Когда они покидали Гафаста́н, солнце нового дня, очищенное сияние нового года, заливало пустыню, наполняя светом бесконечно протянувшиеся воды Великой реки, на которой, подобно лепесткам лотоса, белели паруса одиноких лодок. Жрицы Мейшéт приветствовали обновленный мир: их голоса летели над городом, густые, сильные, рвались из груди, точно птицы, прорезая еще прохладный воздух, натягивались, подобно струнам, и утихали в неподвижности утра. Жрицы передавали зов – от башни Храма Девяти к городским стенам, где, созерцая поднимающееся из песков светило, на дозоре стояли другие сестры, посвятившие жизнь Мейшет.
I
На рассвете было прохладно. Великая река, чьи воды днем полнились безжалостным сиянием солнца, была холодна и медлительна, и казалось, будто в ее волнах все еще можно различить отблески лунного света: его серебро постепенно блекло, уступая место золоту утра. Полотно воды меняло цвета вместе с пробуждающимся небом, дробя отражения первых лодок, скользнувших по тонкой речной глади. Привычно трепетали пестрые паруса, ловя свежий ветер, и ничто не напоминало о минувшем празднике Молчания, о голосах жриц, перелетавших от храма к городским стенам, подобно диковинным птицам, ни об узорной тени каравана, покидавшего Триаду.
В воздухе разлился тонкий звон мелких колокольчиков. Слышно было, как он пробивается сквозь пряди ветра и глухое хлопанье тонких полотен, натянутых меж колонн небольшого святилища. Оно возвышалось у берега Великой реки, и его старые выщербленные ступени спускались к самой воде. Гирлянды цветов источали невесомое благоухание, тонко змеился дым курений.
– …Амра, Милостивая! И твои слезы в Великой реке, к тебе да устремится наша благодарность! – выводил нараспев девичий голос, более густой и мелодичный, чем звон колокольчиков.
Ступая бесшумно и осторожно, Овейг шел к святилищу. Он нередко выбирался из Этксе после дней празднества, посвященного Тид, знаменующего начало нового года, чтобы посмотреть на первую службу Амре, которая всегда проходила вдали от Храма и его обителей и ненадолго оживляла древние каменные плиты под сенью массивных колонн: когда-то там собирались айдуты, и лишь много лет спустя его облюбовали служители Амры. Чувствуя, как в сердце бьется тревога предвкушения, Овейг не сводил глаз со святилища, окутанного белизной тонких трепещущих полотен, послушных ветру.
Одинокие юноши и девушки спали тут же, на склоне, среди травы, песка и камней, возле темнеющих кострищ, укрывшись накидками. Отступающая ночь уносила сон, и прежняя тишина постепенно наполнялась шагами, шорохами и тихими разговорами.
Под звон колокольчиков девичий голос продолжал читать:
– Амра, милостивая! Будь благосклонна к приходящим! Озари их сердца и души своим трепетным огнем!
Овейгу было трудно смешаться с прихожанами: в этот раз он был среди них единственный Гарван. Жрица Амры, юная, широкоскулая, с полными губами и узким подбородком, сделала Овейгу знак, чтобы он открыл лицо. Но он в ответ лишь покачал головой: Овейг знал, что если сделает так, то все взгляды будут прикованы к нему; а потом и разговоров не избежать. Он этого не хотел.
Жрица улыбнулась. В складках ее розового покрывала, казалось, дремала заря.
Опустившись на прохладные каменные плиты подле остальных юношей, Овейг принялся смотреть, как девушки подходили к жрицам, протягивали им скромные дары: кто браслет или кольцо, иные приносили фрукты и цветы, или перевязанную шерстяной ниткой прядь собственных волос, ибо иного дать не могли. Всякая подошедшая говорила жрице, сколько лет готова посвятить служению Амре, и тут же получала ответ. Отвергнутые уходили, понурив голову, а те, кого Милостивая готова была принять, оставались тут же, вместе с другими жрицами, но не произносили ни слова и не смотрели по сторонам, потому что уже не принадлежали себе.
В большой медной чаше, поставленной на треногу, горел огонь. По бокам от нее на циновках сидели жрицы, звонившие в мелкие легкие колокольчики и читавшие молитвы.
Не только любви покровительствовала Милостивая Амра: она возжигала огонь вдохновения в людских сердцах, вкладывала в уста поэтов прекрасные стихи и песни, открывала чуткому слуху музыкантов диковинные мелодии, обращала взор алчущих к новым идеям, указывая пути познания. Говорили, что Амра, принимая дары вне Обители, благосклоннее относится к приходящим. Оттого Овейг искал у нее вдохновения, просил о помощи именно в этот день. Он заметил, что, беря в руки ребаб или уд, больше не чувствует души инструмента, что стихи стали пусты, а голос потерял силу. Будучи Гарваном, он боялся, что кто-то из Старших заметит неладное, начнет присматриваться, прислушиваться – тогда не стать ему Наместником Гафастана. Созерцая жриц и ловя их скользящие взгляды, он терпеливо ждал, когда сможет подойти к жертвенной чаше.
На оранжевых одеяниях сидящих жриц, на циновках и гладких плитах святилища, вокруг высокой треноги и на пьедесталах колонн лежали цветы. Их нежный аромат был почти неразличим, задушенный терпким дымом благовоний. Звон померк, перестал, точно редкий весенний дождь; стихли голоса служительниц Амры, новые избранницы богини расселись у колонн, опустив головы. Настала очередь юношей подойти. Их было не так много, все смуглые – сплошь усгибан или обращенные айдуты, уже не отмеченные Золотым прикосновением.
Поднялся и Овейг. Чувствуя на себе ничего не значащие взгляды, он подошел к жертвенной чаше. Подле нее явственно проступал аромат курений и живое тепло гулко трепещущего пламени. Стоявшая у колонны жрица, та, что просила Овейга открыть лицо, повторила свой жест и улыбнулась. Другая жрица, закутанная в оранжевое покрывало и на вид слишком суровая для служительницы одной из Милостивых, коснулась плеча Овейга:
– Пусть Амра, Милостивая, озаряющая сердца, внемлет твоей просьбе, если ты жаждешь блага, о Ищущий.
Овейг склонил голову. Мысленно обратившись к Амре, он вытащил из-за наруча кинжал, приложил его к тюрбану и провел лезвием по ладони. Кровь закапала в чашу, тут же исчезая в пламени. Порез почти сразу затянулся, и Овейг вытер ладонь о рукав.
– Не проливай понапрасну крови, Гарван. Ни своей, ни чужой, – сказала жрица, глядя ему в глаза.
Он в ответ молча поклонился.
II
В Обитель Рависант пришла одурманенная жарой и полная мечтаний. Тихо напевая, она скользнула меж колонн, кротко поклонилась статуе Амры, которую было трудно рассмотреть за новым белоснежным льном и тонкими лентами, украсившими изваяние. Алтарь тонул в свежих мальвах, розах и лихнисах. Их было так много, что они осыпались на пол. Но ни один цветок не увял, питаемый дыханием Амры.
Справа от алтаря сидела жрица, закутанная в оранжевое покрывало. Заметив ее, Рависант отвела взгляд: не высоких служительниц искала она, но свою сестру, жрицу по имени Суав, носившую розовое покрывало и дарившую любовь всякому, кто о ней попросит. Выйти из обители в сад Рависант не решилась и встала у колонны, погрузившись в тонкие мечты.
Ее жизнь была тиха и незаметна: большую часть времени Рависант проводила в доме своего отца, вместе с рабами и другими домочадцами. Лишь изредка она выходила в город, чтобы повидаться с сестрой или зайти на рынок. Однообразие быта невольно породило в Рависант живое, пылкое воображение, заставлявшее ее искать – и находить – в обыденном нечто сказочное, невольно приносящее утешение.
В этот день Рависант, прежде чем отправиться на встречу с сестрой, провела немало времени под солнцем, едва приглушенным навесами: стоя среди пестрой толпы зевак, она внимала звучному голосу старого усгибан, который рассказывал толпе легенду о царевиче, жившем в незапамятные времена. Его слова увлекли Рависант, окружили ее цветными, яркими образами, такими живыми, что иногда ей казалось, будто к ним можно прикоснуться.
Кто-то прошел от дверей к алтарю, покорно поклонился статуе Амры и одинокой жрице. Рависант открыла глаза и с трудом сдержала восторженный возглас: перед ней стоял сам царевич Гартаам. Черты прямые, правильные, губы – что лепестки только распустившейся розы, кожа белая, как жасмин. Она никогда бы не подумала, что мужчина – воин – может быть так красив. Казалось, тонкая рука не поднимет кинжала, а темно-синие одежды не обагрятся кровью. Она видела в нем только нетленный образ всей человеческой красоты, которая никогда не потемнеет, не увянет. Словно почувствовав на себе взгляд, юноша подошел к Рависант. Первое впечатление успело развеяться, и она уже понимала, что перед ней, должно быть, Высокий Гарван Овейг, будущий Наместник Гафастана, о котором велось много разговоров.
– Цветы на алтаре свежи и красивы, – сказал он. – Подойди, прикоснись, нежны их лепестки. Они распустились минувшей ночью и увянут ещё нескоро: долго будут радовать богов.
Рависант едва заметно кивнула.
– Не смотри на меня так, – Овейг улыбнулся, – будто впервые видишь.
– Я? Я и правда вижу тебя в первый раз, о Гарван.
– Разве? В святилище Амры мне показалось, будто твоё лицо мелькнуло среди жриц.
– Это была моя сестра. У нас словно бы одно лицо, но мое – отражение на спокойной воде, а ее – в бронзовом зеркале. Когда она придет, посмотри на нас, о Гарван, и поймёшь, что мы разные, но одна у нас душа.
Оклик жрицы, закутанной в оранжевое покрывало, заставил Рависант и Овейга вздрогнуть.
– Если ты, Гарван, пришел сюда за лаской одной из подопечных Амры, то тебе туда, – она указала на приоткрытые двери, ведущие во внутренний двор. – Если же ты пришел за милостью Амры, сам знаешь, – она кивнула в сторону статуи. – Ну а если тебе хочется просто поговорить, можете вместе со своей случайной подругой пойти на улицу.
– Слишком сурова для жрицы Амры, – виновато улыбнувшись, произнес Овейг, так что слышала его только Рависант.
Подошла Суав. У нее был взгляд не девушки, но женщины, которая всему знает цену.
– Я тебя узнала, Гарван. Знай, всех сокровищ мира тебе не хватит, чтобы купить хоть час моей любви.
– Суав! – возмущенно воскликнула Рависант.
Овейг удивленно вскинул брови, не скрывая усмешки.
– Неужели ты заморская царица, которая здесь прячется от злых мужей?
– А такая будет, – мрачно добавила из угла все та же жрица.
– Нет, но цену себе я знаю.
– А как ты меня узнала? Ведь я тогда так и не открыл лица.
– По глазам. И теперь я понимаю, почему ты меня не послушал, – она положила руку на плечо Рависант. – Выйдем на улицу, здесь не место для пустых разговоров.
Овейг вышел вместе с ними, разглядывая сестер, невольно сравнивая их. Рависант понравилась ему: ее образ Овейгу хотелось унести в мыслях, чтобы хранить у самого сердца.
– Скажите мне, – обратился он к сестрам, – где я могу вас найти потом?
– Ты про Рависант хочешь спросить? – жрица выразительно взглянула на Гарвана.
– Что же, Суав, почему нам не сказать? – Рависант подняла брови.
– Мы дочери купца ул-Нареда.
– Я слышал о нем.
– Не дочери мы ему, а рабыни, – в голосе Суав слышалось негодование.
– Суав ему не принадлежит, – смиренно добавила Рависант. – Приходи завтра к постоялому двору Муннота, увидишь его, поговоришь с ним.
Склонив головы перед Обителями, мимо проехали конные Вестники. Овейг скользнул по ним взглядом, словно бы что-то припоминая.
– Ко двору Муннота? Так у ул-Нареда же был собственный дом. Почему не искать его там?
Суав дернула плечом.
– Какое тебе дело, Гарван? Наша судьба должна быть тебе безразлична. Вот станешь Наместником, – она кивнула на его наруч, – тогда можешь требовать от нас что хочешь. А пока даже не смотри в нашу сторону. Ты светел, мы темны. Оставь нас.
Удивленный – под тагельмустом было не различить его вытянувшегося лица – Овейг остался стоять перед Обителью, смотря, как удаляются сестры. Рависант взволнованно оглянулась.
***
Вечером Овейг долго гулял, и ночь настигла его на окраине города. Возвращаться было поздно, хотя Гарвана бы впустили в Этксе. Он шёл вдоль берега реки, не встретил ни души и, довольный своим недолгим уединением, уснул в одной из рыбацких лодок, слушая плеск воды. На грани сна и яви был только этот звук. А потом Овейг услышал голос:
– Ты слушаешь, Овейг? Ты слушаешь, ты внимательный, чуткий слушатель. Ты хочешь гаснущее сердце снова зажечь, мне ли не знать? Разве зря ты проливал свою кровь над жертвенной чашей?
Лодка неуловимо покачивалась на волнах.
– Я знаю, где тебе искать. Ты уже нашёл, но не пожелал увидеть. Славный Гарван, – пропел голос, – ты уже понял.
Перед внутренним взором его предстало древнее святилище и широкоскулая жрица в простом льняном платье. Или то была ее сестра?
– Ты просил о помощи – ты её получил. Бери, что тебе причитается.
Овейгу показалось, будто что-то холодное скользнуло по его груди. Он вздрогнул и проснулся.
«Великая река не допускает враждебных духов, – подумал он, поднимаясь. – Ни наяд здесь нет, ни ган-цангах. И ган-гачиг мне не опасны, ведь я не один из Царей… Неужели сама Амра говорила со мной?»
Еще не рассвело, ночь купалась в водах Великой реки, Гафастан спал, и слышно было только, как перекликаются караульные на городских стенах. Ступив на влажный песок, Овейг поправил сбившийся тагельмуст и пошел вдоль берега, не разбирая дороги. Возвращаться в опостылевшую келью не хотелось, сердце жаждало пить жизнь полными глотками. Все важные книги были давно прочитаны, полагавшиеся рядовому посвященному науки – изучены; Овейгу уже не нужен был Маг-Наставник, чтобы направлять его: дороги он знал и сам. Скарпхедин же, под надзором которого находился юный Гарван, не торопился отпускать его и не считал обучение оконченным. Овейг тяжело вздохнул. Он не мог ничего изменить, мог только покориться. Но было и то, что принадлежало лишь ему.
«Сколько раз слышал я истории о том, как трудно выбрать одну из двух красавиц, – подумал он. – Но я не стану: обеих введу в дом свой».
III
«Неволит ли меня Амра, как неволила моего Наставника? – Овейг вышел из-под навеса на солнце и прикрыл глаза рукой. – Хотя нет, он же не говорил с Амрой. Должно быть, она знала, что Рависант, понравится мне и я захочу забрать ее. Но если у них с Суав одна душа, кто я, чтобы разлучать сестер? И кто я, чтобы медлить? Если в сердце уже упали семена чувства, то как им не взойти под светом любовных взоров? Это на Фёне к понравившейся нойрин можно было присматриваться годами, здесь же все надо делать быстро… Местное солнце безжалостно, легко выжигает нежнейшие цветы. Остается лишь песок да голые камни».
Перед городской библиотекой сидели попрошайки: пыльные, истощенные, они тянули смуглые руки к прохожим. Овейг не знал, откуда они вдруг взялись: появились они не так давно; в Гафастане нищих было немного, все в основном были при деле и не просили милостыни. Женщины жалобно причитали; у некоторых из них были порваны мочки ушей. Говорили, однако, что эти люди из какого-то каравана, который не то разграбили, не то купец разорился и пропал, так что путники – чужие в Триаде – остались предоставлены самим себе.
Брезгливо выдернув край накидки из чьих-то цепких пальцев, Овейг взбежал по ступеням. В библиотеке было светло и пусто; только из дальней боковой залы доносился едва различимый шорох папирусов: там занимались юные писари.
Овейг нашел Рависант в коридоре перед основными залами, куда простых людей не пускали. Она сидела у основания колонны, прислонившись спиной к прохладному камню и, временами бросая вороватые взгляды по сторонам, читала какой-то криво исписанный свиток. Свет, лившийся из прямоугольного отверстия в потолке, окутывал Рависант легким сиянием.
Овейг негромко окликнул ее. Она встрепенулась, радостная улыбка озарила ее смуглое лицо.
– Как ты меня нашел?
Овейг пожал плечами.
– Я просто хотел тебя увидеть, и сама Эсгериу, должно быть, указала мне, где тебя отыскать.
Рависант осторожно отложила свиток в сторону.
– Рависант. – Он решил не медлить, но ему недоставало смелости, чтобы решиться. – Преступно было бы утаивать, ведь любовь – очень дорогой подарок… Ты знаешь, – он улыбнулся, – она уже обосновалась в моем сердце, привязала своих верблюдов и ставит шатры.
Рависант смущенно отвела взгляд.
– Но я не Наместник, и у меня нет ни власти, ни денег…
Ей хотелось сказать Овейгу, что с ним она согласна провести хоть всю жизнь, не попросив ничего взамен, но промолчала, чувствуя, как горят щеки.
Овейг не знал, как ему быть: сесть ли рядом с Рависант, стоит ли к ней прикасаться и какие еще слова сказать. Обычная уверенность изменила ему.
Рависант поднялась, подошла к Овейгу и, глядя ему в глаза, сказала:
– Как я могу просить тебя о чем-то? Сейчас, вот на этом самом месте и умереть бы, ведь разве можно познать большее счастье?
– Можно, Рависант, – Овейг улыбнулся. – Я договорюсь с твоим отцом, выкуплю тебя, выкраду – если потребуется. Сама Амра указала мне на вас с сестрой, разве могу я противиться ее воле?
Тень печали скользнула по лицу Рависант.
– Суав против. И будет противиться. Она считает, что мы слишком разные, слишком друг от друга далеки и счастья друг другу не принесем.
– Разве? – Овейг вскинул брови. – Вот и посмотрим. Надеюсь, нам не суждено разлучиться надолго, Рависант.
Он вышел слишком поспешно, оставив Рависант наедине со своими мыслями. Ее переполняла радость почти сбывшейся мечты, но она же была источником горечи: «Раз у Гарвана Овейга ни денег, ни власти, значит, он меня не выкупит. Значит, не быть нам вместе».
Горячие слёзы побежали по ее щекам.
«О, я должна быть смиренной и послушной, – сказала она себе, – ведь Матери Пустыни лучше знают; быть может, мой новый хозяин будет добр».
IV
У дома Муннота ночь цвела огнями костров, вокруг них на песке и на циновках сидели люди. Громкие, веселые возгласы опадали, точно подброшенные камни, слышался гулкий трепет барабанов и трескучие переливы зурны, напоминавшие сухой ветер, запутавшийся в кусте верблюжьей колючки.
Все взгляды были прикованы к танцующим девушкам. Монисто ловили отблески пламени, а смуглые тела вырисовывались в теплом свете плавно, точно змеиный след на темном песке. Стройные, гибкие, они вскидывали тонкие руки, поводили бедрами, и было что-то манящее в этих живых движениях, будто бы в них собран был весь жар ушедшего дня.
Овейг остановился поодаль: среди танцовщиц он увидел Рависант, они встретились взглядами. Кто-то начал хлопать в такт музыке, девушки закружились и поменялись местами, и Овейг почти потерял Рависант из виду.
Пахло пылью и пролитым вином – густое пятно его чернело на песке, – двое молодых погонщиков не прекращали суетной беседы, какой-то старик громко смеялся.
Где среди пестрых тюрбанов и поношенных галабей искать ул-Нареда? Овейг тяжело вздохнул. Ул-Наред был одним из богатейших купцов Триады, а праздновал незамысловато, как простой торговец.
На ум пришли слова, которые часто повторяли иные гафастанские аскеты: «Вот у кого Гарванам поучиться бы скромности!» Отмахнувшись от этих мыслей – Овейг и сам любил такие веселые вечера, но никогда не проводил их среди погонщиков, торговцев и крестьян, – он направился к сухому мужчине в полосатом тюрбане. Он сидел ближе всех к огню и гости, казалось бы, относились к нему с подчеркнутым уважением. Овейга они провожали удивленными взглядами.
– А, Гарван, – протянул ул-Наред, испытующе глядя на Овейга, и сделал знак, чтобы тот сел подле него. – Редкий гость в нашем скромном круге. Чем заслужил твое внимание?
– Я пришел поговорить о твоих дочерях, ул-Наред, – ответил Гарван, стараясь говорить так, чтобы музыка не заглушала слов. – Хочу ввести в свой дом обеих.
Купец покачал головой, бросил короткий взгляд на танцовщиц.
– Что же, можно. Я продам тебе Рависант. Суав оказалась умнее, сбежала под покровительство Милостивой Амры, над ней я больше власти не имею, так что с ней сам договаривайся.
– И сколько хочешь за Рависант?
– Пять сотен серебром, – разгладив длинные усы, ответил ул-Наред. Нехорошая усмешка тронула его губы.
Овейг не торопился отвечать. Опустив взгляд, он задумался, слушая, как рассеивается эхо затихшей зурны и постепенно замолкают барабаны. Разговоры стали громче, за ними не различить было шагов удаляющихся танцовщиц. Гарван не посмотрел им вслед, хотя был бы рад еще раз увидеть Рависант.
– Слишком высоко берешь, – со вздохом ответил Овейг.
– Посмотри, какая сегодня луна. Чистая и светлая, точно серебряная монета. Я немного прошу за дочерей, им лучше будет в доме любого Гарвана, Овейг, чем здесь или в Обители Амры. Что ты так смотришь?
– Как ты меня узнал?
Купец усмехнулся.
– Так ты наручи свои не закрываешь, и гадать не надо. Ты молод, это я вижу по глазам твоим и в голосе слышу, значит, передо мной не Скарпхедин. Если не он, то Овейг. Но не волнуйся, я болтать не стану. Заберешь моих дочерей, а я даже хвалиться не буду, что породнился с такой важной птицей.
Теперь настал черед Овейга усмехаться: он знал, что даже если ул-Наред сдержит обещание, в Гафастане все равно узнают, что знатный нойр взял в жены каких-то рабынь. Незамужние девицы и увядающие сплетницы разнесут вести по всей Триаде, и станут говорить, перемывая кости Суав и Рависант, пока от их истинных образов ничего не останется. Зато дела ул-Нареда среди тех, кто далек от нойров, пойдут в гору. Сколько бы Овейг ни потратил, ул-Наред выиграет больше.
– Проси вполовину меньше.
– Нет, пять сотен серебряных суз – и ни монетой меньше! Я не намерен торговаться.
– А ты смелый человек, что споришь с Наместником, – сказал Овейг.
Ул-Наред лукаво улыбнулся.
– Так ты не наместник пока, Гарван. Уж насколько я знаю порядки в Этксе, Скарпхедин тебя еще года три в Учениках продержит, а за это время мало ли что может произойти…
Чтобы не сказать купцу чего-нибудь из того, что он не хотел бы услышать, и чтобы не сорвать сделку, Овейгу пришлось отвернуться. Невидящим взором он наблюдал за тем, как зурначи что-то обсуждает с юношей, который собрался петь. Гарвана отвлек голос купца.
– Поторопись, если хочешь выкупить Рависант. Я уже договорился о торгах и не могу так просто отступить. А мне ведь там могут дать больше, чем я у тебя прошу. Так что, считай, себе в убыток продаю!
– Как же ты собираешься ее продавать, если у них одна душа? – на это поверье Овейг возлагал слабую последнюю надежду.
Ул-Наред пристально посмотрел на Овейга.
– Так говорят ваши жрецы, но ты сам в это веришь? Как может быть одна душа у двух созданий разного нрава?
Овейг пожал плечами:
– Так это или нет, но о том говорят наши жрецы, наши боги. Это древнее поверье, которое нужно уважать.
– Это ваши жрецы и ваши боги. Ты не знаешь, Гарван, я потомок выходцев из Мольд. Долго рассказывать, как они сюда попали и что с ними случилось. Я был сыном гончара и начинал с того, что продавал горшки. А теперь я богат. И скоро мне достанет денег, чтобы вернуться на родину своих отцов.
– Если ты таков, что же не ценишь своих дочерей? В них же и твоя кровь.
– О, если бы я знал, – ул-Наред улыбнулся, но в его глазах улыбки не было. – Это дочери не жены, но рабыни. Были бы сыновья – унаследовали бы мою свободу. Все прочие мои дочери уже выгодно пристроены, а с тех, кого я не признал – что взять? Вот Суав умна, выкупилась. А какая мне выгода от Рависант? Продам её тому, кто больше даст – и дело с концом. Торги на грядущей неделе. Приходи, если оговоренную цену раньше уплатить не сможешь.
Юноша в посеревшей галабее подал ул-Нареду глиняный скифос, наполненный вином и что-то вполголоса спросил у купца. Тот обратился к Овейгу:
– Выпей со мной? Нет? Что же вы, Гарваны, вне Этксе, что духи: не едите, не пьёте и даже не курите! Так инээда встретишь – не отличишь!
Гарван улыбнулся грустной улыбкой человека смирившегося, но непобежденного. Ул-Наред по-своему истолковал его многозначительное молчание – улыбку он не видел, она была скрыта тагельмустом, – и сказал:
– Что же, Гарван, не нравится тебе сделка? А я ведь тебе навстречу иду, себе в убыток, можно сказать! – он отпил из скифоса. – И даже взяв обеих, ты еще сможешь жениться – как там у вас? – на чистокровной нойрин, и еще на одной атгибан и удовольствия ради взять какую-нибудь девушку уинвольской крови. Разве не так?
– Так, – хмуро отозвался Овейг, глядя не на ул-Нареда, а на полупустой кубок в его руке. Таких сосудов в последнее время было много, их привозили уинвольские купцы, но в Гарван-Этксе скифосов отчего-то было не найти.
– Ну! И будешь жить не хуже какого-нибудь шаха, Гарван, окруженный такими негами, которые многим из ваших и не снились из-за излишней скромности, – он криво усмехнулся. – Я бы на твоем месте не медлил и приложил все усилия. Может, и другие возьмут с тебя пример и заживете, не хуже, чем остальные, не изводя себя бессмысленными запретами.
Послышались призывные звуки зурны и звучный мужской голос вывел первую строку:
– Я много благосклонных взоров видел, уста карминные я часто целовал…
Овейг попрощался с купцом. Уходя, Гарван слышал, как все более выразительной становилась песня: вступили барабаны, им вторили ритмичные хлопки и все свободнее, точно вино из разбитого кувшина, лилась песня о победе над очередной красавицей.
***
Известие о торгах не понравилось Овейгу. Хотя час был поздний, он отправился в Обитель Амры, надеясь поговорить с Суав.
Улицы Гафастана были пусты, звуки празднества у дома Муннота затихли вдалеке. В некоторых узких улочках, затопленных тенями многоярусных глинобитных домов воздух был вязким и неподвижным, и прохладный ветер, дувший с реки, до них не добирался. Старательно обходя такие кварталы стороной, Овейг вышел на центральную площадь. Он видел силуэты караульных, замерших у Этксе и Высокого дома вестников. Точно ночные птицы, затаившиеся в густых кронах, стражи провожали его долгими взглядами. Они видели, что перед ними Гарван, и ни один не осмеливался его окликнуть.
Овейг скользнул в Обитель Амры и коротко поклонился статуе. В зале не было ни души – лишь темнота и тишина царили под высокими сводами. И курения, и светильники потухли – в воздухе еще чувствовался запах жженого масла и витал призрак благовоний. Льющийся сквозь отверстие в потолке лунный свет выхватывал из темноты лик Амры, который теперь казался зловеще-задумчивым и пленял мрачной красотой, так несвойственной этой богине.
– Овейг, – послышался шепот, похожий на легкое дуновение, – ты пришел. Тебя одолевают сомнения… Но разве может быть так, что ты не получишь то, чего жаждешь? Поговори с моей жрицей, она тебе поможет. Мне ведомы твои желания. Она не отвергнет тебя.
В воцарившейся тишине только лунный свет, как прежде, освещал лик статуи и обрисовывал очертания незапертой двери, что вела дальше, за Обитель. Овейг подошел к статуе и, прежде чем скользнуть во внутренний двор, поцеловал холодное каменное запястье.
– Я приду к тебе через одну из них. Разве смеет печалиться тот, кого я люблю? – услышал он.
Тем временем Суав сидела на скамье под высокими деревьями, смотрела на отражение луны в купальне и задумчиво причесывала свои длинные черные волосы.
Она вспоминала рассвет в святилище и встречу в Обители, когда она видела Овейга. Суав не доверяла ему и не знала, какие темные мысли он мог затаить в своем сердце, услышав ее дерзкие речи. Придет ли он в Обитель, чтобы еще раз увидеть ее? Суав надеялась, что он к ней не прикоснется, потому что Гарван слишком чист и сдержан; а если нет, то получит желаемое, как простой смертный, и забудет. А она сможет всем сказать, что такой славный юноша, которого желала бы всякая девушка в Триаде, на деле не лучше любого другого, самого невзрачного и бедного. При мысли об Овейге ее сердце не начинало биться быстрее, но Суав опасалась за сестру: она могла бы стать легкой добычей.
Темный силуэт закрыл отражение луны. Суав едва удержалась, чтобы не вскрикнуть, и подняла глаза: перед ней стоял Гарван. Он опустил край тагельмуста и поднес палец к губам, призывая Суав не шуметь. Его лицо было прекраснее и лунного лика, и всякого иного лица, которое Суав когда-либо доводилось видеть. Эта красота неизменно наполняла сердце Суав грустью и негодованием, когда она видела ее не в памяти, которая сглаживала подлинные впечатления, но наяву.
– Зачем ты пришел? Чего ты хочешь?
Овейг ответил не сразу и успел заметить, что лицо Суав на несколько мгновений приобрело выражение робкое, почти испуганное. Этим она ему живо напомнила Рависант.
– Ты знаешь, что ул-Наред собрался продать твою сестру?
– Нет, – выдохнула Суав, – я не знала. Как так?.. И Рависант мне ничего не сказала…
– Торги на следующей неделе. Но мне он согласился уступить ее за пять сотен серебром.
– Ты выкупишь ее? – Суав смотрела с надеждой.
– Если найду деньги. У меня их нет совсем. Рависант знает, и едва ли надеется. Теперь знаешь и ты.
– Зачем ты мне об этом рассказал?
– Чтобы никакой исход не был для тебя неожиданностью, Суав. – Он улыбнулся, видя, как Суав в волнении кусает полные губы. В лунном свете они казались темными, точно налитой плод инжира.
Гарван видел, что каменная скамья, прикрытая розовым покрывалом жрицы достаточно широка, и деревья приветливо клонят раскидистые кроны, полные тихого шепота, влекущего к любовному забытью. И только лишь тень тревоги разбивала жажду неги на множество мелких осколков, холодных и острых. Овейга судьба Рависант беспокоила почти так же, как и Суав.
– Спасибо, что сказал, Гарван.
Он кивнул в ответ.
Суав рада была видеть, что Гарван уходит. Когда его темный силуэт бесшумно скрылся в дверях Обители, Суав тяжело вздохнула. Полная горьких раздумий, она не смыкала глаз до самого утра.
V
Комната была пустая и светлая. Несмотря на жаркий час, в ней царила прохлада. Устроившись у давно потухшего, закопченного очага, Сванлауг перебирала травы. Из глаз ее катились слезы и падали на тонкие зеленые стебли.
– Отчего ты так печальна, Сванлауг?
– Лиггар умер. Его караван заблудился в одном из гиблых мест, да так там и остался.
– Откуда тебе стало известно?
– Он давно пропал, – она прерывисто вздохнула.
– Но об исходе тебе кто рассказал? Неужели сам Лиггар явился к тебе во сне с этой вестью? Если так, то знай: сны бывают обманчивыми.
Она бросила на Овейга взгляд, ставший колючим от грусти.
– Темные инээды сказали.
– О, как печально. И что же, Лиггар не станет одним из них?
– Нет, он не отреченный, просто «знакомая душа».
– И хорошо, – Овейг широко улыбнулся. – Зачем тебе полумертвый любовник?
Сванлауг вскочила, отбросив травы, но Овейг удержал ее.
– Мне кажется, ты слишком многое себе позволяешь, – в голосе Сванлауг слышались жесткие нотки.
«Твоя красота мне безразлична. Самый прекрасный лик теряет свое очарование, если за ним стоит недобрая, неразумная, непочтительная душа», – подумала нойрин.
– Прости, – он отпустил ее. – Я просто хотел, чтобы…
Сванлауг не желала слушать: она уже корила себя за слабину и за то, что так неосторожно попалась Овейгу на глаза.
– Вот, смотри, – он протянул ей причудливое черное перо. – Эмхир говорил, что, когда он видит этих птиц, его охватывает тоска, от которой сводит челюсти и больно сжимается сердце. Сегодня я нашел одну такую, мертвую, в саду. Ее перья чернее твоей печали.
– Я знаю, ему не нравились эти птицы.
– Не нравились? – Овейг поднял брови. – Не нравятся и нравиться не будут. Он еще вернется.
Сванлауг нетерпеливо смахнула навернувшиеся на глаза слезы.
– Ладно, Овейг. Ты же не за тем пришел, чтобы мне посочувствовать.
– Мне нужно, чтобы ты одолжила мне пятьсот суз серебром, Сванлауг.
Он рассказал нойрин, что с ним случилось и для чего ему понадобились деньги. Сванлауг молча качала головой и под конец объяснений скрестила руки на груди. Овейг уже предчувствовал ответ и был не рад его слышать. Старательно отводя глаза, он искал, на что бы отвлечься, лишь бы не внимать нравоучениям Сванлауг. Пусть она была его намного старше и еще помнила далекий Фён, он не чувствовал никакой разницы в годах. Ему нойрин казалась юной и слабой; он не признавал ее власти и часто думал, что, как только станет Наместником Гафастана, негласно отстранит ее от дел. И чувства нойрин его совсем не волновали.
– Неужели ты забыл все Обеты, которые давал? Неужели «умеренность во всем» – для тебя пустой звук? Невоздержанность тебе ничего хорошего не даст. Не мне судить, Овейг, но я не верю, что этого желает твоё сердце. Мне кажется, оно молчит. Будь это иначе, ты не был бы так глух к окружающим. Зачем потакать постыдным желаниям плоти? Не лучше ли побороть, переждать, не идти у неё на поводу?
– Нет, этого хочет именно мое сердце. Разве мой замысел – освободить двух девушек – не благороден?
– Если так судить, то проще в Гафастане вообще отменить рабство, но разве это всех осчастливит? Сколько людей будет предоставлено самим себе, без работы и крова? Иные ведь в рабстве живут лучше, чем свободные люди. А чужаки и пленные, разве они заслуживают свободы? Они слишком многое видели здесь, и нельзя их отпускать. Они проливали кровь наших людей и должны искупить свои прегрешениям посильным трудом, чтобы в конце пути упокоиться в этих землях. Нет, Овейг, не все так просто, как ты это видишь. Пройдёт время, и ты согласишься со мной.
Он не ответил.
– И ведь так уже было, Овейг, ты уже совершал такую ошибку. Разве предыдущее твоё рвение привело к чему-нибудь хорошему? Если бы ты не настаивал, Эсхейд сейчас была бы жива.
– Это было не только мое, но и ее решение, – холодно ответил Овейг.
– Да, но, если Эсхейд слушала Мьядвейг, а не тебя, и ушла бы вместе с людьми Эмхира, все было бы иначе. Пусть в разлуке, но вы с ней были бы счастливее.
– Смерть тоже разлука. Но я уверен, Эсхейд ещё вернётся, и я узнаю ее, как ты всегда узнаешь своих любовников, у которых душа одного человека.
Сванлауг смутилась.
– Поступай как знаешь. Но не рассчитывай на меня или кого-то из Высоких Гарванов: никто не станет помогать тебе воплощать в жизнь безрассудные замыслы.
Овейг ушел, ничего не сказав Сванлауг.
Найти Скарпхедина оказалось труднее. В Этксе сказали, что он отлучился из Гафастана и вернется лишь вечером. Больше рассчитывать Овейгу было не на кого: встречи с Мьядвейг он опасался, а никто другой из Гарванов не осмелился бы ему помогать без разрешения правящих.
Когда заходящее солнце затопило охристые улицы Гафастана светом и тенью, Овейг был уже на пристани. Он долго смотрел, как на воде пляшут многоцветные блики, как рыбаки опускают паруса своих лодок и несут домой поздний улов; слушал плеск воды и хриплые крики пестрых сефледов, дравшихся из-за кем-то оброненной рыбы.
Ночь опускалась стремительно.
Скарпхедин сошел с темной лодки, украшенной знаками Нидвы, хорошо различимыми в свете факелов. Высокий Гарван любил этот город, принадлежавший Гицуру, но навещал его очень редко.
Ожидания Овейга оказались напрасными: ответ Скарпхедина был такой же, как и ответ Сванлауг. В Этксе помощь было искать бесполезно. Оставалось надеяться на Суав.
VI
Жрицы Амры – те, что продавали свою любовь, – не имели ни собственного дома, ни рабов, но сами были рабынями своей покровительницы.
Суав была достаточно хороша, чтобы не отдаваться никому за символические дары: жаждавшие обладать ею платили серебром или золотом. Она принесла в казну Храма немало украшений и монет трех городов, и все равно не могла позволить себе никаких вольностей. Она понимала, что у нее нет власти ни над одним мужчиной, она слаба и одинока. Все, что у нее было – Рависант и те деньги, которые бы ей остались по окончании служения Амре, но их было слишком мало, чтобы выкупить сестру.
Бессонная ночь, проведенная в душевных метаниях, не принесла ей ничего хорошего. Суав была грустна, и никто из тех, кто приходил за любовью жриц в этот день, не выбирал ее. Улучив момент, когда большинство служительниц отправились приносить жертвы Амре, Суав спустилась по беломраморным ступеням в хранилище. Из Обители доносилось мелодичное пение, тонкое, приятное всякой нотой, многоцветное и насыщенное, точно переливы аммолита. Они славили Милостивую, а Суав собиралась ее обокрасть. Услышит ли ее Амра? Простит ли?
Судорожно заламывая руки, Суав подошла к двери. В дневные часы хранилище было закрыто, но Суав знала, в которой из потайных ниш лежит в этот день ключ и как ее открыть. Где-то вверху хрустнул песок садовой дорожки. Жрица вздрогнула и обернулась. Но ничего больше не услышала: как прежде до нее доносились переливчатые отзвуки песнопений и шелест листвы. Дрожащими руками она надавила на два камня и, с трудом дотянувшись до третьего, отодвинула его.
Тяжелый металлический ключ приятно холодил ладонь. В двух замках она повернула его по солнцу и в третьем – против. Что-то щелкнуло. Тяжелая, окованная медными пластинами дверь отворилась бесшумно, и жрица переступила порог, оказавшись в полумраке хранилища. В сундуках ожерелья и цепочки лежали, свернутые в кольца, точно золотые змеи, еще не пересчитанные монеты – россыпи лун и солнц – раздували бока плетеных корзин, браслеты и кольца, пойманные единой нитью, были собраны гроздьями, холодные, печальные, давно позабывшие тепло девичьих рук.
Золото и самоцветы, о каких Суав не могла и мечтать, манили ее. Прохладный воздух словно бы полнился теплым шепотом, обещавшим красоту и богатство, царские почести. Разве Суав не достойна? Жрица стряхнула наваждение и опустилась перед корзиной, полной серебряных монет. Пяти сотен суз никто бы не хватился, но нести их было бы тяжело и неудобно, под накидкой не скрыть. Что будет, рассыпься они посреди улицы? Что скажут люди? И кто поможет жрице Амры их собрать? Это не останется незамеченным, и старшие жрицы, услышав такую историю, что-нибудь обязательно заподозрят.
Пропажу украшений заметить проще, особенно если кто-то из хранительниц положил глаз на какое-нибудь из них. И оценить их было сложнее: стоит ли хоть одно пять сотен серебром или больше? Сможет ли расплатиться Суав усердным служением или этот обман будет с ней до конца жизни?
Далекая песня жриц становилась все тише. Вот-вот девушки станут возвращаться и заметят, что дверь хранилища открыта. Тогда Суав не избежать позорной казни.
Дрожь пронизала все тело Суав. Всегда смелая, теперь она удивлялась своей внезапной робости. С трудом она отсчитала сотню серебряных монет и вытащила из глубины сундука, стоявшего в самом дальнем углу, два скромных ожерелья, одно из которых было украшено мелкими гранатами. Монеты она завязала в покрывало, а ожерелья спрятала на поясе.
Затворив тяжелую дверь и вернув ключ на место, Суав поспешила вернуться в жреческие покои: ей нужно было перепрятать деньги и украшения, чтобы вынести их из Обители. Суав сменила платье на менее броское, обвязала жреческое покрывало вокруг бедер, голову прикрыла накидкой, ниспадавшей почти до колен. Такой наряд привлекал гораздо меньше внимания, и под накидкой было не различить, что несет с собою жрица Амры.
Сад наполнился звуками шагов и разговоров: жрицы возвращались со службы, овеянные дымом курений; их глаза все еще светились чистым молитвенным светом, и в сравнении с ними Суав казалась себе пропыленной и запятнанной, как шелковый платок, зацепившийся за придорожный куст. Притворившись такой же легкой и невесомой, Суав вышла навстречу подругам, кивая и улыбаясь, прошла мимо них и выскользнула в Обитель. Высокая жрица в оранжевом покрывале заботливо расставляла курильницы у алтаря и поправляла свежие цветы. Казалось, она не обратила внимания на Суав, которая, не взглянув на свою покровительницу, вышла на улицу.
***
В центральных кварталах Гафастана вести разлетались быстро. Вестники и Гарваны чутко следили за тем, что происходит, не выказывая явного внимания, но и ничем не пренебрегая. Трудно что-либо утаить в торговом городе, где жизнь кипит, полная разговоров и звона монет. Одна из таких вестей добралась и до Овейга. Проходя утром мимо торговых рядов, он услышал: «Сандар вернулся!»
«Можно не искать ростовщиков. Вот моя надежда!» – подумал Гарван.
Сандар был далеким потомком славного Сигитона, который во времена последнего йалтавара Траудзу-Теида успел побывать и копейщиком, и садовником, а потом возглавил восстание против айдутов, чем помог и усгибан, и отреченным нойрам. Потомки Сигитона сохранили его хищный оскал, скользивший во всякой даже самой искренней улыбке.
За многие десятилетия со времён последнего йалтавара семья Сигитона успела пережить и взлёты, и падения. Некоторые, отличавшиеся особым легкомыслием, так присущим этому роду, оказывались проданными в рабство за долги. Их выкупали Гарваны из Нидвы или купцы из Афлетана. Теперь, насколько это было известно Овейгу, у Сандара все было хорошо и деньгами он сорил не задумываясь, чем заслужил осуждение со стороны жрецов и многих аскетичных Гарванов. Овейг много раз бывал на вечерах в доме Сандара, где собиралась богатые гафастанские юноши, чтобы провести время за чтением стихов, музыкой и хорошим вином.
Небо еще не успело окраситься в томные предзакатные цвета, а в доме Сандара уже кто-то играл на уде, рабы сновали с подносами, слышались веселые голоса, гулко отражающиеся от беленых стен, окружающих двор.
Сандар радостно встретил Овейга. Он не привык скрывать лица при друге, а тот никогда не приводил новых людей без одобрения Гарвана. Во внутреннем дворе собралась старая компания: Эрдем сын торговца специями, Ноттиарн – племянник начальника Вестников и Терниб – средний сын крупного землевладельца из рода знатных атгибан. Эрдем сидел, облокотив на бедро гриф ребаба, напротив него Ноттиарн перебирал струны уда, Терниб крутил в руках наполненный кубок, рискуя пролить вино на ковер. Все трое страшно гордились своей дружбой с будущим Наместником Гафастана и, увидев его, выказали привычную вороватую радость.
Усадив Овейга рядом с собой, Сандар начал расспрашивать его о делах в Этксе.
– Устал, наверное, ничего не делая, а, Овейг? – пошутил Сандар.
Беседа потекла в привычном русле. Овейг не отказывался от густого эрмегернского вина, слушая рассказы Сандара о его недавних путешествиях. Ноттиарн тоже не молчал и поведал о том, что в Гафастане теперь совсем не весело: какие-то неприкаянные попрошайки непрестанно обворовывают мелких торговцев, и никто их не может поймать. Терниб радовался тому, что эти люди не могут вредить рабам, которых он выгодно продает на местном рынке на исходе каждого полугодия.
В компании юной гафастанской знати всякий ленивый вечер проходил весело и беззаботно, так что Овейг даже забывал о том, что он не состоятельный юноша, а Бессмертный Гарван, потомок нойров, который скоро будет править Гафастаном. Густой тяжелый хмель кружил голову. Овейгу хотелось и самому откинуться на подушки и по привычке забыться с какой-нибудь из рабынь Сандара, но он помнил, зачем пришел, и, пользуясь тем, как легко бывает говорить, когда вино словно бы смягчает самые горькие речи, не стал тянуть и рассказал друзьям о Рависант и сделке с ул-Наредом.
– Зачем ты пошел к этому старому шакалу? – возмутился Сандар.
– Да, зачем? – поддержал его Ноттиарн. – Он должен был тебе эту девушку подарить просто за то, что ты вообще обратил на нее внимание!
Захмелевший Терниб покачал головой и опасно наклонился в сторону, чуть не потеряв равновесие.
Овейг усмехнулся, взглянув на него и чувствуя, как снова проясняются мысли.
– Разве я должен был забрать ее силой? Зачем портить отношения с таким состоятельным человеком? Нет, это невыгодно.
– Ну, в твоей власти сделать его хоть бедняком, хоть рабом – кем угодно, – Ноттиарн положил уд и плектр на ковер и взял с подноса апельсин.
– И что же скажут другие о том, как ведутся дела в Гафастане? – Овейг вскинул брови.
– Да, – отозвался Сандар, – Овейг прав. Надо действовать иначе. Надо было. Теперь шанс упущен.
– И, – Овейг окинул друзей долгим взглядом, – кто одолжит мне денег, чтобы выкупить дочь ул-Нареда?
– Я, – недолго думая ответил Сандар и широко улыбнулся, обнажив крупные белые зубы. – А если ул-Наред тебя обманет, я лично позабочусь о том, чтобы он не только никогда не увидел Мольд, но и чтобы эти пески стали ему могилой. – Он хлопнул Овейга по плечу.
– За это надо выпить! – воскликнул Эрдем.
Кубки были наполнены, и только опьяневший Терниб не взял своего. Эрдем слегка толкнул его, и он повалился на подушки, протестующе вскрикнув. Прочие ответили на это громким смехом.
Сам Эрдем прилег на ковер, подперев голову рукой.
– Не прочитаешь ли что-нибудь из своего, Овейг?
– Позже.
– Ну, тогда я, – сказал Ноттиарн.
– Дай мне ребаб, – сказал Овейг.
Тем временем Суав, успевшая расспросить знакомых о том, где в такой час может быть Овейг, пришла к дому Сандара. Дверь во двор была открыта, и Суав заглянула.
Смуглый юноша ребристым, дребезжащим голосом пел что-то о цветах и о солнце, которое встало лишь затем, чтобы померкнуть перед красотою лика его возлюбленной. Суав невольно улыбнулась: на таких вечерах юноши всегда исполняли стихи о женщинах, которых никогда не видели и не любили, страдали из-за призраков красавиц, которые не существовали вовсе. Один из гостей, очевидно, дремал, уткнувшись лицом в цветные подушки. Хозяина дома – смуглого усгибан, в могучей красоте которого было что-то диковатое, – она узнала сразу: он изредка заглядывал к ее подруге, был осторожен и платил хорошо. Рядом с ним бледный Гарван, задумчиво улыбаясь, подстраивал ребаб, чтобы аккомпанировать другому чтецу.
– Слушай, Овейг, – сказал Сандар, заметивший в дверях Суав, – насколько красива рабыня, которую ты хочешь купить?
Гарван задумался и собирался было что-то ответить, но, проследив за взором Сандара, осекся: он увидел у входа Суав и указал на неё:
– Как она.
– Точь-в-точь?
– Лицом нежнее, – ответил он, поднимаясь.
– Ну за неё сотни три дадут, не больше.
– Не меньше! – перебил Эрдем. – Сам подумай, если увидят, что и Гарван чистокровный торгуется, сразу захотят отбить!
– Жаль, не женщины покупают: так бы ты лицо открыл, они засмотрелись бы, торговаться забыли, а ты своё получил.
Они рассмеялись.
Суав сделала знак, чтобы Овейг подошёл: сама войти не могла на чужой двор, иначе подумали бы, что она служит не Амре, но себе.
– С чем пришла? – поинтересовался Овейг, прислонившись плечом к стене.
Суав смутилась, но быстро взяла себя в руки.
– Вот, здесь сотня суз и два ожерелья, этого должно хватить. Я не могу прийти на торги, да и никто не поверит, что это мои деньги.
Овейг задумался.
– Я не могу взять это, – после недолгого молчания произнес он. – Лучше быть в долгу перед смертными, чем перед Амрой.
У Суав перехватило дыхание. Она не могла ни слова сказать, точно кто-то накинул ей на шею удавку. Понимала жрица только одно: она рисковала жизнью, когда крала драгоценности, а теперь ей предстоит как-то их возвращать. Овейг не показался ей взволнованным, быть может, думала она, он уже забыл про Рависант. В кругу друзей, среди шума и песен, было легко забыться; крепкие вина легко растворяли прежние заботы, гасили огни старых желаний, чтобы зажечь новые.
Ничего больше не сказав Овейгу, Суав поспешила обратно в Храм. Ей нужно было что-то придумать – она это понимала – иначе на грядущих торгах ей придется увидеть, как продают ее родную сестру.
На пороге Обители она столкнулась с суровой жрицей, закутанной в оранжевое покрывало.
– Уже вернулась? Так быстро? – сухо спросила она, приподняв бровь. – Проходи к алтарю, мне нужно с тобой поговорить. И пусть Милостивая Амра будет свидетельницей.
VII
Несмотря на то, что в Гафастане было немало чиновников, Наместнику все равно оставалось много бумажной работы. Скарпхедина она почти не тяготила: не нравилось ему только, что время на нее находилось лишь вечером, и Скарпхедину никогда не хватало света. Он внимательно читал доклады начальника Вестников, тайные послания гафастанских агентов и разбирал те прошения горожан, которые до него доходили. Рутина успокаивала, убаюкивала, настраивала мысли на грядущий сон. Сквозь распахнутые ставни в Зал Пяти Углов лилась ночная прохлада, и редкие дуновения ветра тревожили пламя свечей.
Оторвавшись от чтения, Скарпхедин поднял голову и окинул взглядом погруженное во мрак Этксе, строения которого вырисовывались за окном. Случайный отблеск привлек его внимание. Гарван пригляделся.
На крыше одного из домов можно было различить пляску пламени в костровой чаше и какие-то неясные тени, временами приближавшиеся к огню. В синеватой тьме безлунной ночи это было похоже на приношение духам Пустыни, караулящим путников и смущающим сны простых смертных. Но пески лежали неподвижно за рекой, до времени бурь было далеко, и раскаленный ветер не веял с юга, дожидаясь своего часа, назначенного Великой Дщерью.
Отблески пламени заинтересовали Скарпхедина. Он оставил дела в Зале Пяти Углов и поднялся, желая проверить, не привиделось ли ему и пламя, и тени.
На крыше он нашел Сванлауг, сидящую на плетеной циновке перед костровой чашей. На коленях у нее лежала стопка ее старых рисунков – многие из них Скарпхедин находил более чем изящно выполненными – и бросала их в огонь вместе с испорченными записями хроник. Опершись на каменное ограждение, чуть поодаль стояла Мьядвейг; ее закутанная в темные одежды фигура была почти неразличима на фоне темного неба. Помощницы нойрин, две бледные молчаливые девушки, притаились в углу, сверкая глазами, точно хищные птицы.
