– По счетам надо платить! – рявкает кто-то из бугаев, завалившихся к шефу без разрешения.
Трое заперлись с ним в кабинете, один остался в коридоре, и еще один преданной псиной охраняет меня в приемной. А у меня до сих пор руки трясутся после того, как выронила поднос с кофе. Сижу в своем кресле, укатившись в самый угол, и молюсь, чтобы это поскорее закончилось.
То, что у шефа проблемы, я догадывалась. Руководящая должность в солидной фирме – ширма, за которой прячется заядлый игрок. Плохой игрок. Однажды он уже спустил все: квартиру, дачу, машину. Поговаривают, и жену. Хотя я не представляю, как это – отдать за долги жену? Дикость какая-то. Явно сплетни! В общем, после того раза он пребывал в длительном запое, а потом взял себя в руки. Все начал сначала. Сейчас у него особняк, крутые тачки, брендовые пиджаки, женщины. Но последние полгода он сам не свой.
Я списывала это на стресс. Мы долго работали над сложным проектом, от которого зависела судьба всей фирмы. Без отдыха, без выходных, без праздников. Сверху только и делали, что по шапке стучали. Шеф ходил злым, раздражался из-за мелочей.
Казалось, это в прошлом. Проект сдан, одобрен, мы получили свой покой и процветание фирмы. Даже зарплаты всем участникам подняли. Уж шефа-то точно не обделили. Поэтому я не ожидала, что вот так однажды средь бела дня в офис заявится какая-то жуткая шайка бритоголовых в кожаных куртках и напомнит мне фильмы о бандитах лихих девяностых.
Слышу глухой удар и скрипучий стон. Закрываю уши ладонями. Это невозможно вынести. Если шефа убьют, то меня вслед за ним. Как свидетеля. Я же все эти рожи видела! Сердце то выскакивает из груди, то бросается в пятки, то останавливается. Таких выкрутасов оно еще никогда не вытворяло.
Мои зубы стучат. Глаза щиплет. Пальцы дрожат. По позвоночнику стекают капельки пота. Шелковая блузка противно прилипла в зоне декольте и подмышек.
– Я все верну-у-у… – скулит шеф. – Кляну-у-усь…
Еще один удар, пинок, стон, хрип, мат, плевок.
Господи! Это какой-то кошмарный сон! Щипаю себя в попытках проснуться. Бесполезно. Не сон. Страшная явь, не предвещающая мне ничего хорошего.
На какое-то время становится тихо. Один из незваных гостей разговаривает по телефону. Я цепляюсь за призрачную надежду, что они сейчас уйдут. Вроде бы шеф вполне убедительно хлюпал носом в своих обещаниях вернуть долг. Мне кажется, он обмочился от страха и на все пойдет ради выживания. Продаст все, что имеет… Или… У него уже ничего нет?
Приближающиеся тяжелые шаги заставляют меня затаить дыхание. Громила в дверях отходит в сторону, впуская в приемную еще одного сегодняшнего посетителя.
Я нервно сглатываю, едва взглянув на его до блеска начищенные туфли. Ощущение, что их толпа рабов ежесекундно полирует. Ни пылинки!
Об острые стрелки на брюках и вовсе порезаться можно. Ноги у мужчины ровные, длинные. На уровне бедер ткань обтягивает мощные мышцы. Ширинка прилично выпирает, ремень тоже блестит. От белоснежной рубашки слезятся глаза, которые я тягуче поднимаю к кадыку под смуглой кожей.
Нет, этот не похож на остальных. Этот элегантен, красив. От него не только дикостью и силой прет. В его темно-карих выразительных глазах полыхает неуемная жажда крови, страсть к господству, нездоровая самоуверенность.
Окинув меня ощупывающим взглядом покупателя, он чуть склоняет голову и сощуривается. Будто изучает, приценивается. Воздуха меня лишает. Своим тестостероном всю приемную заполняет. Раскаляет все вокруг нагнетанием немой опасности.
Из кабинета выходит бугай, платком вытирая кровь с кулака. Подходит к своему боссу и что-то тихо говорит ему на ухо. Тот молча кивает и шагает в кабинет.
Меня начинает мутить. Борюсь с тошнотой, но тщетно. Схватив с пола корзину для бумаг, сблевываю обед, ничуть не смутив бритоголовых. Они даже глухо ржут надо мной. Скоты!
Отдышавшись, отыскиваю в ящике стола салфетки и вытираю рот. Дотягиваюсь до кулера. Дрожащей рукой набираю себе воды в стаканчик и кое-как напиваюсь. Боже, ну и денек!
С приходом красавчика стало потише. Он о чем-то негромко разговаривает с шефом, но я могу лишь судить о его тембре – низком, ленивом, хрипловатом. Слов почти не разбираю. Может, акцент мешает. Может, акустика.
Дверь распахивается так резко, что я взвизгиваю и подпрыгиваю в кресле. Босс этой братии волоком вытаскивает шефа из кабинета и швыряет на пол посреди приемной. Только сейчас я вижу, как крепки его руки. Нити вен будто накачаны сталью. Ткань рубашки чуть ли не трещит по швам.
Нисколько ни запыхавшись, кареглазый снова цепляется за меня хищным взглядом и полноправно заявляет:
– Он сказал, что я могу взять тебя за его долги!
Шеф шмыгает носом, мордой уткнувшись в свои ладони. Его костюм помят, кое-где порван, в каплях крови. Волосы взъерошены. Его хорошо потрясли, но… ЭТО ЧТО, ШУТКА?!
Я медленно поднимаюсь из кресла на непослушные ноги.
– П-простите…
– Тебе не за что извиняться, пташка, – отвечает мой собеседник.
Нет. У него нет акцента. Просто он говорит настолько спокойно, что тебе невольно хочется биться в истерике. Нельзя быть таким холодным, избивая человека!
– Я что-то не так понимаю…
– А тебе и не нужно ничего понимать. Отныне ты моя собственность.
– Как это? – недоумеваю я, упуская почву из-под ног. – Я живой человек, законопослушная гражданка своей страны с правом на свободу. Я не могу быть чьей-то собственностью.
– Можешь быть моей секретаршей. Называй это как хочешь. Но пока твой шеф не вернет долг, этим долгом будешь ты.
Эти ублюдки знали, когда приходить. После шести в офисе всегда только мы с шефом и один охранник. Как они прошли мимо него, меня сейчас волнует меньше всего. Я думаю, как мне сбежать, как позвать на помощь, как вызвать полицию? Потому что босс этой кровожадной компании ведет себя так, будто законы его не касаются.
– Могу я забрать свои вещи? – спрашиваю как можно спокойнее, а у самой поджилки трясутся.
– Без фокусов, – предупреждает главный.
Я делаю шаг к выходу, но его преграждает бугай.
– Мне нужно в комнату отдыха, – поясняю я. – Там моя сумка, плащ…
– Эти? – слышу за спиной.
Осторожно оборачиваюсь. Кареглазый стоит у встроенного в стену шкафа и держит в руках мою сумку и плащ. Его бесшумность и невозмутимость леденят кровь в жилах.
Едва держась за остатки сознания, туманящего картинку перед глазами, я нервно улыбаюсь:
– Видимо, забыла, что сегодня вещи здесь. Я опоздала на работу…
Мужчина бросает все на пол и срывается с места. Вскрикнув, я спиной откидываюсь к стене. В его глазах полыхает огонь. Спокойствие – это маска. Под ней скрывается зверь. Лютый. Беспощадный.
– Я же предупреждал – без фокусов, – шипит он, вплотную подойдя ко мне и ладонями упершись в стену над моими плечами.
Запах его сильного тела ядовитыми парами заползает в мои ноздри. От него идет жар, как от печки. Дотронься – сгоришь дотла.
Не могу вымолвить ни слова. Слезы текут по щекам. Горло стягивает невидимой удавкой.
– Ты должна знать, пташка, что я не прощаю ложь, предательство и лицемерие. Он, – он кивает на трясущегося на полу шефа, – лжец, предатель, лицемер. И ты, похоже, тоже. Его мы уже проучили. Теперь тебя. Ты сама меня к этому подтолкнула.
– Я поняла, – киваю судорожно. – Больше этого не повторится.
Мужчина злобно смеется, и его помощники подхватывают этот смех конским ржанием. Они не воспринимают меня всерьез.
– Все вы толкаете это фуфло, – скалится он. – Но жизнь научила меня больше никому не верить. Ты должна усвоить урок, закрепить теорию на практике. Поэтому… – Он мажет по мне озабоченным взглядом и мурчит: – На колени.
Невидимый молот – вот что представляет собой его взгляд, когда он требует от меня покориться ему. Он бьет меня по лицу, по рукам, по коленям. Подгибая их. Заставляя меня подчиниться, склонить голову.
Дрожа так, будто меня с высокой температурой без предупреждения окунули в ледяную ванну, я медленно опускаюсь на колени.
Шеф отворачивается, хлюпая носом. Закрывает лицо руками. Что-то невнятно бубнит. Вроде умоляет не делать этого. Я же не могу ни слова произнести. Дар речи начисто исчезает, словно я никогда им не обладала. Немая, слепая, глухая от рождения.
В полубреду и с наползающей на глаза пеленой отдаленно слышу, как шуршит ремень брюк и звякает ширинка.
Голова начинает кружиться, уши закладывает. Я растерянно смотрю по сторонам. Бритоголовые уроды ржут, подшучивают. Чувствую, как на мой затылок ложится горячая мужская ладонь. Пальцы собирают мои волосы в кулак. Натягивают. Вынуждают отрезветь.
Прямо перед собой вижу пугающего размера половой член. Да, именно его! Огромный мужской орган! О таком не стыдно сказать – достоинство! Медленно водя по его длине другой рукой, кареглазый притягивает меня к себе и шипит:
– Соси!
Господи… По моим щекам текут слезы. Я не девственница. Терять нечего. Но делать минет какому-то ублюдку…
Пытаюсь отвернуться, но он с силой возвращает меня в прежнее положение. Волосы стягивает так, что в висках стучит. В колени больно впиваются стыки паркета. Бесплатные зрители, перед которыми меня заставляют отсосать, настолько унижают меня своим подлым смехом, что я мысленно растаптываю себя, как последнюю шлюху. Шеф же продолжает бездейственно плакать, как перепуганная девочка, упавшая в колодец.
– Пусть смотрит! – фыркает кареглазый.
Двое громил разворачивают шефа к нам, заламывают его руки за спину и, схватив лицо за подбородок, приказывают открыть глаза.
Увы, в них я не читаю сожаления. Ему плевать на меня. Он боится только за себя. И кажется, вот-вот вскрикнет: «Да отсоси ты уже ему!»
– Не тяни! – это снова адресуется мне.
Кареглазый плюет на ладонь, слюной смазывает свой здоровенный член с широкой обрезанной головкой и пальцами сжимает мои челюсти. Они непроизвольно размыкаются, и конец члена касается моих губ. Спасибо, что хоть чистый, будто его каждые пять минут дезинфицируют.
– Зубки спрячь. Выпустишь – и мои джигиты пустят тебя по кругу. Раздолбят во все щели так, что кровавыми слезами умоешься. Сдохнешь в этом гнилом офисе!
– Вы чудовища, – плачу я, сопротивляясь, что есть сил. Ладонями упираюсь в бедра кареглазого. Затылком отдаюсь назад.
– Не ценишь доброго отношения? – начинает злиться он. Вздергивает меня за волосы вверх, ставит на ноги и швыряет к столу.
Я буквально наваливаюсь на него грудью, встав не в самую скромную позу, а мощные мужские руки тут же больно обжигают мою кожу, разрывая на мне блузку, юбку, шелковые чулки. Оставив меня в рванье и с ссадинами на руках и бедрах, он хватает меня за шею и запрокидывает голову назад:
– Либо ты сосешь у меня, – гневно цедит мне на ухо, – либо они порвут твою жопу. Выбирай!
– Делайте со мной все, что хотите, и проваливайте, – отвечаю я дрогнувшим голосом. – Добровольно я ничего делать не буду.
Бугаи со всех сторон оживают. Стекаются к нам какой-то однородной массой – темной тучей. Как ночь – страшная, порочная, беспросветная.
Я понимаю, в них нет и капли сожаления. Для каждого из этих уродов я – игрушка, не более. Они не задумываются, как повели бы себя, окажись на моем месте их мать, сестра, жена, дочь. Эгоисты, мерзавцы, сволочи с начисто вытравленными из сознания ценностями.
Слышу, как над ухом скрипят зубы красавчика. Злится. Бесится. Горячим дыханием обжигает мою щеку и шею. Кажется, вот-вот вонзит клыки в артерию и выпьет меня до дна. Утолит жажду крови. Получит свою дозу мерзкого наркотика.
Резким рывком запрокидывает мою голову еще сильнее. Так, что воздух тугим комком застревает в горле.
– Дерзкая, сука! Цену себе набиваешь?
– Кем бы ты ни был, – кое-как хриплю, морщась от боли, – знай, мой брат тебя найдет. Из-под земли достанет.
Всего секунда паузы. Но этого достаточно, чтобы понять – кареглазый стушевался. Снова толкает меня на стол, ладонью упирается в мою поясницу и рычит:
– Что за фокусы, кусок дерьма?!
Тот самый кусок, который полчаса назад был моим шефом, сморкается в рукав и скулит:
– Ее брат – полицейски-и-ий…
Шах и мат, красавчик!
Вопреки ужасам реального ада из меня вырывается смешок. Болезненный, отчаянный, но издевательский.
– Отпусти ее, Ризван, – взвывает шеф, на коленях подползая к нам. – Будь человеком!
Пинок – и шефа отбрасывает в сторону. Приложившись головой о стену, он стекает на пол и продолжает носом хлюпать куда-то в паркет.
На мою спину накидывают плащ. Мой телефон разбивают вдребезги прикладом пистолета. Переворошив сумочку, швыряют ее в мусорную корзину. Сим-карта отправляется в карман брюк кареглазого, обретшего редкое имя – Ризван.
– Тридцать дней! – заявляет он шефу, пока я трясущимися руками поправляю на себе лохмотья и повязываю пояс плаща. – Ровно столько на то, чтобы найти бабки. Ровно столько проживет эта несчастная. Теперь твои заботы – как сохранить ей жизнь. Она видела наши лица. Знает мое имя. Если через тридцать дней ты не убедишь меня, что пташка будет молчать, мы ее порешим.
Жутко ли слышать, как какой-то подонок с низменными инстинктами распоряжается твоей жизнью и отводит тебе срок? Скорее, шок. Никому адекватному такое и в голову не взбредет. Для Ризвана и его амбалов люди – скот. Я – тоже. И мне не стать разменной монетой, потому что шеф не приведет аргументы в мою защиту. Не найдет.
Значит, жить мне осталось… тридцать дней…
Не успеваю переварить эту мысль, как на мои глаза набрасывают плотный черный шарф. На затылке затягивают узлом. Хватают под руки и выводят из приемной. Отныне я заложница. И что бы он там ни говорил про секретаршу, я – заложница. Заложница бандита.
Глава 2
Путь в преисподнюю – вот как я называю дорогу в дом Ризвана, в настоящую обитель зла. Здесь стены пропитаны скорбью. Они стонут. Плачут кровавыми слезами от тех зверств, что таят в себе много-много лет, из поколения в поколение.
Едва я переступаю порог ледяного во всех смыслах замка, дышать становится трудно. С каждым вдохом тысячи мелких игл пронзают грудь. А когда с меня грубо сдергивают шарф, и я фокусирую зрение на каменном холле, немеют ноги. Здесь нет жизни. Нет душевного тепла. Нет уюта.
Сквозь арочный проем меня вводят в огромный круглый зал с ответвлениями многочисленных коридоров. Яркий свет просто гигантской люстры больно бьет по глазам. Я морщусь, не сразу разглядев медленно спускающуюся по широкой изогнутой лестнице женщину. С грацией кошки ступая каблуками туфель по кричаще красной ковровой дорожке, она на правах истинной госпожи смеряет меня надменным взглядом.
Ледяная. Такая же, как дом. Как Ризван. Как все те нелюди, что работают на него.
– Ты не предупреждал, что у нас гостья, – ее голос, ровный и негромкий, все-таки прокатывается тихим эхом по массиву камня. Заползая в уши, душит, отравляет.
– Она не гостья, – предупреждает Ризван. – Она – предоплата.
Женщина хмыкает, остановившись на второй ступеньке. Равнодушно улыбнувшись уголком губ, еще раз мажет по мне взглядом темных глаз и, сверкнув перстнями на скрещенных пальцах, распоряжается:
– Малик, отведи ее в конюшни. Пусть моет лошадей.
– Малик, стой! – Ризван делает шаг вперед, наполовину прикрыв меня своим плечом. Он вовсе не жалеет меня. Таким мерзавцам незнакомо чувство сострадания. Просто у него уже свои планы на мой счет, и желания этой женщины в них не входят.
– Мой старший сын мне перечит? – Она изгибает бровь. Мать чудовища. Яблоко от яблони недалеко упало. – У меня не благотворительный фонд, Ризван. Задаром кормиться здесь она не будет.
– Она отработает свой кусок хлеба и кров. Но на моих условиях, – настаивает он. – Малик, отведи ее в камеру.
Один из бугаев хватает меня за локоть и тащит вправо – в коридор, пугающий своей беспросветной тьмой. За спиной слышу лишь: «А нам с тобой, мама, нужно серьезно поговорить».
Помещением, которое Ризван назвал камерой, оказывается клетка в подвале, освещаемом факелами. Меня будто из двадцать первого века резко выбросило в дикое Средневековье.
Тут еще холоднее. Сыро. Затхло. Писка крыс не слышу. Но паутины в углах хватает. Хорошо, что у меня нет арахно- и клаустрофобии.
Малик открывает одну из нескольких клеток, толкает меня внутрь и вешает на решетку замок. Меня встречает лишь узкая деревянная скамейка со старым шерстяным одеялом и грязное ведро в углу. Видимо, для справления нужды.
– Мой тебе совет, пташка, – без особого дружелюбия говорит Малик, – спи, когда есть возможность. Силы тебе понадобятся. Да и во сне меньше себя накручиваешь.
– Говоришь так, будто был на моем месте.
Он отмалчивается. Я так понимаю, в мире этих гадов вообще не принято церемониться.
Я еще долго слышу его удаляющиеся по длинному подвальному коридору шаги. Потом скрипит дверь, и становится тихо. Только потрескивают факелы на стенах. Подойдя к решетке, крепко берусь за железные прутья и дергаю. Наивная. Отсюда нет выхода.
Разглядываю те камеры, что напротив. Они пусты. Вероятно, когда-то там держали людей, потому что на стенах замечаю выцарапанные метки: линии, символы, слова. Даже прочитываю: «Гореть вам в аду». Сглатываю. Курортных условий я не дождусь. И наверное, придется согласиться работать в конюшнях, чем сидеть здесь. Провести последний месяц своей жизни в мрачном подвале, без слов говорящем о смерти, хуже любого рабского труда.
Нескоро меня перестает колотить от страха и холода. Когда наконец беру себя в руки, начинаю задумываться о том, как выгляжу. Прихорашиваться тут не для кого. Но самой противны лохмотья.
Снимаю плащ и избавляюсь от блузки и юбки. Чулки тоже стягиваю. От одного отрываю кружевную резинку и собираю ею волосы в хвост. Осматриваю себя: кое-где виднеются синяки и ссадины. Но кровоточащих ран нет.
Вытряхиваю одеяло. Застилаю им скамейку. Оно колючее. Нагому телу неприятно. С помощью шпильки, оставшейся в волосах, отрываю подол от юбки. Распарываю блузку. Этими обрывками заменяю простыню и накрываю одеяло. Саму шпильку прячу в стене, просунув в шов промеж камней. Укладываюсь на скамейку и укутываюсь в плащ. Попробую последовать совету Малика – поспать.
Поначалу ничего не получается. Прогоняя произошедшее в голове снова и снова (то в быстром темпе, то в замедленном), ищу ответы на вопрос «Почему я?» и плачу. От горя, от жалости к самой себе, от ужаса. Брат о многих опасных криминальных авторитетах мне рассказывал. О тех, кого никак не могут взять за горло. Но имя Ризвана я услышала впервые. Хотя чует мое сердце, он самый жестокий.
Не знаю, сколько проходит времени, когда я все-таки засыпаю. Сначала веки тяжелеют, потом перестаю думать о дерьме, в которое вляпалась. Позже и вовсе отключаюсь. Снов не вижу. Это лучше, чем кошмары. А просыпаюсь от одиночного удара по решетке.
Разлепляю глаза. Оглядываюсь. Едва соображаю, где нахожусь, как резко сажусь на скамейке и прикрываюсь плащом.
По ту сторону решетки на меня пристально смотрит Ризван. Он сидит на стуле, разведя ноги в стороны и руками опершись о спинку перед ним. Будто демонстрирует, насколько ему плевать на правила и законы. Он все делает наоборот. Делает так, как нравится в первую очередь ему самому.
Никого другого за его спиной нет. Он пришел один. И неизвестно, как давно наблюдает за мной. Вся кожа мурашками покрывается, едва я представляю, что он просидел тут пять минут, десять, полчаса, час. От этого больного человека всего можно ожидать.
– Истомина Роксана Дмитриевна, – сухо произносит он вибрирующим от хрипотцы голосом. – В девичестве Белова. Двадцать шесть лет. Разведена. Детей нет. Родители развелись девятнадцать лет назад. Отец исчез. Мать умерла в прошлом году…
– Закрой пасть, – шиплю гневно. В горле ком застревает. Как этот подонок смеет говорить о моей матери?!
– Брат, – продолжает он так же невозмутимо, – Белов Олег Дмитриевич. Следователь по особо важным делам. Тридцать четыре года. Холост. – Ризван делает паузу, сверля меня своими карими глазищами. Колет, жжет, уничтожает исподлобным взглядом. – Видишь ли, пташка, если бы твой шеф сразу сказал о твоем брате, я бы даже не показался тебе на глаза. Но он лишь утверждал, как ты дорога ему. Какую большую ответственность он несет за тебя. И если с тобой что-то случится, твои родные сдерут с него шкуру. Я уже пропесочил своих джигитов за это недоразумение. Аллах дал им силу, но не додал ума.
– Шефу плевать на меня, – произношу дрогнувшим голосом. Снова в уголках глаз собираются слезы, стекают по щекам. – Хреновая из меня предоплата.
– Я никогда не проигрываю, Роксана… Ты не против, если я буду называть тебя по имени? Или лучше пташкой?
– Имя сойдет. Мутит от «пташки».
– Недооценивая меня, ты совершаешь грубую ошибку. У меня есть глаза и уши во всех структурах. Прямо сейчас твой брат пьет кофе. Черный. В пластиковом стаканчике. Из автомата в фойе своей сыскной конторки. Он еще не знает, что ты не ночевала дома. Потому что сам всю ночь разгребал дела в архиве. Он дотошный. Я восхищен. Но даже ему будет не под силу раскопать твое убийство. Мы все повесим на твоего шефа. Состряпаем с вашим участием в главных ролях такую душещипательную историю, что на ее основе будут писать книги и снимать кино. Тебя похоронят, его посадят за решетку. И там, в тюремных стенах, у него начнется настоящий ад.
– Он сбежит. Мой шеф. Раздобудет денег и удерет из страны. Тридцать дней ему хватит.
– Роксана, я знаю, во сколько твой брат ходил поссать, – Ризван не выбирает слов, чтобы утвердиться в моих глазах. – Ты думаешь, твой шеф не под прицелом? Мне откровенно плевать на него, на тебя, на твоего брата. На всех. Я жду долг и гарантию твоего молчания.
– А где гарантия, что ты отпустишь меня, даже получив желаемое?
– Слово мужчины.
– Пф-ф-ф… – Я отворачиваюсь. Противно слушать его ядовито спокойный голос. Смотреть в его бездонные, безжалостные глаза.
– Если пообещаешь вести себя хорошо, я открою клетку, – вдруг произносит он. – Мы выделим тебе комнату с отдельной ванной в личное пользование. Получишь новый гардероб. Будешь хорошо питаться, смотреть кино, гулять в саду.
– И как я это отработаю? – Снова смотрю к его непроницаемое лицо-маску.
– Будешь моей секретаршей. Разгрузишь мать. Она уже устала возиться с бумагами.
– А где предыдущий секретарь?
– Не твое дело. Ты о себе думай. Шансы получить свободу, будучи хорошей девочкой, куда выше, чем беся меня. Ведь если ты все тридцать дней проведешь в этой камере, – он ленивым взглядом обводит решетку, – немытая, раздетая, одинокая; если будешь питаться собачьими консервами и объедками; если будешь чистить толчки и мыть лошадей, а по выходным еще и раздвигать ноги для моих джигитов, отпускать тебя на свободу будет неразумно, даже если твой брат за это время скопытится.
– Не смей трогать моего брата! – Я бросаюсь к решетке, не заметив, как с меня падает плащ. Хватаюсь за прутья, представ перед Ризваном в одном лишь кружевном белье.
Он подается чуть назад, облизывает верхнюю губу и одной ладонью упирается в свое бедро.
– Твоя прыть кипятит мою кровь, Роксана. Мне невыгодно убивать твоего брата. Неизвестно, какой шайтан придет на его место. Уж лучше держать в узде объезженного скакуна, чем укрощать дикого.
Я замечаю рукоять пистолета за ремнем его брюк. Это «Глок». Стрелять из него я умею. Курсы по самообороне окончила давно, но брат периодически поднатаскивал меня. Возьму Ризвана в заложники и свалю из этого жуткого места. Привезу эту сволочь прямо к порогу полицейского участка.
– Я согласна! – киваю на замок решетки. – Я не верю в твое слово мужчины, но лучше прожить последние тридцать дней в человеческих условиях.
Потарабанив пальцами по ребру спинки стула, Ризван медленно встает, гремит связкой ключей, вставляет один из них в замочную скважину и поворачивает. Открывает дверь, но не отходит. Ждет.
Сглотнув, я делаю шаг вперед и резкий выпад. Выхватываю пистолет, успеваю снять с предохранителя, но не приставить к голове мужчины. Потому что он уже скручивает меня, разворачивает к себе спиной и прижимает к твердой горячей груди. Дуло пистолета упирается прямо в мой висок, а обжигающее дыхание заползает в ухо с другой стороны.
– Ты, видимо, не понимаешь, что свой долг я получу с тобой, или без тебя. Мне насрать, сгниет ли твой шеф за решеткой, или будет греть пузо на пляже. Мне начхать, сдохнет ли твой брат от горя, или будет до старости искать настоящих убийц любимой сестренки. Ты должна быть заинтересована в своей безопасности больше всех остальных.
Его палец ложится поверх моего на спусковом крючке. Меня начинает трясти. Он нажмет. Я чувствую. Разнесет мою голову на куски, глазом не моргнув.
– Каждый твой шаг, каждая секунда твоего пребывания в моем доме – это путь. Либо в никуда, либо на свободу. Сейчас ты идешь в первом направлении. Не свернешь – я сверну тебе шею. – Он отнимает пистолет от моей головы и толкает меня обратно в камеру. – Я вернусь через час. – Замок вновь щелкает, а я обнимаю плечи руками, не в силах унять дрожь. – Надеюсь, ты примешь верное решение. А я пока подумаю, как тебя… наказать…
Глава 3. Ризван
Эта сука слишком хороша. И фигура на месте, и борзая, кобылица. Раздолбить ее во все щели, залить ее глотку спермой – это высшая ступень экстаза. Эта дрянь даже пахнет иначе. Сладкой невинностью, словно никто свой огрызок в нее не макал. Но мне-то все известно. Замуж далеко не девочкой выходила. И после развода грешила, как швейная машинка. Наверное, и насасывала по обе щеки. Шалава!
Откидываюсь на спинку кресла и любуюсь выстроившимися девками. Белые, рыжие, мулатки, азиатки. Каждая из них любую щель на выбор подставит. Три члена заглотит. С благодарностью в глаза будет заглядывать, если обоссу ее лицо. Но не такую хочу… Жажду эту мерзкую ведьму из подвала. Жарить ее так, чтобы в истерике билась подо мной. Отталкивала, кусала, царапала, матом кричала. Чтобы текла, сука, рекой!
Киваю на первую попавшуюся. Абсолютно плевать, кто из них мне яйца вылижет. Удовольствие будет одинаковое.
Малик выводит ненужных и закрывает дверь. В приглушенном матовом свете осматриваю девицу. Ежится. Целка, походу. От безысходности себя продает. Бабки нужны.
– Сосала? – спрашиваю прямо.
Мотает головой. Трясется.
– Условия есть?
– Нет, – тупит глаза в пол. – На все согласна.
– Ты хоть знаешь, о чем говоришь?
Кто же тебя, наивную, затащил в это болото? Модельную карьеру пообещали? Или легкий почти пассивный доход? В этом бизнесе так унизить и растоптать могут, что забудешь свою человеческую сущность. А может, и того хуже: сдохнешь.
Настолько неуклюже и неуверенно она это делает, что член даже не шевелится. Если в таком духе продолжать будет, то его виагрой не поднимешь.
Встаю с кресла, обхожу девку и срываю с нее чертово платье. В клочья. Заставляю ее затрепетать. Но стойкая: слезы не льет. Если разревется, к чертям пошлю. Пусть пинетки на продажу вяжет.
– Ты пришла продать себя добровольно? – уточняю, ловким движением расстегнув ее бюстгальтер и стянув лямки с покатых плеч.
– Да! Вне всяких сомнений! Меня не принуждали.
– Тогда какого хрена ломаешься? Ты тело продаешь. Так подай себя изысканно. Внуши мне, что цена стоит качества.
– П-простите, я исправлюсь. Чего вы хотите?
Определенно, у меня потекли мозги. Потому что сейчас я хочу, чтобы на месте этой бедолаги стояла Роксана. Ее хочу. Во всех смыслах. Жестко. Глубоко. Везде. Ее невинность хочу попробовать на вкус. Только этому уже не бывать. Никогда! Отдала она свою целку какому-то недоноску еще на первом курсе института. Шлюха потная!
Швыряю куклу на кровать, разрываю ее трусы и нависаю сверху. Смотрит на меня испуганно. Не дышит. Зато я хриплю диким зверем. Лицо девицы растворяется, теряет очертания. Вижу ту суку. Чувствую ее дыхание. Вспоминаю, как смело бросилась на меня. Ствол ко мне приставить хотела. Первый раз на меня баба рыпнулась. Совсем бессмертная.
Мотаю головой. Ладонью ударяю себя по виску. Сбрасываю наваждение. Бесполезно. Опять ее вижу. Вызывающе губы размыкает. Зовет. Манит. Распаляет.
Расстегиваю ширинку, вынимаю вставший ствол и, раздвинув ноги девицы, суюсь в ее узкую сухую щель.
Хрен пролезешь.
Плюю на ладонь, смазываю эту гребаную шестеренку, и по новой.
Дрожит, мелкая шлюшка. Боится. Но терпит. Губы поджимает. Глаза зажмуривает. Свои ноготки в мои плечи вонзает.
Пробиваю ее тонкую преграду одним толчком. Рывком оказываюсь в ней. Теплой. Пульсирующей. Но какой-то отсутствующей.
Нет. Не то. Не хочу так. Ни ритмичные, ни рваные движения не доставляют кайфа. Чувствую, как болт падает. Смысл пыхтеть, стирать его задаром?!
Слезаю с девки. Она распахивает глаза и дрожащим голосом спрашивает:
– Я что-то не так сделала?
– Ты вообще ничего не делала. Вали! – Указываю ей на дверь, а сам иду в ванную.
Ополаскиваю своего угрюмого дружка от девственной крови и кулаком со всей дури разбиваю зеркало над раковиной. На эту Роксану, будь она проклята, он встает, стоит ей ресницами взмахнуть. На целку, никем не потасканную, скромную, чистую, даже при всех церемониях вставать не хочет.
Что она сделала? Чем отравила меня? Будто пальцами щелкнула, и я теперь из башки ее выбросить не могу.
Умываюсь холодной водой, смачиваю волосы. С разбитой руки в раковину капает кровь. Часто. Много. Сердце бьется слишком бешено.
Вываливаю из шкафчика коробки, банки, тюбики. Нахожу бинт и наспех туго перевязываю руку. Закидываюсь антибиотиком и смотрю на свое размножившееся отражение.
Секретарша, мать вашу! Какая-то серая мышь! Чем взяла?!
– Малик! – рычу так, что зеркало дребезжит.
Тот вваливается ко мне, держа ствол наготове. Любому пулю в лоб пустит за меня. Толковый помощник. Бесценный. Таких мало.
Озирается по сторонам, прежде чем пушку опустить. Выдыхает.
– Эта сука в подвале угрожала мне, – шиплю, повернув к нему лицо. Надеюсь, мое решение хоть как-то оттолкнет меня от нее. – Проучите ее… До конца.
Глава 4
Проходит обещанный час. В тишине. В холоде. Почти во тьме. Я прислушиваюсь к ударам своего сердца – единственному, кто со мной разговаривает. Пытаюсь сконцентрироваться на своем положении, найти зацепки, намеки в словах Ризвана и его приближенных. Увы, я не знаю, где нахожусь. Могу лишь предположить, что в усадьбе одного душевладельца. В восьмидесяти километрах от города. Раскулачили его, как и всех, поместье опустело. В войну тут госпиталь был. Позже музей сделать хотели, но руки не дошли. В итоге все с молотка продали, с тех пор тут хозяева с такой скоростью меняются, что в новостях попросту стало неинтересно о них читать, и пресса больше не гонится за интервью. Все равно никто из владельцев тут надолго не задерживается. Нехорошее место. Проклятое. Душу высасывает. Хотя Ризвану здесь самое место.
– Тук-тук, пташка! – Малик стучит ключами по решетке и отворяет ее.
Противный скрип заржавевших петель вытягивает меня в струну. Укутанная в плащ, я все равно замерзла. Оттого дрожу. Но тем самым лишь дразню ухмыляющихся здоровяков. Малик привел с собой троих. Ризвана нет. А по рожам этих уродов я понимаю, что их появление не сулит мне ничего хорошего.
Отшагиваю к стене. Рукой шарю по швам промеж камней, пока эти вонючие обезьяны в кожаных куртках заполоняют клетку. Выискиваю шпильку и сжимаю ее в кулаке.
– Босс велел раздуплить тебя, – как бы между прочим поясняет мне Малик, оставшись по ту сторону решетки. – Не брыкайся – и твое наказание пройдет безболезненно. Даже удовольствие получишь.
Скалящиеся морды начинают снимать куртки и расстегивать ремни брюк, а у меня леденеют пальцы.
Слово мужчины… Мужчина нашелся! Только и может, что свою силу и власть перед слабыми демонстрировать. Какая же сволочь! Он не отпустит меня, какие бы гарантии я ему ни дала. Будет издеваться, пока не сдохну от мук.
Опять меня душат слезы. Отворачиваюсь. Трясущимися пальцами крепко сжимаю шпильку, решив использовать ее как оружие. Пусть меня лучше убьют, чем я добровольно сдамся.
– Давай на колени, – слышу смешок за спиной. – Покажи нам, насколько у тебя грязный ротик.
Ага, сейчас покажу.
Сглотнув, оборачиваюсь и медленно опускаюсь на колени перед дрочащими ублюдками. Их вообще ничего не смущает, а Малик тупо зависает в своем телефоне, будто тут происходит что-то само собой разумеющееся.
Вся троица приближается ко мне голодными шакалами. У меня живот скручивается плотным узлом. В нос ударяет запах пота. Мной овладевает тошнота. И если бы не пустой желудок, я обблевала бы ботинки этих подонков.
В тот самый момент, когда из пустого коридора доносятся тяжелые шаги, а широкая ладонь ложится на мой затылок в намерении притянуть мой рот к члену, я со всей силы вгоняю шпильку под волосатую мошонку.
Заревев раненым зверем, громила сгибается пополам и пятится назад. Еще один отскакивает от меня, как от огня, а третий с размаху врезает мне по лицу.
Меня отшвыривает в сторону. Прикладываюсь головой о стену, и в ушах возникает пронзительный звон. Перед глазами плывет. Щеку жжет. Касаюсь ее ладонью и, отняв, вижу кровь. Не понимаю, у меня разбита губа, нос или щека. Голова гудит. С трудом соображаю, что происходит в клетке. Размытые силуэты мелькают туда-сюда.
Тот, которому я воткнула шпильку, стоит на коленях под лужей собственной крови. Еще один с Маликом по ту сторону решетки, а третий впечатался в стену напротив.
– Ризван, я не хотел! Все слишком быстро произошло… Ты же сам сказал наказать ее до конца…
Громкий выстрел окончательно оглушает меня. Сквозь заволакивающий все вокруг туман вижу, как на стену брызгает кровь, а потом по ней медленно стекает тело здоровяка. Он падает у ног Ризвана. В руке того пистолет. Она безвольно повисает вдоль туловища, и Ризван оборачивается через плечо.
Смотрит на меня. Зло. Гневно. Колко. Возбужденно.
Лениво оборачиваясь, убирает пистолет за ремень и подходит ко мне, каждым шагом поднимая пыль с пола. Кажется, каменные стены подвала до сих пор вибрируют эхом выстрела. Металлическая решетка гудит. Воздух звенит. У меня перед глазами плывут красные круги, сквозь которые я вижу склонившегося Ризвана. Он заглядывает в мое лицо, берет меня за руку, тянет на себя, подхватывает за талию и закидывает на свое плечо.
– Отныне на эту дырку эмбарго! – заявляет он, а я, повиснув на нем, вмиг отключаюсь.
Глава 5
Меня будит коварно заползающий в нос запах нашатыря. Горький. Будоражащий. Кислотно-ядовитый. Мне требуется минута, чтобы сфокусировать зрение на потолке. Он красивый. Каменный. С большим квадратным зеркалом над широкой кроватью, на которой я лежу, распластавшись.
Шелковая постель отливает золотом на кроваво-красном цвете. Это свет торшеров создает иллюзию рассыпчатой пыльцы на ткани.
Перед глазами все еще плывет. Я с трудом различаю силуэт женщины в униформе, что прикладывает к моей щеке что-то холодное. С еще большим трудом разглядываю картины на стенах, напольную вазу – настоящий артефакт, дубовый письменный стол с лава-лампой, широкое кресло, камин, в котором потрескивают дрова. Оттуда тянется жар – согревающий, убаюкивающий.
– Сколько пальцев вы видите? – спрашивает у меня женщина, мелькнув перед моим лицом рукой.
– Три, – отвечаю хрипло.
Она поворачивается через плечо и кивает.
– Иди! – велит ей Ризван.
Женщина кладет мою ладонь поверх пакета со льдом на моей щеке, встает, копошится с подносом и уходит. Как только за ней захлопывается дверь, Ризван грузно поднимается с кресла.
В его карих глазах отражается каминный огонь. Будто черти жонглируют факелами. Угловатые черты лица очерчиваются тенями, делая его еще более пугающим в своей агрессивной красоте.
Ленивым шагом он подходит к изножью кровати и останавливается, широко расставив ноги и продемонстрировав мне пистолет. Оружие сверкает сталью, когда Ризван проводит пальцем вдоль ствола.
– Суток не прошло, как ты в моем доме, – начинает он. Пока без намека на враждебность. – А я уже из-за тебя убил своего человека.
От воспоминаний у меня внутри все сжимается. Он действительно хладнокровно и бездумно застрелил парня, которому лично велел изнасиловать меня. Ризван не просто опасен. Он сумасшедший. Никогда не знаешь, что придет ему в голову в следующий момент.
– Я сожалею, – произношу я и морщусь от пульсирующей боли в виске.
Тот парень, что получил за меня пулю, хорошо приложил мне слева.
– Еще один с кровопотерей отправлен в больницу. Предполагаю, с хреновиной он распрощается.
Теперь я морщусь от грязных словечек, столь любимых Ризваном. Он и правда человек-загадка. Смотришь и видишь солидного мужчину, джентльмена. Начинаешь с ним разговаривать – вполне адекватный, воспитанный. Но малейшее раздражение – и он превращается в монстра, ублюдка, машину-убийцу.
– Как ты будешь восполнять мою потерю?
– Потерю члена твоего человека? Вы были любовниками? – осмеливаюсь сыронизировать я.
Ризван стискивает зубы. Делает шаг в сторону, медленно обходит кровать и коленом упирается в матрас. Потянув за край одеяла, стягивает его с меня, любуясь, как ткань ползет по изгибам моего тела, описывает их, обнажает. Откидывает одеяло в сторону, и я, бросив пакет со льдом, машинально прикрываю себя руками.
Глубоко вздохнув, Ризван ведет дулом холодного пистолета по моему животу, спускается к лобку, огибает его и утыкается промеж ног.
Меня пронзает молнией, и наши взгляды встречаются. Мой – растерянный, испуганный. И его – хищный, кровожадный.
Щелкнув откуда-то взявшимся складным ножом, он неторопливо заносит лезвие под резинку моих трусиков и разрезает ее легким жестом. То же самое проделывает с другой стороны и откидывает нож на другой край кровати. Мое белье летит на пол.
Свободной рукой Ризван упирается в подушку у моей головы, а пистолетом в другой разводит мои бедра. При этом он пристально смотрит мне в глаза. Упивается страхом в них, трепетом. Насыщается. Ловит дешевый, гадкий кайф.
Господи, неужели у меня на лице не написан ответ? Или я похожа на потаскушку с трассы?
Дуло упирается прямо в мою вагину, отчего я напрягаюсь. Сама мысль, что Ризван пытается вогнать в меня очевидно заряженный пистолет, сводит судорогой тело и разум.
– Без резинки нет, – выдыхаю я, хватаясь за любую возможность затормозить его.
Уголок его губ приподнимается. Возле глаз собираются морщинки. Смеется надо мной. Издевается.
Чувствую, как пистолет медленно входит в меня. Туго. Жестко. Я ведь совсем сухая.
– Не хочешь его? – шепчет Ризван.
– Не сейчас. Голова болит.
Раз ему нравятся игры, я буду подыгрывать.
Он чуть склоняет голову. Изучает меня взглядом. Сканирует. Решает головоломку. Ищет подвох.
– Тогда, может, отсосешь ему? – Он вынимает из меня пистолет и подносит к моему лицу. Проводит нагретым дулом по моей щеке и склоняется еще ниже. – Он зрелищно кончает.
Псих. Самый настоящий. И глаза бесноватые. Озабоченный извращенец. Малой кровью не отделывается.
Нет, его нельзя в полицию. Откупится. Его только смерть остановит.
Я шарю рукой в поисках пакета со льдом, чуть приподнимаю голову и вижу блестящее лезвие ножа. Если перевернусь и сяду, то дотянусь до него. Ризван даже понять ничего не успеет, как вгоню в его шею.
– Я настоящие члены люблю, – отвечаю, отодвигая от себя пакет. – Мужские. Огромные. С крупными яйцами.
Он скалится, обнажив белоснежные клыки. Будто ждал этого ответа. Когда сама призову его. Невольно позволю трахнуть меня.
Подхватывает меня за талию, пистолетом больно упершись в ребра, заваливается на кровать и усаживает меня сверху.
Нож оказывается совсем рядом. Не думая, кидаюсь за ним, хватаюсь за рукоять и подношу к шее Ризвана. В этот же момент дуло пистолета упирается в мой лоб.
Мой хозяин улыбается еще шире. В его глазах загорается пляшущий в опиумном танце блеск.
– Как думаешь, – произносит он, – что быстрее? Нож в твоей руке или пушка в моей?
Не позволив мне опомниться, он скидывает меня с себя и нависает сверху, придавив своим массивным телом. Горой твердых, жестких мышц. Ядерной энергетикой. Жаром, поджигающим меня грудью.
Я словно спичка в его власти. Чирк – и вспыхнула, истлела, превратилась в пепел. Его не останавливает даже мелкий порез, что я невольно оставила на его шее лезвием в дрогнувшей руке.
Накал, что повышается между нами градусом, заполняет всю комнату вибрирующим напряжением. Оно горячее, весомое, сводящее с ума.
Пекло. Самое настоящее. И щека уже не болит. Потому что я смотрю на капельку медленно стекающей по кадыку крови и вижу, как проносится жизнь перед глазами.
Нет, не так-то просто убить человека. Даже если он монстр. И дело не в робости или слабости, а в том, что ты-то не такая! Я не могу отнять жизнь, вопреки тому, что фактически стою перед выбором: либо я, либо меня.
Моя смелость затухает. Рука теряет силу. Я отнимаю нож от шеи Ризвана и прикрываю глаза. Пусть стреляет. Пусть вышибет мне мозги. Пусть живет с этим. Но я не могу убить!
– Спусти курок, – выдыхаю хрипло.
Пауза, которую он выдерживает, вытягивает из меня жилы. Скручивает их узлами, причиняя невыносимые муки. Не так страшна смерть, как ее выматывающее ожидание. Я не могу шевелиться, говорить, даже дышать. Просто жду, мысленно попрощавшись со всем, что делало мою жизнь яркой.
Меня уже в лепешку раскатывает колючим ужасом, когда Ризван присасывается к моим губам. Нагло размыкает их, целует, кусает. Проталкивает в мой рот язык и откровенно трахает его. Так и придавливая меня к кровати. Так и держа у моего виска дуло пистолета.
Сложно словами описать ту смесь эмоций, что охватывает меня за долю секунды. Сначала я реагирую на вкус. Будоражащий хорошим алкоголем, мятой, лаймом. Я погружаюсь в свои воспоминания и признаюсь самой себе, что еще никогда поцелуй мужчины не был столь терпким и приятным одновременно.
Вслед за вкусовыми рецепторами срабатывает стоп-кран под названием «возмущение». Я, как любая уважающая себя женщина, взрываюсь от дерзости мужчины, возомнившего себя альфа самцом. Но я не могу ни ударить его, ни оттолкнуть, ни крикнуть, ни пикнуть.
А самым шокирующим становится финал, когда я испытываю кайф. Грязный. Неприличный. Больной. Даже в какой-то степени ублюдский.
Поцелуй этого дикого зверя, этого мерзавца, психически нездорового маньяка, мелкими, но ощутимыми импульсами бежит по моему телу. Овладевает мышцами, самыми чувствительными точками. Заставляет мои соски налиться возбуждением. Вывернув меня наизнанку. Запульсировав эхом между ног.
Я горю. Взрываюсь. Уничтожаюсь под натиском чудовища, которое не превратится в принца. Его нельзя хотеть, нельзя любить! Его надо бояться, избегать.
– Да, ты права, Роксана, – вдруг хрипит Ризван мне в губы, – я тебя уже не отпущу. С этого дня ты будешь моей подстилкой. Но ты можешь продолжать считать себя секретаршей. – Он чуть отстраняется от меня, оглядывает мое вытянувшееся от волнения лицо и продолжает: – Я буду иметь каждый день. Каждую ночь. В любое время, когда мне захочется. Ты будешь прыгать на моем поршне, едва я щелкну пальцами. Будешь подставлять мне любую свою дырку, какую бы я ни захотел. Будешь с благодарностью глотать мою сперму. Будешь трахать себя тем, на что укажу, если мне вдруг захочется посмотреть порно в твоем исполнении.
Каждое его слово, мерзкое до тошноты, клеймом отпечатывается где-то у меня внутри. Он не шутит. Он в одностороннем порядке нарушил договор. Сделал меня своей наложницей, не оставив выбора и шанса.
– А если я откажусь? – все же решаюсь спросить я.
– А я у тебя не спрашиваю. – Он встает и, разрядив пистолет, убирает его на прикроватную тумбочку. – Если будешь подчиняться без выкрутасов, сама себе позавидуешь. Если будешь сопротивляться, раздалбливать буду так, что неделями на ноги не встанешь. А сейчас живо в ванную. Ты должна скрипеть от чистоты и гладкости, когда выйдешь оттуда. И не забудь подготовить жопу. Мало ли чего мне захочется. Ты же не хочешь взбесить меня досадным недоразумением?
Меня мутит от его выражений. Он может общаться культурнее. Не понимаю, почему не делает этого? Еще один способ показать, насколько ему плевать на правила и этикет?
С трудом вынеся его проникновенный взгляд, я сползаю с кровати и на трясущихся ногах плетусь в ванную. Тело совсем не слушается. Я позволяю ему успокоиться, пока осматриваюсь и решаю, с чего начать.
Я еще никогда не готовила себя к сексу с извращенцем. Замужество – это другое. Муж с твоими желаниями зачастую считается. Ризван же жаждет удовлетворять только свои плоские фантазии.
Кое-как расстегнув лифчик, оставляю его на краю раковины и вхожу в душевую кабину. Под упругими струями воды стою так долго, что ноги затекают. Хочу смыть с себя все: прикосновения каждого подонка, воспоминания, поцелуи Ризвана. Тру кожу до красноты, отыскав в шкафчике целую коллекцию гелей и шампуней. Тщательно промываю волосы, избавляясь от вони затхлого подвала. В последнюю очередь занимаюсь депиляцией найденными здесь восковыми полосками. Раньше я относилась к этой процедуре, как к самой болезненной. Сегодня ничего не чувствую, с корнем вырывая мелкие волоски в самом интимном месте своего тела. Добиваюсь запрошенной гладкости, еще раз принимаю душ, заворачиваюсь в большое махровое полотенце и, взглянув на себя в запотевшее зеркало, торможу. Ладонью провожу по холодному стеклу, смотрю на свое унылое отражение и глубоко вздыхаю. Меня некому спасти. Я тут умру. Спасти себя могу только я сама. Если приму правила игры Ризвана, ослаблю его бдительность, заставлю поверить мне, а потом нанесу удар – предам, сбегу, передам весточку брату… хоть что-нибудь.
Да. Киваю самой себе. Так я и сделаю.
Выпрямившись, разворачиваюсь к двери и выхожу.
В комнате стало еще жарче. Ризван сидит в кресле, положив руки на подлокотники. Рубашку он снял, демонстрируя мне свое крепкое тело, покрытое татуировками. Ноги тоже босые. Брючный ремень расстегнут. А порез на шее залеплен тонкой полоской пластыря.
Сглотнув, я развязываю узел полотенца, отпускаю его к своим ногам и говорю:
– Я готова.
Его пальцы поджимаются, ногтями впиваясь в подлокотники. Оглядывая меня с первобытным голодом, Ризван скрипит зубами. Скользит взглядом темных глаз-воронок по изгибам моего тела и внезапно произносит:
– Решила сдаться? Притвориться невинной овечкой, чтобы позже уложить меня на лопатки? Ты не с тем связалась, Роксана. Я всегда на два шага впереди всех. И ты меня не прогнешь.
И хотя по моему позвоночнику ползет мороз, я стойко перевариваю каждую его реплику. Разумеется, он будет мне угрожать, предупреждать, чтобы напугать. Я же вижу во всем этом его страх, боязнь. По какой-то необъяснимой причине он одержим мной и знает, что это может сыграть против него. Я тоже это знаю. И воспользуюсь этим.
– А теперь, – добавляет он, – вставай на колени и ползи ко мне.
Глава 6. Ризван
Эта сука бросает мне вызов. Взглядом. Жестами. Источаемыми флюидами.
Ты слишком самоуверенна, мелкая шлюшка. И я спущу тебя с небес.
– Я жду, – напоминаю ей приказ и через брюки провожу рукой по затвердевшему шлангу.
Дурею, глядя на это голое тело. Возбуждение в висках пульсирует. Кажется, член сейчас на куски порвет.
Она повинуется не сразу. Будто ждет, что передумаю. Вот только мне насрать на ее принципы и брата. Она уже дорого мне обходится, а я не занимаюсь благотворительностью.
Опустившись на четвереньки, выгибает спину и, с ненавистью глядя мне в глаза, медленно подползает, ладонями и коленями утопая в мягком ворсе ковра.
Вот на нем я тебя и порву, чертовка. Всю спесь и гордость членом выбью. Превращу в покорную подстилку.
Хватаю ее за подбородок, приподнимаю лицо и подаюсь вперед. Сучка размыкает губы. Начинает слегка подрагивать. Боится своего будущего. Правильно делает. Потому что ласковым я не буду.
Впиваюсь в ее рот, трахаю языком и, резко оторвавшись от нее, плюю ей на язык. Не дав ей опомниться, наношу звонкую пощечину.
На ее лицо падает прядь волос. Щека быстро краснеет. Ее грудь прерывисто поднимается. Соски, затвердев от страха, устремляются на меня.
Минуту она молча дрожит, закрыв глаза, и снова поворачивается ко мне. Взгляд не меняется. По-прежнему считает себя особенной, едва ли не полноправной.
Рукой пробираюсь к ее волосам и наматываю их на кулак. Туго, с натягом. Поднимаюсь с кресла и швыряю на него эту голую тварь. Ставлю раком и развожу ноги.
Издав слабый писк, она сжимает зубы.
Бесит. Но я еще заставлю ее кричать и ругаться.
Пальцами ныряю в ее промежность, и у меня крышу сносит. Эта стерва течет! Засунуть меня в себя хочет, как одержимая! А строит из себя недотрогу.
Шайтан, я сдохну, если сейчас же не вгоню в эту проклятую щель свой ствол!
Рывком расстегиваю ширинку, вываливаю болт и вонзаюсь в нее безо всякой нежности. В голове моментально щелкает. По всему телу разливается пьянящая истома. Меня долбит гребаными мелкими конвульсиями лишь от ощущения ее узких, горячих как кипяток стенок, пульсирующих вокруг моего голодного зверя.
Роксана испускает хриплый протяжный стон. Зубами вгрызается в деревянный ободок спинки кресла. Я ладонью надавливаю на ее поясницу и вбиваюсь в эти дьявольские недра по самые яйца. Шлепаю ими по ее гладко выбритой промежности, ловя нездоровый кайф от хлюпающих звуков нашего соития.
До синяков мну ее задницу и бедра. Сердце неистово долбится о клетку ребер. Перед глазами взрываются красные пятна. Кровавые. Звенящие. Вибрирующие. Я будто вставил самой богине.
Тяну ее за волосы на себя, ускоряя темп и выбивая из нее сводящие с ума стоны. Запрокидываю голову на свое плечо и шиплю ей в губы:
