. То и дело мелькали встречные экипажи, кареты с ливрейными лакеями на запятках, а большей частью – кэбы, подводы, телеги. Монк видел лоточников и мелких торговцев; мужчину, продающего только что пойманных угрей, и другого – с горячими пирогами. Чуть дальше громко предлагали пудинг с изюмом. Выкрики звучали весьма соблазнительно; Уильям был голоден, но понятия не имел, сколько все это может стоить, поэтому остановить кэб так и не решился.

Мальчишки-газетчики тоже что-то выкрикивали, но что именно – трудно было разобрать сквозь стук подков. Одноногий калека продавал спички.

Уличные картинки были знакомы Монку, но гнездились они где-то очень глубоко в памяти. Названий улиц, например, он решительно не мог вспомнить.

Тоттенхэм-Корт-роуд. Весьма оживленное место: экипажи, телеги; женщины в широких юбках перешагивают через забитую мусором сточную канаву; двое подгулявших солдат в красных мундирах смотрят и смеются; рядом – цветочница и две прачки.

Кэб свернул на Графтон-стрит и остановился.

– Приехали, сэр. Номер двадцать семь.

– Благодарю вас.

Монк неуклюже выбрался из кэба, он был еще слишком слаб. Даже такое легкое усилие далось ему с трудом. Уильям не знал, сколько следует заплатить вознице, и протянул ему на ладони флорин [1], два шестипенсовика, пенни и полпенни.

Возница поколебался, затем выбрал шестипенсовик и полпенни, приподнял шляпу и, хлестнув вожжами по крупу лошади, уехал, оставив Монка на мостовой. А тот еще долго не мог ни на что решиться, объятый самым настоящим страхом. Он не имел ни малейшего понятия, что или кто ожидает его в этом доме.

Мимо прошли двое мужчин, поглядели удивленно. Должно быть, сочли его заблудившимся. Положение было дурацкое. Кто выйдет открывать на его стук? Кто-нибудь с ним знакомый? Если он здесь жил, все его должны знать. Да, но насколько близко? С кем он сейчас столкнется: с другом или просто с хозяином дома? Забавно, но Монк даже не знал, есть ли у него семья!

Впрочем, в этом случае близкие непременно навестили бы его в больнице, выяснив у того же Ранкорна, где сейчас находится их родственник. Или Монк был из тех людей, которые не способны вызвать любовь и довольствуются учтивостью сослуживцев? Ранкорн тоже приходил исключительно по долгу службы? А сам Монк – был ли он хорошим полицейским, мастером своего дела? Так любили его или нет? Стоп. Что за нелепая патетика!

Уильям заставил себя встряхнуться. Какое ребячество! Если бы у него была семья: жена, или брат, или сестра – Ранкорн бы сказал об этом. Монку предстояло расследовать собственную жизнь; ну что ж, на то он и сыщик. Он изучит каждый ее кусочек и соберет их вместе, чтобы получилась цельная картина. И начнет он с того, что постучит сейчас в эту коричневую потемневшую дверь.

Уильям поднял руку и резко постучал. Прошло несколько отчаянно долгих минут, после чего дверь отворилась. Открыла ее полная средних лет женщина в переднике. Густые и чистые волосы небрежно уложены на затылке, лицо – приветливое.

– Ну и дела! – воскликнула она. – Храни Господь мою душеньку, никак мистер Монк возвернулся? А я, главное, вот только утречком сегодня говорила мистеру Уорли: не объявится – значицца, надо сдавать комнаты. Неприятно, но жить-то надо. Да еще мистер Ранкорн пришел и говорит, что вы попали в такую котострофу, что весь побились и слегли в больницу… – Здесь она взялась одной рукой за голову. – Боже упаси там оказаться! Вы – первый человек, который вернулся оттеда своим ходом. Сказать по правде, я со дня на день ждала посыльного с запиской, что вы померли. – Она сочувственно осмотрела его. – Вы ужасно выглядите. Входите, я вас хоть накормлю как следует. Вы ж наверняка умираете с голоду; готова поклясться, что в последний раз вы как следует ели здесь. И, верно, холодно там было, особливо в последние дни. – Она повернулась, шурша бесчисленными юбками, и провела его в дом.

Коридором, стены которого были обшиты панелями и увешаны сентиментальными картинками, они прошли к лестнице и, поднявшись по ступеням, оказались на просторной площадке. Хозяйка сняла с пояса связку ключей и отомкнула одну из дверей.

– Свой ключ вы, верно, потеряли, иначе б не колотились на крыльце, так ведь?

– Мой ключ? – спросил Уильям, входя, и лишь потом сообразил, что вопрос выдает его с головой.

– Боже милосердный, конечно, чей же еще! – удивилась она. – Уж не думаете ли вы, что я днем и ночью бегаю вверх-вниз по лестнице, впуская и выпуская жильцов? Добрые христиане еще и спать должны иногда. Вы-то сами, прости Господи, живете, как язычник. Не иначе, потому как охотитесь за теми, кто еще хуже язычников. – Она снова оглядела Монка. – Нет, вы все-таки еще больны. Верно, расшиблись ужасть как. Посидите пока у себя, а я принесу вам поесть. – Она одернула фартук и фыркнула: – В больнице ведь за вами никто и не следил. По-моему, там половина народу мрет не от хвори, а от голода.

И, возмущенно передернув плечами под черной тафтой, хозяйка выплыла из комнаты, оставив дверь открытой.

Монк подошел и прикрыл дверь, после чего оглядел комнату. Она была просторной, обшитой темными коричневыми панелями и оклеенной зелеными обоями. Подержанная мебель. В центре – массивный дубовый стол и четыре стула – все в якобитском стиле [2], с гнутыми ножками на резных когтистых лапах. У дальней стенки располагался сервант, хотя совершенно непонятно, зачем он здесь был нужен; открыв его, Монк не обнаружил ни фарфора, ни ножей и вилок. Впрочем, в нижнем ящике лежали свежевыстиранные скатерть и салфетки. Еще в комнате было бюро с двумя тумбами, где скрывались плоские выдвижные ящички. У ближней стены в изящном книжном шкафу теснились тома. То ли шкаф был частью обстановки, то ли принадлежал самому Монку. На книги Уильям решил взглянуть чуть позже.

Окна были задернуты зеленоватыми плисовыми шторами с бахромой. Орнамент, украшающий газовые рожки, местами облупился от времени. Потертые подлокотники легких кожаных кресел, плоские подушки на диване. Потемневший, затоптанный ковер с некогда радующим глаз рисунком – фиолетовый, темно-синий в сочетании с лесной зеленью. На стенах – несколько ярких картин, над каминной полкой – девиз с устрашающим предупреждением: БОГ ВИДИТ ВСЕ.

Картины тоже принадлежат ему? Вряд ли, поскольку при виде их вопиющей слащавости Уильям невольно скорчил презрительную гримасу.

Что ж, удобная жилая комната, но какая-то безликая: нигде ни фотографий, ни сувениров – ничего, что могло бы поведать о личных пристрастиях жильца. Монк еще раз огляделся, но в памяти его так ничего и не шевельнулось.

И в спальне то же самое: удобная старая мебель, и более ничего примечательного. В центре – большая кровать с чистыми простынями и пуховым стеганым одеялом с оборками по краям. На туалетном столике – довольно изящный фарфоровый тазик и кувшин для воды. На высоком комоде – оправленный в серебро гребень.

Монк провел пальцем по дереву. Подушечка пальца осталась чистой. Надо полагать, миссис Уорли была хорошей хозяйкой.

Он уже собирался приступить к осмотру содержимого выдвижных ящиков, когда в комнате открылась дверь. Это вернулась миссис Уорли с подносом, на котором дымилось блюдо с бифштексом и почками, вареной капустой, морковью и фасолью. На другом блюде красовался пирог с заварным кремом.

– Вот, – с удовлетворением сказала миссис Уорли, ставя все это на стол. Особенно обрадовали Монка нож, вилка и стакан сидра. – Съешьте это, и вам сразу полегшает.

– Благодарю вас, миссис Уорли! – Признательность Уильяма была чистосердечной. Он давно уже не ел ничего по-настоящему вкусного.

– Это мой христианский долг, мистер Монк, – ответила она, слегка качнув головой. – И вы всегда платили за квартиру в срок. А теперь поешьте и ложитесь отдыхать. Это лучшее, что вы чичас можете сделать.

– А куда мне потом деть… – Уильям взглянул на поднос.

– Выставьте за дверь, как обычно! – сказала она, чуть приподняв брови. Затем посмотрела на Монка пристальней и вздохнула. – А если почувствуете себя ночью плохо, позовите – и я приду приглядеть за вами.

– Не надо, я не настолько слаб.

Она фыркнула, смерила его недоверчивым взглядом и вышла, звучно прикрыв за собой дверь. И тут только Монк понял, насколько он сейчас был невежлив. Хозяйка собиралась не спать из-за него ночь, а он, по сути, просто от нее отмахнулся. Причем нельзя сказать, что она была особо удивлена или обижена его поведением. Неужели он всегда отличался такой бесцеремонностью? За квартиру платил аккуратно – это она сказала сама. Стало быть, вполне нормальные отношения: жилец, не влезающий в долги, и хозяйка, заботящаяся о жильце по долгу доброй христианки. И только-то?

Не слишком-то привлекательная картина.

Уильям принялся за еду. Пища была простой, но отлично приготовленной. Щедрые порции также говорили в пользу миссис Уорли. В голове промелькнула тревожная мысль: а сколько ему платить за все эти удобства? Нет, надо как можно скорее восстановить силы. Чем раньше он вернется на службу, тем лучше. После намеков хозяйки и ответной бестактности Монка просить ее о кредите, по всей видимости, невозможно. Остается надеяться, что он не задолжал ей, пока лежал в больнице!

Расправившись с едой, Уильям выставил поднос за дверь и, вернувшись в комнату, сел в одно из кресел. Он собирался осмотреть содержимое ящичков бюро, но в кресле было так мягко и удобно, что Монка быстро сморил сон.

Проснулся он от холода и боли в боку. Встал, зажег газовые рожки. Тело по-прежнему ломило от усталости, и самое лучшее, что он мог сделать, это перебраться в постель и снова уснуть. Однако слишком велик был соблазн исследовать содержимое выдвижных ящичков и страх перед тем, что он там обнаружит.

Уильям зажег лампу над бюро. Доска с чернильницей, обтянутая кожей, и дюжина выдвижных ящичков.

Монк начал с верхнего левого. Должно быть, методичность давно вошла в его привычку. В ящичке лежали деловые бумаги, несколько газетных вырезок, где сообщалось о преступлениях, в основном зверских, и о блестящей работе полиции; три железнодорожных расписания и счета от портного.

От портного. Так вот на что он в основном тратил деньги! Надо будет взглянуть на гардероб – поинтересоваться собственными вкусами. Судя по счетам, костюмы он заказывал роскошные. Полицейский, желающий выглядеть джентльменом! Монк внезапно засмеялся: крысолов с претензиями – надо же! Довольно забавная фигура. Мысль была неприятна, и он ее отбросил.

В других ящиках лежали конверты, писчая бумага, и все отличного качества. А он, оказывается, тщеславен. Кому же он писал? Там же обнаружился сургуч, бечевка, перочинный нож, ножницы и еще масса подобных мелочей. Дойдя до десятого ящика, Монк наконец наткнулся на личную переписку. Послания были написаны одним и тем же почерком. Судя по старательно выведенным буквам, писал либо ребенок, либо не слишком грамотная особа. Других писем Монк не нашел. Либо ему больше никто не писал, либо он хранил только эти письма. Уильям вынул одно из конверта и разозлился, заметив, что руки его дрожат.

Письмо начиналось простым обращением «Дорогой Уильям», содержало одни лишь домашние новости и имело подпись: «Твоя любящая сестра Бет».

Монк отложил листок, круглые буквы горели перед глазами, он чувствовал радость, облегчение и, возможно, легкое разочарование. У него была сестра. Где-то жил человек, знавший о нем; мало того – любящий его. Он снова схватил письмо и, чуть не порвав его от нетерпения, перечитал. Незатейливое, доброе, оно было явно обращено к тому, в ком не уверены, о ком беспокоятся.

И при этом – ни намека на то, что сам Монк когда-либо отвечал на письма сестры. Неужели он не отправил ей ни единой весточки? Значит, и с этой женщиной он обращался с надменным равнодушием?

Что же он за человек? Должно существовать какое-то объяснение. Но как оправдать себя, если не помнишь ни единой детали из прошлого? Все равно что оказаться на скамье подсудимых, не позаботившись об адвокате. Монк взял конверт, но почему-то долго не решался взглянуть на обратный адрес. Наконец решился. К его удивлению, письмо было отправлено из графства Нортумберленд. Уильям несколько раз повторил это название вслух. Звучало знакомо – но не более того. Он подошел к книжному шкафу и, достав атлас, нашел эти места на карте. Оказалось, что его сестра живет на самом побережье, в маленькой рыбацкой деревушке.

Рыбацкая деревушка? Но что она там делает? Вышла замуж и уехала к морю? Фамилия на конверте – Баннермен. Или сам Монк родился в Нортумберленде, а потом уже перебрался в Лондон? Уильям снова засмеялся. Вот и обнаружилась причина его тщеславия. Сын рыбака из захолустья, пытающийся выглядеть лучше, чем он есть.

Когда? Когда он оттуда уехал?

И тут Монк осознал, что даже не знает, сколько ему лет. Он ведь еще ни разу не смотрел на себя в зеркало. Почему? Боялся посмотреть? Кому какая разница, как выглядит мужчина… Тем не менее Монк почувствовал легкую дрожь.

Он сглотнул и поднял с бюро масляную лампу. Затем прошел в спальню и поставил лампу на туалетный столик. Где-то здесь должно быть зеркало, и достаточно большое, чтобы бриться с его помощью.

Зеркало было укреплено на шарнире – вот почему он не заметил его сразу же рядом с оправленным в серебро гребнем. Монк поставил лампу и медленно наклонил зеркало.

Он увидел смуглое, крепкое, широкое лицо, нос с небольшой горбинкой, широкий рот. Верхняя губа заметно тоньше нижней. Чуть ниже рта – старый шрам. Серые глаза мерцают в свете лампы. Лицо сильного и неуживчивого человека. Если ему и свойствен юмор, то грубоватый – скорее от ума, чем от сердца. Что же касается возраста… Где-то между тридцатью пятью и сорока пятью годами.

Монк взял лампу и вернулся в комнату чуть ли не на ощупь, потому что перед глазами маячило только что увиденное в зеркале лицо. Не то чтобы оно было особенно неприятным, просто это было лицо незнакомца, сойтись с которым, судя по всему, нелегко.

На следующий день Уильям принял решение. Он поедет на север повидать сестру. По крайней мере, она сможет рассказать Монку о его детстве и о семье. Похоже, она еще питает к брату теплые чувства, заслуживает он того или нет. Утром Уильям написал ей письмо, где сообщил, что попал в катастрофу, но сейчас уже оправился и хотел бы приехать погостить немного, как только достаточно окрепнет для такого путешествия.

Среди прочего Монк обнаружил в бюро скромную сумму денег. Судя по всему, он был бережлив, если не считать расходов на портного. Висящие в гардеробе костюмы и впрямь поражали безупречностью покроя и качеством материи. Вероятно, деньги были отложены впрок, и Монк первым делом уплатил за квартиру на месяц вперед (минус расходы на еду, пока он будет отсутствовать) и сообщил миссис Уорли, что намерен навестить сестру в Нортумберленде.

– Хорошая мысль. – Она понимающе наклонила голову. – По мне, так вы давно должны были это сделать. Нет-нет, я не хочу вмешиваться в ваши дела, но это ужасно, что вы так давно у нее не были. А ведь она, бедняжка, пишет вам то и дело, хотя не помню такого случая, чтобы вы ей хоть раз ответили!

Она сунула деньги в карман и поглядела на Монка.

– Вы там за собой следите: ешьте вовремя и не связывайтесь со всякими преступниками. Оставьте их хоть на время в покое, здоровье дороже.

С этими напутственными словами миссис Уорли одернула передник и двинулась прочь, судя по звуку шагов, на кухню.

А четвертого августа Монк сел на лондонский поезд и приготовился к долгому путешествию.

Нортумберленд встретил его завыванием ветра над вересковыми пустошами. И все же было некое очарование в суровом сочетании скудной голой земли и клубящегося тучами неба. Впрочем, весьма вероятно, что в памяти Монка просто шевельнулись детские воспоминания об этом диком крае. С чемоданом в руке он долго стоял на станции, вглядываясь в холмы. Необходимо было найти какой-нибудь транспорт. До побережья, где располагалось нужное ему селение, было одиннадцать миль. Будь Монк здоров, он бы не отказался от пешей прогулки, но слабость еще давала о себе знать. Если вдохнуть поглубже, ребра отзывались болью, да и рука только еще срасталась.

Наконец удалось за солидную плату нанять тележку, запряженную пони. К радости Монка, возница знал, где живет сестра, и высадил его на узкой улочке прямо перед фасадом дома. Удаляясь, загремели по булыжникам колеса, и Уильямом овладели все те же страхи перед ожидающей его неизвестностью.

Он постучал и, не дождавшись ответа, хотел постучать снова, когда дверь отворилась и на пороге возникла моложавая приятная женщина. Черноволосая, несколько склонная к полноте. Широкие брови и скулы слегка напоминали брови и скулы самого Монка. Голубые глаза, прямой без горбинки нос, да и губы гораздо мягче и добрее. Вне всякого сомнения, это была его сестра Бет. Не дай бог, если он ошибся!

– Бет! – Он раскрыл объятия.

Ее лицо вспыхнуло восторженной улыбкой.

– Уильям! Я тебя еле узнала, ты так изменился! Мы получили твое письмо, ты попал в катастрофу, страшно расшибся. Мы и не ждали тебя так скоро… – Она покраснела. – Но мы, конечно же, рады тебя видеть!

Она говорила с напевным нортумберлендским акцентом. Речь ее звучала приятно, но было ли это связано с воспоминаниями детства, Монк опять-таки не мог сказать.

– Уильям! – Бет всмотрелась. – Заходи, ты же устал с дороги и, наверное, голоден. – Она взяла его за руку и ввела в дом.

Монк подчинился, облегченно улыбаясь. Его узнали. На него не обижались за долгое отсутствие и молчание. Естественная реакция сестры избавила его от долгих объяснений. И он действительно был голоден.

В маленькой чистенькой кухне стоял выскобленный добела стол. Здесь пахло свежей выпечкой, жареной рыбой и морской солью. И хотя воспоминания молчали по-прежнему, Монк впервые с момента выхода из больницы почувствовал себя спокойно.

За едой он поведал сестре все, что знал о несчастном случае, додумывая подробности, чтобы повествование не выглядело слишком голым. Бет слушала, продолжая хлопотать у плиты, затем нагрела утюг и начала гладить детскую одежду и мужскую воскресную рубашку. Ни разу она не выказала ни удивления, ни недоверия. А может быть, Лондон представлялся ей миром, где живут люди, настолько загадочные, что даже и не стоит пытаться их понять…

Уже наступили поздние летние сумерки, когда вернулся муж – широкоплечий белокурый мужчина с добрым обветренным лицом. Его серые глаза, казалось, таили в себе оттенок морской волны. Он удивился и обрадовался гостю, внезапное вторжение не вызвало у него ни малейшего недовольства.

Никто не лез к Монку с расспросами, даже прибежавшие с улицы ребятишки, и он невольно почувствовал некую отчужденность. Когда-то он покинул этот мир, и вернуться сюда ему уже было не суждено.

Сменялись дни – то теплые, золотисто-солнечные, то ненастные, штормовые. Монк выходил гулять на берег, и ветер трепал ему волосы, бил в лицо; пугало и завораживало бурное море. Беспристрастное и безразличное к чужим страданиям, оно не имело ничего общего с людьми.

Прошла неделя. Силы помаленьку возвращались к Монку. И вот однажды случилась беда. Была ненастная ночь, за окнами бушевал штормовой ветер, когда снаружи послышались крики и кто-то забарабанил в дверь.

Роб Баннермен мгновенно проснулся и вскоре появился уже одетый, в морских ботинках и с масляной лампой в руке. Монк ничего не понимал, пока вслед за Бет не припал к окну, за которым роились огни фонарей и мелькали среди дождя людские силуэты. Он инстинктивно обнял сестру за плечи, и тут же почувствовал, как напряжено все ее тело. Шепотом, готовым сорваться в плач, Бет молилась.

Роб уже выбежал из дому. Не сказав ни слова, лишь прикоснувшись на прощание к руке жены.

Кораблекрушение. Какое-то судно было выброшено ветром на скалы, и бог знает сколько несчастных, захлестываемых волнами, цеплялись сейчас за разбитую палубу.

Быстро оправившись от потрясения, Бет велела Монку помочь ей и принялась собирать одеяла и разводить огонь, чтобы принять тех, кого с божьей помощью удастся спасти.

Ночь выдалась трудная, спасательные лодки с гребцами, связанными друг с другом веревками, непрерывно сновали туда и обратно. Тридцать пять человек удалось доставить на берег, десятеро утонули. Уцелевших развели по нескольким домам селения. Бледные продрогшие люди теснились в маленькой кухне. Бет и Монк разливали горячий суп и всячески пытались их ободрить.

Для спасенных не жалели ничего. Бет доставала из кладовых припасы, даже не думая о том, что ее семья будет есть завтра. Чтобы согреть несчастных, в ход шел каждый сухой лоскут.

В углу сидела женщина, только что потерявшая мужа. Горе ее было столь велико, что она даже не могла плакать. Монк видел, как Бет, чье лицо в эти минуты искреннего сострадания было прекрасным, отогревала в ладонях ее замерзшие руки и успокаивала – ласково, словно ребенка.

И Монк внезапно ощутил приступ одиночества, он почувствовал себя пришельцем, случайно оказавшимся причастным к чужому горю. Ему не удавалось даже вспомнить, случалось ли с ним нечто подобное в прошлом. Смог бы он, как Роб Баннермен, не колеблясь рискнуть своей жизнью ради спасения этих людей? Хватило бы у него на это мужества и самоотверженности? Есть ли вообще что-то, чем он мог бы гордиться?

Монк не мог ответить на эти вопросы…

Но момент слабости уже миновал, да и не время было предаваться сомнениям. Уильям склонился над дрожащим от страха и холода ребенком, завернул его поплотнее в теплое одеяло и прижал к себе, гладя и успокаивая малыша, как испуганного зверька.

К утру все было кончено. Шторм еще не унялся, но уже вернулся Роб, слишком усталый, чтобы вымолвить хоть слово. Он просто сбросил мокрую одежду в кухне и ушел спать.

Неделю спустя Монк почувствовал себя вполне выздоровевшим. Беспокоили его только сновидения, ночные кошмары, связанные со страхом, резкой болью, страшным ударом. Он просыпался, задохнувшийся, с бешено колотящимся сердцем – и ничего не мог вспомнить. Пора было возвращаться в Лондон. Он нашел здесь свое давнее прошлое, не больше. Бет могла рассказать Монку лишь о его детстве. Слишком уж давно они не виделись – восемь лет. В редких письмах он отделывался банальностями, новостями, которые сестра с таким же успехом могла почерпнуть из газетных хроник, а о себе не писал почти ничего. Это открытие не делало Монку чести. То ли он был слишком увлечен своей работой, то ли испытывал нужду в деньгах. Уильям цеплялся за эти оправдания, однако сумма, найденная им в ящичке бюро на Графтон-стрит, свидетельствовала об ином.

Монк так и не понял, что же он за человек, так и не нашел объяснений своей замкнутости и нелюдимости.

Он попрощался с сестрой и Робом, неловко поблагодарил их за гостеприимство, чем смутил обоих, да и сам смутился. Видимо, свое радушие они считали вполне естественным. Иначе и быть не могло. Но благодарил он их от души – ведь, в сущности, они приняли в свой дом незнакомца и отнеслись к нему с незаслуженным доверием.

Лондон показался ему огромным, грязным и равнодушным. Покинув вагон на закопченной станции, Монк взял кэб и велел ехать на Графтон-стрит. Поприветствовав миссис Уорли, он поднялся к себе и переоделся, намереваясь сразу же отправиться в полицейский участок, упомянутый Ранкорном в разговоре со служителем. После визита к Бет и Робу Уильям чувствовал себя поувереннее, и все же прекрасно сознавал, что перед ним лежит неизвестный ему мир, где каждый шаг сулит неприятные сюрпризы.

Выбравшись из экипажа и расплатившись с возницей, Монк помедлил. Полицейский участок был совершенно ему не знаком. Ни единого воспоминания не шевельнулось в его душе при взгляде на этот дом. Наконец он открыл дверь и вошел. Дежурный сержант за столом поднял голову и встал навстречу.

– Добрый день, мистер Монк. – Полицейский был удивлен, но не обрадован. – Вот ведь несчастье-то, а? Но теперь, надеюсь, вам получше, сэр?

В голосе его звучала некая опаска. Монк взглянул на сержанта. Сорокалетний круглолицый мужчина из тех, с кем легко завязать дружбу и еще легче одернуть, оборвать. Кажется, именно последнего дежурный и ждал от Монка.

– Да, благодарю вас. – Имени сержанта Уильям, естественно, не помнил.

– Вас хотел видеть мистер Ранкорн, сэр. – Похоже, сержант не заметил никаких изменений в поведении сыщика.

– Да, если он у себя…

Сержант отступил, пропуская Монка. Но тот понятия не имел, куда теперь следует идти. Совершенно дурацкое положение. Не хватало только вызвать подозрения у дежурного.

– С вами все в порядке, сэр? – встревоженно осведомился сержант.

– Да… А что, мистер Ранкорн по-прежнему… – Монк окинул взглядом помещение и брякнул наобум: – …В кабинете наверху?

– Да, сэр, как всегда.

– Благодарю вас. – И, чувствуя себя последним идиотом, Уильям двинулся вверх по лестнице.

Ранкорн обретался в первой комнате по коридору. Монк постучал и вошел. Кабинет оказался мрачным и заваленным бумагами, но довольно удобным, несмотря на скудность казенной обстановки. На стенах шипели газовые лампы. Сам Ранкорн сидел за большим столом и грыз карандаш.

– А! – сказал он с удовлетворением, стоило Монку появиться в дверях. – Готовы приступить к работе, не так ли? Что ж, вовремя. Лучшее лекарство для мужчины – работа. Ну, садитесь, садитесь. Думаю, лучше будет, если вы присядете.

Монк подчинился, чувствуя себя при этом несколько напряженно. Казалось, его хриплое дыхание заглушает шипение газовых ламп.

– Отлично, отлично, – продолжал Ранкорн. – Груда дел, как всегда. Держу пари, что в некоторых районах города больше краж, чем покупок. – Он отодвинул кипу бумаг и отправил карандаш на место. – Да еще эти кринолины!.. Их как будто нарочно для воровок придумали. Под такими широкими юбками можно спрятать что хочешь. Но это все не для вас – слишком мелкие случаи. А вот это дельце вам как раз будет по зубам. – Он невесело усмехнулся.

Монк ждал.

– Мерзкое убийство. – Ранкорн откинулся в кресле и взглянул Монку в глаза. – Так ничего и не удалось выяснить, хотя, видит Бог, пытались. Расследование вел Лэмб. Бедняга слег в постель от этого дела. Ознакомьтесь, посмотрите, может у вас что получится.

– А кто был убит? – спросил Монк. – И когда?

– Малый по имени Джослин Грей, младший брат лорда Шелбурна, так что, сами видите, дело серьезное и щекотливое. – Он по-прежнему не сводил глаз с Монка. – Когда? Ну, вот с этим сложнее всего… Давно. Чуть ли не шесть недель назад – как раз когда вы угодили в катастрофу. Ужасная ночь, гроза, ветер с дождем… Видимо, какой-то мерзавец пробрался в дом, но был обнаружен хозяином и зверски его прикончил. Газеты, конечно, рвут и мечут, взывают к правосудию, вопрошают, куда катится мир, чем занимается полиция и так далее. Я передам вам все, что успел сделать бедняга Лэмб, и откомандирую в помощь хорошего парня. Зовут его Ивэн, Джон Ивэн. Он как раз работал с Лэмбом, пока тот не свалился. Взгляните, может, что и получится. Надо заткнуть рты газетчикам!

– Да, сэр. – Монк встал. – Где сейчас находится мистер Ивэн?

– Где-то бегает. По простывшему следу… И начните-ка вы завтра с утра, сегодня уже поздно. Последний вольный денек, а? Проведите его как следует, завтра вам придется трудиться, как землекопу!

– Да, сэр.

Уильям откланялся и вышел. На улице уже стемнело, ветер был насыщен запахом близкого дождя. Монк знал, куда он сейчас идет, знал, что будет делать завтра, а самое главное – знал теперь свою цель.

Глава 2

На следующий день Монк пришел пораньше – встретиться с Джоном Ивэном и изучить, что же все-таки удалось выяснить Лэмбу по делу об убийстве Джослина Грея, брата лорда Шелбурна.

Уильяма тревожили нехорошие предчувствия. Все, что он узнал о себе самом, было довольно банально; такое можно выяснить о ком угодно за пять минут: честолюбив (явное свидетельство чему – его гардероб) и бесцеремонен с людьми (недаром дежурный сержант занервничал, едва завидев Монка). Однако теплые воспоминания о Нортумберленде внушали уверенность в своих силах. Кроме того, он должен работать! Тех денег, что он обнаружил в своем бюро, надолго не хватит.

Джон Ивэн оказался высоким молодым человеком, худощавым, чтобы не сказать хрупким; однако, присмотревшись, Монк отметил, что коллега его крепок и жилист. Одет он был элегантно, но не вызывающе. Тонкие черты лица, волосы цвета темного меда зачесаны назад. Джон Ивэн производил впечатление умного малого; это и привлекало, и беспокоило Монка. Не так представлял он себе своего будущего напарника.

Однако выбора не было. Ранкорн представил их друг другу и шлепнул кипу бумаг на большой исцарапанный стол в кабинете Монка, загроможденном стеллажами и шкафами. Единственное окно смотрело в переулок. На истертом лысом ковре, едва прикрывающем доски пола, стояли два стула с кожаными сиденьями. Ранкорн вышел, оставив сыщиков одних.

Ивэн поколебался немного, явно не желая брать инициативу на себя, но, заметив, что Монк тоже не торопится начать разговор, ткнул длинным пальцем в кипу бумаг.

– Здесь все показания свидетелей, сэр. Боюсь, правда, что проку от них будет маловато.

Уильям сказал первое, что пришло на ум:

– Вы присутствовали, когда мистер Лэмб снимал эти показания?

– Да, сэр, если не считать показаний метельщика. Я в то время разыскивал возницу.

– Возницу? – На секунду у Монка появилась надежда, что кто-то все-таки видел убийцу, если тот воспользовался кэбом. Но надежда умерла так же быстро, как и возникла. Вряд ли они возились бы с этим делом шесть недель, будь им известна внешность убийцы. Кроме того, Ранкорн вручил ему дело не только с вызовом, но еще и с каким-то извращенным удовольствием.

– Возницу, доставившего майора Грея домой, сэр, – пояснил Ивэн, как бы извиняясь.

– О! – Монк чуть было не спросил, есть ли что-нибудь ценное в показаниях этого возницы, но сообразил, что все бумаги – перед ним. Уильям взял первый лист и стал читать. Ивэн молча ждал, когда он закончит.

Аккуратным разборчивым почерком в верхней части листа было выведено: «Показания Мэри Энн Браун, уличной торговки шнурками и лентами». Грамматику, как и некоторые ошибки произношения, мистер Лэмб, надо полагать, в процессе записи чуть исправлял, и все равно в показаниях свидетельницы ясно был различим уличный говорок.

«Стояла я где всегда, на Даути-стрит, неподалеку от Мекленбург-сквер, на углу, там такие леди живут, что им завсегда нужны ленты, шнурки и все прочее».

Вопрос мистера Лэмба: «Следовательно, вы находились там около шести часов вечера?»

«Да, верно, так, только я за временем-то особенно не слежу, часов у меня нету. Но как тот джентльмен, которого убили, приехал, я видела. Вот ужас, уже и благородным спасения нет!»

«Вы видели приезд майора Грея?»

«Да, сэр. Приехал – весь такой счастливый, шикарный».

«Он был один?»

«Да, сэр, один».

«Он сразу вошел в дом? После того, как расплатился с возницей, конечно».

«Да, сэр, так сразу и вошел».

«В какое время вы покинули Мекленбург-сквер?»

«Точно не скажу, не знаю. Но я слыхала, как на Сент-Марке колокол пробил четверть, а потом ушла».

«Домой?»

«Да, сэр».

«И как далеко ваш дом находится от Мекленбург-сквер?»

«Да около мили».

«Где вы живете?»

«За Пентонвилл-роуд, сэр».

«Полчаса ходьбы?»

«Господь с вами, нет, сэр, четверть часа от силы. Было слишком мокро, чтобы торчать на углу. Кроме того, час поздний, девушку могут неправильно понять…»

«Совершенно верно. Значит, вы покинули Мекленбург-сквер около семи часов вечера?»

«Примерно так».

«Видели вы еще кого-нибудь, входящего в дом номер шесть после майора Грея?»

«Да, сэр, был еще один джентльмен в черном пальто с большим меховым воротником».

Далее в скобках было помечено, что имелся в виду один из жильцов дома, лицо вне подозрений.

Внизу тем же аккуратным почерком было выведено имя Мэри Энн Браун, рядом вместо подписи красовался корявый крест.

Монк отложил лист. Пожалуй, показания свидетельницы и впрямь ценности не представляли. Вряд ли Джослин Грей вошел в дом почти одновременно с убийцей. Однако преступление было совершено в июле, когда до девяти вечера еще светло. Злоумышленник, идя на убийство или хотя бы на грабеж, разумеется, не захочет, чтобы его кто-нибудь увидел рядом с будущей жертвой.

Ивэн стоял у окна и молча наблюдал за Монком, не обращая внимания на уличный гомон, вопли кучеров, крики торговцев, визг и грохот колес.

Монк взял следующий лист. Это были показания Альфреда Крессента, одиннадцатилетнего мальчика, подметавшего мостовую на углу Мекленбург-сквер и Даути-стрит. Показания мало чем отличались от предыдущих, с той лишь разницей, что свидетель покинул Даути-стрит на полчаса позже, чем продавщица лент.

Возница утверждал, что Грей нанял его возле офицерского клуба около шести часов и сразу велел ехать на Мекленбург-сквер. Седок оказался неразговорчивым; обронил лишь несколько слов относительно погоды, которая тогда и впрямь стояла скверная, да пожелал, расплачиваясь, доброй ночи. Никаких особо подозрительных личностей в окрестностях Гилфорд-стрит или Мекленбург-сквер возница не заметил – лишь нескольких мужчин невзрачной внешности, которые могли быть как мелкими клерками, возвращающимися домой после изнурительного рабочего дня, так и карманниками, выслеживающими очередного простака. Показания его также мало что могли дать следствию.

Монк присоединил лист к первым двум и, подняв глаза, заметил, что Ивэн по-прежнему глядит на него с мягкой извиняющейся улыбкой. Уильяму нравился этот молодой человек, а впрочем, возможно, ему просто захотелось чисто человеческой поддержки, более глубокой, чем «христианский долг» миссис Уорли. Дружил ли Монк с кем-нибудь? Если да, то где его друзья? Почему никто даже не заглянул к нему по возвращении? Ведь он и писем ни от кого не получал… Ответ был очевиден и неприятен: Монк не дружил ни с кем. Умный, честолюбивый сыщик, ни к кому никогда не обращавшийся за помощью. Вот и теперь он не имел права выказать слабость перед Ивэном.

– Остальные показания – в том же роде? – спросил Уильям.

– В общем, да, – ответил Ивэн, почтительно выпрямляясь. – Никто не видел и не слышал ничего такого, что хотя бы позволило нам точно определить время и обстоятельства убийства. Мы пока даже мотива не знаем.

Монк был озадачен. Мысли его вернулись в профессиональное русло.

– Так это был не грабеж? – спросил он.

Ивэн покачал головой и слегка пожал плечами. Он обладал врожденным изяществом, к которому стремился Монк и которого напрочь был лишен Ранкорн.

– Нет, хотя преступник мог просто испугаться и убежать, – ответил Ивэн. – Деньги в кошельке Грея остались нетронутыми, да и в комнате было немало ценных вещиц. Единственная зацепка: мы не нашли на убитом часов. У таких джентльменов обычно бывают хорошие часы с гравировкой. Кроме того, он носил цепочку.

Монк присел на краешек стола.

– А заложить он их не мог? – спросил он. – Кто-нибудь видел у него эти часы?

Вопрос был сильный, и задал его Уильям чисто по наитию. Даже самые респектабельные люди подчас испытывают нехватку денег, одеваются и обедают в долг, но тщательно это скрывают. Как Монк вообще додумался спросить об этом? Возможно, его профессиональные навыки въелись в него глубже, чем воспоминания.

Ивэн порозовел, карие глаза смотрели смущенно.

– Боюсь, что этого мы так и не выяснили, сэр. Я имею в виду: люди, которых мы опрашивали, относительно часов не смогли припомнить ничего определенного. Внятного описания нет. Квитанции на часы мы тоже не нашли, но на всякий случай проверили местные ломбарды.

– И ничего?

Ивэн покачал головой.

– Ничего.

– То есть мы не узнаем эти часы, даже если они нам подвернутся? – растерянно сказал Монк и указал на дверь. – Входит сюда, поигрывая ими, какой-нибудь мошенник – а нам и невдомек! Однако, думаю, убийца просто выбросил их в реку, как только вокруг этого дела поднялся шум. Если нет – то он ненормальный. – Монк снова взглянул на кипу бумаг. – Что там еще?

Следующий лист содержал скупые и колкие показания соседа, некоего Альберта Скарсдейла. Джентльмен был явно шокирован поведением Грея, позволившего себе такую неприличную выходку, как быть убитым на Мекленбург-сквер. Свидетель был, видимо, убежден, что чем меньше он скажет об этом деле, тем скорее о нем забудут, а значит, избавят его от грязных подробностей.

Скарсдейл допускал, что ему показалось, будто он слышит некий шум между своими апартаментами и апартаментами Грея около восьми вечера, а затем и без четверти десять. Он не может сказать, были ли это два визитера или один и тот же. По правде говоря, он даже не может поклясться, что услышанный им шум не производило какое-либо животное – кот привратника, например. Причиной шума мог также быть мальчишка-посыльный – да и просто кто угодно. И вообще – он был занят собственными делами и не отвлекался по пустякам. Показания завершались сложной вычурной подписью свидетеля.

Монк взглянул на Ивэна, все еще стоящего у окна.

– Этот мистер Скарсдейл крутится, как мелкий мошенник, – сухо заметил он.

– Совершенно верно, сэр, – согласился Ивэн, улыбнувшись одними глазами. – Скандал привлек внимание самых разных людей к этому дому и сильно повредил репутации жильцов.

– Репутации тех, кто строит из себя джентльменов, – жестко заключил Уильям.

Ивэн притворился, что не понял.

– Строит из себя джентльмена, сэр?

Монк ответил раньше, чем успел обдумать свой ответ.

– Конечно. Тот, кто уверен в своем общественном положении, вряд ли будет сильно озабочен скандалом по соседству, если тот не затрагивает его лично. Кстати, свидетель был близко знаком с Греем?

– Нет, сэр, – сказал Ивэн. Он уже уловил мысль Монка: надо полагать, Грей при жизни явно пренебрегал Скарсдейлом. – Нет, он отрицал свое знакомство с покойным. И, если он не лжет, то получается нечто странное. Два джентльмена живут рядом и даже не разговаривают друг с другом…

Но Уильям решил не отвлекаться.

– Это мы рассмотрим подробнее чуть позже. – Он снова взглянул на бумаги. – Что там еще ценного? – Затем перевел взгляд на Ивэна. – Кстати, кто обнаружил труп?

Ивэн шагнул к столу и, выбрав из кипы два листа, протянул их Монку.

– Уборщица и привратник, сэр. Их показания совпадают, разве что привратнику пришлось говорить чуть больше – мы расспрашивали его еще и относительно вечера.

– Относительно вечера? – не понял Монк.

Ивен покраснел, раздосадованный тем, что не смог выразиться достаточно ясно.

– Все обнаружилось лишь утром, когда пришла уборщица – она же и кухарка – и не смогла войти. Грей не доверял ей ключи; он впускал ее сам, а собираясь отлучиться, передавал распоряжения через привратника.

– Понятно. И как часто он отлучался таким образом? Полагаю, нам известно, куда он обычно исчезал? – В голосе Монка сами собой прорезались начальственные нотки.

– Как правило, он уезжал на уикенд, насколько известно тому же привратнику. Или гостил неделю-другую в чьем-нибудь загородном доме. Смотря по сезону.

– И что же случилось, когда пришла миссис… как ее?

Ивэн уже стоял почти навытяжку.

– Хаггинс. Она три раза постучала в дверь и, не дождавшись ответа, пошла к привратнику Гримуэйду за запиской. Тот сказал ей, что Грей вчера пришел домой и с тех пор еще не показывался, так что ей лучше вернуться, постучать снова. Возможно, Грей принимал ванну или еще спал, а теперь ждет ее на лестнице.

– Но его там, конечно, не было, – зачем-то вставил Монк.

– Да. Миссис Хаггинс вернулась спустя несколько минут, встревоженная и возбужденная – эта женщина вообще обожает драматические эффекты, – и потребовала от привратника решительных действий. К бесконечному своему удовольствию, – Ивэн слабо улыбнулся, – она заявила, что Грей наверняка лежит мертвый в луже крови и надо вызывать полицию. Она рассказывала мне об этом своем пророчестве не менее дюжины раз. – Он скроил гримасу. – В течение четверти часа я пытался ее остановить, но она уже почувствовала вкус славы. Теперь о ней говорят и в прессе, и в трактирах.

Монк тоже невольно улыбнулся.

– Теперь ее полгода будут потчевать джином в обмен на этот душераздирающий рассказ, – сказал он. – Стало быть, Гримуэйд пошел с ней и открыл дверь?

– Да, конечно, хозяйским ключом.

– И что они обнаружили? Поточнее.

Ивэн сосредоточился, причем Уильям не был уверен, вспоминает его помощник показания свидетелей или же собственные впечатления.

– В прихожей все было в порядке, – начал Ивэн. – Все вещи располагались на своих обычных местах: вешалка, стойка для тростей и зонтиков, подставка для обуви, столик для визитных карточек. Пожалуй, всё. Дверь из прихожей ведет прямиком в гостиную, спальня находится чуть дальше. – По лицу молодого человека пробежала тень, и он оперся на подоконник. – Зато в следующей комнате все было перевернуто вверх дном. Шторы задернуты, газ еще горел, хотя дело уже было днем. Сам Грей лежал наполовину на полу, наполовину на перевернутом кресле. Все было залито кровью… Должен сказать, – продолжал он не без волнения, – что такого зверства я еще не видел. Мужчину забили до смерти каким-то тонким предметом, я имею в виду – не дубинкой. Несомненно, была драка. Столик перевернут, одна ножка сломана. Безделушки сброшены на пол, одно из кресел опрокинуто – то самое, на котором лежало тело. – Ивэн нахмурился, лицо его несколько побледнело. – В других комнатах беспорядка не обнаружилось. – Он развел руками. – Когда нам удалось привести в чувство миссис Хаггинс, она осмотрела кухню и спальню. По ее словам, все как стояло, так и стоит на своих местах.

Монк глубоко вздохнул и задумался. Он должен был сейчас сказать что-то мудрое. Похоже, Ивэн ждал от него именно этого.

– То есть у Грея в тот вечер был гость, – произнес он куда менее уверенно, чем хотелось бы. – Гость поссорился с хозяином, а может, просто напал. Произошла яростная драка – и Грей был убит.

– Похоже на то, – снова выпрямляясь, согласился Ивэн. – Ничего другого мы предположить не смогли. Нам даже не известно, знаком был убийца Грею или нет.

– Никаких следов взлома?

– Нет, сэр. Да и вряд ли какой-нибудь взломщик займется дверью, если в доме горит свет.

– Да. – Монк мысленно обругал себя за идиотское предположение. Или он всегда был таким дураком? Во всяком случае, Ивэн даже не удивился его вопросу. Хорошее воспитание? Или просто боится поссориться с начальством? – Да, конечно, – произнес он вслух. – При условии, что убийца не включил свет сам, чтобы сбить нас с толку.

– Вряд ли, сэр. Будь он столь хладнокровен, он забрал бы ценности. А ведь даже деньги в кошельке Грея остались нетронутыми.

Монку нечего было ответить. Он вздохнул, сел за стол и, не предлагая Ивэну также присесть, углубился в показания привратника.

Лэмб подробно расспросил свидетеля обо всех посетителях, будь то слуги, мальчишки-посыльные или даже бродяги. Гримуэйд был не на шутку обижен. Мальчишки-посыльные имеют дело с самим привратником; что же касается бродяг, то этих грязных тварей и близко нельзя подпускать к порядочному дому. Гримуэйд клялся, что в тот вечер посетителей было всего двое – мимо него просто невозможно проскользнуть незамеченным. Первым посетителем была дама, явившаяся около восьми часов, но ему не хотелось бы называть того, к кому она приходила. Достаточно сказать, что не к майору Грею. Да и вряд ли столь хрупкое создание могло нанести покойному такие страшные раны. Второй посетитель – мужчина, гость мистера Йитса, и Гримуэйд сам проводил его до нужной двери.

Кто бы ни убил Грея, он либо использовал других посетителей в качестве подсадной утки, чтобы незаметно проскользнуть в дом, либо скрывался в самом здании – выводы напрашивались сами собой.

Монк отложил лист. С Гримуэйдом надо побеседовать еще раз и уточнить до минуты время прибытия и ухода гостей.

Ивэн присел на подоконник.

Показания болтливой миссис Хаггинс Монк прочел лишь потому, что ему требовалось время поразмыслить.

Наконец он добрался до последнего листа, медицинского свидетельства – самого неприятного и самого необходимого документа. Лист был исписан мелким, четким, округлым почерком. Монку вдруг представился крохотный доктор в круглых очках и с чистенькими пальчиками. Разыгралось воображение или он на самом деле знал этого доктора?

Отчет был составлен столь бесстрастно, что, казалось, Джослин Грей интересует доктора лишь как представитель вида, но ни в коем случае не как человек, внезапно и жестоко вырванный из жизни, и в те несколько минут, которые столь бесстрастно реконструировались на бумаге, испытавший дикий ужас и мучительную боль.

Осмотр тела производился в половине десятого утра. Тридцатилетний мужчина, тонкий в кости, но хорошо упитанный, не переносивший никогда серьезных болезней. Единственное повреждение – шрам на правой ноге; неглубокая рана, полученная пять-шесть месяцев назад и, возможно, послужившая причиной хромоты. Смерть наступила восемь-двенадцать часов назад; с большей точностью определить время доктор не решался. Причина смерти очевидна: нанесение множественных сильных ударов по голове и по плечам длинным тонким орудием. Предположительно, тростью или стеком.

Монк отложил рапорт. Бесстрастный точный язык медицинского свидетельства, как ни странно, вызвал в его воображении подробную картину места преступления: кислый запах крови и жужжание мух. Часто ли ему приходилось раньше расследовать убийства? Трудно сказать.

– Скверное дело, – пробормотал он, не глядя на Ивэна.

– Скверное, – согласился тот, кивнув. – Газеты много о нем шумели. Ругали нас за то, что никак не можем найти убийцу. Публика, конечно, была взбудоражена. Если уж на Мекленбург-сквер происходят убийства, то где же тогда можно чувствовать себя в безопасности? Вдобавок ко всему Джослин Грей – симпатичный безобидный джентльмен из хорошей семьи, отставной офицер. Воевал в Крыму, был на хорошем счету, видел знаменитую атаку легкой бригады, получил ранение под Севастополем. – Лицо Ивэна выразило жалость и растерянность. – Многие считают, что государство в долгу перед покойным, пока преступник не схвачен. Я понимаю, что это не так, – поспешил добавить он, – но газетчики внушили публике именно такие мысли… Мы до сих пор топчемся на месте. От свидетелей, как видите, толку мало. Я могу предъявить сейчас вещественные доказательства, их немного. А потом, если не возражаете, мы можем побывать на месте преступления.

Монк поднялся.

– Да, так и сделаем. Никогда не знаешь, что именно натолкнет на правильную мысль.

Но в глубине души Монк и сам не верил в свои слова. Если ни Лэмб, ни этот изящный проницательный юноша не достигли успеха, то вряд ли это удастся ему. Поражение было неотвратимым. Такое впечатление, что Ранкорн навязал ему это дело, зная, насколько оно безнадежно. Может, они с Ранкорном были старыми врагами? Вполне возможно. То, что Монк уже узнал о себе и о своем прошлом, в восторг его не приводило. Честно говоря, Ивэн нравился ему больше, чем он сам.

Уильям полагал, что пока успешно скрывает потерю памяти. Но что, если Ранкорн раскусил его? Возможно, в прошлом таилась обида, которую он нанес Ранкорну, и вот теперь тот нашел способ свести с ним счеты. Неужели у Монка в этой жизни были одни лишь враги и ни одного друга? Влюблялся ли он хоть раз? Даже на этот вопрос Уильям не знал ответа.

Монк шел вслед за стремительно вышагивающим Ивэном и думал, что вот с этим-то человеком он был бы не прочь подружиться. Но полное незнание окружающего мира сковывало его. Каждый шаг мог оказаться шагом в трясину, везде мерещились западни и ловушки. Приходилось действовать автоматически, полагаясь на инстинкт и укоренившиеся привычки.

Вещественных доказательств и впрямь оказалось немного – бесхозные предметы, разложенные, как в привокзальном бюро находок. Жалкие и приводящие в замешательство останки чьей-то жизни, которые теперь поражают своей бессмысленностью. Не так ли и он затерялся на Графтон-стрит – забытый предмет, чья история стерлась из памяти. Монк начал осмотр с одежды. Прекрасного покроя панталоны из превосходной материи были обильно испятнаны кровью. Лакированные башмаки – совсем новые, с нестершимися подошвами. Свежая смена нижнего белья, опять-таки испорченная кровавыми пятнами, как и сюртук с разорванным рукавом. Все эти вещи говорили лишь о сложении, да еще, пожалуй, о безупречном вкусе и приличном состоянии Джослина Грея.

Монк осмотрел одежду и повернулся к Ивэну.

– Не очень обнадеживающе, не так ли, сэр? – Ивэн смотрел на вещественные доказательства с легким отвращением. Кроме того, в глазах помощника Монк увидел жалость. Не слишком ли этот юноша чувствителен для полицейского?

– Да, не очень, – сухо согласился Уильям. – Это все?

– Нет, еще оружие, сэр. – Ивэн нагнулся и поднял тяжелую трость черного дерева, густо покрытую засохшей кровью и прилипшими волосами.

Монк вздрогнул. Возможно, привычка к подобным вещам покинула его вместе с памятью.

– Ужасно. – Не сводя карих глаз с Монка, Ивэн поджал губы.

Тот смутился. Гримаска подчиненного, конечно, могла означать и жалость к убитому, и отвращение к орудию убийства, но не исключено, что Ивэн выразил таким образом удивление внезапной брезгливости старшего офицера. Монк заставил себя взять трость в руки. Она оказалась неожиданно тяжелой.

– Боевое ранение, – пояснил Ивэн, по-прежнему глядя на Монка. – Свидетели утверждают, что он в самом деле при ходьбе опирался на трость. Я имею в виду, носил ее не для красоты.

– Правая нога, – процитировал Монк медицинское заключение и положил трость на место. – Больше ничего?

– Два разбитых стакана, сэр, и графин, тоже разбитый. Судя по всему, они были сброшены со стола, как и пара безделушек. Среди бумаг мистера Лэмба есть подробная схема, сэр. Не знаю, поможет ли она вам, но мистер Лэмб потратил на нее не один час.

Монк мысленно пожалел – сначала Лэмба, потом самого себя. На секунду ему захотелось поменяться с Ивэном местами, уступив тому первенство, а также право принимать решения и совершать ошибки. Монк поймал себя на том, что даже мысль о собственном поражении ему нестерпима. Он должен распутать это дело во что бы то ни стало, он должен победить – и стереть довольную улыбку с лица Ранкорна.

– Ах да, еще деньги, сэр. – Ивэн открыл картонную коробку и извлек оттуда красивый бумажник из свиной кожи, несколько золотых соверенов, пару клубных карточек и дюжину визиток. «Майор Джослин Грей, Мекленбург-сквер, 6, Лондон».

– Это все? – спросил Монк.

– Да, сэр. Двенадцать фунтов, семь шиллингов и шесть пенсов. Если мы имеем дело с вором, то весьма странно, что он их не взял.

– Может быть, испугался или сам был ранен. – Другого ничего в голову Монку не пришло. Он жестом приказал убрать коробку. – Думаю, самое время отправиться на Мекленбург-сквер.

– Да, сэр. – Ивэн выпрямился. – Но это полчаса ходьбы. Если вы чувствуете себя достаточно хорошо…

– Пара миль? Послушайте, у меня ведь сломана не нога, а рука! – Монк резко повернулся и взял шляпу.

Ивэн переоценил их возможности. Идти пришлось против ветра, то и дело обходя толпы прохожих и уличных торговцев, сторонясь транспорта и переступая через не убранный еще навоз на мостовой – так что дорога до дома номер шесть по Мекленбург-сквер отняла у них минут сорок. На углу Даути-стрит орудовал метлой какой-то мальчишка, и Монку подумалось, не тот ли это метельщик, которого допрашивал мистер Лэмб. Бедный малый: изо дня в день, в любую погоду, рискуя попасть под копыта или под колеса, добывать таким образом хлеб насущный… Уильям разозлился, поймав себя на столь сентиментальной мысли. Решив ни на что больше не отвлекаться, он расправил плечи и вошел в дом. Привратник стоял у дверей своей каморки.

– Да, сэр? – вежливо осведомился он, перекрывая дорогу Монку.

– Гримуэйд? – спросил тот.

– Да, сэр? – Привратник был удивлен и озадачен. – Прошу прощения, но я не могу сказать, что ваше лицо мне знакомо. Память на лица у меня хорошая… – Он приостановился, ожидая объяснений, потом взглянул на Ивэна и все понял.

– Полиция, – коротко пояснил Монк. – Мы бы хотели заглянуть в комнаты покойного майора Грея. Ключ при вас?

– О да, сэр, мы туда и не заходим. Комнаты заперты с тех пор, как там побывал мистер Лэмб.

– Хорошо, благодарю вас. – Уильям хотел предъявить бумаги, но привратнику было достаточно и присутствия Ивэна. Он скрылся в своей каморке и вернулся с ключами.

По лестнице полицейские поднимались в скорбном молчании, словно чувствуя близость недавней насильственной смерти. Монка даже посетило на секунду неприятное чувство – ему представилось, что в комнате наверху до сих пор лежит труп Джослина Грея. В раздражении он отбросил эту мысль. Так и до ночных кошмаров дожить недолго!

– Мы на месте, сэр. – С ключом, взятым у привратника, Ивэн остановился у двери. – Конечно, есть еще и черный ход, через кухню. Им пользуются слуги и посыльные.

Монк собрался с мыслями.

– А мимо привратника проскользнуть нельзя?

– Вряд ли, сэр. Какой смысл держать привратника, если в дом можно проникнуть другим путем? Тогда бы жильцам не было покоя от торговцев и нищих. – Лицо Ивэна на секунду стало язвительным. – Или от кредиторов.

– Совершенно верно, – саркастически ответил Уильям.

Ивэн отомкнул дверь. В движениях его чувствовалась некая напряженность, словно ему не хотелось снова оказаться на месте зверского преступления. Или, может быть, Монк непроизвольно приписывал молодому коллеге свои собственные фантазии?

Прихожая в точности соответствовала описанию Ивэна: чистенькая, белая, аккуратная. Монк увидел и стойку для зонтов и тростей, и маленький стол для визитных карточек. Ивэн с выпрямленной спиной уже открывал дверь в комнату.

Уильям вошел вслед за ним. Трудно сказать, что он собирался там увидеть, но мышцы его также были напряжены, словно в ожидании нападения.

Обстановка была изящной, если не сказать роскошной, но, не подсвеченная газовыми рожками и отблесками камина, могла показаться поначалу вполне заурядной. Безукоризненная отделка стен, прекрасная мебель, но на полированном дереве шифоньера, на бюро и на ковре – везде слой пыли. Взгляд Монка непроизвольно обратился сначала к окну, затем обежал обстановку: чрезмерно украшенный стол, жардиньерка с японской вазой, книжная полка красного дерева и, наконец, перевернутое тяжелое кресло и лежащий ножками вверх сломанный стол, ранее составлявший пару с первым столом. Сатиновая обивка прорвалась, обнажив бледное дерево.

Потом Уильям заметил пятна на полу. Они были невелики, но его поразил цвет – темный, почти черный. Должно быть, Грей потерял много крови именно здесь. Монк перевел взгляд на ковер, в узор которого внесли свою щедрую лепту пятна запекшейся крови. На дальней стене висела покосившаяся картина. Он подошел и, внимательно осмотрев ее, отметил, что штукатурка рядом повреждена. Сама картина представляла собой безвкусную акварель с изображением Неаполитанского залива и конусом Везувия на заднем плане.

– Драка, надо полагать, была серьезная, – тихо сказал Монк.

– Да, сэр, – согласился Ивэн. Он стоял в центре комнаты, словно не зная, что ему делать. – Руки и плечи покойного были в синяках, а костяшки пальцев ободраны.

Монк хмуро взглянул на него.

– Я не помню, чтобы врач писал о синяках.

– Там было сказано, «следы борьбы», сэр. – Ивэн оглядел комнату. – На кресле тоже кровь. – Он указал на перевернутое кресло. – Здесь покойный лежал, а голова свешивалась на пол. Мы ищем жестокого человека, сэр, – добавил он, чуть заметно вздрогнув.

– Да. – Монк огляделся, словно пытаясь представить в подробностях, что произошло в этой комнате шесть недель назад: удары, мечущиеся тени, трещащая мебель, бьющееся стекло. Внезапно картина стала настолько реальной, что Монка буквально захлестнуло волной ненависти и страха. Что же здесь творилось, если от этих стен до сих пор веет ужасом?

Уильям повернулся и вышел, чуть не споткнувшись на пороге. Скорее на улицу, в привычный шум толпы, на свежий воздух! Он даже не оглянулся, чтобы убедиться, следует ли за ним Ивэн.

Глава 3

Монк пришел в себя только на улице. Усилием воли подавил дрожь и тошноту. Тронув пальцами щеку, обнаружил, что она влажная, и лишь тогда обратил внимание на косой, летящий в лицо дождь.

Он оглянулся на Ивэна. Тот был смущен, задумчив, но не более того. Если там, в комнате, он и почувствовал незримое присутствие жертвы и убийцы, то ничем себя не выдал.

– Жестокий человек, – непослушными губами повторил Монк недавние слова Ивэна.

– Да, сэр, – серьезно отозвался тот. Хотел еще что-то добавить, но передумал. – С чего вы собираетесь начать, сэр? – спросил он.

Прежде чем ответить, Монк какое-то время размышлял. Они шли по Даути-стрит по направлению к Гилфорд-стрит.

– Перепроверить показания свидетелей, – сказал он наконец, останавливаясь на краю тротуара, чтобы пропустить разбрызгивающий грязь экипаж. – Ничего другого я пока не вижу. Начнем с наименее перспективных. Кстати, метельщик – на месте. – Монк указал на мальчишку, сметающего в совок конский помет. – Это тот самый?

– Думаю, да, сэр. Отсюда лица не разглядишь…

Действительно, лицо мальчишки было покрыто грязью и ссадинами, свидетельствующими, что профессия его довольно рискованная. Кроме того, по случаю дождя он нахлобучил на голову огромную матерчатую кепку.

Ивэн и Монк сошли на мостовую и направились к пареньку.

– Ну? – спросил Уильям, когда они подошли поближе.

Ивэн кивнул.

Монк полез в карман за монетой; он чувствовал себя обязанным как-то отблагодарить мальчишку за то, что его оторвут сейчас от работы. Выбрав два пенса, Уильям протянул их метельщику.

– Альфред, я из полиции. Мне нужно поговорить с тобой насчет джентльмена, которого убили в доме номер шесть.

Мальчишка взял монету.

– Ага, начальник. Только я уже все сказал, когда спрашивали. – Он шмыгнул носом и взглянул на Монка с надеждой. Человек, начинающий разговор с двухпенсовика, заслуживает внимания.

– Возможно, что так, – согласился Уильям. – И все же мне хотелось бы с тобой поговорить.

Мимо в направлении Грейс-Инн-роуд прогромыхала телега, обдав всех троих жидкой уличной грязью. К их ногам спланировала пара капустных листов.

– Мы можем отойти на тротуар? – раздраженно спросил Монк. Его прекрасная обувь была теперь испачкана, а панталоны мокры до колена.

Мальчишка кивнул, а затем, понимая, что не всем дано столь виртуозно уклоняться от колес и копыт, вывел полицейских на тротуар самым безопасным путем.

– Чего, начальник? – с готовностью спросил он, пряча монету куда-то за подкладку куртки. Хотел утереть нос, но из уважения к стражам порядка воздержался.

– Ты видел, как майор Грей вернулся домой в день убийства? – с подобающей случаю серьезностью спросил Монк.

– Ага, начальник, и за ним никто не шел, я никого не видел.

– Народу на улице было много?

– Не, погода была плохая, даром что июль – холодно, мокро. По улице никто не слонялся, все домой торопились.

– Давно ты подметаешь этот перекресток?

– Да пару лет уже. – Белесая бровь мальчишки удивленно вздернулась, он явно не ждал такого вопроса.

– То есть ты должен знать почти всех местных жильцов? – продолжал Монк.

– Ну да, а как же! – В глазах мальчишки мелькнула искра понимания. – Это в смысле, не видал ли я кого-нибудь незнакомого?

Монк одобрительно кивнул.

– Именно так.

– Того, что заколотил его до смерти?

– Да. – Уильям внутренне содрогнулся, услышав от коротышки такую фразу.

– Тогда про женщину вам не рассказывать?

– Пожалуй, не стоит, – согласился Монк. Затем у него блеснула догадка, что преступник мог просто-напросто переодеться женщиной. Если, конечно, то был не случайный убийца, а человек, годами вынашивавший ненависть, напоминания о которой до сих пор витали в страшной комнате. – Разве что это была крупная женщина, – добавил он. – Я имею в виду, крепкого сложения.

Мальчишка хотел чихнуть, но опять сдержался.

– Да нет, не крупная. Тут их много таких шастает, но все нормальные. Больно здоровые сюда не заходят, пигалицы – тоже. – Он все-таки чихнул и остался собой недоволен. – Вьются вокруг джентльменов с деньгами, а тем нужно, чтобы женщина была как женщина. – И мальчишка обвел рукой богато изукрашенные фасады.

– Понятно. – Монк был несколько смущен. – И вечером того дня ты заметил, как в дом номер шесть входила женщина именно такого пошиба? – Что ж, информация не бог весть какая, но в их положении хватаешься за любую ниточку.

– Да, но я ее и раньше тут видал.

– Когда она пришла?

– Да вот как раз, когда я домой собрался.

– Что-то около половины восьмого?

– Ага.

– А до этого?

– Это в смысле: кто еще входил в шестой дом?

– Да.

Мальчишка прикрыл глаза, сосредоточился. Кажется, дело могло обернуться еще одним двухпенсовиком.

– Один жельтмен, который там живет, привел другого, такого коротышку, у него еще воротник был вроде из меха, но кудрявый.

– Каракулевый? – уточнил Монк.

– Ну я не знаю, как это называется. В общем, вошли, а как выходили, я уже не видел. Вам это чем-нибудь поможет?

– Возможно. Спасибо тебе большое, – со всей серьезностью сказал Монк и вручил мальчику, к удивлению Ивэна, еще одну монетку.

Они стояли и смотрели, как радостный метельщик, ловко лавируя среди громыхающих экипажей, возвращается на свое место. У Ивэна было задумчивое лицо, но насколько это связано с ответами мальчика, Монк не мог сказать.

– Продавщицы лент здесь сегодня нет, – сообщил Ивэн, внимательно оглядывая Гилфорд-стрит. – Кем займемся следующим?

Монк подумал.

– Как насчет возницы? Я полагаю, его адрес вам известен?

– Да, сэр, но вряд ли мы его сейчас застанем.

Монк подставил лицо мокрому восточному ветру.

– Разве только он болен, – согласился он. – Самое время для хорошего заработка. По такой погоде редко кто согласится идти пешком, все норовят нанять кэб. – Монк остался доволен сказанным. Фраза была исполнена здравого смысла и свидетельствовала об определенной проницательности говорящего. – Мы отправим ему послание явиться к полицейскому участку. Не думаю, чтобы он добавил к своим показаниям что-либо новое… – Уильям саркастически усмехнулся. – Разве что признание в убийстве Грея.

Ивэн уставился на него, не понимая, всерьез говорит Монк или шутит. Честно сказать, Уильям и сам этого не понял. Почему, собственно, они должны верить в правдивость показаний возницы? Вполне возможно, что между ним и седоком вышла ссора из-за какого-либо пустяка – возможно, не сошлись в цене. Вполне вероятно, что возница помог донести Грею до дверей саквояж или сверток. Затем увидел роскошную квартиру – и зависть толкнула беднягу на страшное дело. Он мог быть сильно навеселе; известно ведь, каким способом возницы борются с холодом и сыростью. Господи, сколько их умирает ежегодно от бронхита и чахотки!

Ивэн по-прежнему смотрел на Монка, не зная, что и подумать.

– Мы должны еще раз выяснить у привратника, точно ли Грей вернулся один, – сказал Монк. – Гримуэйд мог запросто проглядеть возницу, несущего багаж. На них, как на почтальонов, никто не обращает внимания. Глаз видит, а мозг не фиксирует.

– Возможно. – В голосе Ивэна зазвучала надежда. – И возница мог выбрать жертву для подельника, зная адреса наиболее щедрых седоков. Неплохой приработок.

– Вполне. – Уильям продрог, стоя на краю тротуара. – Но с майором он перегнул палку. Может быть, лучше не передавать ему послания, а просто вызвать в полицию, чтобы заранее понервничал? Хотя сейчас уже поздно; давайте-ка зайдем в ближайшую пивную, перекусим и послушаем сплетни. Потом вы вернетесь в участок и посмотрите, что известно о нашем вознице: какова у него репутация, дружки… А я снова займусь привратником и, может быть, соседями.

Местный кабачок оказался приятным шумным заведением, где им любезно преподнесли по кружке эля и по сандвичу, поглядывая, правда, с некоторой опаской. Посетители были никому не знакомы, а их манера одеваться, очевидно, наводила на мысль, что оба они из полиции. Неподалеку пару раз заговорили об убийстве Грея, но майор явно не жаловал это заведение, так что никто о нем особенно не жалел. Удивлялись лишь жестокости преступления.

Затем Ивэн отбыл в полицейский участок, а Монк вернулся на Мекленбург-сквер. Все началось сызнова.

– Да, сэр, – терпеливо отвечал Гримуэйд. – Майор Грей вернулся в четверть седьмого или чуть раньше. На мой взгляд, вел он себя как обычно.

– Он прибыл кэбом? – Монку не хотелось, чтобы привратник сразу догадался, куда он клонит.

– Да, сэр.

– Откуда вы знаете? Вы видели кэб?

– Да, сэр, видел. – Гримуэйд был уже слегка встревожен и раздосадован. – Он остановился прямо у двери; слишком скверная была погода, чтобы идти до крыльца по лужам.

– Возницу видели?

– Я что-то не пойму, чего вы хотите узнать, – уже с откровенным раздражением сказал Гримуэйд.

– Вы видели возницу? – повторил Монк.

Гримуэйд скривил лицо.

– Не припомню, – признался он.

– Не слезал ли он с козел, не помогал ли поднести майору Грею какой-нибудь багаж?

– Нет, насколько мне помнится.

– Вы уверены?

– Да, уверен. В дверь он не входил.

Версия рухнула. Да и странно было бы ожидать, что первое же его предположение, продиктованное вдобавок исключительно здравым смыслом, окажется верным.

– И по лестнице Грей поднимался один? – Вопрос был задан лишь для того, чтобы уничтожить даже тень сомнения.

– Да, сэр, один.

– Вы говорили с ним о чем-нибудь?

– Нет, не припомню. Во всяком случае, он не упоминал, что ждет кого-то в гости или чего-то боится.

– В тот вечер посетители в дом входили?

– Да, но таких, которые могли бы совершить убийство, среди них не было.

– В самом деле? – Монк приподнял бровь. – Не предполагаете же вы, что майор Грей сам себя убил! Или что это был несчастный случай! Стало быть, приходится допустить, что убийца находился в доме.

Лицо Гримуэйда выразило сначала возмущение, затем ужас. Он уставился на Монка, не в силах произнести ни слова.

– У вас есть другая мысль? Вот и у меня тоже… – Уильям вздохнул. – Давайте начнем сначала. Вы сообщили, что после прибытия майора Грея в дом входили всего два посторонних человека: женщина – около семи вечера, а позже, приблизительно без четверти десять, мужчина. Теперь скажите, к кому направлялась женщина, мистер Гримуэйд, и как она выглядела. И, пожалуйста, без экивоков и иносказаний.

– Без чего?

– Говорите только правду! – отрезал Монк. – Вашим жильцам доставит гораздо больше беспокойства, если мы начнем вытрясать ее из них самих.

Гримуэйд воззрился на него, осознав наконец свое положение.

– Местная «ночная бабочка», сэр; зовут ее Молли Рагглс, – процедил он. – Хорошенькая мордашка, рыжие волосы. Я скажу, где она живет, но, сами понимаете, мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь проведал, что вы узнали это от меня.

Забавно было смотреть, как он заискивает, стараясь скрыть свою неприязнь.

– Понимаю, – пошел на уступку Монк. Это было и в его собственных интересах. Проститутки, как правило, владеют весьма ценной информацией, надо только найти к ним подход. – И кто же ее ждал?

– Мистер Тейлор, сэр; он живет в пятом номере. Она часто к нему наведывается.

– Но это была точно она?

– Да, сэр.

– Вы провели ее до двери мистера Тейлора?

– О нет, сэр! Дорогу она и сама знает. – Он пожал плечами. – И это было бы бестактно, так ведь, сэр? Я и ваши вопросы считаю бестактными, – многозначительно добавил он.

– Ничего не поделаешь. – Монк позволил себе слегка улыбнуться. – Итак, вы не покидали своего поста, чтобы провести ее наверх?

– Нет, сэр.

– А еще какие-нибудь женщины, мистер Гримуэйд? – Уильям взглянул на привратника в упор.

Тот отвел глаза.

– Предпочтете, чтобы я это выяснил сам? – пригрозил Монк. – Я могу прислать сюда сыщиков.

Гримуэйд был потрясен. Голова его резко вздернулась.

– Вы не сделаете этого, сэр! Здесь проживают джентльмены! Они съедут с квартир! Они не потерпят…

– Тогда не вынуждайте меня к этому.

– Вы суровый человек, мистер Монк. – Сказано это было угрюмо, но с уважением. Вот и первая маленькая победа.

– Я хочу найти убийцу майора Грея, – ответил Уильям. – Кто-то проник в это здание, нашел путь наверх, в квартиру Грея, избил хозяина тростью до смерти и продолжал бить уже мертвого. – Монк видел, как содрогнулся Гримуэйд, да и сам почувствовал отвращение. Он вспомнил ужас, поразивший его в комнате наверху. Казалось, ненависть и ярость пропитали ее стены.

Нелепость! Было в этом что-то от ночного кошмара. Может, то, что он ощутил тогда, – просто отзвук его собственных страхов, страхов человека, утратившего память о себе, о своей прошлой жизни?.. Ничего. Стоит ему получше узнать себя и обрести уверенность, как острое чувство уязвимости и беззащитности исчезнет.

Или, может быть, вид этой комнаты пробудил в нем воспоминания о том, что случилось с ним самим – страх, боль, неизбежность смертельного удара о камни мостовой? Переворачивающийся кэб, ржание обезумевшей лошади, вопль возницы… И нахлынувший на него ужас не имел никакого отношения к бедняге Грею?

Он должен узнать о себе побольше: что он делал в ту роковую ночь, куда ехал, откуда… И не только это. Что он был за человек, чем дорожил, в чем ошибался, к чему относился с трепетом. Все люди как-то связаны друг с другом. Должен же кто-то, в конце концов, питать к нему чувства, более глубокие, нежели уважение и неприязнь. Все свободное от расследования время он должен потратить на то, чтобы по кусочкам восстановить свою жизнь, понять себя самого…

Гримуэйд озадаченно всматривался в лицо полицейского, чувствуя, что тот его не слушает.

Монк поднял глаза.

– Ну, мистер Гримуэйд? – с неожиданной мягкостью в голосе спросил он. – Как насчет других женщин?

Гримуэйд счел интонацию угрожающей.

– Приходила одна к мистеру Скарсдейлу, сэр. Но он щедро заплатил мне, чтобы я никому не говорил об этом.

– Когда она пришла?

– Около восьми.

Скарсдейл упомянул, что слышал около восьми какой-то шум. Возможно, хотел отвести от себя подозрения – на тот случай, если кто-нибудь из жильцов видел в коридоре его гостью.

– Вы поднимались с ней наверх? – Монк взглянул на Гримуэйда.

– Нет, сэр, она бывала здесь раньше и тоже знала дорогу. Кроме того, он ее ожидал.

Монк кивнул.

– А посетитель, явившийся без четверти десять? – спросил он. – Гость мистера Йитса, вы говорите… Он тоже бывал здесь раньше?

– Нет, сэр. Я проводил его, поскольку он не знал, куда идти. Я говорил об этом мистеру Лэмбу.

– Верно. – Уильям не стал напоминать привратнику, что в беседе с мистером Лэмбом тот о многом умолчал. – Итак, вы поднялись вместе с гостем?

– Да, сэр, – твердо ответил Гримуэйд. – И видел, как мистер Йитс открыл ему дверь.

– Как он выглядел, этот человек?

Гримуэйд возвел глаза к потолку.

– О, крупный мужчина, я бы сказал, крепкий… – Внезапно он переменился в лице. – Да уж не думаете ли вы, что это он? – Привратник медленно выдохнул, глаза его округлились. – Боже, как же я сам об этом раньше не подумал!

– Возможно, – осторожно согласился Монк. – Все может быть. Вы бы узнали его при встрече?

Лицо Гримуэйда стало растерянным.

– Простите, сэр, не уверен. Видите ли, пока он был здесь, внизу, я особо к нему не присматривался, а когда поднимались по лестнице, я больше смотрел под ноги, поскольку уже стемнело. Верхнее платье на нем было по погоде – вы ведь знаете, погода была ужасная, ветер, дождь… Кажется, джентльмен имел довольно смуглое лицо, и если носил бородку, то небольшую.

– А то и вовсе был гладко выбрит, – добавил Монк, стараясь не поддаться раздражению. Незачем было зря пугать привратника и сбивать его с толку.

– Но это был крупный мужчина, – искательно глядя на Монка, повторил привратник. – И очень высокий, около шести футов. Но таких ведь много, верно?

– Да, конечно, – согласился Монк. – Когда он ушел?

– Я видел его краем глаза, сэр. Он прошел мимо моего окошка где-то в пол-одиннадцатого или чуть раньше.

– Краем глаза? Откуда же вы тогда знаете, что это был именно он?

– А больше некому. Раньше он не выходил, позже – тоже, да и с виду похож: одежда, рост…

– Вы с ним даже не перемолвились?

– Нет, он, по-моему, торопился. Домой, наверное. Погода, сэр, как я уже говорил, была такая, что хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.

– Да, знаю. Благодарю вас, мистер Гримуэйд. Если вспомните еще что-нибудь, сообщите нам в полицейский участок. Всего доброго.

– Всего доброго, сэр, – с облегчением отозвался Гримуэйд.

Монк решил подождать Скарсдейла: во-первых, рассчитаться с ним за ложь, а во-вторых, узнать побольше о Джослине Грее. С некоторым удивлением Уильям сообразил вдруг, что знает о покойном не больше, чем о себе самом. Он не имел понятия ни о жизни Грея, ни о том, кто любил несчастного и кто ненавидел. А ведь кто-то ненавидел его до такой степени, что избил до смерти и еще продолжал наносить удары по мертвому телу. Значит ли это, что майор был способен вызывать столь необузданные чувства? Или все-таки Грей оказался случайной жертвой, попавшей под горячую руку?

Монк вернулся на площадь и нашел скамью, с которой был виден подъезд дома номер шесть.

Скарсдейл прибыл через час, когда уже начало смеркаться. Уильям немедленно последовал за ним и первым делом спросил у привратника, точно ли это мистер Скарсдейл.

– Да, сэр, – с неохотой признался Гримуэйд, но неприятности привратника Монка уже не волновали. – Вас проводить?

– Нет, благодарю, я найду дорогу сам.

Шагая через две ступеньки, Монк оказался на площадке, когда дверь только еще закрывалась. Он подошел и постучал. После короткой паузы дверь открылась вновь. Уильям представился и в нескольких словах объяснил цель своего посещения.

Нельзя сказать, чтобы Скарсдейл обрадовался его визиту. Это был маленький жилистый человек, вся красота которого сосредоточилась в светлых холеных усах. Черты его были непримечательны, да и волосы начинали редеть. Одет он был, правда, вызывающе элегантно.

– Прошу прощения, сэр, я не могу принять вас сегодня, – бесцеремонно заявил он. – Мне необходимо переодеться к званому обеду. Встретимся завтра, а еще лучше послезавтра.

Однако Монк был мужчиной куда более крупного сложения и отступать не собирался.

– На завтра у меня назначены встречи с другими людьми, – сказал он, делая шаг вперед. – И поговорить с вами мне нужно именно сейчас.

– Простите, но у меня… – начал Скарсдейл, отступая и явно намереваясь закрыть дверь.

Монк сделал еще один шаг.

– Поговорить, например, о том, как звали молодую особу, посетившую вас вечером в день убийства майора Грея. И заодно, почему вы нам солгали.

Реакция была именно та, на которую Монк и рассчитывал. Скарсдейл остолбенел. Он подбирал слова, не решившись еще, оскорбиться ему или же искать пути к отступлению. Монк глядел на него почти презрительно.

– Мне… э… – начал Скарсдейл. – Мне… не совсем понятно… э… Что вы, собственно… – Он замолчал, так ни на что и не решившись.

Лицо Уильяма окаменело.

– Может быть, мы продолжим беседу где-нибудь в другом месте, а не на пороге? – Он окинул взглядом лестницу и ряд дверей, одна из которых вела в комнаты Грея.

– Да… Да, я полагаю… – Скарсдейл чувствовал себя крайне неловко, над бровями у него выступили капельки пота. – Хотя я не могу сообщить вам ничего полезного. – Он наконец отступил, позволив Монку войти. – Посетившая меня молодая леди не имеет никакого отношения к бедняге Грею; и она ничего знать не знает!

Монк прикрыл за собой дверь и последовал за хозяином в гостиную.

– Стало быть, вы ее об этом спрашивали, сэр? – Он притворился заинтересованным.

– Да, разумеется, спрашивал! – Оказавшись в собственной гостиной, Скарсдейл начал стремительно приходить в себя. Приглушенный свет газовых рожков мерцал на лакированной коже, падал на старый турецкий ковер и фотографии в серебряных рамках. Джентльмен разговаривал с полицейским. – Естественно, если бы обнаружилось нечто такое, что могло бы помочь вам в вашей… работе, я немедленно сообщил бы. – Он умышленно сделал паузу перед словом «работа», не предложил Монку присесть, да и сам остался стоять между столом и диваном, что выглядело, кстати сказать, весьма неловко.

– И вы, конечно, хорошо знаете эту молодую леди? – Уильям так и не сумел справиться с сарказмом, невольно прозвучавшим в его голосе.

Скарсдейл смутился, опять-таки не решив, оскорбиться ему или же попытаться увильнуть от прямого ответа. Выбрал последнее.

– Простите? – непонимающе переспросил он.

– Вы можете поручиться за правдивость слов этой леди, – сказал Монк, с усмешкой глядя на Скарсдейла, – принимая во внимание ее… работу? – Он не без удовольствия выбрал то же самое слово.

Скарсдейл побагровел, и Монк понял, что иметь дело с этим свидетелем ему теперь будет трудновато.

– Вы превышаете ваши полномочия! – взорвался хозяин дома. – И ведете себя оскорбительно! Вы не имеете права вмешиваться в мои личные дела. Извольте подбирать выражения, или я буду вынужден пожаловаться вашему начальству. – Он взглянул на Монка и отказался от этой мысли. – Какой ей смысл лгать? Она пришла одна и ушла одна, и никого не видела по дороге, кроме Гримуэйда, привратника. Можете сами у него удостовериться. Без его позволения в дом никто не проникнет. Это вам не меблированные комнаты! – Он обвел взглядом роскошную обстановку и снова посмотрел на Монка.

– Из ваших слов следует, что Гримуэйд должен был пропустить в дом убийцу, – сказал Монк, глядя ему в глаза.

Скарсдейл побледнел; он был весьма самонадеян, но не глуп. Монк счел за лучшее сменить тему.

– Вот вы – джентльмен, – сказал он и сам содрогнулся, услышав столь низкую лесть, – и ближайший сосед майора Грея. Не могли бы вы мне рассказать о личности покойного? Я ничего о нем не знаю.

Скарсдейл обрадовался такому повороту.

– Да, конечно, – немедленно отозвался он. – Вы вообще ничего о нем не знаете?

– Вообще ничего, – подтвердил Монк.

– Он был младшим братом лорда Шелбурна, как известно. – Скарсдейл чуть округлил глаза, затем вышел на середину комнаты и сел на стул с высокой резной спинкой. Затем взмахнул рукой, приглашая Уильяма также куда-нибудь присесть.

– Вот как? – Тот опустился на точно такой же стул.

– О да, это весьма древний род, – с удовольствием проговорил Скарсдейл. – Вдова леди Шелбурн, их матушка, была старшей дочерью герцога Рутвена, насколько я знаю.

– Джослин Грей, – напомнил Монк.

– О! Весьма приятный малый; крымский офицер… не помню, правда, в каком полку он служил, но прекрасной репутации. – Скарсдейл покивал с важным видом. – Ранен под Севастополем, так он сам говорил; затем ушел в отставку по инвалидности. Хромал, бедняга. Не то чтобы это портило осанку… Выглядел он всегда очаровательно, очень достойно выглядел…

– Семейство состоятельное?

– Шелбурны? – Скарсдейла слегка позабавило невежество собеседника, и самоуверенность снова стала понемногу возвращаться к нему. – Разумеется. Вы в самом деле не знаете? – Он окинул Монка пренебрежительным взглядом. – Но, естественно, большая часть наследства досталась старшему сыну, нынешнему лорду Шелбурну. Так уж заведено: все деньги – старшему, вместе с титулом. Иначе, сами понимаете, все состояния быстро раздробятся на мелкие кусочки – и что станет со страной?

Монк держал себя в руках и выносил этот покровительственный тон, не меняясь в лице.

– Да, благодарю вас. На что же жил в таком случае Джослин Грей?

Скарсдейл развел руками, маленькими, широкими, короткопалыми.

– О, я полагаю, у него было какое-то собственное дело. Вряд ли оно приносило большие доходы, но на скудость средств Грей никогда не жаловался. Одевался всегда превосходно. Одежда, сами понимаете, многое говорит о человеке. – С легкой улыбкой он покосился на Уильяма, но, заметив на своем госте одежду безупречного покроя, несколько смутился.

– А не знаете, он никогда не был женат или хотя бы помолвлен? – У Монка было безразличное лицо, несмотря на то, что промашка Скарсдейла доставила ему удовольствие.

Тот удивился такому вопросу.

– Но вы же и сами это знаете!

– Да, мы знаем, что он не состоял в законном браке, – сказал Монк, спеша исправить ошибку. – Но в вашем положении вы вполне могли быть осведомлены о существовании кого-то, к кому покойный питал особый интерес.

Пухлые губы Скарсдейла несколько поджались.

– Если вы имеете в виду некие связи по расчету, то я ничего не могу об этом сказать.

– Нет, я не имел в виду финансовые проблемы, – чуть заметно усмехаясь, ответил Монк. – Не ухаживал ли он за какой-нибудь леди?

Скарсдейл покраснел.

– Нет, насколько я знаю.

– Он был азартен?

– Понятия не имею. Я сам не игрок, за карточный стол сажусь разве что в компании друзей, но Грей в их число не входил. Ни разу даже не слышал о том, что ему свойствен азарт.

Монк вдруг почувствовал усталость. Время было позднее. Пора заняться и собственными тайнами. Он поднялся со стула.

– Благодарю вас, мистер Скарсдейл. Уверен, что, если вы услышите что-либо касающееся последних дней майора Грея, вы нам сообщите. Чем быстрее мы найдем убийцу, тем спокойнее будет всем.

Скарсдейл тоже встал. Лицо его выражало скорбь и сожаление по поводу того, что убийство произошло именно на том этаже, где проживал он сам.

– Да, разумеется, – несколько отрывисто сказал он. – А теперь позвольте мне наконец переодеться к званому обеду – я, знаете ли, приглашен.

В полицейском участке Уильяма ждал Ивэн. При виде Монка он столь искренне обрадовался, что у того даже шевельнулось сомнение: а точно ли сам он был в прошлой жизни нелюдимым и одиноким человеком? Конечно, имелись у него и друзья, и женщины… В конце концов, в жилах его текла не рыбья кровь! Быть может, он пережил в прошлом какую-то трагедию? Нет, внутри его царила пустота, угрожая поглотить такое хрупкое настоящее…

Ивэн глядел на Монка с надеждой.

– Что-нибудь удалось обнаружить, сэр?

– Немного. – Голос Уильяма прозвучал бодро и уверенно, интонация явно противоречила смыслу сказанного. – Кажется, проникнуть в дом незамеченным весьма затруднительно. Правда, к Йитсу без четверти десять приходил гость. Гримуэйд говорит, что с виду это крупный мужчина, плотно закутанный, поскольку погода была скверная. По словам того же Гримуэйда, дом он покинул приблизительно в половине одиннадцатого. Привратник проводил его вверх по лестнице, но плохо рассмотрел и вряд ли узнает при встрече.

На лице Ивэна разочарование боролось с возбуждением.

– Проклятье! – вырвалось у него. – Это мог быть кто угодно. – Он посмотрел на Монка. – Но теперь мы хотя бы знаем, каким образом гость проник в дом. Это большой шаг вперед. Примите мои поздравления, сэр!

Монк воспрянул духом, хотя прекрасно сознавал, что шажок сделан крохотный, и сел за стол.

– Рост – около шести футов, – добавил он. – Лицо смуглое, возможно, гладко выбрит. Полагаю, это несколько сузит круг поисков.

– Разумеется, сузит, сэр, – с жаром подтвердил Ивэн, тоже присаживаясь. – По меньшей мере, мы уже знаем, что вряд ли это был случайный вор. Если он сослался на Йитса, то, стало быть, имел определенный план и предварительно изучил обстановку. Во всяком случае, знал, кто живет в этом доме. Вы уже виделись с Йитсом?

– Нет, его не было… Кроме того, лучше узнать о нем побольше перед встречей.

– Да-да, конечно. Если он что-либо знает, так его будет легче припереть к стенке. – Лицо и голос Ивэна выражали радостное предчувствие, однако держался он при этом несколько напряженно. – Кстати, с возницей ничего не вышло. Весьма приличный малый, работает в этом районе вот уже двадцать лет, женат, семь или восемь детей. Жалоб на него никогда не поступало.

– Да, – согласился Монк. – Гримуэйд говорит, что он не входил в дом и даже, кажется, не слезал с козел.

– Вы хотите, чтобы я занялся Йитсом немедленно? – спросил Ивэн с легкой улыбкой. – Завтра воскресенье, застать кого-либо будет трудно.

Об этом Уильям совсем забыл.

– Вы правы. Отложим до понедельника. Убийство произошло чуть ли не семь недель назад, так что вряд ли такой след можно назвать горячим.

Ивэн широко улыбнулся.

– Благодарю вас, сэр. На воскресенье у меня были совсем иные планы. – Он встал. – Приятно провести уикенд, сэр. Всего доброго.

Глядя на него, Монк внезапно ощутил чувство потери. Конечно же, у Ивэна были друзья, близкие и, возможно, любимая женщина. Раньше Уильям как-то об этом не подумал. А что ему самому делать со своим свободным временем? Где они, его друзья, его увлечения? Одинокий, никому не нужный человек, исполненный амбиций и служебного рвения…

Он еще находился во власти нахлынувших внезапно горьких чувств, когда в дверь постучали. Стук был торопливый и неуверенный, словно пришедший втайне надеялся, что в кабинете никого не окажется.

– Войдите, – громко сказал Монк.

Дверь открылась, и на пороге появился рослый молодой человек в мундире констебля. Глаза встревоженные, на щеках румянец.

– Да? – осведомился Уильям.

Молодой человек откашлялся.

– Мистер Монк, сэр…

– Да? – повторил Уильям. Знал ли он этого человека раньше? Судя по выражению лица вошедшего, в прошлом между ними произошла размолвка, которую, по крайней мере, один из них принял близко к сердцу. Констебль переминался с ноги на ногу и явно робел. Пристальный взгляд Монка лишил его последних остатков уверенности.

– Я могу быть чем-нибудь вам полезен? – Он постарался ободрить молодого человека. – У вас какое-то ко мне сообщение? – Имени вошедшего Монк, естественно, вспомнить не мог.

– Нет, сэр… То есть я имею в виду: да, сэр. Я хотел спросить… – Он перевел дыхание. – Я насчет часов из ломбарда, я этим занимался весь день до полудня, сэр… Ведь у того убитого джентльмена была только цепочка, а часов не оказалось… сэр. – В руках он держал бумагу, исписанную каллиграфическим почерком, причем держал ее так, словно она могла взорваться.

Монк взял бумагу и просмотрел. Это было описание дорогих часов, с инициалами Дж. Г., выгравированными на крышке. Внутри гравировок не было.

Уильям взглянул на констебля.

– Благодарю вас, – с улыбкой сказал он. – Возможно, это то, что мы ищем. Что вы о них знаете?

Констебль покраснел.

– Очень немногое, мистер Монк. Оценщик клянется, что их заложил постоянный клиент, но вы сами понимаете, что верить ему трудно. Просто он не хочет быть замешанным в историю с убийством.

Монк снова взглянул на бумагу. Имя оценщика и адрес ломбарда были обозначены, и он мог наведаться туда в любое время.

– Да, скорее всего, лжет, – согласился он. – Но придется изрядно потрудиться, чтобы доказать, кому принадлежали эти часы. Спасибо, у вас определенно есть хватка. Могу я оставить эту бумагу у себя?

– Да, сэр. Нам она ни к чему. У нас и своих бумаг хватает. – Довольное и удивленное лицо констебля пылало румянцем. Он все еще стоял неподвижно.

– Что-нибудь еще? – Монк приподнял бровь.

– Нет, сэр! Больше ничего. Благодарю вас, сэр. – Констебль четко повернулся и, пулей вылетев за дверь, с грохотом припустил по коридору.

Почти немедленно дверь вновь приоткрылась, и в кабинет вошел жилистый черноусый сержант.

– Что-то не так, сэр? – спросил он, видя, что Монк хмурится.

– Да. Что это с… э… – Надеясь, что сержанту известно имя молодого человека, Уильям указал на дверь, за которой недавно исчез констебль.

– С Харрисоном?

– Да.

– Ничего особенного, просто он вас боится. Да и не удивительно, если учесть, что вы тогда буквально разорвали его в клочья перед всем полицейским участком. И зря, как мне кажется: тот малый был завзятый акробат, и не вина Харрисона, что он не сумел задержать его.

Монк был смущен и не знал, что ответить. Справедливо или нет обошелся он тогда с молодым человеком? Из рассказа сержанта следовало, что Уильям понапрасну накричал на констебля, но это была, по-видимому, лишь часть истории. Вероятно, существуют оправдания, некие ответные аргументы, однако их-то как раз никто и не мог привести.

А хуже всего было то, что Монк не мог вспомнить не только самого инцидента, но даже лица Харрисона. Такое ощущение, что молодого человека он увидел сегодня впервые. Ему было крайне неуютно под неодобрительным взглядом сержанта, который тоже явно его недолюбливал, и не без основания.

Интересно, сколько еще всплывет подобных случаев, неприятных и загадочных?

– Мистер Монк, сэр!

Уильям вновь вскинул глаза.

– Да, сержант?

– Думаю, вам доставит удовольствие узнать, что мы поймали того жлоба, который кокнул старого Билли Марлоу. Теперь его наверняка вздернут. Редкий мерзавец.

– О, благодарю вас… Отличная работа. – Монк, естественно, не знал, о чем идет речь, но, судя по всему, должен был знать. – Просто великолепно, – добавил он.

– Благодарю вас, сэр. – Сержант выпрямился, затем повернулся и вышел, прикрыв со щелчком дверь.

Уильям вновь склонился над бумагами.

Спустя час он покинул полицейский участок и медленно двинулся по влажной темной мостовой в направлении Графтон-стрит.

Дом, принадлежащий миссис Уорли, был, по крайней мере, уже знаком ему. Монк знал, где что расположено, и, самое главное, чувствовал себя там в относительной безопасности. Там ему никто не помешает собраться с мыслями.

Подзаправившись тушеной бараниной и запеченными в тесте яблоками, Уильям поблагодарил миссис Уорли за обильный горячий ужин и, дождавшись, когда она удалится с подносом, вновь взялся за содержимое своего бюро. От счетов проку было мало; не придешь же к портному и не спросишь: «Скажите, что я за человек? О чем я прежде всего забочусь? Нравлюсь я вам или нет и почему?» Единственным утешением было то, что все счета Монк, судя по всему, оплачивал в срок. Стало быть, человек он аккуратный.

Письма от Бет большей частью рассказывали о ней самой, описывали мелкие подробности ее жизни. Ни слова в них не было сказано ни о суровых зимах, ни о частых крушениях у берегов. К брату она питала нежные чувства, но, судя по всему, ничего не знала о его жизни в Лондоне. Причина этому была одна: либо последнее время Уильям вовсе не отвечал на ее письма, либо отвечал, но крайне редко. Думать об этом было неприятно, Монк уже стыдился себя. Обязательно надо написать ей! Кроме того, из ее ответа он может еще что-то узнать о себе.

На следующее утро Монк проспал и был разбужен стуком в дверь. Это принесла завтрак миссис Уорли. Она вздыхала и покачивала головой. Пришлось сначала поесть, а потом уже заняться туалетом – иначе бы пища остыла. Затем Уильям возобновил исследования – и опять безрезультатно. Он мог сказать о себе крайне немного. Несомненно, у него был хороший вкус; не исключено, что ему нравилось, когда им восхищаются. Но чего стоило это восхищение, если оно достигалось за счет ближних? Пустой человек? Честолюбец? Или человек, жаждущий уверенности, лихорадочно ищущий места в отторгающем его мире?

Комнаты ничего не говорили о проживающем здесь человеке и обставлены были явно во вкусе миссис Уорли, а не в его собственном.

После завтрака Уильям осмотрел свой гардероб и проверил все карманы. Из прекрасно пошитого сюртука он извлек какую-то бумагу и, развернув, увидел, что это программка вечерней службы в не знакомой ему церкви. Видимо, храм располагался где-нибудь поблизости. Внезапно у него появилась надежда. Если Монк – прихожанин этой церкви, то его должен знать священник, у него там должны быть друзья, вера; возможно, он даже принимает участие в службе. Монк снова свернул лист и бережно положил на крышку бюро. Затем прошел в спальню, где еще раз побрился и надел лучший костюм. К пяти часам он был готов к выходу. Оставалось спуститься по лестнице и спросить у миссис Уорли, где находится церковь Сент-Мэрилебон.

Каково же было его потрясение и растерянность, когда выяснилось, что хозяйка и понятия об этой церкви не имеет! Монк почувствовал, как в нем закипает раздражение. Она должна знать! Он готов был пуститься в спор, но вовремя осознал, что это просто глупо. Все, чего он добился бы, это ссоры с миссис Уорли.

Тут она присмотрелась к нему, и лицо ее выразило замешательство.

– Боже, да вы, я гляжу, принарядились! Давайте-ка я выспрошу у мистера Уорли, он лучше моего знает город. Мне кажется, это где-то возле Мэрилебон-роуд, но где именно – даже и не знаю. Это ведь очень длинная улица.

– Благодарю вас, – сказал Уильям, чувствуя себя круглым дураком. – Это очень важно.

– Приглашены на бракосочетание, так ведь? – Она озабоченно оглядела Монка и смахнула пылинку с темного рукава. – Тогда просто наймите хорошего возницу, который доставит вас прямо до места.

Мысль была очевидной, и Уильям удивился, почему это ему самому не пришло в голову. Миссис Уорли спросила мужа, и тот сообщил, что церковь эта, по его мнению, находится напротив Йорк-гейт. Монк поблагодарил хозяйку и, выйдя из дому, кликнул кэб.

Служба уже началась, когда он вошел в храм. Высокие голоса пели первый гимн – скорее старательно, нежели ликующе. Был ли Монк религиозен? Трудно сказать. Во всяком случае, услышав пение, он не проникся ни благоговением, ни радостью – просто залюбовался резьбой по камню.

Уильям вошел внутрь храма быстро, но на цыпочках. Кое-кто с неодобрением на него покосился. Не обращая внимания, Монк проскользнул на заднюю скамью, нашаривая в кармане псалтырь.

Все было незнакомым. Он легко следовал мелодии гимна лишь потому, что она была достаточно бесхитростной. Преклонял колени, когда все преклоняли, и поднимался, когда поднимались остальные.

После того как священник поднялся на кафедру и начал проповедь, Монк напряженно всмотрелся в его лицо, но так и не дождался ни малейшего проблеска воспоминаний. Мог ли он подойти к этому человеку, признаться в своей беде и попросить помощи? Голос изрекал одну банальность за другой, интонации были мягкие, но слова иногда звучали косноязычно до нечленораздельности. Уильям почувствовал безнадежность. Если проповедник не мог справиться с собственными мыслями, то где уж ему вспомнить что-нибудь об одном из своих прихожан!

Прозвучали заключительные слова, и публика потянулась к выходу. Монк вглядывался в лица, надеясь, что хоть одно из них покажется ему знакомым.

Он был готов уже встать и двинуться вслед за остальными, когда заметил молодую женщину в черном – стройную, среднего роста, с темными мягкими волосами, оттенявшими ясное лицо. У нее были темные глаза, нежная кожа и, пожалуй, слишком крупный рот. Походка ее, естественная и грациозная, невольно привлекала внимание.

Поравнявшись с Монком, женщина увидела его и остановилась. Глаза ее расширились, дыхание прервалось.

Уильям ждал, надеясь, что вот сейчас она заговорит с ним, он страстно желал этого, однако незнакомка уже овладела собой, чуть вздернула подбородок и, подобрав пышные юбки, двинулась дальше.

Монк пошел следом, но женщина уже была не одна. Спутники ее также были одеты в черное: высокий белокурый мужчина лет тридцати пяти, длинноносый, с серьезным лицом; и женщина с неестественно прямой осанкой и чертами, свидетельствующими о сильном характере. Втроем они вышли на улицу и остановились в ожидании экипажа. Никто из них не повернул головы в сторону Монка.

Уильям вернулся домой, полный смущения, страха и дикой тревожной надежды.

Глава 4

Однако утром следующего дня, когда Монк, задыхаясь и уже слегка опаздывая, прибыл в участок, заняться Йитсом и его таинственным посетителем ему так и не пришлось. По кабинету с голубым листом почтовой бумаги в руках расхаживал Ранкорн, который, услышав шаги Монка, остановился и повернулся к двери.

– А?! – Он в бешенстве взглянул на голубой листок, и левый глаз его при этом сузился в щелку.

Слова приветствия застряли у Монка в горле.

– Письмецо сверху. – Ранкорн воздел руку с бумагой. – Вдовая леди Шелбурн пишет сэру Уиллоуби, дворянину, и сообщает упомянутому члену парламента… – Он язвительно выговорил каждый слог этих титулов, – …что удручена неуспехами полиции, которая до сих пор не может изловить гнусного маньяка, зверски убившего сына леди Шелбурн в его собственном доме. Она не находит извинений такой вялости и медлительности в поимке преступника. – Ранкорн побагровел от ярости, произнося столь обидные и несправедливые слова. – Чем, черт возьми, вы занимаетесь, Монк? Вы же мните себя чертовски хорошим сыщиком, нацелились на чин суперинтенданта и даже комиссара, насколько мне известно! Так что нам отвечать леди Шелбурн?

Монк перевел дыхание. Упоминание о собственных амбициях потрясло его даже больше, чем содержание письма. Неужели он и впрямь собирался занять место Ранкорна? Времени на оправдания не оставалось. Начальник ждал ответа.

– Лэмб проделал основную работу, сэр. – Следовало сразу же воздать Лэмбу должное. – Он сделал все, что мог, опросил всех свидетелей, жильцов, уличных торговцев, всех, кто мог заметить хоть что-нибудь подозрительное. – По лицу Ранкорна Монк видел, что старается зря, и все же продолжал: – К несчастью, ночь выдалась ненастная, все спешили домой, опустив головы, подняв воротники, и ни к чему особенно не приглядывались. Поскольку было сыро, на улицах вскоре не осталось ни души, и стемнело вдобавок раньше обычного.

Ранкорн поежился от нетерпения.

– Лэмб потратил уйму времени, проверяя известных ему преступников, – упрямо продолжал Уильям. – Он упоминает в своих рапортах, что использовал всех осведомителей в этом районе. Никто ничего не знает, или знают, но молчат. Лэмб, однако, убежден, что осведомители говорят правду. Не представляю, что он еще мог сделать. – Опыт Монка не подсказывал ему ничего, как, впрочем, и логика. Все его симпатии были на стороне Лэмба. – Констебль Харрисон нашел в ломбарде часы с инициалами Дж. Г., но мы не знаем, принадлежали ли они Грею.

– Да, – злобно согласился Ранкорн, с отвращением проводя пальцем по краю письма. – Мы не знаем! Так чем вы тогда занимались? Отправьте часы в Шелбурн-холл, пусть там их опознают!

– Харрисон уже в пути.

– Можете хотя бы сказать, как этот чертов убийца попал в дом?

– Я думаю – так, – ровным голосом произнес Монк. – К одному из жильцов, к мистеру Йитсу, пришел гость. Было это приблизительно в девять сорок пять, а отбыл он примерно в пол-одиннадцатого. Крупный мужчина, смуглый, плотно закутанный. Остальные посетители были женщины. Не хотелось бы спешить с выводами, но складывается впечатление, что убийца – именно он. Кроме того, я не представляю, каким еще образом преступник мог попасть в дом. Гримуэйд запирает двери в полночь или раньше, если все жильцы уже дома. Опоздавшим приходится звонить в колокольчик, чтобы им открыли.

Ранкорн положил письмо на стол Монка.

– И в какое время он запер двери той ночью? – спросил он.

– В одиннадцать, – сказал Уильям. – Все жильцы были дома.

– Что говорит Лэмб насчет этого гостя мистера Йитса? – Ранкорн скривил лицо.

– Не много. С Йитсом он беседовал лишь однажды, и то все больше относительно Грея. Вероятно, ему просто не пришло в голову, что гость джентльмена может оказаться убийцей. Гримуэйд утверждает, что проводил гостя до двери Йитса и видел, как тот ему открыл. В ту пору Лэмб все еще искал случайного грабителя с улицы…

– В ту пору! – резко повторил Ранкорн. – А сейчас кого вы собираетесь искать?

Уильям нахмурился и ответил, тщательно подбирая слова:

– Думаю, искать преступника нужно среди тех, кто знал Грея и ненавидел его настолько, что не остановился даже перед убийством.

– Только, ради бога, не вздумайте сказать так вдовствующей леди Шелбурн! – с угрозой произнес Ранкорн.

– Ну, мне вряд ли придется говорить с ней, – с легким сарказмом заметил Монк.

– Вам придется! – В голосе Ранкорна звучало торжество, большое лицо его сияло. – Сегодня вы отправитесь в Шелбурн и заверите вдовствующую леди, что мы делаем все возможное, дабы изловить убийцу. Что в итоге нечеловеческих усилий и блестящей работы мы выследим это чудовище. – Губы его скривились. – Зная ваш характер, можно предсказать, что леди скорее сочтет вас грубияном, нежели лжецом. – Внезапно голос его смягчился. – Кстати, почему вы решили, что убийца должен был знать Грея? Все это очень похоже на дело рук маньяка; только сумасшедшие могут наносить и наносить удары с беспричинной ненавистью.

– Возможно. – Уильям посмотрел на него, платя неприязнью за неприязнь. – Но вряд ли они станут перед этим выяснять фамилии других жильцов, объявлять себя их гостями, а убивать кого-то другого. Если это был всего-навсего безумец, то почему он не убил Йитса? Почему остановил свой выбор именно на Грее?

Глаза Ранкорна расширились. В словах Монка была логика.

– Выясните, чего он хотел от этого Йитса, – приказал он. – Только поосторожнее. Не спугните.

– Как насчет леди Шелбурн? – с невинным видом осведомился Уильям.

– Поезжайте и встретьтесь с ней. Только ведите себя вежливо, Монк, хотя бы попытайтесь! А Ивэн пока может заняться Йитсом. Поезжайте поездом. Задержитесь в Шелбурне на денек-другой. Леди вряд ли удивится вашему появлению – после того как она подняла столько шуму. Вам придется лично доложить ей о состоянии дел. Поселиться лучше в гостинице. А теперь отправляйтесь. Не стойте здесь, как мебель!

Монк сел в поезд на вокзале Кингс-Кросс Большой северной железной дороги. Он успел вскочить в вагон и захлопнуть дверь как раз в тот момент, когда паровоз уже окутался клубами пара и издал пронзительный гудок. Состав тронулся. Ощущение чудовищной силы, мощное пыхтенье машины и предчувствие огромной скорости невольно бросали в дрожь. Поезд выплыл из пещеры крытого вокзала в резкий утренний свет.

Уильям нашел свободное сиденье и присел напротив крупной женщины в черном бомбазиновом платье. Шею ее охватывал меховой палантин, а черная шляпка держалась на волосах под невероятным углом. Достав пакет с сандвичами, пассажирка немедленно принялась уплетать их один за другим. Большеглазый человечек в очках взглянул на нее, но ничего не сказал. Другой пассажир в полосатых штанах углубился в свежий номер «Таймс».

Пролетающие мимо жилые дома, фабричные корпуса, больницы, церкви, конторы шли все реже и реже, перемежаясь пятнами зелени, и, наконец, город остался позади. С истинным наслаждением Монк разглядывал широко раскинувшиеся за окном летние пейзажи. Огромные кроны клубились среди желтеющих полей, колючие живые изгороди были оплетены дикими розами. На покатых склонах толпились рощицы, шпиль церкви выдавал притаившуюся за холмами деревушку, проплывала иногда угловатая башня норманнского замка.

Шелбурн подкрался незаметно, пока Монк любовался красотами за окном. Взяв с полки свой саквояж, он торопливо распахнул дверь, извинившись на ходу перед женщиной в бомбазиновом платье, взглянувшей на него с неодобрением. Оказавшись на платформе, выяснил у одинокого служителя, далеко ли находится Шелбурн-холл, и получил ответ, что в миле от станции. Мужчина ткнул пальцем в нужном направлении, шмыгнул носом и добавил:

– Но до самого селения еще мили две, а вам, наверное, как раз туда и нужно?

– Нет, благодарю вас, – ответил Монк. – У меня дела именно в усадьбе.

Мужчина пожал плечами.

– Ну, вам виднее, сэр. Тогда вам проще свернуть на ту дорогу, что слева, и пройтись пешком.

Уильям вновь поблагодарил его и пустился в путь.

Дорога от станции до ворот усадьбы отняла у него не больше пятнадцати минут. Сам Шелбурн-холл производил впечатление. Роскошный фасад трехэтажного особняка в стиле ранней георгианской эпохи местами зарос лозой и плющом. Подъездная дорога к зданию пролегала через парк, состоящий в основном из буков и кедров, сквозь которые виднелись отдаленные поля.

Монк остановился и в течение нескольких минут изучал окрестности. И парк, и особняк сами по себе могли многое рассказать о своих владельцах.

Наконец он двинулся по аллее к особняку, от которого его отделяло около трети мили, мимо пристроек и конюшен – к заднему крыльцу. Там его встретил суровый лакей.

– С улицы мы ничего не покупаем, – холодно сказал он, глядя на саквояж Монка.

– А я ничего и не продаю, – ответил Уильям с излишней резкостью. – Я из полиции. Леди Шелбурн высказала желание услышать доклад о том, как продвигается розыск убийцы майора Грея. Именно об этом я и собираюсь ей доложить.

Лакей поднял брови.

– Вот как? Вы имеете в виду вдовствующую леди Шелбурн? Она вас ожидает?

– Насколько я знаю, нет. Но, может быть, вы доложите ей о моем прибытии?

– Полагаю, вам лучше войти. – Лакей без особой спешки открыл дверь и, ничего не объясняя, скрылся, оставив посетителя в одиночестве.

Прихожая была маленькая, голая, без картин на стенах, ею явно пользовались только слуги. Лакей, вероятно, побежал докладывать о госте какой-нибудь высокой персоне – не иначе самому дворецкому. Впрочем, через несколько минут он вернулся и пригласил Монка следовать за ним.

– Леди Шелбурн примет вас через полчаса. – Он провел инспектора в маленькое помещение, примыкающее к комнате экономки – самое подходящее место для полисмена, который, конечно, особа более значительная, чем слуга или торговец, но тем не менее не джентльмен.

Лакей вновь удалился, и Монк принялся расхаживать по приемной, разглядывая потертую мебель, стулья с коричневой обивкой и гнутыми ножками, дубовый буфет и стол. Стены были оклеены выцветшими обоями и увешаны нравоучительными картинами кисти неизвестных авторов. Монк предпочел бы пейзажи – влажная трава и деревья с тяжелыми кронами, склонившиеся над декоративным прудиком за окном.

Втайне он поражался, что за характер у леди Шелбурн, если она выдерживает посетителя в приемной в течение получаса, зная, что тот, может быть, принес известие о поимке убийцы ее сына. В записках Лэмба о ней ничего не говорилось. Вероятно, он даже ее ни разу не видел. Вряд ли она снизойдет до простого полицейского и ответит на его вопросы.

А Монку было о чем ее спросить. Если Грея убил тот, кто знал его и ненавидел, а вовсе не случайно пробравшийся в дом маньяк, то Уильяму следовало ознакомиться получше с личностью убитого. Волей-неволей, несмотря на свое горе и гнев, мать Грея могла сообщить весьма многое о своем сыне.

Монк попытался сформулировать вопросы, которые стоило бы ей задать, но тут вернулся лакей и, открыв обитую сукном дверь, провел сыщика по коридору в покои леди Фабии. Комната была обставлена без вызывающей роскоши: мебель палисандрового дерева и розовый бархат. Сама леди Фабия восседала на диване в стиле Людовика XV. Стоило Монку войти и увидеть ее, как заранее подготовленные слова застряли у него в горле. Не будучи крупной женщиной, леди Фабия казалась холодной и хрупкой, как фарфор. Прекрасный цвет лица, изумительная кожа, прическа уложена волосок к волоску. Голубые глаза леди были широко раскрыты. Ее правильные черты можно было бы назвать безупречными, если бы не выдающийся подбородок. И, наверное, была она излишне худа: изящество грозило перейти в угловатость. Черно-фиолетовое траурное платье свидетельствовало скорее о соблюдении приличий, нежели о безутешном горе. Вообще леди Фабия производила впечатление женщины с сильным характером.

– Доброе утро, – сказала она, отпуская лакея легким взмахом руки, и без особого интереса взглянула на Монка; голубые глаза просто скользнули по его лицу. – Можете сесть, если вам угодно. Мне передали, что вы хотите сообщить мне, как продвигается дело в розыске убийцы моего сына. Прошу вас.

Леди Фабия сидела удивительно прямо. Чувствовалось, что в детстве над ее осанкой изрядно потрудились гувернантки, заставляя ходить с книжкой на голове и ровно держаться в седле при выездах в парк или на охоту. Монку оставалось лишь подчиниться, и он присел на один из резных стульев, чувствуя себя при этом несколько скованно.

– Итак? – вопросила она, поскольку Уильям продолжал хранить молчание. – Часы, которые приносил сюда ваш констебль, не принадлежали моему сыну.

Монка уязвил ее тон, надменный, исполненный привычным сознанием собственного превосходства. Но, по-видимому, в прошлом он не раз сталкивался с подобным обращением, поскольку не почувствовал себя смертельно оскорбленным. Это была скорее ссадина, нежели рана. Невольно ему вспомнилась Бет. Она и вовсе не стала бы негодовать. Почему он и его сестра такие разные? Почему у него нет ее мягкого нортумберлендского акцента? Должно быть, он избавился от него намеренно, ценой упорных упражнений, стараясь выговаривать слова, как джентльмен. Эта мысль заставила Монка вспыхнуть.

Леди Шелбурн смотрела выжидающе.

– Мы установили время, когда можно было проникнуть в здание, – ответил он; гордость его все же была уязвлена. – У нас есть описание того, кто это сделал. – Монк взглянул в ее холодные голубые глаза, в которых сквозило легкое удивление. – Ростом он около шести футов и крепкого сложения, насколько об этом можно было судить. Смуглый, гладко выбритый. Якобы явился в гости к мистеру Йитсу, проживающему в том же доме. С самим мистером Йитсом мы еще поговорить не успели…

– Почему?

– Потому что вы потребовали, чтобы я явился и доложил вам об успехах, мэм.

Она недоверчиво приподняла брови. В голосе ее зазвучал откровенный сарказм.

– Уверена, что вы не единственный, кому поручили заняться этим важным делом. Мой сын был отважным солдатом, рисковавшим жизнью ради блага страны. И вот как его отблагодарили!

– В Лондоне постоянно совершаются преступления, мэм. И каждая жертва – это тяжкая потеря для кого-то.

– Вы смеете ставить на одну доску смерть сына маркиза и смерть уличного отребья? – резко отозвалась женщина.

– Каждый теряет всего одну жизнь, мэм. Кроме того, перед законом все равны. Во всяком случае, должны быть равны.

– Вздор! Есть люди, чья жизнь представляет большую ценность для общества, чего нельзя сказать о большинстве. И мой сын был именно таким человеком.

– Выходит, жизнь большинства вообще не имеет ценности… – начал было Уильям.

– Это их забота! – перебила леди Фабия. – Но я не желаю выслушивать ваши философские рассуждения. Я искренне сожалею о созданиях, выброшенных на улицу, по чьей бы вине они там ни оказались, но сейчас они меня не интересуют. Что вы сделали, чтобы арестовать сумасшедшего, который убил моего сына? Кто он?

– Мы не знаем…

– Тогда чем же вы занимаетесь? – Если чувства и переполняли ее грудь, то она умело их скрывала, как и надлежит поступать людям ее круга, не позволяющим себе ни слабости, ни тени вульгарности. Мужество и хороший вкус были ее божествами, и в жертву им следовало приносить все без остатка.

Монк пренебрег предостережением Ранкорна, и он хотел бы знать, как часто ему приходилось поступать так в прошлом. Тон Ранкорна в их утренней беседе, помнится, был слишком резок, чтобы объяснить его только раздражением по поводу письма леди Шелбурн.

– Мы полагаем, что убийцей был один из знакомых майора Грея, – ответил Монк. – И что убийство являлось преднамеренным.

– Вздор! – последовала немедленная реакция. – Как мог человек, знавший моего сына, хотеть его смерти? Джослин обладал невероятным обаянием, его любили все – каждый, кто хоть немного был с ним знаком. – Она встала и, подойдя к окну, почти отвернулась от Монка. – Возможно, вам это будет трудно понять, но вы просто ни разу его не встречали. Мой старший сын Лоуэл рассудителен, исполнен достоинства, у него врожденный дар повелевать людьми. Менард бесподобен во всем, что касается цифр и фактов; в его руках все приносит прибыль. Но только Джослин имел такое обаяние, только он заставлял меня радоваться. – Голос ее прервался на секунду. – Менарду никогда не спеть, как пел Джослин, а Лоуэл лишен воображения. Он станет отличным хозяином Шелбурна, он будет управлять им превосходно и мудро… Но, Боже милостивый! – Теперь в голосе ее звучала подлинная страсть. – Как же он скучен по сравнению с Джослином!

Внезапно Монк ощутил всю глубину ее потери, ощутил ее одиночество. Единственная радость в жизни леди Фабии осталась в прошлом.

– Я прошу прощения, – со всей искренностью сказал он. – Я понимаю, что сына вам это не вернет, но мы найдем убийцу, и он будет наказан.

– Повешен, – невыразительно отозвалась она. – Выведен утром из камеры и повешен.

– Да.

– Слабое утешение. – Она вновь повернулась к нему. – Но лучше это, чем ничего. Постарайтесь, чтобы так все и вышло.

Ему явно намекали, что разговор окончен, но уходить Монку было еще рано. Он так пока ничего и не выяснил. Уильям поднялся.

– Я постараюсь, мэм, но мне необходима ваша помощь…

– Моя? – переспросила она удивленно и с оттенком неодобрения.

– Да, мэм. Мне нужно знать, кто ненавидел майора Грея до такой степени, что мог убить его… – Монк видел, как дрогнуло ее лицо. – Благородные люди часто вызывают в окружающих зависть, ревность со стороны неудачного соперника; наконец, поводом мог быть долг, которого кто-то не мог заплатить…

– Да, я поняла вашу мысль. – Леди Фабия моргнула, мускулы ее тонкой шеи напряглись. – Как вас зовут?

– Уильям Монк.

– И что же вы хотели узнать о моем сыне, мистер Монк?

– Начнем с того, что я хотел бы встретиться с остальными членами семейства.

Она удивленно приподняла брови.

– Вы считаете меня пристрастной, мистер Монк, полагаете, что я могла о чем-то умолчать?

– Часто мы видим в близких нам людях лишь светлые стороны, – тихо произнес он.

– Вы весьма проницательны. – Голос ее был язвителен. Хотя, возможно, в нем таилась и глубокая душевная боль.

– Когда я могу поговорить с лордом Шелбурном? – спросил Уильям. – А также с теми, кто хорошо знал майора Грея.

– Если вы считаете это необходимым… – Она двинулась к двери. – Подождите здесь, и я попрошу его встретиться с вами, когда он сочтет это удобным. – Леди Фабия открыла дверь и вышла, не взглянув на Монка.

Уильям сел и повернулся к окну. Мимо проходила просто одетая женщина с корзиной в руке. И память его внезапно всколыхнулась. Нахлынули детские воспоминания; он увидел черноволосую девочку и обсаженную деревьями мощенную булыжником улицу, скатывающуюся к воде. Что-то еще? Да! Было ветрено, слышались крики чаек. Монка охватило ощущение счастья и полной безопасности. Детство… Его мать и сестра.

Но ощущение уже исчезало. Уильям пытался сосредоточится, вернуть его, всмотреться в детали, но тщетно. Он снова находился в имении Шелбурнов с нераскрытым убийством майора Грея на руках.

Ему пришлось прождать еще четверть часа, прежде чем открылась дверь и вошел лорд Шелбурн. Это был мужчина лет сорока или тридцати восьми, сложенный куда крепче своего младшего брата, насколько можно было судить по одежде Джослина Грея. Однако Монку подумалось, что вряд ли Джослину были присущи такая уверенность и сознание собственного превосходства. Лицо лорда Шелбурна было более смуглым, чем у его матери, и, судя по всему, чувство юмора лорду не было свойственно вовсе.

Уильям торопливо поднялся и тут же возненавидел себя за это.

– Вы тот малый из полиции? – сказал Шелбурн, слегка нахмурив брови. Он остался стоять, и Монку пришлось последовать его примеру. – Ну, так что вам угодно? Я плохо представляю себе, каким образом мог бы помочь вам в розысках убийцы моего брата. Что я вообще могу сказать о сумасшедшем, вломившемся в дом и убившем его, беднягу?

– Никто не вламывался, сэр, – поправил его Монк. – Кем бы убийца ни был, но майор Грей впустил его в квартиру сам.

– В самом деле? – Брови лорда чуть вздернулись. – Мне это кажется маловероятным.

– Стало быть, вы не знакомы с фактами, сэр.

Монка начинала раздражать бесцеремонность этого человека, полагавшего, что он разбирается во всем лучше других лишь потому, что он – джентльмен. Был ли Монк и в прошлом столь нетерпим и вспыльчив? Ранкорн, кажется, говорил что-то об отсутствии такта… Внезапно ему вспомнилась женщина, которую он видел в церкви, – та, что чуть было не обратилась к нему, но, поколебавшись, прошла мимо. Он видел теперь ее лицо так же ясно, как лицо лорда Шелбурна; шорох платья, легкий, почти воображаемый аромат духов, широко раскрытые глаза. Воспоминание заставило сердце учащенно забиться и даже слегка сдавило горло.

– Я знаю, что мой брат был избит до смерти каким-то безумцем. – Резкий голос лорда Шелбурна спугнул воспоминание. – И вы до сих пор не схватили убийцу. Вот факты!

Он попытался сосредоточиться на настоящем.

– При всем уважении, сэр, – Монк старательно подбирал слова, – мы знаем, что он был избит до смерти, но мы не знаем, кем и почему. На двери нет никаких следов взлома, и единственный человек, вошедший в дом, объявил, что идет в гости к другому жильцу. Кто бы ни напал на майора Грея, он обдумал все заранее и, насколько нам известно, ничего не украл.

– И из этого вы заключили, что Джослин знал убийцу? – Шелбурн был настроен скептически.

– Из этого, и еще из жестокости преступления, – согласился Монк. Он стоял посреди комнаты, изучая хорошо освещенное лицо лорда Шелбурна. – Простой грабитель не стал бы наносить удары, видя, что жертва его уже давно мертва.

Шелбурн содрогнулся.

– Это только подтверждает мою мысль, что он был безумен! Вы имеете дело с сумасшедшим, мистер… э… – Он не стал вспоминать, как зовут Монка, и даже не приостановился, ожидая подсказки. В конце концов, это было несущественно. – Мне кажется, у вас весьма мало шансов изловить его таким образом. Право, вам лучше вернуться к своим карманникам и шулерам – или чем вы там обычно занимаетесь?

Монк с трудом подавил раздражение.

– Боюсь, что леди Шелбурн с вами не согласится.

Лоуэл Грей не подозревал о собственной грубости. Да и как это можно быть грубым в разговоре с полицейским!

– Мама? – На секунду его лицо дрогнуло, но тут же вновь стало бесстрастным. – О да, женщины так чувствительны… Боюсь, она очень тяжело переживает смерть Джослина. Для нее было бы легче, если бы он погиб в Крыму. – Казалось, Лоуэл слегка удивлен.

– Это естественно, – не сдавался Монк, стараясь нащупать подход к собеседнику. – Насколько я знаю, он был обаятельным человеком, всеми любимым…

Шелбурн оперся на камин, туфли его сияли в льющемся сквозь французское окно солнечном свете. Он раздраженно ткнул носком туфли в каминную решетку.

– Джослин? Да, именно таким он и был… Жизнерадостным, вечно улыбающимся. Прекрасно пел, умел рассказывать истории и все такое прочее. Я знаю, что моя жена очень его любила. Какая жалость, какая бессмыслица – какой-то безумный убийца… – Он покачал головой. – И какое горе для матери!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания