Лайс Барс

Сломанная роза. Сборник рассказов

Сломанная роза

Она повалила его на влажную траву легко и нежно, словно он, хорошо сложенный парень, весил не больше куриного пера. Девушка грациозно легла сверху, прижимая его к земле своим благоухающим телом. Тяжёлые локоны цвета мазута водопадом упали на его изумлённое лицо. Пухлые губы с играющей улыбкой принялись целовать смущённо-пурпурные щёки, аккуратный, слегка вздёрнутый нос, высокий лоб, чувствительную к прикосновениям шею.

– Скажи, как тебя зовут? – выдохнул Рома, чувствуя, как по его рёбрам катаются тяжёлые груди.

– Что в имени тебе моём? – её гортанный низкий смех приятной волной окутал его сознание.

Незнакомка прижала указательный пальчик к его губам, давая понять, что разговоры сейчас неуместны. Тем временем вторая рука скользнула вниз, нащупав металлическую пуговицу на джинсах.

Роман, оправившись от неожиданной атаки и до сих пор не веря своему везению, решил показать себя настоящим мужчиной и не сопротивляться женскому желанию обладать им.

Незнакомка казалась ему божественным экзотическим коктейлем: пышная грудь, осиная талия, широкие округлые бёдра – всё это обтянуто необычным ярко-алым сарафаном. Подобные наряды Рома видел только пару раз, да и то лишь в старых фильмах…

* * *

Впервые он встретил её через несколько дней после приезда в село, помогая матери тащить тяжёлые сетки с покупками. Смуглая девушка неторопливо шла по главной улице. Напрасно тёплый ветер силился поднять тяжёлые локоны длинных волос, стекающих по обнаженным плечам, а потому он стыдливо шуршал алыми кружевами, запутавшись в подоле длинной юбки. Роман обвёл прелестную незнакомку взглядом, она улыбнулась в ответ, и ему показалось, что в её больших зелёных глазах блеснула искра. Затем мать отвлекла его каким-то вопросом, он что-то ответил, а обернувшись вновь, никого не увидел. Позднее он заметил красавицу возле сельского магазина – лишь на миг. Подобно видению она проплыла мимо него и исчезла, скрывшись за высоким деревянным забором. Рома тщетно пытался выбросить образ незнакомки из головы, насильно забивая её математическими уравнениями.

Третья встреча стала роковой. Девушка застала Романа врасплох, когда тот прогуливался по берегу реки. Не обронив ни звука, она подошла к нему и поцеловала, чувственно и нежно.

Теперь, десять минут спустя, он лежал на влажной траве. Лежал обнажённый, и острые кончики травинок легонько щекотали мягкую кожу. Вопреки его ожиданиям, она осталась одетой. Возбуждённая красавица, томно дыша, приподняла подол длинной юбки, накрыв большую часть юношеского тела алыми кружевами…

* * *

Она ушла, не сказав ни слова. Ушла в неизвестном направлении, оставив обессиленного Романа лежать на пологом берегу реки.

Прошло трое суток, а он так и не встретил её. Каждую ночь незнакомка являлась ему во снах, мучая и изводя горячими поцелуями. Лаская молодое тело опытными пальцами, она что-то бесшумно шептала Роману на ухо, но просыпаясь, он напрочь забывал сказанные слова.

Он был готов смириться с нереальностью случившегося. Поверить, что всё это было лишь сладким наваждением – игрою его воспалённого сознания, так сильно жаждущего женской любви. И поверил, если бы не одна деталь. Деталь, ставящая всё на свои места. В тот вечер, когда он в одиночестве раскинулся на густом травяном покрывале, рядом с ним лежала алая роза. Молчаливая незнакомка, покидая его, оставила в память о себе ароматный цветок, столь же прекрасный, как и она сама.

Вдохнув сладкий аромат крупных лепестков, Рома откинулся на подушку. Цветок стоял в вазе на тумбочке у изголовья кровати.

Будущему студенту выделили маленький летний домик, чтобы он мог спокойно подготовиться к вступительным экзаменам. Мать временно поселилась вместе с тётками в основном доме. Увезти сына в село на два месяца было её идеей, да и Роман не особо сопротивлялся – город наскучил ему, хотелось перемен.

На четвёртый день, сломленный тоской и изможденный желанием, Рома отодвинул в сторону книги и отправился на поиски. Село, в котором когда-то жили его предки по женской линии, за последние годы сильно разрослось. Он мало с кем был знаком, и это усложняло задачу.

Вначале Роман обошёл всех соседей, с которыми, так или иначе, вступал в разговоры прежде. Он спрашивал, не знают ли они, где проживает смуглая девушка с чёрными вьющимися волосами, часто разгуливающая по селу в длинном алом сарафане. Все соседи отрицательно качали головами. Отступать он не желал, и, отбросив привычную неуверенность, стал спрашивать всех, кто попадался ему на пути.

– Извините, что отвлекаю, – обращался Роман к незнакомым обитателям села. – Скажите, вы не видели смуглую молодую девушку с чёрными длинными волосами, одетую в алый сарафан?

– Нет, не видела, – ответила пухлая женщина, потянув за собой пятилетнего сына.

– Нет, милок, такой не встречала, – прошамкала сухонькая старушонка, подобно трудолюбивому муравью тянущая за собой огромную тележку.

– Неа, – буркнул упитанный мужчина, выглядывая из-под машины и нащупывая нужный ключ.

Сколько людей он встретил, пока обошёл всё село? Роман сбился со счёту. И все они, как один, отвечали, что не видели смуглой красавицы. Неужели во всём селе никто не знает, где живёт его таинственная незнакомка? Это невозможно…

Гонимый с пыльных сельских улиц летним зноем и окончательно сникший, Роман зашёл в небольшой магазинчик, отчасти заменявший закусочную. По углам стояли три стареньких столика, за одним из них сидел старик и деловито разделывал сушёную воблу, запивая закуску холодным пивом из одноразового стаканчика. За обшарпанным прилавком стояла мощная женщина, с резковатыми, но не лишёнными приятности чертами лица.

– Минералки, пожалуйста, – попросил Роман, пересчитывая десятирублёвые монеты.

– С газом или без? – поинтересовалась женщина. Голос у неё оказался неожиданно высоким.

– Без, пожалуйста. И если можно, из холодильника.

– Конечно, – женщина приняла двадцать рублей и полезла в холодильник за минералкой, демонстрируя огромный, до поясницы, вырез в летней майке, через который было видно загорелую спину, покрытую неплотным слоем выцветших волосков.

Роман поморщился и принял минералку.

– Спасибо. Может, Вы знаете, где проживает одна девушка… – начал он.

– Как зовут? – поспешно перебила продавщица.

– Я не знаю имени, – замешкался Рома. – Она молодая, смуглая, длинные чёрные волосы и одета в алый сарафан. Я видел её как-то у этого магазина.

– Такую я бы запомнила, – улыбнулась женщина, показывая крупные желтоватые зубы.

– Это он про Розу говорит, – усмехнулся старик, не отрываясь от воблы.

– Розу? – Роман повернулся к нему.

– Опять ты со своими сказочками, – махнула рукой женщина и полезла под прилавок.

– Да, красавица с кожей цвета пива и тёмно-зелёными глазищами, как у кошки. Разгуливала раньше здесь одна такая в алом сарафане… – Старик на секунду застыл, погружаясь в приятные воспоминания. – Вот бабёнка была! Всем остальным девкам на зависть.

Сердце Романа бешено заколотилось.

– Когда это было? – выдавил он, удивляясь собственному голосу.

– Лет сорок назад, а то и больше, – старик допил пиво, с хлопком опустив пустой стаканчик на стол.

– Не может быть… – Роман сделал пару шагов назад, опёршись взмокшей спиной о холодную стену. – Может, это её внучка? Та, о которой я говорил.

– Исключено, – отрезал старик, – детей у Розы не было, а жаль. Красивые бы получились детишки.

Мысли Романа спутались. Он стоял в нерешительности, подпирая стену магазина, в одной руке держа бутылочку с холодной минеральной водой, второй откидывая со лба взмокшую чёлку. Роман знал, что старик говорит именно о ней. Он чувствовал это всем нутром, отчего в животе появилась тяжесть, а ноги обмякли.

– Слушай, внучок, ты возьми-ка мне стаканчик тёмного. Больно оно здесь вкусное, – по-свойски сказал старик, объевший только половину большой рыбины. – А я тебе расскажу всё по порядку. Всё, что сам знаю.

Роману ничего больше не оставалось, как купить новому знакомому стаканчик пива под вздохи качающей головой продавщицы и усесться напротив старика. Тот принял стаканчик и отхлебнул одну треть.

– Хорошо! – выдохнул старик. – Меня Степан Иванович зовут, но можешь называть меня просто деда Стёпа – так внучки называют.

– Меня Роман, – он нерешительно протянул руку. Старик охотно пожал её, плотно прижавшись засаленной морщинистой ладонью.

– Хороший ты, молодой человек, – седые усы приподнялись в улыбке. – Я тебя раньше здесь не видел, из города приехал?

– Да, из Питера.

– О, как! – деда Стёпа одобрительно кивнул. – Честно говоря, ты меня удивил своими расспросами. Про Розу уже лет двадцать никто не вспоминал.

– Кто она? – Роману с трудом удавалось скрыть волнение, сердце в груди по-прежнему выстукивало аборигенские ритмы.

– Дело было так, – принялся рассказывать старик, потягивая свежее пиво и подъедая рыбу. – Я тогда молодой был, неженатый. Нас таких в селе много было, все колхозные – крепкие ребята. И девицы были не чета нынешним: сильные, пышногрудые, работящие. Такую хоть в плуг впрягай – она вместо лошади всё поле вспашет, а потом ещё на танцы побежит. – Он засмеялся глухим прокуренным смехом. – Весёлые были времена, знаешь ли. Так вот, жила на окраине семья цыган. Не таких цыган, которые таборами ходят, песни поют и коней воруют. Нет, то были цыгане приличные – советские. Отец семейства партийный, в колхозе работал, хозяйство добротное держал. Мать, хоть и хворала частенько, а тоже без дела не сидела. Скотину держали, огород большой. Детишек у них было четверо. Трое сыновей погодок, имена всех не упомню сейчас, и старшенькая дочка Роза.

При упоминании её имени что-то сжалось у Романа под рёбрами. Сжалось, да так и застыло. Старик продолжал:

– Пока маленькая была – тощая и неказистая. Чёрная, как чертёнок, ей-богу, а глазища – большие, зелёные. Шустрая девчонка, того и гляди возникнет перед тобой как из тумана, а потом глядь – и нет её. А через забор перемахивала – любая кошка позавидует! Мы, честно скажу, её чурались. Больно не похожая на нас была цыганская дочка. Да она и не обижалась, бегала себе по своим делам. Время шло. Мы все – кто куда: кто в город учиться поехал, кто на работу в колхоз – другой работы в селе не было. Выросла и цыганская дочь. Выросла Роза и расцвела. До чего же красивая девка получилась! Волосы чёрные, как смоль. Кожа бронзовая. Фигура такая, что все девки местные от зависти чуть не полопались. Глаза большие, зелёные, а посмотрит на тебя – как стрелой сразит. Мать ей самые красивые наряды шила: яркие, необычные. Каждый парень был готов её замуж взять, не посмотрев на то, что цыганка. Только она ни за кого не шла. Так минуло ей за двадцать, а всем женихам – от ворот поворот. Родители стали беспокоиться, слишком своенравную дочку вырастили.

Старик, причмокнув, отхлебнул пива.

– Раньше замуж рано выскакивали: восемнадцать девице стукнет, хвать парня под руку – и в ЗАГС. Только Роза не такая была, никого к себе не подпускала. И тут слушок прошёл, мол, цыганку нашу видели в компании председательского сынишки. Председатель колхоза мужик видный был, строгий, а сынок его, семнадцати лет от роду, ни рыба, ни мясо. Паренёк, вроде, добрый. На личико смазливый. Только какой-то тряпочный, что ли. Роза с ним и связалась. Да так связалась, что полгода развязать не могли. Председателю не по вкусу пришлось, что его сынок с цыганской девкой спутался, вдобавок на пяток лет старше. Её родители тоже тревогу забили. Мол, где это видано – нашла себе дочь ухажёра, из пелёнок не выполз. Как только они на своих детей не пытались воздействовать. И уговорами, и угрозами, а то и ремнём проедутся, но куда там… Парочка всегда себе местечко находила. Укроются где-нибудь в сарае или на стоге сена и воркуют как голубки. Только председатель не сдавался, не из той породы был. Кремень, а не мужик. К осени устроил он своего единственного сына на учёбу в город. Тот, со слезами на глазах, отца упрашивал оставить его в колхозе – тщетно. Тогда малец учудил: ночью срезал со всех председательских кустов розы и принёс целую охапку к дверям своей цыганочки. Понятное дело, отцу это сильно не понравилось. Оттаскал за уши сынка и сам лично отвёз на казённой машине до вокзала. Даже попрощаться влюблённые не смогли.

Старик затих. Роман слушал, затаив дыхание. Открытая бутылка с минеральной водой стояла рядом на столе, только пить ему расхотелось. Он чувствовал, что это не вся история, в реальности которой парень не сомневался.

– А что дальше? – спросил Роман, когда пауза затянулась.

– Дальше… – деда Стёпа перевёл взгляд выцветших глаз на пустой стаканчик. – А дальше, будь добр, Рома, угости старика ещё стаканчиком. В горле совсем пересохло.

Роман выудил остатки монет из кармана джинсов и направился к прилавку.

– И не стыдно тебе, старый пень? – с укоризной улыбнулась продавщица, которая между делом сама слушала рассказ старика. – Докатился, молодёжь своими сказками на пиво разводишь.

– А почему бы и нет? – в улыбке оскалился старик. – Я в этом селе всю жизнь прожил, много чего знаю. Есть спрос – есть и предложение.

Роман поставил перед стариком очередной пластиковый стаканчик, наполненный до краёв белоснежной пеной. Дед выпил залпом полстаканчика, хрипло прокашлялся и принялся рассказывать дальше:

– Роза, как узнала наутро, что её парнишку в город увезли, заперлась в комнате и рыдала до самой ночи. И как только несчастные родители не уговаривали её выйти – всё напрасно. К ночи девица стихла. Измученная мать-цыганка уложила подрастающих сыновей, взяла под руку старого цыгана и увела в спальню. Наутро Роза исчезла. Дверь в её комнату распахнута, а по деревянному полу разбросана целая охапка сломанных роз. Те самые розы, которые перед отъездом срезал влюблённый парнишка в саду своего отца. У каждого цветка посередине сломан стебель, на некоторых шипах виднелись запёкшиеся капли крови. Видимо, отчаявшаяся девушка в бешенстве ломала их своими нежными пальцами. Все сломанные – ни одной целой! – старик вздохнул, сделав несколько глотков. – Розу нашли только к вечеру. Выловили из реки. Я видел, как её тело в алом размокшем сарафане вытащили из воды. Сам близко не подходил, но говорят, что её пальцы и ладони были усеяны мелкими порезами. Говорят, она вошла в воду выше по течению, а потом тело запуталось в ветках мелкой запруды, там его и нашли. Больно вспоминать, как старый цыган весь поседел от горя, а мать окончательно слегла. Через пару лет похоронили и её. Председатель, не выдержав сплетен, перебрался в другое село. Его сын ни разу в селе не объявился. Его судьба мне неизвестна. После смерти жены отец Розы продал хозяйство, скотину и махнул вместе с сыновьями осваивать Сибирь.

– Утопилась… – выдохнул Рома, в горле у него пересохло, и парень отхлебнул минералки, по вкусу чем-то напоминавшей рассол.

– Да, утопилась, – печально улыбнулся старик. – Только это ещё не конец истории.

Роман озадаченно посмотрел на деда. Тот слегка захмелел, но его хриплый голос звучал ровно и убедительно.

– Лет десять спустя случилась очередная трагедия. И провалиться мне на этом самом месте, если к ней не приложила руку покойная цыганская дочка.

– Совсем умом двинулся, старый, – махнула рукой продавщица. – Тебя послушать, так всю ночь ворочаться будешь.

– Цыц! – вспыхнул старик. – Не с тобой, баба, беседу веду.

Женщина скорчила гримасу и скрылась за дверью, ведущей в подсобку.

– Эти бабы хуже чёрта, ей-богу! – деда Стёпа отправил последние капли пива в рот, смял пластиковый стаканчик и швырнул в пыльный угол.

– Так вот, примерно лет через десять после того, как Роза утопилась и о ней почти все забыли, цыганка о себе напомнила. К тому моменту её отец с братьями и председатель с женой село покинули. Народу у нас и тогда было много, дома новые строили, землю распахивали – расширялись, как могли. Я сам обзавелся женой, Царство ей Небесное, двумя ребятишками и дом отстроил. Старый цыганский дом разобрали, на месте него новый хозяин построил двухэтажный из красного кирпича. Нового хозяина звали Мухин Василий Иванович. Хороший мужик был: хозяйство, жена, трое детей. Как-то приехали к нему в очередной раз племянники погостить. Их родители почти каждое лето в село к дядьке отправляли, а тот и рад был – своим детям не скучно. Так и бегала свора Мухиных по селу каждое лето.

Старик улыбнулся, приглаживая седые усы, и вопросительно взглянул на Романа. Тот похлопал себя по пустому карману. Дед обречённо вздохнул, продолжив рассказ:

– На тот момент старшему племяннику стукнуло семнадцать годков – задумчивый такой парнишка был. Его младшие братья и сестры целыми днями по огородам носились, как горные козы. А этот – то за книжкой где-нибудь примостится, то блуждает в одиночестве вдоль речки. Василий Иванович его было на танцы отправить пытался, какой там, легче козла уговорить молоко начать давать. Так и шастал парень сам по себе, пока в один из вечеров дядька Мухин тревогу не забил – пропал племянник. Все остальные на месте, а старшенького нет. Стали искать. Искали долго и наконец-то нашли. Догадываешься, где? – старик склонил голову на бок, на секунду выцветшие глаза подёрнулись прежним голубоватым цветом.

Роман отрицательно мотнул головой, уставившись на старика.

– Выловили из реки, – подытожил деда Стёпа. – В том самом месте, где когда-то выловили цыганскую дочку. И, не поверишь, в правой руке Мишка – так звали парнишку – сжимал мёртвой хваткой обмякший цветок розы. Да так сильно, что шипы полностью погрузились в ладонь. Разговоров было… – старик развёл руками. – Все, кому не лень, по углам перешёптывались. Так и говорили: «Роза паренька к рукам прибрала, вместо председательского сыночка».

Роман судорожно осушил полбутылочки, оставшуюся минералку протянув рассказчику. Старик благодарно кивнул, смочил горло и швырнул пустую бутылку в тот самый угол, где одиноко валялся сморщенный стаканчик.

– Только и это ещё не всё, – он вздохнул. – Лет двадцать тому назад был другой случай. Я к той поре дедом успел стать. К Кузнецовым, что живут на главной улице, приехали родственники из Москвы, дочку они замуж выдавали. Хорошо свадьбу справили, дня три гуляли. Часть родни обратно в город уехала, а часть в селе загостилась. Был среди этой родни и семнадцатилетний парнишка, Витьком звали. Хорошенький такой, аккуратненький, и очень скромный. Девки наши на него заглядывались, прям любовались. Только Витёк с ними не знакомился. Гулял себе один по селу: то в поле уйдёт, то к речке спустится. Что было дальше ты и сам, наверное, понял. Хватилась родня паренька. Как и Мишку, с розой в правой руке, вытащили тело из речки.

Старик встал, одарив парня упрекающим взглядом.

– Такая вот история, мда… А сколько тебе годков-то, Рома? Хотя, не отвечай, я и так знаю, – деда Стёпа слегка качнулся, выдавая степень опьянения, и с улыбкой погрозил парню пальцем. – Ты её не слушай. Что бы она там тебе ни плела, не слушай. Да, красивая была девка, не спорю. Только её время прошло, а она, видимо, никак угомониться не может. За пиво спасибо. И тебе, Клава, всего хорошего! – крикнул он продавщице.

– Ступай, старый. Небось, дочка тебя потеряла давно. А ты здесь молодёжь стращаешь, – продавщица выглянула из-за двери, махнула ему рукой на прощанье и вновь скрылась в подсобке.

– Рома, я тебе не просто так всё это рассказал, – обернулся дед у выхода из магазина, окидывая парня взглядом помутневших старческих глаз. – Сразу видно, ты парень хороший. Я не хочу, чтобы твоё тело нашли в старой запруде.

Он ушёл, кряхтя и покашливая, как подобает очень старым людям, а Рома остался. На лбу выступили холодные капельки пота, руки подрагивали. Страх и сомнения обуревали его юношескую душу, которой, ему казалось, он вот-вот может лишиться. Он ни на миг не сомневался в искренности своего собеседника, а всё его существо трепетало от мысли о приближающейся угрозе.

Домой Роман пришёл поздно и, отказавшись от ужина, сразу завалился спать. Только сон не хотел посещать его. Вместо сна парня окутала тревожная дрёма. Роза, которой было по меньшей мере пять дней, по-прежнему благоухала в скромной вазе, словно вновь срезанная. Её крупные алые лепестки полностью раскрылись, и теперь она царственно поблёскивала в полумраке.

Роман беспомощно ёрзал на кровати, вновь охваченный призрачными видениями. Красавица Роза – теперь он знал её имя – прижимала его к своей пышущей жаром обнажённой груди. Покрывала влажные от пота шею и плечи цепочками страстных поцелуев. Ласкала тело шустрыми пальцами. Парень застонал, и собственный стон выдернул его в реальный мир.

Очнувшись, весь в холодном поту, Рома вскочил с кровати. Он был полностью раздет. Сердце бешено билось. Вобрав в лёгкие побольше прохладного ночного воздуха, парень опустился на край кровати. Комнату освещал чистый лунный свет, струившийся сквозь незашторенное окно. Рома перевёл взгляд на роскошный цветок, мистически поблёскивающий мелкими алыми крапинками.

– Да кто ты такая?! – его охрипший до неузнаваемости голос разрезал ночную тишину. Роман в порыве бешенства выхватил мерцающий цветок из вазы – шипы больно впились в ладонь.

В тот же миг деревянную дверь летнего домика настежь распахнул шквал сильного ветра. На пороге стояла тёмная фигура, обрамлённая пульсирующим лунным светом.

– Я Роза, цыганская дочь, – произнёс гортанный женский голос. – Единственная дочь Богдана и Златы. Дочь, вызванная перед смертью матерью своей. Я Роза, возлюбленная твоя.

Фигура сделала несколько уверенных шагов вперёд, выходя в широкую полоску бледного света. Ужас охватил Романа, впившегося пальцами левой руки в край кровати, а правой сжавшего цветок так, что несколько длинных шипов прорезали тонкую кожу ладони. На него смотрел, зияя чёрными провалами глазниц, белёсый череп. Отвисшая челюсть временами двигалась, скрипя сгнившими зубами. Комната наполнилась смрадом, отдававшим запахом сырой рыбы.

Комок рвоты подступил к горлу парня, но не посмел вырваться наружу. Вместо этого Роман издал хриплый стон, застыв в оцепенении и не отводя остекленевших глаз от ночной гостьи.

– Зря ты покинул меня, Игнатий, – череп равнодушно склонился на бок. – Но я не злюсь на тебя. Ты вернулся ко мне, и я смогу любить тебя вечно.

Последнее слово пулей влетело в мозг Романа. Он силился вскочить, рвануться к окну, сделать хоть что-нибудь, но тело предательски оцепенело – его била дрожь.

Мертвец, движимый потусторонней силой, шагнул к нему, неуклюже переставляя костлявые ноги. Плоть когда-то прекрасного тела давно была изъедена обитателями мутной реки, будто цыганку и вовсе не вытаскивали из воды. Её белёсый, местами прогнивший скелет, обтянутый рваным мокрым тряпьём, неумолимо приближался к заледеневшему от ужаса парню.

– Неужели ты забыл, как этими пальцами я ласкала твоё тело? – то, что было когда-то Розой, провело пальцами-костями по месту, где раньше располагалась пышная грудь. – Сиди смирно, и я вновь приласкаю тебя.

Роман, издавший очередной жалобный стон, вдавился в кровать. Ему хотелось зажмуриться, но он не мог оторвать взгляда от медленно приближающихся останков цыганки. Она была всего в шести шагах и уже протянула к нему навстречу свои гнилые костяшки пальцев. В голове, наряду с невыносимым, всепоглощающим страхом промелькнула лишь одна мысль – хриплый голос старика, взывающий к остаткам юношеского сознания: «Все сломанные – ни одной целой! Ни одной целой!».

Гнилое тело сделало ещё два шага, вновь занося повисшую в воздухе костлявую ногу для третьего. Бледный, как простыня, парень собрал последние силы в кулак и с тихим стоном сжал пальцы. Шипы врезались в напряжённую ладонь, полностью погрузившись в неё. Боль пронзила руку. Но что такое боль от порезов в сравнении с вечными ласками мёртвой женщины? Роман, стиснув зубы, повторил попытку – стебель хрустнул.

То, что пару минут назад назвало себя цыганкой Розой, остановилось, озадаченно всматриваясь в покрывшееся каплями пота лицо Романа своими пустыми глазницами. Он последним усилием надавил большим пальцем на стебель, и тот сломался. Пышная головка цветка беспомощно повисла в правой руке.

– Зачем?.. – взмолился низкий голос цыганки.

На секунду её пленительный образ окутал старые кости. Чёрные кудри волос соскользнули на смуглую грудь, в зелёных глазах блеснули горькие слёзы. А затем гнилой череп безжизненно сорвался с шейных позвонков, упав рядом с босыми ногами Романа. В мгновении ока останки рассыпались, превратившись в серую пыль. Заблудившийся ночной ветер ворвался в комнату, поднял прах в воздух и вынес прочь из летнего домика.

Роман, тяжело дыша, перевёл взгляд на сломанный цветок. На его глазах головка цветка пожухла, скорчилась, и роза также обратилась в прах, частички которого, подобно порошку яда, смешались с его горячей кровью.

Он зарыдал.

* * *

Несмотря на случившееся, Роман успешно сдал вступительные экзамены и, закончив вуз с красным дипломом, устроился на высокооплачиваемую работу. Затем женился, обзавёлся двумя детьми и маленькой противной таксой, которую так сильно любила его супруга. Это был спокойный целеустремлённый мужчина, на первый взгляд, абсолютно довольный своим местом под солнцем.

Никто не знал, что иногда по ночам, когда жена Романа крепко спит, он, обнимая супругу, вспоминает пышную смуглую грудь цыганки Розы и леденящий душу страх сладостно разливается по венам, вновь напоминая ему о страстных ласках мёртвой женщины. 2015 год

Вечер в канаве

Темнеет. Нужно торопиться, если я хочу урвать что-нибудь поприличнее. Каждую пятницу Татьяна Васильевна, хозяйка маленького продуктового магазина на окраине, дай Бог ей здоровья, раздавала нуждающимся просроченные консервы, сыр, а иногда и колбасу. По правилам так делать нельзя: все просроченные продукты должны быть утилизированы или что-то вроде этого. Дурацкое правило, скажу я вам. По своему опыту знаю, если банка консервированной фасоли или сардин на день переживёт свой срок, ничего с ней не случится. Об этом знают все бомжи. Спросите любого из них, и он ответит: «Эти сволочи по всему миру тоннами выбрасывают просроченную еду, вместо того чтобы накормить ею таких, как мы.»

Татьяна Васильевна, далеко не красивая престарелая дама, но с большим и отважным сердцем, всегда нарушала это глупое правило. Все нищие в округе знали, что по пятницам у задней двери магазина проходит тайный фуршет. Каждый из нас мог прийти и получить свою долю провизии. В прошлый раз мне особенно повезло. Я унёс банку тушеной говядины, упаковку копчёных куриных крыльев и приличный кусок сыра. Чем не царский ужин? И, если потороплюсь, возможно, удача улыбнётся мне вновь.

Я решил не идти окольными путями, а пройти прямиком через лесополосу, выйти на объездную дорогу и по ней дойти до свалки, а там и до магазина рукой подать. К счастью, на моих ногах красовались крепкие водонепроницаемые ботинки. Если бы не они, не трусить мне по мокрым лесным тропинкам. Эти ботинки отдал мне один молодой человек. Господи, да пошли ему здоровья!

Дело было так. Сижу я на прошлой неделе возле местной церкви, собираю милостыню. Подают неохотно. Оно и неудивительно: я б и сам не подал такой заросшей пропитой морде, когда рядом сидят бабульки – божьи одуванчики. Я их не виню, наверное им эти рублики нужнее. А что я? Пропащая душа, да и только. Вот, подходит молодой человек, долговязый такой, одет прилично и спрашивает меня:

– Здравствуйте, а у вас какой размер обуви?

Я немного оторопел, отвечаю:

– И вам не хворать. Сорок первый, а что?

Он достаёт из пакета пару ботинок, так, малость поношенных, а в целом – очень даже приличных, и говорит:

– У меня сорок второй, но, может, возьмёте?

Я посмотрел на свою разваливающуюся обувку: правый давно просил каши, а у левого вся шнуровка скособочилась. Затем – на молодого человека с ботинками в руках, и отвечаю:

– А чего бы не взять? Раз вам не нужны, то возьму.

Он протянул мне ботинки:

– Нет, не нужны. А вот вам могут пригодиться.

– Вот спасибо! Пошли вам Бог здоровья!

Так я обзавёлся обновкой, которая сейчас, ранней весной, спасала мои ноги от сырости и холода. Как говорится, мир не без добрых людей. Жаль, что начинаешь ценить доброту окружающих только тогда, когда находишься на самом дне этого мира. Когда каждая мелочь, будь то просроченная банка тушенки или поношенная пара ботинок, может продлить тебе жизнь. И, даже если твоё существование абсолютно бессмысленно, ты не спешишь отдать Богу душу. Жить хотят все.

С каждой минутой я приближался к дороге, идя быстрым шагом мимо голых стволов деревьев. Весна не успела войти в пору. Всё, что ей удалось – это растопить немного снега, превратив его в отвратительные холодные лужи. Ночью они вновь замерзали, покрываясь тонкой корочкой льда, а днём оттаивали. И сейчас, с наступлением темноты, мои ботинки уверенно хрустели льдом, погружаясь в холодную жидкость.

Закололо в левом боку, и я остановился перевести дыхание. Когда ты престарелый бомж, да ещё и алкоголик с шестилетним стажем, любая мелочь способна вывести тебя из игры. Немного отдышавшись, я понял, что кто-то пробирается по лесу следом за мной. Хруст тонкого льда, ритмичные шаги. Я оглянулся и увидел собаку. На вид очередная помесь овчарки с беспородной дворнягой. Собака рысью пронеслась мимо меня, скрываясь за деревьями. Видимо, куда-то спешила. Я решил, что и мне некогда прохлаждаться, отправившись следом за обогнавшей меня животиной.

Вдруг до моих ушей донёсся визг шин, затем глухой звук удара. Чей-то мужской голос громко выругался, хлопнула дверь. Пока я пробирался к дороге, машина уехала. Я встал у обочины. На первый взгляд – всё как всегда. Лишь ярко кровавая полоса, ведущая к канаве на противоположной стороне дороги, выдавала место трагедии. Да храни нас Господь! Забыв об одышке, я поспешил к канаве.

Она была там, лежала на боку. Из раздавленного живота лилась кровь. Задние лапы судорожно дёргались, меся грязный снег. Я спустился в канаву. Одна из лысых веток кустарника оцарапала щёку, но мне было всё равно. Глубоко вздохнув, я опустился на колени прямо в мокрый снег, рядом с мордой умирающей собаки.

– Прости, я ничем не могу тебе помочь, – слова сами слетели с моих губ. Не знаю, поняла она или нет, но её глаза устремились на меня. В них не было страха или отчаяния, только боль, боль и ожидание. Она терпеливо ждала, когда настанет конец. Будь я немного решительнее, немного смелее, то наверняка придумал бы способ облегчить её учесть. Но я всего лишь пьянствующий бомж. И всё, что я мог, это оставаться рядом с ней и ждать, пока Бог не заберёт её к себе. Я положил руку на вытянутую морду, провёл пальцем по влажному носу. Из ноздрей струйками бежала кровь. Собака прерывисто дышала.

– Не знаю, существует ли рай для собак, – произнёс я, поглаживая умирающую за ухом. – Но, если он существует, ты непременно туда попадёшь. Наверное, это прекрасное место.

Время тянулось медленно, тьма заволокла небо и кое-где начали проглядывать звёзды. Холодная вода пропитала мои штанины. Я чувствовал, как окоченели ноги, но не мог позволить себе подняться. Собака умирала, а я продолжал оставаться возле неё, разговаривал, успокаивал, тем самым провожая в последний путь.

Настала минута прощания. Судорога изогнула мохнатое тело, задние лапы дёрнулись в последний раз. Собака издала тихий булькающий звук и умерла. Я аккуратно прикрыл ей глаза.

И вдруг, помилуй Господь, я увидел, как собачья душа отделилась от мёртвого тела. Полупрозрачная, еле заметная во тьме грязной канавы, она села возле меня, виляя хвостом. Её длинный язык проходил сквозь мои замёрзшие пальцы. Не понимая, что уже не относится к миру живых, собака пыталась лизать моё обветренное лицо.

– Господи, да будет тебе! – я принялся гладить собачий призрак, но рука проходила насквозь. – Отмучилась, бедолага… Но, не задерживайся, наверняка тебя ждут!

Словно поняв мои слова, собачья душа в последний раз попыталась лизнуть мою оцарапанную щеку и, махая хвостом, направилась в ночное небо. Я ещё долго стоял на коленях, всматриваясь вдаль и пытаясь различить её исчезающий силуэт.

Возвращаясь в ночлежку, продрогший и голодный, я не мог забыть той бурной радости, которую испытывал призрак, отделившийся от тела. Неужели, её испытывают все освободившиеся души? Или она была рада моему присутствию? Присутствию незнакомого человека, который по чистой случайности оказался рядом и не оставил её умирать в одиночестве? И, если это так, то найдётся ли хоть одно живое существо, которое будет находиться рядом со мной в мои последние минуты? 2018 год

Я твоя тётя

Не умирать. Александр Аронов

Павел поудобнее перехватил полиэтиленовый пакет с консервами. Послышался странный треск, а затем тяжёлые жестяные банки, одна за другой, как по команде, десантировались на тротуар.

– Твою мать! – выпалил он, сразу поймав неодобрительный взгляд проходящей мимо мамаши. Женщина, молоденькая и тощая, как суповая курица, катила массивную коляску с упитанным птенцом, увлечённо потрошащим пачку ирисок.

– Твою ма-ать! – громко и нараспев повторил карапуз, тыкнув пухлым пальцем в катающиеся по асфальту консервы. – Бах! Бах!

Павел, беззвучно выругавшись, проводил взглядом быстро удаляющуюся женщину с коляской и принялся собирать разбежавшиеся банки. Он помнил, что купил семь банок, а поймать удалось только шесть. Растерянно осмотревшись, он заметил пропажу – гречневая каша с говядиной добралась до парковки, продолжая быстро катиться по гладкому асфальту. Павел, поудобнее перехватив консервы, рысью переметнулся на парковку, однако жестянка успела спрятаться под новенькой «Ладой Калиной».

– Приплыли… – с досадой выдохнул Павел, но сдаваться не собирался. Каша обошлась в пятьдесят шесть рублей и должна была стать обедом или ужином.

Парень аккуратно составил банки в рядочек на свежевыбеленном бордюре и заглянул под машину. Злополучная жестянка лежала рядом с задним левым колесом, а он находился возле переднего правого. К заднему левому не подлезть, «Ладу Калину» с трёх сторон плотно окружили другие машины. Тогда он встал на колени и пошарил под машиной рукой – тщетно, банка закатилась слишком далеко.

Скрипя от злости зубами и не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих, Павел вытянулся в струнку и медленно, ужом, пополз под машину.

– Что вы там делаете?! – обрушился женский голос. – Немедленно вылезайте из-под моей машины! Я сейчас полицию позову!

– Не надо, – зло буркнул Павел и дал задний ход, выползая на свет, так и не успев ухватить жестянку с консервами.

– Какого чёрта вам надо? – худая женщина кое-как протиснулась между машинами, забросив пакет с продуктами на пассажирское сиденье. – Вы там ничего не открутили, а?

Она была не первой свежести, но очень ухоженной и со вкусом одетой. Высокий голос звучал надменно и отрывисто. Павел выбрался из-под «Лады Калины» и принялся небрежно отряхиваться от пыли.

– Я ничего не открутил, – он чётко выделил каждое слово. – Понимаете, у меня пакет порвался и банки рассыпались. Видите, на бордюре стоят. Одна закатилась под вашу машину, я хотел её достать.

– Я не знаю, что там у вас рассыпалось, но мне не нравится, когда без моего согласия лезут под мою машину! – последние слова женщина выпалила как из пулемёта, захлопнув за собой дверцу.

Павел отошёл в сторону, дав машине выехать с парковки. Когда она тронулась с места, что-то приглушённо хлопнуло. Женщина, нацепив тёмные очки-стрекозы, вырулила на дорогу, не обращая внимания на хлопок. А Павел ещё долго стоял на парковке, скорбя всем сердцем по раздавленной банке, которая могла бы стать его обедом или ужином, и про себя крыл матом водителя синей «Лады Калины».

Павел Юнцов был ярким примером невезучего человека, по крайней мере, таковым себя считал. Мать умерла несколько лет назад, оставив ему обшарпанную однокомнатную квартиру в старой пятиэтажке. Единственный сын потратил последние деньги на скромные похороны. Ему ничего не оставалось, как в одиночестве обитать в тесной клетушке. Отца Павел помнил плохо. Тот оставил семью, когда сыну не было и семи – укатил в родную деревню, некоторое время пьянствовал, а затем и вовсе пропал без вести. Раньше Павел часто размышлял на тему судьбы своего родителя. Он был уверен, что отец умер. Возможно, в очередной раз напившись, он свалился где-нибудь под ёлкой, и его засыпало снегом. Но иногда Павла посещала странная мысль. А что, если отец до сих пор жив: излечился от пьянства, переехал в Москву, нашёл хорошую работу… Маловероятно.

Со временем мысли об отцовской судьбе посещали Павла всё реже и реже, пока окончательно не сменились мыслями о судьбе собственной. Он не считал свою жизнь полноценной. Скорее это было вынужденное существование, некое подобие жизни. Он думал об этом, идя утром на работу и возвращаясь вечером домой. Особенно сильно мучили мысли о жизни за неделю до зарплаты, когда средства к существованию подходили к концу. По профессии Павел был экономистом – окончил экономический колледж и, подобно прочей выпускной братии, не смог найти работу по специальности. Пока мать была жива, Павел из чувства долга тыркался как мог, работая то там, то тут, хватаясь за тонкие ниточки возможностей и многочисленных подработок. Со смертью матери умерла и его инициатива. Он окончательно сдался.

Дворником Юнцов работал больше года. Работа так себе, зарплата до смешного скромная. Зато стабильность: пятого аванс, пятнадцатого расчёт. А дальше дело техники – распределить получаемые копейки так, чтобы хватило на всё необходимое. С этим у Павла временами возникали проблемы, и до очередного аванса он дотягивал полуголодным.

Рассовав припасы по карманам, парень поплёлся домой. Утрата консервной банки больно колола сердце. Чтобы хоть как-то отвлечься от несчастья, Юнцов принялся мечтать о грядущем авансе. Воображение мигом разыгралось. Словно наяву, он увидел уютную столовую с многочисленными, дурманящими разум ароматами. На подносе дымилась тарелка с куриным супом, а рядышком примостилась порция картофельного пюре с большой говяжьей котлетой…

Подобные мысли грели Юнцова. Он всегда ценил вкусную еду, которая в последнее время стала приоритетом в его «недожизни». Еда оттесняла на задний план такие важные вещи как желание хорошо одеваться, желание общаться с другими людьми и даже желание встречаться с девушками. Была у него как-то одна, отношения длились меньше месяца. Удостоверившись в том, что у Павла нет ни денег, ни интереса дарить ей подарки или водить в кино, девушка исчезла. Тем самым окончательно убедив Юнцова в женской алчности. Он искренне верил, что хорошенькие девушки смотрят в первую очередь на благосостояние. И стоит очередной знакомой понять, что его средств едва хватает на еду, так она тут же испарится.

С этой мыслью он встречался каждый раз, когда на него роняла взгляд какая-нибудь симпатичная особа. После Павел отворачивался и шёл своей дорогой. Он не был красивым, но и уродом себя не считал. Обычный, среднестатистический, стандартный – как все, только без денег. И без всех тех привилегий, которые они давали. То есть, без настоящей жизни.

– Павлуша, это ты? – окликнул пожилой женский голос.

Он обернулся, придерживая рукой подъездную дверь. На него смотрела худощавая седовласая бабулька, держа обеими руками большую пластиковую корзинку, наполненную свёрточками и пакетиками.

– Не узнаёшь? – бабулька расплылась в улыбке, демонстрируя жёлтые зубы. – Это же я, тётя Маша!

– Тётя Маша? – Павел встряхнул свою память. – А разве не вас хоронили два года назад?

– Бог с тобой, племянник! – улыбка перетекла в удивлённую гримасу. – Это Тамарушку, сестрицу мою, схоронили. А я, как видишь, жива-здорова. В кои-то веки приехала из деревни с роднёй повидаться. Ох, как на братца-то похож стал. Не пьёшь, надеюсь?

– Что вы, какой там, – смутился Павел. И как он мог перепутать тётю Машу и тётю Тамару? Хотя, чему тут удивляться – последний раз он видел обеих тёток, старших сестёр отца, лет пять назад, на похоронах собственной матери. – Вы проходите, давайте корзину возьму, тяжёлая, наверное.

Приняв старую корзинку и пропустив родственницу вперёд, Павел побрёл вслед за ней по серым ступенькам на пятый этаж.

– Проходите, я сейчас чай поставлю, – засуетился Юнцов, ошеломленный столь неожиданным приездом. – Правда, заварка у меня так себе, и к чаю ничего, кроме консервов.

– Не беспокойся, Павлуша, я пирожков напекла. – Тётя Маша хрипловато засмеялась. – Гостинец для племянничка.

При упоминании о пирожках желудок Павла жалобно заскулил. Тётка принялась копошиться возле своей корзинки, выкладывая на стол и разворачивая ароматные свёртки.

– Немного с картошкой, немного с яйцом и капустой, мои любимые с ливером. Ещё тёпленькие, специально поплотнее завернула. Вот и сметанка – свежая, деревенская. А это, – тётя Маша указала на бутылку из-под водки, завинченную золотистой пробкой, – яблочная наливка. Сама делала!

Пирожки оказались восхитительными – настоящие, домашние. Тесто тоненькое, пышное, начинки много. Не то, что продают в столовой или закусочных. А в сочетании с деревенской сметаной – пальчики оближешь. Наливка тоже была превосходной и быстро ударила Павлу в голову.

Тётя Маша много говорила. Рассказывала о том, как обстоят дела в деревне и у других дальних родственников. Рассказывала о его отце, каким он был в детстве. Про то, как мать вечно наказывала его за порванные штаны.

– Сорванцом был твой папаша, а так человек хороший, – подытожила она. – Только к жизни утратил вкус, да так и сгинул ни за что ни про что. Жаль его. Ты-то, племенник, как сам поживаешь?

– А что я? – выдавил Павел, доедая очередной пирожок. – Жизнь – не жизнь. Так, существую потихоньку.

– Значит, существуешь, Павлуша, – вздохнула тётка, подливая племяннику наливки.

– Да, не живу, а существую. С работы на работу, от зарплаты до зарплаты, – он усмехнулся. – Как и многие.

– А жить по-настоящему не пытался?

– Пытался, но что там – это деньги нужны. А денег нет, и даже нет нормальной возможности их заработать. Пробовал, бегал как пёс, то сюда, то туда пристраивался, а толку? Вот и успокоился.

– Смирился, значит, – она окинула племянника оценивающим взглядом.

– Можно и так сказать. – Павел пожал плечами, закидывая в рот остатки наливки. – Крепкая же у вас эта штука!

– А то! Домашнее производство, – на морщинистом лице красовалась гордая улыбка.

Пожилую родственницу Юнцов уложил спать на диван, завтра её ожидал обратный путь в деревню. Сам постелил себе на полу в кухне, устроившись между старенькой плитой для готовки и деревянным столом.

Спал Павел плохо, ворочался с боку на бок, почёсывая покусанные комарами лодыжки. Весь предыдущий опыт употребления алкогольных напитков говорил о том, что опьяняющее действие яблочной наливки должно было давно отступить. Однако, по ощущениям Павла, оно только усилилось: голова приятно кружилась, тело пребывало в какой-то невесомости, будто старый матрас не лежал на кухонном полу, а парил в воздухе, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

Перед глазами всплыл образ матери, приятной усталой женщины с чёрной родинкой на левой щеке. Затем образ отца, нечёткий и размытый, образ, поднятый с глубин воспоминаний. Они вместе сидят за этим самым кухонным столом, о ножку которого он чешет покрасневшую лодыжку, беседуют о чём-то, а он сам, маленький мальчик, смотрит на них снизу вверх, пытаясь уловить смысл взрослого разговора.

– Павлуша, ты спишь? – приглушённый голос тётки разогнал видение, как ветер облака.

Павел неохотно приподнялся на локтях и снова рухнул, окутанный то ли сном, то ли забвением. Некоторое время он лежал на спине, раскинув руки в стороны. Костяшки пальцев чувствовали, как холодит бугристый линолеум. Он улыбался.

– Павлуша, ты спишь? – эхом прозвучал вопрос откуда-то извне.

– Нет, – буркнул Павел, откашливаясь. – Что-то случилось?

– Подойди ко мне, – позвал тёткин голос из комнаты.

– Сейчас.

Он тряхнул головой, пытаясь скинуть оковы дрёмы, и сразу понял – лучше так не делать. Голова кружилась неимоверно. Павел вновь почувствовал себя пятнадцатилетним мальчиком, которого друзья впервые напоили самогоном. Медленно поднявшись, опираясь руками о стол, затем о стену, Юнцов побрёл по направлению к единственной комнате. Боли в висках не было, тошнотворной тяжести в желудке тоже не наблюдалось, только приятная истома по всему телу, которое качало из стороны в сторону, словно лодку, спущенную на воду во время прилива.

– У вас всё в порядке?

Ответа не последовало. Павлу показалось, что из-под двери выбивается тусклый свет. Он неловко толкнул деревянную дверь, ввалившись в комнату. Кровать была пуста, а сама комната преобразилась. На столе и по полкам ютились маленькие круглые свечки, и мягкое мерцание освещало большую часть пространства. Из дальнего угла доносилась приятная слабая музыка, нежная и спокойная, но источника звука не было видно.

– Тётя Маша? – Павел замер в удивлении, держась рукой о стену. Какая-то потерявшаяся мысль не давала ему покоя с самого вечера, с приезда тётки, и сейчас вновь начала доставать его, жужжа в голове надоедливой мухой. Что-то такое он знал, не особо важное, а потому и забыл.

– Павлуша… – окликнул его тёткин голос.

Юнцов обернулся, но никого не увидел. Тёмный коридор пуст, на шершавых старых обоях играют отблески свечей. Он был уверен, что голос принадлежит его тётке, но что-то с этим голосом не так. Павел пошатнулся, переводя взгляд обратно в комнату, и застыл.

– Павлуша, сколько тебя можно ждать?

К нему приблизилась девушка, молодая и красивая. Блики огоньков игриво лизали её обнаженное тело.

– Кто ты? – Павел широко распахнул глаза. Ворох беспорядочных мыслей взметнулся к потолку стаей потревоженных бабочек. И где-то среди них затерялась та самая надоедливая муха, та не особо важная мысль, которая всё это время мельтешила на заднем плане, да так и осталась незамеченной.

Он зажмурил глаза. Зажмурил со всей силы. Голова пошла кругом, и Павел едва не сполз по холодной стене, успев вовремя подставить вторую руку. Сейчас он откроет глаза, и всё встанет на свои места, наваждение исчезнет – это всё тёткина наливка. Это она во всём виновата! Это из-за наливки у него такие странные сны.

Павел открыл глаза. Девушка вопрошающе смотрела на него. Она стояла так близко, что можно было уловить сладкий аромат её духов.

– Кто ты? – беспомощно повторил он.

Она изумленно вскинула брови, две тонкие чёткие линии, а затем её пухлые губки вытянулись в улыбке.

– Я твоя тётя, – весело ответила она.

Павел, пошатываясь, всматривался в юное лицо. Было в нём что-то отдалённо знакомое…

– Не может быть… – он закашлялся.

– Почему же? – тонкие пальчики нежно легли на его плечо. – Так гораздо лучше, не правда ли?

– Я не понимаю… – он окончательно запутался, потеряв последнюю нить реальности. Где-то в глубине сознания томилась хрупкая надежда, что всё это сон. Да, необычный и захватывающий сон. Наутро он проснётся с головной болью, выпьет пару таблеток аспирина и проводит тётку до вокзала.

– А тебе и не нужно понимать, наслаждайся жизнью, – она прильнула к его пересохшим губам, и он смирился, полностью покорившись чарам ночного поцелуя. Нехотя разомкнув губы, девушка нежно взяла его за руку, потянув в сторону кровати.

Всё плыло перед глазами. Музыка ласкала слух, свечи таинственно мерцали. Павел ощутил приятное жжение в области паха. Он хотел её и не важно, кто она: его тётка или сама Афродита, посетившая обшарпанную комнатушку.

– Смелее, – шепнула она.

Павел оторвался от стены и, пошатываясь, побрёл за ней, неуклюже стягивая пижамные штаны. Избавившись от одежды, он рухнул на скрипучую кровать, потянув девушку за собой. Она легла на него, прижимая своим горячим телом. Всё окончательно смешалось перед глазами, и Павел осознал, что проваливается в бездну.

– Не сейчас, ещё не время… – беспомощно прошептал он, прежде чем окончательно погрузиться в сон, мрачный и глубокий.

Его сознание долго блуждало в непроглядной тьме, пока не обнаружило ту самую мысль, надоедливую жужжащую муху, не дававшую Павлу покоя. Теперь она казалась более важной, и, вместе с тем, пугающей. Дверцы памяти распахнулись, обнажив полузабытые факты.

Два года назад его известили о смерти одной из тёток, на похороны которой он так и не поехал. Встретив тётю Машу, он сморозил глупость, сказав, что похоронили её. На самом деле умерла тётя Тамара. Только, тётя Тамара не могла умереть. В этом году тётя Тамара прислала своему племяннику новогоднюю открытку с большим белым зайцем, в которой пожелала ему всех благ и здоровья. Такая манера у пожилых людей – слать родственникам открытки.

Павел открыл глаза. Гостья сидела рядом с ним на кровати, нежно сжимая пальцами его правую руку и поглаживая ладонь. Головокружение исчезло, теперь он видел всё намного отчётливее: свою комнату, танцующие огоньки свечей, её приятное округлое лицо и пышные груди. Он попробовал встать, но не смог. Слабость, сковавшая тело, была настолько сильной, что теперь он не мог пошевелить и кончиком пальца. Павел вопросительно посмотрел на девушку, та всё поняла.

– Да не умерла я, – она печально улыбнулась. – Я только впала в спячку, годы уже не те.

Он смотрел на неё, не в силах выдавить и звука. Смотрел, не отрываясь, и на его глазах она начала меняться. Русые волосы подёрнулись сединой, приятное гладкое личико окутала сетка морщин, красивые глаза выцвели, глубже ввалившись в глазницы, пышные груди сморщились и обвисли. Ужас холодом пробежал по его телу.

– Я заснула, а эти дураки сочли меня мёртвой и похоронили. Как тебе это нравится? – тётка недовольно фыркнула. Её голос вновь звучал по-старчески хрипло. – Знаешь, Павлуша, как трудно выбираться из могилы?

Теперь всё, что он мог – это лишь смотреть на неё. Его тело больше не подчинялось приказам. Оно мешком лежало на кровати, скованное какими-то неведомыми чарами и мокрое от страха.

– А самое неприятное в том, что я больше не могу жить в своём доме. Все считают меня мёртвой, понимаешь? – она крепко сжала его руку цепкими костлявыми пальцами. – Продали они его, дом мой, странствовать вынудили бедную женщину. Вот и решила тебя навестить, Павлуша.

Тётка легко подняла его руку, поднося к сморщенным губам. Свечи по-прежнему отбрасывали тени. Их призрачное мерцание больше не казалось волшебным, скорее древним и пугающим, леденящим кровь. Музыка лилась из тёмного угла, было в ней что-то первобытное, дикое и в то же время успокаивающее, повелевающее смириться.

– Я так давно нормально не обедала, – она обронила вздох. – Голод мучает меня, Павлуша. Знаю, тебе это знакомо. Поэтому ты должен меня понять. Пойми и не держи зла на свою тётю Машу.

Жёсткими движениями она расправила его обмякшую ладонь, погрузила указательный палец в рот и с хрустом откусила.

Боль и ужас по ниточкам нервов хлынули в мозг, оставшись там навсегда. Павел мокрыми от слёз глазами наблюдал, как тётка тщательно пережёвывает его палец, выплёвывая окровавленные косточки.

– Раньше и кости съедала, но желудок уже не тот. – Пожаловалась она. – Ты не беспокойся, племянник, недолго тебе страдать осталось. Сам говорил, что не живёшь, а существуешь.