Все изменил белый чубатый. Его появление стало настоящим чудом, но ему предшествовали долгие дни мучительных сомнений и отчаянных поисков ответов на вопросы, которые, казалось, этих ответов не имели.
Препятствия, озвученные Архиепископом, не выходили у Блойда из головы. Они сидели там назойливой, зудящей занозой. В детстве Блойду часто доводилось занозить ладони новыми веслами, еще не отполированными мозолистыми руками гребцов, или грубо оттесанными досками, из которых была сколочена его любимая голубятня. Маленькие кусочки дерева, ничтожные по сравнению с организмом, в котором вдруг оказались, на некоторое время перетягивали к себе центр вселенной, составляли для мальчика главную заботу жизни, заслоняя собой все прочие дела и события. И дело даже не в острой боли от каждого прикосновения к пораненной и начинающей гноиться руке, а в том нетерпеливом зудящем стремлении избавиться от чужеродного для организма предмета, залезшего ему под кожу. Иногда они извлекались легко, но бывало и так, что Блойд чуть ли не часами пытался подцепить острой иглой кончик занозы, вконец расковыряв и раскровив всю кожу вокруг.
Теперь заноза прочно засела в его мозгу, и у Блойда не было ни такой иглы, которой возможно было бы ее подцепить, ни щипцов, чтобы ее извлечь. Препятствия хоть и казались почти неразрешимыми, но по сравнению с величием предстоящих на свободе дел, с огромным и мощным движением, носящим название «революция», казались мелкими и ничтожными. Поэтому смириться, признав невозможность осуществления побега, Блойд просто не мог. Он все ковырял и ковырял в своем воспалившемся мозгу невидимым инструментом, пытаясь ухватиться и потянуть за все время ускользающий кончик. Он снова и снова прокручивал в голове слова Адальгарда, снова и снова рисовал в воображении мыслимые и немыслимые варианты спасения. Но, вопреки всем усилиям, заветный миг освобождения был все так же скрыт туманом неопределенности. Он не становился ни ближе, ни реальней.
Это изводило Блойда, истощало его не только морально, но и физически. Тело его сохло, а мышцы слабели. Только благодаря Адальгарду Блойду удалось вновь не погрузиться в беспросветную бездну отчаяния. Гуту страшно было подумать, что было бы с ним, не обнаружь он этот спасительный тоннель. Теперь у него был друг – мудрый, отзывчивый, настоящий.
Старик не мог не замечать изменений, происходящих с Блойдом. Его беспокоили темные круги под глазами товарища, его повисшие руки, осунувшиеся плечи, которым отчего-то вдруг стало вдвое тяжелее носить сковывавшие запястья цепи. Но на все вопросы Блойд лишь отмалчивался или придумывал какие-нибудь отговорки.
Он больше не говорил с Архиепископом о побеге. Конечно, Адальгард был мудр, возможно, он мог бы помочь найти решение. Но говорить с ним на эту тему Блойд не хотел. Ему казалось, что это как-то… нехорошо, что ли. Нехорошо, неуместно, мерзко и противно. Архиепископ стал для него единственной отдушиной, единственным спасением от одиночества и безумия в безрадостной и опостылевшей темнице. А план побега, какой бы он ни был в итоге, непременно должен был начинаться со смерти Адальгарда. Блойд меньше всего на свете хотел бы, чтобы старик считал, что он с нетерпением ожидает его кончины. На самом деле Блойд не желал смерти своему товарищу по несчастью. Он с ужасом думал, что может вновь оказаться в полном одиночестве. Нет, пусть лучше старик живет как можно дольше.
«А вдруг он и правда завтра умрет», – мелькнула как-то у Блойда неожиданная мысль. И Гут вдруг явственно представил этот момент. Струйка холодного пота потекла по его спине. Он увидел лежащее на холодном полу безжизненное тело старика с заострившимся носом на белом, как полотно, морщинистом лице. Увидел себя, беспомощно ходящего, как зверь в клетке, из угла в угол по своей осиротевшей камере. Увидел охранников, волочащих зашитый мешок, в котором находится то, что не так давно называлось Архиепископом Эссентеррийским. Увидел столб взметнувшихся брызг, расходящиеся круги и сомкнувшуюся морскую гладь над медленно погружающимся в тьму мешком. И где-то там внизу, на илистом морском дне вместе с Архиепископом навеки погребались последние надежды Блойда Гута.
«Нет, только не завтра! – взмолился Гут. – Только не завтра! Господи, не забирай его, пока у меня ничего не готово, пока я не готов! Его смерть сейчас не сможет мне помочь, она будет напрасной. Его смерть убьет и меня. Господи, только не забирай его сейчас!». Блойд молился. Впервые за долгие-долгие годы он обращался к тому, веру в кого потерял, как думал, безвозвратно. Вернулась ли вера? Или же это просто безотчетное желание обратиться к кому-нибудь, кто может повлиять на то, что ты сам изменить не в силах? Может, это просто жалкая попытка утопающего ухватиться за соломинку? Пусть так! Пусть соломинка! Но пока эти соломинки есть, за них нужно хвататься.
В памяти Блойда всплыли давние полузабытые воспоминания о том светлом и легком чувстве, которое сопутствовало искренней детской молитве. Она всегда приносила спокойствие и облегчение. Сейчас на душе у Блойда было нехорошо, будто он только что совершил какой-то подлый и гнусный поступок.
Почти сразу он понял, что привело в смятение его чувства. Все подленькое, гнусное и неприятное крылось в том самом «пока ничего не готово». А если вдруг «все будет готово»? Если ему удастся найти решения для устранения всех препятствий? Что тогда? Захочет ли он тогда просить Создателя о продлении дней для своего товарища? Или же станет с нетерпением ожидать его кончины, сожалея о каждом проведенном в Крепости лишнем дне? О ком думал Блойд в тот миг, когда молил «не забирай его сейчас» – об Адальгарде или все-таки о себе?
«Что толку сейчас об этом думать? – отогнал от себя все сомнения Блойд. – По крайней мере пока».
И он, оставаясь в своей камере наедине, вновь и вновь прокручивал в голове одни и те же бесконечные мысли: «Цепи-нож- корабль, корабль-цепи-нож…».
Пока не появился чубатый.
День клонился к закату. Адальгард по обычаю совершал в своей камере-келье вечерние молитвы, и Блойд был вынужден коротать время в одиночестве. Он сидел на полу, опершись спиной о стену, и старался ни о чем не думать. Это было непросто, мешала все та же пресловутая заноза: «корабль-цепи-нож, нож-цепи-корабль» …
Но мало-помалу дремота стала овладевать его усталым сознанием. Перед глазами поплыли круги, замелькали калейдоскопом какие-то лица, вспыхивая на мгновение перед его мысленным взором и тут же растворяясь табачным дымом под потолком. Это курит свою любимую трубку отец. Дым поднимается под самый потолок. Потолок белый-белый, словно по нему разлит яркий солнечный свет, а дым под ним – как облака, чуть посеревшие от набранной ими влаги. Скоро они выльются дождем на иссушенную землю. А сейчас в облаках горланят чайки. Они мелькают между небом и водой черно-белыми молниями, врезаются в морскую гладь и тут же взмывают ввысь, унося в клювах только что схваченную рыбешку. Блойду нравится наблюдать за чайками, за тем, как они резвятся, как гоняются друг за другом, пытаясь отобрать добычу. Гут стоит на палубе, задрав голову вверх, и щурится от яркого солнца. Ему четырнадцать, и они в море вдвоем с Морти.
– Смотри, Морти, какая туча!
– Да. Видимо, опять будет буря.
– Конечно, будет. Даже не сомневайся. Не зря же чайки так раскричались.
– Какие чайки?
– Ну ты что, не видишь? Смотри, вон они. Вон одна, вторая, вон еще две.
– Ты что, Блойд? Это же голуби!
Блойд вглядывается в небо. Конечно же, голуби! Кто выпустил их в такую погоду? Вот-вот грянет буря. Нужно срочно укрыть их в голубятне. Блойд вытягивает руку вверх и начинает звать голубей. Птицы сбиваются в стайку и кружат у него над головой, с каждым кругом опускаясь чуть ниже. Только белоснежный чубатый голубь выбивается из общего хоровода и камнем падает вниз, прямо к вытянутой руке хозяина. Он цепляется коготками за ладошку Блойда, хлопает крыльями, перебирает лапками, усаживаясь поудобней, и начинает громко ворковать, радуясь встрече.
Теперь Блойд спокоен, голуби успеют укрыться в голубятне. Главное сейчас – пошире открыть сетчатую дверь. Сквозь зарешеченное окно голубятни Блойд смотрит на море. Там, вдалеке, маленькой черной точкой рыбачья шхуна Морти. Она очень далеко. Но Блойд отчетливо видит, что Морти стоит у мачты, улыбается и машет ему рукой. Блойд помахал в ответ. Морти не страшен шторм, он давно уже привык к штормам. И он давно уже не Морти, для всех в этом мире он Шкипер… А рядом воркуют голуби. Им хорошо, сухо и тепло в их голубятне. И Блойду тоже хорошо. Вот только стены бы лучше все-таки сделать не из камня, а из дерева. И окошко слишком маленькое. И дверь… Почему она такая мрачная и почему она закрыта? Куда делись голуби? Им, наверное, стало невыносимо в такой темноте. Их и не было здесь вовсе. Только Лесси сидит на куче соломы, с любопытством пялится на Блойда своими черными глазенками, громко воркует и хлопает крыльями. Почему-то вид воркующей крысы не вызвал у Блойда удивления. Блойд вытянул руку, и Лесси легко вспорхнула на нее, обвила пальцы своим длинным розовым хвостом и доверчиво уткнулась мордашкой в его ладонь.
Вдруг все окружающее поплыло, потеряло отчетливость и растаяло. Туманность сна стала оседать утренней росой, уступая место серой реальности. Блойд, все еще оставаясь с закрытыми глазами, вновь ощутил себя в своей камере, сидящим на полу, облокотившись спиной о стену. Испарилось море, испарилась шхуна, вместе со стоящим на палубе Шкипером, испарились грозовые тучи, застилавшие небо, и крылатая Лесси с розовым хвостом. Осталась только камера, холодные стены и… голубиное воркование.
«Неужели я еще сплю?», – Блойд прислушался к своим ощущениям и к звукам, наполнявшим камеру. Не было никаких сомнений, что он уже не спит. Но этот звук… В его реальности тоже не было сомнений. Блойд так хорошо знал этот звук, так любил его и так по нему тосковал. Больше всего на свете ему хотелось сейчас открыть глаза, но так страшно было их открыть и ничего не увидеть… А вдруг это правда все еще сон?
Хлопанье крыльев разрушило все сомнения. Блойд открыл глаза. Прямо над ним на самом краешке окна сидел голубь. Белый, как снег, чубатый пышнохвостый голубь. Блойд отказывался верить своим глазам. Это был не просто голубь, это был ЕГО голубь, его Луи.
Нет, во сне был не он, во сне был его первый чубатый, подаренный стариком Хейджем. А Луи был его потомком, чистокровным эссельвильским чубатым почтарем. Таких во всей Эссентеррии по пальцам пересчитать. Эссельвильские почтари – уникальные голуби. Никому и никогда не удавалось больше вывести ничего похожего. И дело даже не в великолепном пышном снежно-белом оперении, не в раскрытом веером хвосте, не в задорном дерзком хохолке на точеной головке. Нет, красавцев-голубей на свете достаточно. Эссельвильцы ценились за свою уникальную способность безошибочно находить на больших расстояниях не только свой дом, но и своего хозяина. Далеко не всякого хозяина, надо заметить. Это тяжело объяснить словами, но между голубем и человеком должна была установиться какая-то незримая внутренняя связь, чувство взаимного доверия, привязанности, даже любви, если хотите. Если это случалось, а между Блойдом и Луи это несомненно случилось, голубь начинал чувствовать своего хозяина на расстоянии. Он не только заранее предугадывал его появление, но улавливал малейшие движения его души, приноравливая к ним свои повадки. Если хозяин был весел, голубь тоже начинал радостную возню, щелкал крыльями, суетился, а оказавшись на воле, начинал стремительно нарезать круги в небе, периодически спускаясь, чтобы пролететь прямо над головой своего бескрылого друга, едва не касаясь лапками его волос. Если хозяина одолевала печаль, голубь тихонько опускался на его плечо, упирался своей головкой в его ухо и тихонько курлыкал. «Ничего, ничего. Не расстраивайся», – словно пытался сказать он другу.
Если же случались разлуки, голубь начинал тосковать. Он становился вялым, терял аппетит. Известны случаи, когда эссельвильские почтари погибали, не вынеся долгой разлуки. Но, если такого голубя выпускали, он, одному ему ведомым способом, словно в нем был встроен особый компас, безошибочно определял направление, в котором следовало искать хозяина. И не важно, какие расстояния их разделяли, рано или поздно эссельвилец тихонько садился на плечо своего человека и начинал негромко пощелкивать клювом у самого его уха. Проходило немного времени, и голубь вновь начинал тосковать. Теперь уже по своему дому, к которому был привязан ничуть не меньше, чем к хозяину. И тогда хозяин разрешал ему вернуться. Голубь улетал, а через некоторое время снова мчался назад, гонимый тоской по своему другу.
Именно поэтому эссельвильские чубатые почтари были уникальны и ценились на вес золота.
Обычные почтовые голуби натаскивались на возвращение к своему дому. Это всегда было «письмо в один конец». Если предстояла долгая и дальняя дорога, приходилось брать с собой целую голубиную стаю, чтобы можно было время от времени отправлять о себе весточку домой. Но если путешествие слишком затягивалось, то голуби начинали потихоньку отвыкать от своего старого дома и как почтальоны становились бесполезны. Отправить же простым почтарем письмо «в обратную сторону», то есть из дома, было вообще невозможно. С этим могли справиться только конные гонцы, лишь приблизительно догадывающиеся о местоположении адресата из последней голубиной почты. Или эссельвильские чубатые с их «внутренним компасом» и извечной тоской по хозяину. Последние справлялись со своей задачей и быстрее, и безошибочней.
Луи спорхнул с окошка и уселся на плечо Блойда. Гут набрал в рот воды из глиняного кувшина и вытянул губы трубочкой, потихоньку пуская сквозь них прохладную влагу. Луи, уставший от перелета, с удовольствием защекотал губы Блойда своим клювиком, утоляя жажду. Друзья снова были вместе.
Луи был с Блойдом уже несколько лет. Ему приходилось отыскивать своего хозяина в самых отдаленных уголках Эссентеррии, а затем снова неизменно возвращаться домой в Золотую бухту.
Вот и сейчас он отыскал хозяина в этом холодном каменном мешке. «Это невозможно, – все еще не веря случившемуся, думал Блойд. – Даже эссельвильским почтарям не под силу такое. Одно дело – на земле. Там они всегда могут найти место для отдыха или укрытие от непогоды. Но расстояние от Большой земли до Крепости слишком велико, его не одолеть в один перелет ни одному голубю. А по пути нет ни клочка земли, где Луи мог бы приземлиться и отдохнуть. Но Луи здесь, и это не сон. А это может означать только одно…».
Блойд дрожащими от волнения руками осторожно снял Луи со своего плеча и внимательно осмотрел его. На спине голубя он увидел небольшой цилиндрик – контейнер, такой, как обычно используют для упаковки посланий в голубиной почте. Гут аккуратно снял контейнер и зубами вытащил из него пробку. Затем он тихонько потряс его, и на ладонь выпала туго свернутая трубочка из тонкой папиросной бумаги. Блойд развернул послание. Мелким, хорошо знакомым почерком в нем было написано: «Дружище, если ты прочитал это послание, значит Луи все-таки нашел тебя. Дай знать, если это так. Я рядом, и мы обязательно что-нибудь придумаем. Твой верный друг М.».
По щеке Блойда покатилась предательская слеза. Его не бросили, не оставили умирать в одиночестве. Морти рядом! Конечно же Морти, кто же еще? Его самый верный и преданный друг. Вот как Луи удалось до него добраться. Скорее всего, Морти перенес на шхуну голубятню, и голубю не пришлось преодолевать все огромное расстояние от берега. Значит, шхуна где-то поблизости, где-то не очень далеко.
Впервые за все время нахождения в заточении у него появился реальный шанс. У него есть корабль, и с этой минуты в голове Блойда стало одной занозой меньше. Осталось избавиться от цепей и решить вопрос с ножом для вспарывания мешка. Но это теперь уже не представлялось для Блойда такой уж неразрешимой задачей. Теперь, после того как он получил такой знак благосклонности Провидения, пославшего ему Луи и Морти, для него вообще не осталось ничего невозможного. «Фортуна наконец-то одарила меня своей лучезарной улыбкой, – сказал себе Блойд. – И я не дам ей снова повернуться ко мне своей неприглядной задницей».
Блойд вновь перечитал послание: «Если ты прочитал это послание… дай знать». Дай знать… Легко сказать. Блойд понял, что столкнулся с еще одной новой проблемой. Для связи с Морти ему необходимы были перо, чернила и бумага. Всего этого у него тоже не было.
«Ничего, и это я тоже скоро решу», – сказал себе Блойд. А пока он еще раз перечитал послание, затем оторвал от него клочок с одним лишь словом «прочитал» и поместил его назад в контейнер. После того, как контейнер был надежно закреплен на спине Луи, он еще раз погладил голубя и поднес его ближе к окну.
– Лети, Луи, лети. Передай от меня весточку Морти.
Он слегка подтолкнул голубя вверх, и Луи скрылся за зарешеченным окошком.
Теперь нужно было позаботиться об остальном.
Глава 31. Новый Канцлер и старые привилегии.
– Лорд Гредли Сансин, – уверенно произнес Херб Тулон. Его голос был последним, а потому и решающим.
– Что ж, достопочтенные Лорды Совета, позвольте мне засвидетельствовать, что выборы состоялись, – Лорд-Гвардеймейстер, на которого в сложившейся ситуации были возложены функции лица, председательствующего на Совете, обвел взглядом присутствующих. Затем он сдержанно улыбнулся Гредли Сансину. – А вас, уважаемый Лорд Сансин, я искренне поздравляю. С перевесом в один голос Совет Лордов остановил свой выбор на вашей кандидатуре. С этой минуты и на последующие пять лет вы – Лорд-Канцлер Эссентеррии. Мы все вас поздравляем и желаем успехов на этом нелегком поприще.
– Вы что, с ума здесь все посходили что ли? – взревел вдруг своим зычным басом Натан Ширл. – Что за фарс вы снова здесь устроили? Не успели одного недоумка похоронить, как уже следующего клоуна коронуете!
– Я бы вас попросил, Лорд Ширл, воздержаться от подобного рода высказываний, – спокойно, но очень твердо произнес Лорд Вьер. – Своими необдуманными словами вы наносите оскорбление не только вновь избранному Лорду-Канцлеру, но и большей части Совета, сделавшей выбор в пользу Лорда Сансина, которого вы только что изволили назвать клоуном. Я думаю, вам следует принести извинения и впредь более ответственно относиться к своим высказываниям.
– Да плевать я хотел, что вы тут себе думаете, – не унимался Ширл. – Думаешь, я не понимаю, что это твоих рук дело, Конер? – Натан ткнул своим дрожащим от возбуждения пальцем в сторону Термза. – Это все ты! Ты!.. Ты никак не успокоишься. Вцепился своими погаными зубами в канцлерское кресло и никак не отцепишься. Думаешь, я идиот? Или, может, я слепой? Подсовываешь нам тут своих марионеток. Но я-то знаю, кто тут на самом деле дергает за ниточки!.. А вы? – Ширл обвел широким жестом всех присутствующих. – Вы-то почему вдруг стали такими? Что сделал с вами этот проходимец, чтобы из могущественных Лордов, потомков князей, создавших Великую Эссентеррию, превратить вас в послушных рабов, в дружно кивающих по команде болванчиков? Что с вами сталось? Где ваша гордость? Где ваша воля?
Грудь Натана высоко вздымалась, ноздри расширились и гоняли воздух, словно кузнечные меха. Лицо его налилось кровью, отчего приняло оттенок переспелого томата, а на висках резко проступили вздувшиеся пульсирующие вены.
– Наша воля? Наша воля только что была озвучена, Лорд Ширл, – железным голосом ответил Вьер, – и она заключается в том, что следующим Канцлером Эссентеррии мы хотим видеть Лорда Сансина. А если это как-то задевает ваше больное самолюбие, то это исключительно ваши проблемы, и уж, тем более, никак не повод для оскорблений, которыми вы нас осыпаете. Я требую, чтобы вы немедленно сменили тон и принесли нам всем свои извинения!
– А иначе что?
– А иначе я как Лорд-Гвардеймейстер вынужден буду воспользоваться своими полномочиями и пресечь ваши дерзкие выходки доступными мне средствами.
При этих словах от дальней стены зала отделились две черные фигуры гвардейцев, сделали два шага в сторону Лорда Ширла и остановились в ожидании приказа от своего предводителя. При этом цепи на их поясах угрожающе звякнули.
– Хотите запугать меня своими цепными псами? – все еще дерзко, но с осторожной оглядкой на стоящих за его спиной воинов, произнес Ширл. – Вы уже докатились до того, что готовы спустить их на Лорда Совета?
– Вы сами не оставляете мне выбора, Натан, – ответил Чизен Вьер. – Я ни в коей мере не собирался вас запугивать или, упаси Бог, угрожать вам. Более того, я понимаю ваши расстроенные чувства. Вы разочарованы итогами выборов. Что ж, такое случается. Но выборы были прозрачными, каждый из нас открыто высказал свое мнение. Ну и что ж с того, что мнение большинства не сошлось с вашим мнением? Это все-таки мнение большинства, и вы должны с ним смириться.
– Да пошли вы все к чертям со своим поганым мнением и со своими погаными выборами, а я в этом балагане участвовать больше не хочу!
Ширл решительно встал и направился к выходу. Гвардейцы дернулись, чтобы преградить ему путь, но Гвардеймейстер жестом остановил их. Натан Ширл беспрепятственно проследовал мимо воинов через весь зал и, выходя, демонстративно хлопнул массивной дверью.
– Я думал, что от удара лепнина с потолка посыплется, – весело рассказывал вечером о случившемся своему наставнику и другу Айрону Вэйду Деспол. Это ему с Ронни выпала честь несения караула во время исторического заседания Совета.
– Я бы так на твоем месте не веселился, – задумчиво и очень серьезно произнес Айрон. – Боюсь, хлопаньем двери вся эта история может не закончиться.
– Но почему? – искренне удивился Деспол. – Выборы были честными. Мы с Ронни все видели собственными глазами и слышали собственными ушами. Понятно, что Ширл расстроился. Кто бы не расстроился? Если бы Тулон назвал не Сансина, а его, то победу бы праздновал сам Ширл. Конечно, обидно. Он ведь почти победил. Но у него не было оснований для претензий. Все было по-честному, я это сам видел.
– Как знать, как знать… Ладно, поживем – увидим. А сейчас отбой, день давно закончился.
Айрон интуитивно чувствовал, что далеко не все в этой истории было «по-честному», и что в этот вечер закончился не просто день, закончилась эпоха спокойствия и стабильности для Эссентеррии.
На инаугурации нового, уже четвертого по счету, Канцлера Эссентеррии Натана Ширла не было. Сразу после выборов он демонстративно покинул столицу.
Конечно, Натан Ширл понимал, что его отъезд по большому счету ничего не меняет. Итогов выборов не отменить, его позиций в Совете этот акт протеста тоже не укрепит. Скорее наоборот, он сам своим же поступком исключил для себя возможность влияния на принимаемые Советом решения. Его традиционные сторонники, а их было почти половина Совета, остались без «указующего перста», и теперь стали напоминать заблудшее стадо растерянных и перепуганных овечек, потерявших своего пастуха. Если раньше они четко понимали, что во всем должны принимать сторону Ширла, нимало не заботясь о том, чтобы вникнуть в существо рассматриваемого вопроса, то теперь они лишь растерянно хлопали глазами и голосовали совершенно невпопад.
Таким образом, отъезд Ширла из Горсемхолла лишь окончательно развязал руки Конеру Термзу и его шайке. Натан не мог этого не понимать, но ничего не мог с собой поделать. Ему невыносимо было смотреть в эти наглые самодовольные морды. Его физически тошнило, когда он думал о том, что ему нужно будет с видом показной любезности расшаркиваться с ними при встрече в залах и галереях Дворца. Нет, уж лучше здесь, в его родном Ширвудстоуне. Здесь и тише, и спокойнее, да и дела уже давно требовали его внимания.
Ширвудстоун традиционно слыл оружейной столицей Эссентеррии. Семья Ширлов, чьим уделом всегда был Ширвудстоун, владела железными рудниками, сталеплавильными и оружейными заводами, на которых трудились тысячи их подданных. Ежедневно в заводских цехах ковались сотни мечей, собирались десятки ружей, мушкетов, пушек, штамповались в неисчислимых количествах боеприпасы к ним.
Особой гордостью Ширвудстоуна были небольшие оружейные мастерские, где, в отличие от заводских цехов, изготавливались штучные изделия, единственные в своем роде, настоящие произведения искусства для тонких ценителей и знатоков оружия. Лучшей из таких мастерских по праву считалась мастерская Хорванда. Именно здесь было изготовлено Жало – ружье, подаренное Айроном Десполу в день шестнадцатилетия.
С ширвудстоунских заводов и мастерских оружие разлеталось по всему свету. Ширлы не придавали особого значения, кому и для каких целей поставлялось смертоносное железо. В конце концов это такие пустяки по сравнению с высокой ценой и полной предоплатой. А что касается морально-этических принципов… Сами понимаете, не тот товар.
Эссентеррия уже довольно давно не участвовала ни в каких военных конфликтах, но, поговаривают, что в свое время, в самый разгар войны со Сколтами, ширвудстоунские клинки через третьи руки уходили в законопаченных трюмах контрабандистов к северному побережью Внутреннего моря, чтобы затем вернуться, но уже сверкая обнаженной сталью в руках сколтских головорезов. Конечно, это не могло не вызывать негодования Рольда, и, разумеется, Король высказывал Ширлам свое недовольство по этому поводу. Но на этом все и заканчивалось, поскольку армию Эссентеррии тоже нужно было кому-то вооружать. Лучше Ширлов этого не мог сделать никто. И Ширлы успешно вооружали собственную армию, впрочем, как и армии соседей на юге, западе и востоке (про северных мы уже упомянули), армии правящих королей и противостоящих им повстанцев, армии удельных князьков и просто разбойничьи шайки. Ширлы вооружали всех, кто мог за это заплатить. Так было при Рольдах, так было и после них.
Последние годы Натан Ширл все больше времени проводил в столице, все реже появлялся в Ширвудстоуне на принадлежащих ему предприятиях. Теперь же у него появилась возможность снова с головой окунуться в управление своей оружейной империей.
А что же Конер Термз и Чизен Вьер? На них, лишившихся своего основного оппонента в Совете, обрушилась такая безграничная свобода в решениях и действиях, о которой они раньше и помыслить не смели. Разобщение в стане обезглавленного противника позволило заговорщикам «пропихивать» абсолютно любые решения. На робкие голоса несогласных теперь просто-напросто не обращали никакого внимания. Да и сами эти голоса, по правде говоря, раздавались все реже и звучали они все тише и осторожней. У несогласных членов Совета все же чувство самосохранения превалировало над чувствами оскорбленного достоинства и праведного негодования.
Первое после избрания Канцлером Лорда Сансина заседание Тайного Совета прошло по обычаю в доме Конера Термза. Собравшиеся поздравили Гредли с выпавшим на его долю счастливым жребием и заверили его в своей дружбе и благосклонности. При этом Конер Термз и Чизен Вьер тактично напомнили Лорду Сансину о необходимости неукоснительного соблюдения им клятвы верности Тайному Совету, сославшись при этом на Всевидящее Око Судьбы и вскользь упомянув его безвременно почившего предшественника. Лорд Сансин, ощутив «Всевидящее Око Судьбы» в многозначительном взгляде Гвардеймейстера, искренне заверил собравшихся в своей преданности общему делу.
Затем они, раз уж разговор зашел о Лорде Амвеле, еще раз принесли свои соболезнования юному Сэйту, который занял в Тайном Совете место своего отца. Конер взял на себя смелость выразить всеобщее мнение, что этот «одаренный во всех отношениях юноша без сомнения составит гордость фамилии Амвелов», станет «достойным и мудрым членом Совета Лордов и участником Тайного Совета, чье мнение, безусловно, всегда будет услышано и высоко оценено». Кроме того, Чизен Вьер выступил с предложением поддержать «столь рано осиротевшего юношу», чей отец ушел из жизни словно «гордая птица, не успевшая завершить свой высокий полет». Суть предложения заключалась в том, чтобы на ближайшем Совете Лордов принять решение о пожизненных денежных выплатах из казны Эссентеррии наследнику безвременно ушедшего в мир иной Лорда-Канцлера. Предложение Лорда Вьера было встречено бурными аплодисментами. Сердце же самого Сэйта Амвела с этой минуты всецело принадлежало Тайному Совету. С изощренным искусством паука Вьер и Термз оплели его тончайшей на вид, но прочнейшей из всех возможных паутиной тщеславия и алчности.
Воспев дифирамбы Сэйту, собравшиеся вновь обратились к памяти его отца – Брайса Амвела. Воздав должное его несомненным заслугам (при этих словах Конер Термз вынужден был отвернуться, чтобы скрыть от Сэйта свою невольную усмешку), все тем не менее единодушно осудили его непомерное увлечение атрибутами власти и невиданными доселе привилегиями. Особо досталось Секретариату, Службе Протокола, самому Протоколу, прошлись по затратам на содержание охраны, многочисленных резиденций и дворцов, очередной из которых достраивался в Брикстоуне. Все это признали чрезмерным, недопустимым, достойным осуждения и… решили оставить.
– Мы же с вами понимаем, – обратился к сообщникам Лорд Долвил, – что ситуация не так проста, как кажется на первый взгляд. Конечно, во всем этом есть некоторые перегибы. Но не стоит забывать, что это все стало возможным лишь благодаря нашей с вами поддержке. Кто из нас не голосовал за принятие Протокола? Кто был против выделения средств на строительство охотничьей усадьбы в Холсвилле или летней резиденции в Брикстоуне? Кто из нас не помнит вашей столь же пламенной, сколь и убедительной речи, Лорд Ридон, в которой Вы так аргументированно обосновали необходимость создания Секретариата Лорда-Канцлера и усиления его службы охраны? А теперь представьте, как будем выглядеть мы с вами, если сейчас вдруг в одночасье начнем утверждать обратное? Это будет означать, что мы ошибались, что наши решения были неверными. Заметьте, все решения! Все, начиная с самого избрания Лорда Амвела. А если мы столь часто и так серьезно ошибались, то не дадим ли мы тем самым повода остальным членам Совета считать ошибкой и избрание Лорда Сансина? Поверьте, именно так и станут относиться к каждому нашему решению. Я понимаю, что это мало на что повлияет, никто не станет всерьез говорить о переизбрании Лорда-Канцлера. Беда только в том, что после этого очень о многом начнут говорить «не всерьез». Представьте, друзья мои, каково будет Лорду Сансину! Мало того, что его разом лишат всех привилегий, которые были у его предшественника, так еще и само избрание его начнут считать ошибочным. Это сделает его посмешищем. Авторитет канцлерской власти будет подорван. И не только среди Лордов Совета. Подобного рода сплетни мигом разлетаются в народе, и тогда готовьтесь, дорогой Гредли, к тому, что о Вас начнут говорить «не всерьез». На Вас польется поток колкостей и язвительных шуточек. О, в этом даже не сомневайтесь! Вы были когда-нибудь на горсемхольском городском рынке? Нет? Совершенно напрасно! Вы удивитесь, но там полно «самородков» – колких на язык, изобретательных на самые точные и изощренные прозвища. Они не стесняются в выражениях, дай им только повод посмешить и позадирать людишек. А людям только этого и надо. Это извечная забава нашего гнилого народца – наблюдать, как кто-нибудь из небожителей оступится и упадет, а потом, вместо того чтобы подать ему руку и помочь подняться, с маниакальной жестокостью добивать лежачего. И это бы все ничего, ограничься все шутовскими представлениями на рынке. Это неприятно, но это не смертельно. Хуже, если стадо перейдет к действиям. Перед правителем, о котором начинают говорить «не всерьез» и над которым начинают смеяться, перестают испытывать страх, а власть, неспособная внушить своим подданным страх, начинает вызывать в них презрение. Презрение не полезно даже монархам. Презираемая же народом власть, которой не боятся и у которой, по большому счету, нет никаких законных прав на это самое господство… Ведь вы же не принадлежите к королевской фамилии, Гредли?
– Нет, не принадлежу, – потупившись ответил Лорд Сансин.
– Разумеется! Как и все мы, впрочем, – продолжил Лорд Долвил. – Так вот, презираемая, не вызывающая страха власть с «птичьими правами» … долго она продержится? Как вы считаете?
Речь Долвила заставила каждого призадуматься.
– Вы правы, Лорд Долвил, – ответил за всех Конер Термз. – Отмена канцлерских привилегий может стать роковой ошибкой. И тогда у Лорда Сансина будет вполне реальный шанс на пожизненный титул Канцлера. Я не в том смысле, о котором многие из нас втайне мечтают. Я к тому, что случись в реальности то, о чем нам только что говорил Лорд Долвил, и у Лорда Сансина появится вполне отчетливая перспектива умереть Канцлером, то есть значительно раньше, чем истечет официальный срок его канцлерских полномочий. Что скажете, Гредли? Как вам перспектива умереть Канцлером?
– Ну и шутки у Вас, Термз, – обиженно пробубнил Сансин.
– Не обижайтесь, Гредли, – примирительно сказал Конер. – Мы тоже этого не хотим. Нам ведь всем в этом случае не поздоровится.
– Я думаю, – подытожил Вьер, – что обсуждение этого вопроса мы можем считать оконченным. Все решения, принятые во время правления Брайса Амвела, мы оставляем в силе.
– Позвольте и мне сказать, – проскрипел своим старческим голосом Лорд Декстер. – Я всячески поддерживаю предложение Лорда-Гвардеймейстера о финансовой помощи нашему юному другу Сэйту Амвелу. Но мне такое решение кажется несколько половинчатым. Оно может вызвать всякого рода недомолвки. Почему только Амвел? Чем вызвано такое особое отношение? Или Брайс Амвел, Царствие ему небесное, был лучшим из Канцлеров? Или у самого Сэйта есть уже свои особые заслуги? Не обижайтесь, юноша, эти заслуги у Вас непременно когда-нибудь будут, но пока…
– И что вы предлагаете?
– Я предлагаю сохранять все основные привилегии Лорда-Канцлера и после окончания его срока. Пожизненно. Кроме властных полномочий, разумеется. А если, как это случилось с Лордом Амвелом, Канцлер не доживает до окончания срока, распространять эти привилегии и на его прямого наследника. Еще раз повторюсь, кроме властных полномочий. Но денежное содержание, охрану, экипажи, знаки особого внимания, все это можно и нужно оставить. И я бы, если вы не возражаете, распространил это решение на всех предшественников Лорда Сансина. Как ни крути, а именно Лорд Термз и Лорд Вьер заложили основу нашего Союза, а вместе с ним и основу нашего процветания. Им мы обязаны всем, что сейчас имеем. Так не пора ли начать отдавать долги?
– Это очень лестно, – ответил Конер, – но позвольте поинтересоваться, за чей счет вы хотите отдавать долги? Казна не выдержит такой нагрузки.
– С казной мы что-нибудь придумаем, – вставил свое слово повеселевший Лорд Сансин. Перспектива пожизненных привилегий пришлась ему намного ближе, чем перспектива умереть Канцлером. – В конце концов, в масштабах Эссентеррии это не так уж и много. Мы и так с вами слишком мягко относимся к нашему народу. У нас, пожалуй, и так самые низкие налоги. Наши люди пользуются всеми благами и дарами нашей прекрасной Эссентеррийской земли. Бесплатно пользуются. Наши реки и озера дают им воду, горные потоки и степные ветра вращают жернова их мельниц, дожди питают их посевы, обеспечивая обильный урожай, снега покрывают поля, защищая их от мороза, их скот пасется на бескрайних эссентеррийских лугах, их пчелы собирают нектар с полевых цветов и дают им мед. А ведь им не принадлежат ни реки, ни озера, ни луга, ни небо с его ветрами и осадками. Все это достояние государства. А народ пользуется этим достоянием совершенно бесплатно. Они не платят ни за воду, ни за ветер, ни за осадки, ни за траву с полевыми цветами…
– Вообще-то, за воду платят, – осторожно возразил Лорд Дингбот.
– И за пастбища тоже, – добавил Лорд Велор.
– Ну хорошо! Но за ветер, дождь, снег они ведь не платят! – не унимался Канцлер. – Так что какой-нибудь новый небольшой налог только восстановит справедливость. Кто за предложение Лорда Декстера о пожизненном сохранении канцлерских привилегий? Прошу голосовать.
Лорды Тайного Совета, опережая друг друга в раболепном стремлении угодить и выслужиться перед Лордом Термзом и Лордом Вьером, дружно проголосовали «за». Только руки самих «отцов-основателей» не взметнулись вверх во всеобщем холуйском порыве. Нежелание Термза и Вьера поддержать общее решение было приписано их природной скромности и врожденной порядочности. На самом деле, ни скромностью, ни порядочностью не отличались ни тот, ни другой. Они были умными и дальновидными людьми. Конер был искренне раздосадован и удручен таким развитием событий. Но он, как и Чизен Вьер, был связан клятвой верности Тайному Совету. Он, как и Чизен Вьер, должен был поддержать на ближайшем Совете только что принятое решение.
Вечером, провожая Лорда Вьера до кареты, Конер печально произнес:
– Безумцы. Они собираются отобрать и без того небольшой кусок пирога у тех, кто его печет…
– И в чьих руках может оказаться нож, – добавил Вьер.
Дверца кареты захлопнулась, и лошади мерно зацокали своими копытами по булыжной мостовой.
А через несколько дней на Совете Лордов большинством голосов был принят Указ о пожизненных канцлерских привилегиях. Теперь средств на содержание каждого из экс-канцлеров стало требоваться казне лишь немногим меньше, чем средств на содержание самого действующего Лорда-Канцлера. Охрана, прислуга, секретариат, конюшни, псарни, дворцы, охотничьи угодья и прочая непременная атрибутика увеличились вчетверо.
Глава 32. «Раз мы не можем сократить расходы…».
Казна Эссентеррии затрещала, как прошлогодняя рубашка на раздавшемся теле вымахавшего за лето подростка, и грозилась вот-вот пойти по швам.
– Раз мы не можем сократить расходы, значит мы должны увеличить доходы. Третьего не дано, – многозначительно заключил Лорд Сансин и ввел плату за воду.
«Так за воду же уже платили!» – справедливо возразите вы. Да, платили, но только те, кто пользовался городским водопроводом. А таковых было немного, поскольку водопровод был далеко не везде. Лишь жителям зажиточных районов Горсемхолла и Ширвудстоуна было доступно сие благо цивилизации. Вся остальная страна обходилась без оного.
– И это несправедливо! – возмущался Лорд-Канцлер. – Ведь вода нужна всем людям! Всем надо пить, варить еду, стирать, мыться, в конце концов. А сколько воды нужно для полива насаждений, садов, огородов! Нет, нужно немедленно устранить эту несправедливость!
Если вы вдруг подумали, что несправедливость состояла в ограниченном доступе населения к такому благу цивилизации, как водопровод, а ее устранение заключалось в повсеместном строительстве и расширении системы водоснабжения, то вынужден вас разочаровать. Вы не угадали. Справедливость была восстановлена введением повсеместной платы «за пользование водными ресурсами Эссентеррии». Платить теперь должны были все, без исключений.
Произошло это не сразу. Надо отдать должное Лорду Сансину, он был гораздо разумнее и сообразительнее своего предшественника. Он старался воздерживаться от резких и необдуманных действий. Кроме того, он не чуждался советоваться с экс-канцлерами Эссентеррии – Лордом Термзом и Лордом Вьером. Это было мудро, так как, во-первых, льстило двум самым могущественным лицам государства, во-вторых, повышало их уровень лояльности к вновь избранному Лорду-Канцлеру, столь внимательно относящемуся к их рекомендациям и советам. В-третьих, сами эти рекомендации рождались на благодатной почве богатого жизненного опыта, щедро удобренного широкой осведомленностью о всем, тайно или явно происходящем в стране, и почти неограниченными возможностями Гвардериона. Поэтому эти рекомендации, как правило, были весьма и весьма полезны, как, например, и в случае с введением платы за воду.
Прежде чем озвучить свои идеи на общем собрании Тайного Совета, Лорд Сансин не преминул обратиться за поддержкой к своим наставникам, и, как оказалось, совсем не зря. Термз и Вьер еще не отошли от разочарования по поводу последних решений Совета. Полученные ими канцлерские «плюшки», конечно, были не лишены приятностей. Но в отличие от всех остальных они понимали, что все это не может остаться без последствий. Последствий, которые пока нельзя было окончательно предугадать. Инициатива Гредли Сансина в той форме, в которой он ее преподнес, без сомнений приближала эти последствия в самом неприглядном для них виде.
Столь быстрое введение дополнительных сборов за воду сразу после утверждения пожизненных канцлерских привилегий грозило взрывом. В сознании масс эти два события связались бы в одну неразрывную причинно-следственную цепочку: в их карман полезли, чтобы обеспечить непомерно возросшие аппетиты знати. Другими словами, чтобы те немногие, у которых и так «все есть», стали жить еще лучше, все остальные, у которых и без того мало чего имелось, должны будут жить еще хуже. Такое мало кому может понравиться, и с высокой степенью вероятности вызовет массовые недовольства и протесты. К чему они могут привести в итоге, одному Богу известно.
– Но как же тогда мне быть? Ведь расходы действительно выросли, – Гредли Сансин был растерян и подавлен.
– Об этом надо было думать прежде, чем принимать это идиотское решение, – резко ответил Термз.
– Вы правы. Вы, безусловно, правы. Но поверьте, мы приняли его исключительно из-за искреннего уважения и признательности вам, Лорд Термз, и вам, Лорд Вьер. Решение принималось ради вас…
– Ради себя вы его принимали, Гредли. Давайте не будем лукавить хотя бы сейчас.
– Вы снова правы, Лорд Термз. О себе я тоже, разумеется, думал, равно как и о тех, кто будет после меня.
– Если Вы не перестанете фонтанировать идиотскими решениями, то после вас в кресле Канцлера будет сидеть какая-нибудь крестьянская или ремесленная задница.
– Давайте не будем усугублять, – попытался смягчить ситуацию Вьер. – Гредли, у вас есть альтернативный вариант, не такой болезненный для населения? Как вы намерены дальше действовать?
– До нашей сегодняшней беседы идея с водой казалась мне крайне удачной. Вода действительно нужна всем, и все без исключения ею пользуются. Но теперь я не знаю… Как бы не вышло чего худого.
– Надеюсь, вы понимаете, Гредли, что теперь мы с вами в одной лодке. Мы с Чизеном не меньше, чем вы заинтересованы в том, чтобы эта лодка как можно дольше оставалась на плаву и чтобы «не вышло чего худого». Но именно от вас будет всецело зависеть, выплывет ли она или потонет, утянув нас всех на самое дно.
– Да, да, конечно! Я все понимаю! Но… что я могу сделать?
– В первую очередь, не предпринимать ничего, не посоветовавшись с нами.
– Разумеется! Можете быть уверены!
– Вот и славно. Лорд Вьер, есть у вас соображения на этот счет?
– Я тут поразмыслил, – неспешно ответил Вьер. – Мне мысль с водой показалась интересной… Но нужно немного времени, чтобы провести подготовительную работу. Люди гораздо охотнее расстаются с деньгами, если убеждены, что это необходимо для их собственного блага или, что еще лучше, для их безопасности. Попробуйте забрать у человека лишнюю монету на фуа-гра для экс-канцлера, и вы получите по зубам. Но если эта монета будет способна защитить его самого, сохранить ему жизнь или здоровье, то он с великой радостью сам принесет ее вам прямо в руки и будет умолять, чтобы вы ее у него забрали.
Конер и Гредли в недоумении переглянулись. Чизен же лишь снисходительно улыбнулся. В такие моменты он испытывал истинное удовольствие от осознания своего интеллектуального превосходства над окружающими. Конечно, Конер тоже далеко не дурак, но такого тонкого и изящного плана ему точно не придумать. И понимание этого приносило Вьеру настоящее наслаждение.
Через полчаса, когда Вьер закончил изложение своего замысла, Конер восхищенно произнес:
– Вы не перестаете меня удивлять, Чизен. В который раз я убеждаюсь, как сильно ошибался в вас с самого начала.
– О, вы даже не представляете, насколько сильно, – загадочно улыбнулся в ответ Лорд Вьер. – Если с вашей стороны нет возражений, начать я бы предложил прямо с завтрашнего утра. Это как раз работенка для моих парней.
– На том и порешим! – дружно согласились Термз и Сансин.
Следующим утром, когда солнце едва подсветило горизонт, отделив на востоке чуть посветлевшее небо от все еще темной земли, когда петухи еще не вспорхнули на влажные от росы изгороди и заборы, чтобы выполнить свою ответственную миссию по пробуждению спящего мира к делам насущным, из ворот Гвардериона небольшими группами уже потянулись воины. Поздно вечером накануне Лорд-Гвардеймейстер собрал полторы сотни самых доверенных и надежных из гвардейцев, чтобы лично озвучить им приказ и провести необходимый инструктаж. И вот сейчас они по двое-трое покидали расположение казарм и разбредались в разных направлениях. На них не было обычных для воинов Гвардериона черных балахонов, не было бряцающего оружия. Гвардейцы были облачены в простые крестьянские и ремесленные одежды, такие же, как и у большинства простых жителей Эссентеррии, и, оказавшись за воротами своего лагеря, они легко растворялись в сером, вялотекущем потоке мирной жизни. Шли они пешком, но с каждой группой следовала конная подвода, нагруженная нехитрым инструментом: кирками, лопатами, ломами, пилами и какими-то обычными на вид грубыми мешками с неизвестным содержимым. Это тоже было вполне привычной картиной и не вызывало любопытства или лишних вопросов у случайных встречных. Мужики часто переезжали с места на место в поисках работы или случайного подряда. Брались за что угодно – от копки земли и валки леса до строительства небольших домов или амбаров – за все, что так или иначе оплачивалось. Потому и возили в своих телегах все, что могло пригодиться – и инструмент, и весь свой нехитрый скарб.
А через несколько дней с разных уголков Эссентеррии до столицы стали долетать тревожные слухи о свалившемся на страну природном катаклизме. Тут и там вдруг стали пересыхать речки, ручейки, родники и другие источники воды. Некоторые небольшие речушки меняли свое русло и уходили в сторону от поселений, оставляя после себя лишь болотистые овраги. Вода в крупных реках и озерах время от времени стала приобретать непривычные оттенки и неприятный гнилостный запах. Даже в некоторых колодцах вода вдруг становилась бурой, вонючей и непригодной для питья.
По стране поползли самые разные слухи и догадки. Юродивые на площадях кричали о каре Божией за людские грехи, призывая к покаянию. Ворожеи и гадалки шептали о насланной порче. Кому, как, за что и для чего понадобилось наводить порчу, их ядовитые язычки, впрочем, сказать не могли. Говорили люди и о мести Матушки-Земли терзающему ее человечеству. Да и мало ли еще чего говорили в эти дни по всей стране.
В сложившейся ситуации Лорд-Канцлер не мог остаться в стороне от происходящего, тем более что даже в водопроводе Горсемхолла вода стала отдавать горечью и крайне неприятно попахивать. Лорд Сансин публично поклялся, что разберется в причинах бедствия и предпримет все необходимое, чтобы вернуть народу Эссентеррии чистую воду. Он распорядился направить во все концы страны самых видных ученых для выявления причин водной аномалии.
Проведя масштабные исследования, ученые сделали неутешительный вывод, что причиной всему – бесконтрольное и бездумное отношение человека к водным ресурсам. В частности, в отчетах, отправленных в Горсемхолл, отмечалось, что «естественные природные водные ресурсы, вопреки существовавшему ранее мнению, крайне ограничены и при определенных обстоятельствах конечны. Их пополнение за счет естественного круговорота воды и других обычных источников не поспевает за уровнем потребления воды человеком. Свободный и неограниченный доступ к водным ресурсам, бесконтрольность в их использовании привели к дефициту водного баланса. Проще говоря, воды тратится больше, чем пополняется. Тысячи колодцев и скважин, через которые абсолютно бездумно и неограниченно выкачивается вода, привели к снижению уровня подземного водного горизонта. Естественное пополнение подземных вод не поспевает за темпами их выкачивания. Вследствие этого иссякли источники многих рек и ручейков, берущих свое начало из подземных водоемов. Те реки, которые все же не пересохли, нещадно используются человеком для полива полей и лугов по системам каналов и отводов. Это также снижает уровень воды в основных руслах рек и озер.
Снижение уровня подземного водного горизонта привело к тому, что в образовавшиеся пустоты стали поступать стоки, насыщенные металлами и минералами, вода с торфяных болот, богатая метаном, серой и продуктами гниения. Из-за этого качество воды в колодцах и скважинах значительно ухудшилась. Увеличилась концентрация вредных веществ и в обмелевших наземных водоемах.
Если не прекратить бездумное и безответственное отношение к водным ресурсам и немедленно не заняться их планомерным восстановлением, процесс грозит стать необратимым, что неминуемо приведет к настоящей катастрофе».
Заключение ученых повергло Эссентеррию в шок, сменившийся паникой и отчаянием. Только Лорд-Канцлер нашел в себе силы не поддаться всеобщему настроению. В эти дни он стал воплощением спокойствия и уверенности в благоприятном исходе. Лорд Сансин во всеуслышание заявил, что корень проблемы кроется в чрезмерной доступности воды.
– То, что дается нам даром, нами обычно не ценится, – прозвучало в его обращении к народу. – В эти трудные минуты мы вдруг осознаем очевидные вещи. Настолько очевидные, что мы о них даже и думать забыли! Что может быть дороже воды, дающей нам жизнь? Измученный путник в пустыне готов отдать за один единственный глоток все, что имеет. Все его состояние не стоит одного этого глотка, который позволит ему выжить. Сегодня мы рискуем стать таким путником, но не в пустыне, а в своей собственной стране. Вода бесценна, но она не стоит нам ничего! Мы тратим ее не столько, сколько нам необходимо, а столько, сколько хотим, ничуть при этом не задумываясь. Каждый, кто хочет, может запросто выкопать себе хоть несколько колодцев, а потом разбазаривать драгоценную воду направо и налево. Посмотрите, к чему это привело! Может, пора остановиться? Может, уже пора сказать «Хватит!» этому безумию? Ради будущих поколений нам стоит прекратить этот беспредел. Каждый из нас должен задуматься, какую страну он хочет оставить своим детям и внукам. Я хочу, чтобы мои дети жили в счастливой стране и не испытывали недостатка в воде. Я хочу, чтобы мои дети жили! И поэтому я говорю «Нет!» бесконтрольному использованию водных ресурсов! Только то, за что приходится платить, мы начинаем ценить и беречь. Поэтому я вышел с предложением, и Совет Лордов меня поддержал, о введении платы за пользование водными ресурсами. Если каждый колодец будет нам чего-нибудь стоить, мы уже не станем так безумно их множить. Если мы будем знать, что заплатили за дождевую воду, мы не позволим ей так просто утекать в никуда. Мы станем ее ценить и бережливей к ней относиться, мы будем собирать ее излишки для полива наших посевов в засушливые дни, чтобы уменьшить забор воды из рек и водоемов. Но этого мало! Нужна масштабная, планомерная, целенаправленная работа по восстановлению и поддержанию водных ресурсов. А это большие деньги. И источником их станут те сборы за воду, которые мы вводим. Будьте уверены, что собранные с населения средства за пользование водными ресурсами не утекут, как вода сквозь пальцы. Все они без остатка будут направлены на сохранение этих ресурсов. Отвечать за это будет специальный Водный департамент, который начнет свою работу уже совсем скоро, и я уверен, мы все с вами в самом ближайшем будущем ощутим на себе благотворные результаты его такой важной и нужной работы.
Народ, уставший от нехватки воды и напуганный перспективой ее полнейшего исчезновения, с радостью воспринял весть о том, что проблема наконец-то начала решаться на самом высоком уровне. И даже вновь введенная плата за воду осознавалась как жизненная необходимость.
Оперативно созданный Водный департамент начал свою бурную деятельность. К вопросу подошли со всей основательностью. Во всех, даже самых отдаленных уголках Эссентеррии, были исчислены и взяты на учет все колодцы и скважины. За каждый из них, даже вырытый на собственном участке собственными же руками, теперь полагалось вносить ежемесячную фиксированную плату. Общественные колодцы, располагавшиеся на городских улицах и площадях, тоже стали платными. Воду из них стали выдавать в строго отведенные часы, а приставленные к ним сборщики взимали плату за каждое набранное ведро.
Чуть легче было жителям городов и поселений, расположенных в непосредственной близости от рек и озер. Проконтролировать или как-то ограничить количество потребляемой ими воды было крайне сложно. Поэтому для них просто ввели фиксированный сбор за «близость естественных водных источников», к которому для владельцев земельных наделов добавили еще и плату за «использование водных ресурсов для осуществления полива». Конечно, избежать последнего можно было, перекрыв имеющиеся оросительные каналы и отводы. Служители Водного департамента фиксировали отсутствие забора воды для орошения и освобождали такие участки от сборов «за полив». Но лишь немногие землевладельцы отваживались на подобный шаг, так как это лишало их уверенности в урожае и ставило в зависимость от количества выпадающих осадков.
Осадки, к слову, тоже исчислялись Водным департаментом. Департамент вел точный подсчет выпавших осадков и взимал с землевладельцев плату за «дождевое орошение посевов». Зависел ее размер от площади участка и количества прошедших дождей. По замыслу главы Водного департамента это должно было стимулировать фермеров к установке специальных емкостей для сбора и хранения дождевой воды, которую можно было использовать в период засухи.
Досталось и тем, кто использовал водные источники в своей повседневной работе, даже если при этом не было ее фактического потребления. Владельцы водяных мельниц, шхун, паромов, лодок и судов и даже простые рыбаки вынуждены были платить за «использование водных ресурсов для осуществления профессиональной деятельности».
Следует ли говорить о том, что столетиями украшавшие площади Горсемхолла фонтаны вообще оказались «вне закона» и теперь уныло взирали своими пересохшими соплами в нависшее над ними небо и напоминали случайным прохожим о временах, когда можно было не задумываться о цене каждого выпитого глотка.
Понемногу ситуация с водой стала выравниваться. Пересохшие было источники вновь стали наполняться, речушки возвращаться в свои русла. Воды стало больше, вода стала чище. Все стали связывать это с эффективностью предпринятых Водным департаментом мер. Действительно, люди стали экономить, стали меньше потреблять. Они зарывали свои колодцы, договариваясь с соседями о совместном использовании одного источника на несколько семей. Как это ни казалось поначалу смешным, фермеры стали собирать дождевую воду, зарывая в землю емкости и устраивая целые сети из дренажных труб.
Теперь люди платили за ограниченное потребление того, чем раньше неограниченно пользовались бесплатно, и при этом испытывали чувство благодарности Лорду-Канцлеру и Водному департаменту за своевременно предпринятые меры, позволившие нормализовать ситуацию с водой.
И лишь несколько человек во всей Эссентеррии знали, что истинная причина улучшения заключалась не в зарытых колодцах, не в дренажных емкостях на полях, не в специальных мероприятиях Водного департамента, а в завершении тайной миссии Гвардериона. Ставшие на некоторое время землекопами и лесорубами гвардейцы расчищали русла рек, заваленные рубленным лесом и камнями, разбирали плотины и дамбы, преграждавшие свободный ток рек, перекрывали каналы, идущие от застоявшихся зловонных болот к рекам и озерам, собирали на подводы оставшиеся мешки с отравой. Они возвращали в исходное состояние все то, что успели завалить, перекрыть и испортить. А затем и сами возвращались домой, чтобы снять с себя изрядно поднадоевшие рабочие обноски, облачиться в свои зловещие черные балахоны и предстать перед Гвардеймейстером для получения положенного за успешное выполнение задания щедрого вознаграждения.
Удачное развитие событий с водными сборами вдохновило Лорда Сансина на новые свершения. Не успел народ Эссентеррии прийти в себя и порадоваться возвращению к нормальной жизни, как страна содрогнулась от новой напасти. То тут, то там люди стали травиться выпивкой. Конечно, такое случалось время от времени и раньше. Докатившиеся до крайней черты пропойцы, не разбираясь, вливали в себя все, что горело, мутило разум, сбивало с ног или просто дурно пахло. Не всякий из напитков, обладающий подобными свойствами, сочетался с живым человеческим организмом и зачастую стремился излиться обратно бурным цветным потоком, перемежавшимся с нецензурной бранью. И это был не худший из возможных вариантов. Иногда такое пойло просто убивало. Конечно, всякая, а тем более, неестественная смерть достойна сочувствия и сожаления. Но смерть от сомнительной выпивки в Эссентеррии всегда считалась уделом вконец опустившихся, никчемных, потерянных и никому, даже себе самим не нужных забулдыг. Уходили из жизни они так же незаметно, как и жили. Одинокая мать, если таковая еще имелась, пускала скупую слезу, измученные домочадцы облегченно вздыхали, тело закапывали на окраине кладбища и благополучно о нем забывали. Общество же вообще не замечало произошедшего.
Но теперь было совсем другое дело. Не пьяницы, не заядлые выпивохи, а вполне себе обычные, иногда очень даже респектабельные люди, зашедшие в хорошую и давно известную рюмочную опрокинуть по какому-нибудь достойному поводу стопку-другую чего-нибудь горячительного, придя домой, вдруг ощущали недомогание и через какие-нибудь час-полтора уже отражали остекленевшими глазами перепуганные лица своих домашних, тщетно пытавшихся нащупать их пульс или разглядеть следы испарины на поднесенном к полуоткрытому рту зеркальце.
Иногда умирали в тавернах и кабаках, иногда прямо на улицах по пути домой. Случалось, что отдавали душу на званом ужине или на поминках такого же безвременно ушедшего бедняги. Умирали плотники и рыбаки, ремесленники и крестьяне, купцы и сборщики налогов, умирали в городах и селах, утром и вечером, днем и ночью, умирали любители вина и пунша, водки и выдержанного коньяка, рома и бренди, виски и джина, гибли везде и пугающе много. Народ был возмущен и напуган. Возмущен тем, что все лавки, рынки, купеческие торговые ряды, винные погреба, таверны, кабаки и ресторации были наводнены смертельной отравой, а напуган осознанием того, что, несмотря на все происходящее, эссентеррийцы пить не бросят. Никогда и ни при каких обстоятельствах!
Приобретение спиртного превратилось в крайне рискованную авантюру. Люди в кабаках чувствовали себя саперами на минном поле, а каждая выпитая рюмка – как шаг по земле, усеянной скрытыми смертоносными ловушками.
Все чаще и все громче стали звучать упреки в адрес властей, которые «никак не реагируют и позволяют травить соотечественников», вместо того чтобы «предпринять крайне решительные действия».
И голоса эти были услышаны. Лорд-Канцлер вновь принял на себя роль спасителя Отечества и выступил перед народом.
– Все дело в том, – заявил Лорд Сансин, – что в нашей стране все, что вы пьете, может делать кто угодно, где угодно, из чего угодно и как угодно. Угодно не вам, честным и добропорядочным гражданам Эссентеррии, а угодно им самим – алчным и бездушным дельцам, лишенным совести. Вся их забота – заработать на вас как можно больше денег. Им наплевать на ваше здоровье, на ваши жизни. Золото застлало им глаза. Я, как Лорд-Канцлер Эссентеррии, призванный на этот пост для защиты интересов граждан нашей страны, не могу спокойно взирать на то, как нас убивают. Да, убивают! Масштабы всего происходящего дают мне основания полагать, что это не случайность, не досадное недоразумение, а вполне осознанный геноцид нашего народа. Единственный выход, гарантирующий качество и безопасность, я вижу в введении государственной монополии на алкоголь в любом его виде. Только так мы сможем взять ситуацию под контроль и обеспечить сохранение ваших жизней и вашего здоровья.
И государственная монополия была введена. И не только на алкоголь, но и на все то, из чего его обычно получают. Виноградники, производство сахара, хмеля и даже всех злаковых стали исключительной прерогативой государства, олицетворенного Советом Лордов во главе с Лордом-Канцлером. Да, да, и злаковых тоже. Всем пшеничным, ячменным и ржаным полям предстояло перейти из частных рук в руки государственные. Прикрываясь несокрушимыми доводами о необходимости обеспечить контроль над сырьем для спиртового производства, а также тем, что качество хлеба не менее важно для народа, чем качество хмельного зелья, Лорд-Канцлер «продавил» это решение на Совете.
Стоит ли говорить, что большинство эссентеррийских виноградников, винокурен, спиртовых и коньячных мануфактур, равно как и крупнейших земледельческих угодий, принадлежало Лордам, не входившим в Тайный Совет.
Более всего пострадали от введения государственной монополии Лорды Дорнел, Татли, Лондли и Файс, оказавшиеся на грани разорения. Райз Дорнел владел обширными виноградниками, занимавшими две третьих всех его земель. Благодаря уникальному географическому положению, виноград Дорнела получал ровно столько солнца, тепла и влаги, сколько необходимо, чтобы сделать из обычной ягоды превосходную, а полученное из нее вино в неповторимый по глубине, насыщенности, яркости и букету напиток. «Поэзия и музыка в сверкающем стекле», – так отзывался один из известнейших поэтов о вине в бутылках с вензелем дома Дорнелов на этикетке. Конечно, ни один эссентерриец не отравился этим божественным нектаром.
Впрочем, как и потрясающими коньяками, бренди и виски, выходившими из винокурен Лорда Татли. Все тот же поэт, впервые отведавший десятилетний коньяк Татли, в восхищении воскликнул: «Клянусь всеми ветрами всех бескрайних морей Вселенной, что этот глоток янтарного солнца взыграл мою кровь сильнее, чем самый жаркий поцелуй самой знойной и юной красавицы Амарельского побережья». По правде говоря, поэт никогда не бороздил «бескрайних морей Вселенной», не ощущал на своих устах жарких поцелуев знойных туземок с Амарельского побережья, на котором тоже никогда не бывал. Но коньяк ему действительно понравился, и кто знает, может, в словах его и не было неправды. «Поэта взгляд на мир нам, смертным, не постичь…».
Что касается Лордов Лондли и Файса, то с ними все было значительно приземленней, и в прямом, и в переносном смысле. Они владели обширными землями, на которых выращивали хлеб. Обычный хлеб, из обычного зерна. Такой, какой был каждый день в каждом эссентеррийском доме. Но именно это и делало его таким ценным.
Теперь все они – и Дорнел, и Татли, и Лондли с Файсом – оказались не у дел.
– Как же так? – в отчаянии вопрошал Лорд Дорнел, когда за введение государственной монополии поднялось десять рук из восемнадцати. – Ведь вы же нас убиваете!
– Вы же понимаете, Райз, что это крайне вынужденный шаг, – с показным, искусственно надетым на лицо сочувствием произнес Лорд Сансин. – Мы все знаем, что для вас это серьезный удар. Мы все искренне сочувствуем, но мы прежде всего должны думать о жизни, здоровье и безопасности наших граждан, нашего народа. Другого пути у нас нет. Но мы не можем оставить вас без поддержки в этот непростой период. Тем более, что мы обязаны сохранить ваши великолепные виноградники и винодельни. Раз вы теперь сами не можете их возделывать, Эссентеррия возьмет их у вас в аренду. Пусть они продолжают работать и радовать нас всех своим божественным продуктом. Только теперь под государственным надзором, гарантирующим соблюдение всех стандартов безопасности. Вы же будете иметь постоянный доход в виде арендной платы. Кстати, вам, Лорд Татли, Лорд Лондли и Лорд Файс, мы предлагаем такие же условия.
Пострадавшие Лорды вынуждены были принять предложение Гредли Сансина. Разумеется, размер арендной платы не шел ни в какое сравнение с доходами, получаемыми ими ранее и теперь утекающими мимо их карманов в казну Эссентеррии. Но страх оказаться под жерновами Гвардериона смирил Лордов, удержал их от открытой конфронтации и заставил запрятать кипевшую в них ненависть в потаенные уголки души.
Лорд Сансин, напротив, буквально воспарил, окрыленный очередным успехом. Он начал ощущать себя почти всемогущим. Не так, конечно, как Брайс Амвел. Тот был откровенно дурак. Гредли же был умнее и понимал, что могущество ему придает не канцлерское кресло, а поддержка Тайного Совета, главным образом Термза и Вьера, подкрепленная вездесущим и почти мистическим Гвардерионом. Но все же… Все же в его руках была реальная сила, которая позволила ему замахнуться на то, что раньше было для него недосягаемо.
Следующей его жертвой стал сам Натан Ширл и его ближайший сподвижник Лорд Хоул Мидли.
– Я считаю крайне несправедливым, – заявил Лорд Сансин на одном из последующих заседаний Совета, – даже где-то возмутительным, что некоторые из нас пользуются ресурсами Эссентеррии, принадлежащими всему нашему народу, получают на этом баснословные выгоды, оставляя сам народ и государство ни с чем, – в последнее время Гредли Сансин все чаще и чаще стал апеллировать к «народу Эссентеррии» и «защите его интересов», причем по странному стечению обстоятельств, чем чаще он ратовал за народ, тем хуже последнему в итоге приходилось.
На последних словах Канцлера напряглись все. Каждый понимал, что так или иначе ресурсами страны пользовался каждый из Лордов Совета, но к кому конкретно были обращены претензии Канцлера, понять было невозможно. Только Дред Татли, Мэд Лондли и Берн Файс, которых уже обобрали как липку в ходе последних реформ и которым уже нечего было терять, оставались спокойными и даже позволили себе несколько язвительных ухмылок. Напряглись даже члены Тайного Совета, хоть и понимали, что уж кого-кого, а их бурная активность Лорда Канцлера затронуть не должна. Но после странностей Брайса Амвела ожидать можно было чего угодно.
– Я имею в виду соледобычу, – закончил свою мысль Лорд Сансин, и все облегченно выдохнули. Все, кроме Лорда Мидли, метнувшего в Канцлера исполненный жгучей ненависти взгляд. – Ведь вы же не будете отрицать, Лорд Мидли, что соленые озера, на которых вы ведете свой весьма доходный промысел, являются достоянием Эссентеррии, а значит, и каждого ее гражданина.
– К чему вы клоните? – напряженно спросил Хоул Мидли.
– К тому, что вы, Хоул, умудряетесь втридорога продавать своим согражданам соль, по сути, им же и принадлежащую. Подождите возмущаться, – остановил Лорд-Канцлер Хоула, уже набравшего было в легкие побольше воздуха для последующего гневного его излияния. Хоул выдохнул, Гредли продолжил:
– Я вовсе не призываю к бесплатной раздаче вашего продукта направо и налево. В конце концов, вы организовали добычу соли, ее очистку, сушку, фасовку, отправку по всей стране и за ее пределы. Вы несете все связанные с этим расходы. И вы вправе получать прибыль от того, чем занимаетесь, – Лорд Мидли согласно кивнул, всем своим видом выражая недоумение, к чему тогда нужно было начинать весь этот разговор, если за ним признают право на получение прибыли. Но Лорд Сансин, не обращая внимания на происходившие в чувствах Мидли метаморфозы, продолжал:
– Но согласитесь, соль – это не руда, не золото, не алмазы. Для того, чтобы добыть несколько драгоценных крупиц соли не надо рыть шахты, перелопачивать тонны пустой породы, подвергать работников риску обвалов и взрывов подземных газов. Вы просто черпаете ее ковшами и продаете людям. При этом ваши прибыли не идут ни в какое сравнение с прибылями от добычи той же руды. Поэтому я считаю, нет, я просто убежден, что народ Эссентеррии, которому принадлежат солевые озера, вправе претендовать на часть получаемых вами барышей. И я предлагаю ввести акциз на соль. Скажем, процентов двадцать-двадцать пять от получаемой вами выручки. Я уверен, что эти средства, поступив в казну, позволят нам существенно улучшить жизнь наших граждан.
– Но ведь это грабеж! – возмутился Лорд Мидли.
– Скорее, восстановление справедливости, – в последнее время Лорд Сансин ратовал за восстановление справедливости ничуть не реже, чем за заботу о нуждах народа. – Прошу голосовать, кто за введение акциза? Раз, два, три…пять…десять. Спасибо, большинством голосов решение принято.
Лорд Сансин благодарно кивнул поддержавшим его заговорщикам. Хоул же уперся локтями в стол, обхватил руками взъерошенную голову и тихонько заскулил, осознавая всю свою беспомощность. Его всхлипы и постанывания вызывали сочувствие такого же беспомощного меньшинства Совета и раздражение торжествующего большинства. Меж тем Лорд Сансин перешел к главному вопросу собрания.
– Теперь еще один вопрос, который требует нашего внимания. Я имею в виду оружие. Эссентеррийское оружие неиссякаемым потоком утекает из страны. И это, наверное, совсем неплохо. Неплохо для Лорда Ширла, к которому таким же неиссякаемым потоком обратно возвращаются немалые средства. Но давайте задумаемся, что этими потоками из страны вымываются огромные ресурсы, которые, увы, далеко не безграничны. Когда-нибудь настанет момент, когда нам самим станет недоставать оставшегося у нас металла. Что мы тогда станем делать? Чем заменим иссякшие запасы? Ответьте мне на эти вопросы. Вы не сможете на них ответить, как и на вопрос о том, что сейчас остается стране от продаваемого за ее пределы оружия? А я вам скажу – ровным счетом ничего! С одной стороны – быстро иссякающие ресурсы, а с другой – ничего! Разве это справедливо? И не забывайте еще, что это оружие. Где гарантия, что завтра оно не обернется против нас самих? Вооружая соседей, мы должны заботиться и о собственной безопасности. А на это нужны средства и средства немалые! Кто от этого остается в выгоде? Правильно, при любом раскладе в выгоде остается только Лорд Ширл. Увеличивая продажи за границу, он вынуждает нас покупать больше оружия для обеспечения собственной обороноспособности. Наращивая свою боевую мощь, мы стимулируем соседей к следованию нашему примеру. И они начинают покупать больше. И так до бесконечности по замкнутому кругу. В плюсе всегда только Ширлы. Поэтому я предлагаю ввести пошлину на продаваемое за пределы страны оружие. Вырученные средства мы сможем направить на собственное вооружение. И если мы хотим быть не слабее наших соседей, то и размер пошлины должен быть не менее пятидесяти процентов. Прошу голосовать, кто за?
И снова десять поднятых рук узаконили предложение Лорда-Канцлера.
Через два дня весть о принятых решениях долетела до Ширвудстоуна. Прочитав полученную депешу, Натан Ширл пришел в неописуемое бешенство. Наглость Термза, а именно в нем он видел корень всяческого зла, и его ручного Канцлера переходила все границы. Натан заметался по комнате, как тигр в тесной клетке. Его мозг лихорадочно работал в поисках средств, способных поставить обнаглевших негодяев на место. Весь день он нарезал круги по кабинету, чесал беспокойными руками разлохмаченную шевелюру, что-то бурчал себе под нос, замирал на несколько мгновений с потерянным видом и смотрящими в пустоту глазами, затем встряхивался, махал рукой, будто отбрасывая в сторону неудачную мысль, только отбиравшую его драгоценное время, и снова продолжал свое круговое метание по комнате.
Робкие попытки домочадцев заглянуть в кабинет Натана, чтобы позвать главу семейства сначала на завтрак, потом на обед, мгновенно пресекались истошным воплем: «Вон! Я сказал, все вон!». Обескураженная, обиженная и испуганная таким отношением к себе супруга к середине дня не на шутку забеспокоилась о душевном здоровье своего благоверного и отправила за доктором. Но прибывший лекарь также бесцеремонно был выставлен Ширлом за дверь. Выброшенный вслед за представителем передовой медицины чемоданчик с разлетевшимися шрапнелью пилюлями и микстурами окончательно пресек всяческие попытки дальнейшего вмешательства кого бы то ни было в мыслительный процесс хозяина дома. Врач лишь обиженно развел руками, собрал с пола чудодейственные средства, получил с хозяйки полную плату за несостоявшееся лечение и компенсацию за полученные глубокие моральные и физические переживания и убрался восвояси. Госпожа Ширл, прихватив дюжину чистых платков, закрылась в собственной спальне, чтобы сполна предаться слезному излиянию, и на ужин Натана уже не звала.
Но к ужину Ширл вышел сам. Он вывалился из кабинета с видом уставшим, но полным решимости. Натан источал густой и тяжелый запах виски, видимо выпитого за день в неимоверных количествах. Но глаза его при этом были ясными, а взгляд осознанным и спокойным.
– Дэн, готовь карету! – крикнул он слуге. – Нэсси, дай чего-нибудь пожрать. И собери мне в дорогу пирогов там каких-нибудь, сухарей или еще чего, я не знаю… Что-нибудь из того, что есть на кухне, и что быстро не портится. Пару бутылок виски обязательно еще! Стэсси, положи в мой походный чемодан три смены белья, пару костюмов, тех, которые дорожные. Рубашки не забудь, платков десяток. И еще. Чтобы ни одной живой душе ни слова о том, что я уехал! Кто спросит – я в запое, заболел, умер, с ума сошел. Врите все, что угодно, но чтобы все думали, что я заперся в своем кабинете и никого не допускаю. Даже доктор после сегодняшнего подтвердит. Кстати, как он там, живой? Вот и славно, хорошо, что обиделся. Всем все ясно? Смотрите мне, головы пооткручиваю, если хоть слово кому лишнее! И это не в переносном смысле, это буквально – вот этими самыми ручищами и пооткручиваю. Дэн, чтоб тебя! Что с каретой?
– Через полчаса будет готова!
– Чтоб через пятнадцать минут стояла, иначе пойдешь у меня на рудники киркой махать! Все понятно?
– Да куда уж понятней! Уже бегу.
Натан наспех перекусил куском холодного мяса, запил его кувшином красного сухого вина, и через час, когда на Ширвудстоун опустилась густая, как кисель, и черная, как уголь, безлунная ночь, от особняка Ширлов отъехала карета, через несколько мгновений растворившаяся в кромешной темноте.
Глава 33. Кофе с коньяком.
Блойд шагал по тюремному коридору, закинув цепь за спину. За долгие дни, проведенные в крепости, он практически сросся с ней, привык к ней так, словно она стала неотъемлемой частью его собственного тела. Он перестал ощущать ее тяжесть. Запястья, первое время кровоточившие и воспалявшиеся от постоянного трения грубого металла, уже не причиняли былых страданий. Кожа покрылась грубой нечувствительной коркой, напоминавшей своей рубцеватостью и немного бурым оттенком чешуйчатую шкуру дракона. Блойд научился обращаться с цепями так, что они практически не причиняли ему неудобств. По крайней мере те, что на руках. Короткие ножные оковы все же мешали делать обычные полноразмерные шаги, превращая его походку в старческое шарканье. В тесной камере он этого как-то даже не замечал. Здесь же, в длинном коридоре, Блойд снова сполна ощутил этот недостаток, и это раздражало.
Другое дело длинные и тяжелые цепи на руках. Их тяжесть, поначалу причинявшая массу неудобств, со временем даже пошла на пользу. Блойд разработал целый комплекс упражнений, превращающий немалый вес цепи в дополнительную нагрузку для тренировки мышц.
Однажды, взглянув на себя со стороны, Блойд не без разочарования увидел исхудавшего и ослабшего из-за крайней ограниченности движений узника. Его заточенное в тесный каменный мешок тело бездействовало. В прошлом остались длительные пешие переходы, изнурительные многочасовые поездки верхом, требующая нечеловеческого напряжения каждой жилки борьба с морской стихией во время жестоких бурь и штормов. Все это ушло. Теперь его телу не нужно было столько сил и энергии, чтобы сидеть-лежать-стоять в маленькой камере. Более того, избыток сил и энергии ему только вредил, делал пребывание в темнице еще более невыносимым. Если чего-то много, оно должно как-то проявляться, реализовываться, изливаться вовне. В условиях заточения излишку физических сил не во что было изливаться, и это усугубляло душевные страдания.
Это как с детьми. Есть дети от природы активные и живые. В них словно бьет неиссякаемый фонтан энергии. Они всенепременно должны носиться, сломя голову, по всей округе, залезть на каждое дерево, изучить каждую крышу, каждый потайной уголок в окрестности, они находятся везде и всюду, сразу и одновременно. Они должны все знать, во всем участвовать, со всеми передраться, с каждым затем помириться и снова поссориться, чтобы потом опять подружиться для новой совместной авантюры. Нет для родителей таких детей большего испытания, чем ненастные дни, когда их чадо вынуждено весь день провести в домашнем заточении. Такой мальчишка весь изведется, не зная, куда себя деть. Он будет ныть и стенать, будет цепляться ко всем и к каждому, он обязательно что-нибудь разобьет, сломает или подожжет. Никогда заранее не знаешь, что придумает этот отпрыск, чтобы выплеснуть всю энергию, которую обычно поглощает улица. Но можно быть абсолютно уверенным, пока эта энергия не выплеснется, чадо не уснет. Если же случается так, что «домашний арест» затягивается на несколько дней, такой ребенок просто заболевает.
А есть совсем другие дети, для которых нет большей радости, чем тихое уединение за каким-то нехитрым занятием. Им не нужны ни улица, ни шумная ватага друзей. Их не манят приключения и опасности. Им чужды ветер странствий и пыль неизведанных дорог. Проливной ливень за окном для них не наказание, а прекрасная возможность посидеть дома. Но такие дети обычно более хилые, вялые и болезненные. Им не нужно столько энергии, и их тело приспосабливается к их вялому темпераменту и само становится таким же вялым и аморфным.
Так и Блойд. В Крепость он попал таким, как первый ребенок – деятельным, активным и подвижным. Но чтобы не сойти с ума, ему нужно было стать вторым – апатичным, вялым и безразличным. И организм потихоньку стал приспосабливаться к тем условиям, в которых он оказался. Ненужные ему органы начали незаметно отмирать, мышцы стали слабеть и дряхлеть, энергия иссякать.
Увидев себя таким, Блойд ужаснулся. Он понял, что сам понемногу убивает себя, лишая шансов на спасение. Если даже предположить, что все стоящие у него на пути препятствия исчезнут, если вдруг все удастся, грош всему этому цена, если он просто не сможет преодолеть вплавь расстояние, отделяющее его от спасительного корабля. А он не сможет. Для этого нужны сила и выносливость, которых в его ослабевших членах почти не осталось.
И Блойд заставил себя трудиться над своим телом. Каждый день он изнурял его упражнениями. И тяжесть оков послужила ему во благо. Он тренировал свои руки и плечи, всеми возможными способами поднимая и опуская цепи – то к груди, то к подбородку, то над головой, то одной рукой, то сразу двумя, то спереди, то сзади, за спиной. Он приседал и отжимался, закинув цепи на плечи, качал пресс, держа свои железяки за головой. И это начало приносить плоды. Тело его вновь обретало былую силу и пружинистость, мышцы крепли и становились упругими.
Да, Блойд научился жить со своими цепями, научился обращать их к своей пользе, научился не замечать их, когда это было необходимо. Он научился делать с ними все. Только одной вещи ему никогда с ними не научиться – плавать. А это значит, что от оков надо было избавиться. Избавиться любой ценой, во что бы то ни стало.
Снова и снова прокручивая в голове возможные варианты, Блойд неизменно мыслями возвращался к одному единственному человеку, способному освободить его от осточертевшего металла. Этим человеком был Бен Торн – комендант Крепости. Только его воля могла что-то изменить. Только он мог выдать Блойду билет на свободу. Он же мог и навсегда лишить его этого шанса.
Что может заставить Торна дать спасительный для Гута приказ снять с заключенного цепи? Блойд раз за разом задавал себе этот вопрос и раз за разом не находил достойных аргументов. «Это бесполезно, – в конце концов решил для себя Блойд, – я могу годами сидеть и выдумывать причины, которые заставят Торна снять с меня эти железяки, но так ничего и не придумать. А вдруг и выдумывать ничего не надо? Кто знает, может, он просто в тот раз был не в настроении или просто проверял меня, а теперь пойдет навстречу без всяких причин и условий? А может, он сам в этот раз озвучит условия? Вдруг алчность возьмет-таки верх? Или сострадание? Ведь, не исключено же такое? А может, в ходе разговора появится что-то такое, за что можно зацепиться? Да мало ли что может быть! Или вообще все это зря, и он попросту не захочет меня видеть? Все мои умозаключения тогда вообще яйца выеденного не стоят. Все! Хватит! Хватит терзаться и мучиться! Пора действовать!».
И вот он уже шел по коридору на встречу с комендантом. Великий и ужасный Бен Торн на удивление быстро и легко согласился принять заключенного номер восемьсот двадцать четыре. Стоило Гуту сказать выдававшему еду охраннику: «Мне надо видеть коменданта», – как на следующий же день за ним пришли.
Скорее всего, насчет восемьсот двадцать четвертого у охраны изначально были особые распоряжения, и обо всем происходящем незамедлительно доносилось Торну.
В столь быстром отклике на свою просьбу Блойд снова уловил благосклонную улыбку Фортуны, уже одарившей его встречей с Адальгардом, свиданием с Луи и радостной вестью о близости корабля с верным Морти на борту. Блойд искренне верил, что схватил удачу за хвост и теперь уже не выпустит, покуда не выберется из этой опостылевшей ему тюрьмы. Нет, даже позже – пока не вышибет Деспола Спотлера с императорского трона. Он не выпустит ее ни минутой ранее. А в том, что эта минута непременно настанет, Гут теперь не сомневался.
Памятуя обстоятельства их последней встречи, Торн на этот раз решил оградить себя от неприятных неожиданностей и послал за Блойдом сразу восемь конвоиров. Гута это несколько позабавило, поскольку «неприятные неожиданности» в его планы не входили. Охрана не разделяла с Блойдом веселого расположения духа. Каждый из солдат был хорошо осведомлен о произошедшем в прошлый раз инциденте и его последствиях, поэтому держались они настороже, сжимая потными ладошками снятые с предохранителей ружья. Ружья не понадобились, процессия благополучно и без происшествий добралась до кабинета коменданта.
Но как оказалось, усиленным конвоем меры предосторожности не ограничились. Первое, что сделали конвоиры, заведя заключенного в кабинет, – пристегнули тяжелым амбарным замком его цепи к массивному стальному кольцу, вмонтированному в стену. В прошлый раз кольца не было. Своим появлением оно было обязано ему, Блойду. Гута это еще больше развеселило. По его губам пробежала легкая усмешка.
– Да, Блойд, как видишь, у нас тут небольшие изменения с момента твоего последнего визита, – только сейчас Блойд заметил стоявшего в дальнем темном углу коменданта. – А что прикажешь делать? Сам виноват.
Торн сделал знак закончившим возиться с цепями солдатам, и те поспешно ретировались из кабинета. Оставшись вдвоем с заключенным, Бен продолжил:
– После твоей выходки мне приходится задумываться о мерах предосторожности. Кто знает, какая еще бредовая идея родится в твоей отчаянной голове?
– В ней больше не рождаются бредовые идеи, – ответил Блойд. – Карцер надолго излечил ее от этого.
– Надолго – не значит навсегда. У любого лекарства, если не принимать его регулярно, ослабевает эффект. А у тебя так вообще был лишь разовый прием. Поэтому, ты уж извини, тут одно из двух – либо охрана в кабинете все время, пока мы с тобой болтаем, либо вот как сейчас – цепью к стене. По мне лучше так, чем греть чужие уши.
– А по мне, так лучше вообще какой-нибудь третий вариант, чтобы и без конвоя, и без цепи.
– Да ты, я гляжу, – шутник. Не теряешь чувства юмора. Это хорошо. Хорошо, когда чувства юмора много. Хуже, правда, когда его оказывается больше, чем чувства меры. Тогда можно и дошутиться…
– О, я уверен, что карцер лечит избыточное чувство юмора ничуть не хуже, чем глупость.
– Это правда, – улыбнулся Торн. – Но, надеюсь, ты не держишь на меня зла за прошлую «лечебную процедуру».
– Нисколько! Я ее заслужил, Бен. Хотелось бы и мне надеяться, что и моя дерзкая выходка тоже прощена.
– Я не злюсь на тебя, Блойд. Это был отчаянный и смелый поступок. Настолько же отчаянный, насколько и безумный.
– Да. И моя глупость стоила мне нескольких ужасных дней в карцере и шрама на затылке от приклада.
– Твоя глупость стоила жизни солдату, который меня спас. Я его расстрелял.
– Как расстрелял? – не поверил услышанному Блойд.
– Пулями. Из ружья. А как еще можно расстрелять? Так что ты в следующий раз, как нащупаешь шрам на затылке, вспомни, что тот, кто его тебе сделал, давно кормит рыб на дне моря.
– Но почему? Что он сделал?
– Да ничего особо такого… Он был славным малым. Почти героем, можно так сказать. Просто один не очень умный заключенный приставил нож к горлу коменданта Крепости. А этому парню очень не повезло стать свидетелем позора своего командира. Очень не повезло. Ведь для коменданта стать заложником заключенного – это же позор, как думаешь? Так вот, Блойд, запомни, что у всякой глупости бывают последствия, иной раз непоправимые. И касаться они могут не только тебя самого, но и кого-то еще.
Блойд молчал. В груди невыносимо щемило. Он не знал того солдата. Он успел познакомиться только с прикладом его ружья. Но он ощущал себя виновным в его гибели. Не причастным, а именно виновным. И между этими двумя понятиями непреодолимая пропасть. Вина многотонным прессом обрушилась на его плечи, сжала грудь, не давая вдохнуть, мешая пропихнуть внутрь застрявший в горле комок. Рядом с Блойдом и вокруг него всегда было много смертей. Люди гибли в бою, в заточении, в походе. Гибли за него, иногда даже прикрывая его своим телом. Но всегда это был их осознанный выбор, они всегда знали, на что шли. Поэтому никогда раньше у Блойда не было такого острого и невыносимого чувства вины. Этот мальчишка… Он же просто выполнял свой долг, он спасал своего командира. И за это он умер. Умер только потому, что стал свидетелем его, Гута, безрассудства… Но Торн! Как мог он так поступить с человеком, возможно, спасшим ему жизнь? Блойд смотрел на Бена и силился понять, как в одном человеке одновременно уживаются две совершенно противоположные сущности? В нем, как в котле, кипела сборной солянкой и какая-то искренняя, щемящая тоска, и чувство долга, чувство офицерской чести, и неимоверная, почти бесовская маниакальная жестокость. Блойд смотрел на Торна и физически ощущал его внутренние, никому не ведомые страдания. Оставаясь внешне непоколебимым железным хозяином Крепости, внутри Бен весь кровоточил истерзанными душевными ранами. Каждая смерть, к которой он был причастен, убивала и частичку его самого, уничтожала его душу, ввергала ее в кромешную тьму. А между тем разорванные в лохмотья остатки его души, как и всякой души человеческой, тянулись к свету, к чему-то чистому и неиспачканному грязью предательства и кровью невинных жертв – к тому, чего здесь, в Крепости, почти не осталось, и воплощением чего, в некоторой степени, стал для Бена Блойд. Гут стал для Торна единственным человеком, рядом с которым он мог позволить себе хоть ненадолго быть настоящим и не бояться проявить мягкость или слабость. При других обстоятельствах Блойд мог бы стать его другом. Настоящим другом. Единственным другом. При других обстоятельствах.
А сейчас Бен тоже молчал. Он, как и Блойд, думал об этом парне, которому не повезло. И о себе, ведь ему самому не повезло еще больше. Тот парень умер, а ему самому со всем этим предстояло еще как-то жить. Каждый день жить с этим. И с этим же умирать. И предстать на Суд тоже с этим. С этим и еще с сотнями других смертей.
Бен молча достал из сейфа бутылку коньяка, молча откупорил ее, наполнил два бокала, один из которых он протянул Блойду. Они выпили. Тоже молча.
Терпкая обжигающая жидкость продавила, наконец, застрявший в горле комок и ослабила сжимавшие его тиски. Блойд смог заговорить.
– Зачем ты это сделал, Бен?
Торн не ответил. Он лишь плотнее сжал губы и громко выдохнул раздувшимися ноздрями.
– Почему, Бен? Ведь он спасал твою жизнь!
– Вот именно! – взорвался Торн. – Неужели ты не понимаешь? Если он спас меня, значит, я оказался в ситуации, из которой меня надо было спасать! Значит, я проявил слабость! Комендант Крепости не может проявлять слабости!
– Но почему?
– Да потому, что это Крепость! Крепость! Это чертов ад на земле! И если все здесь еще не полетело в тартарары, то только потому, что здесь есть комендант, в котором нет ни слабости, ни жалости, ни сострадания. Я здесь для всех все! Да, я жесток, я для них кара небесная, но я же для них и Бог, и отец, и мать родная. И если я перестану быть таким, все здесь рухнет в одночасье.
– И ты предпочел перестать быть человеком, чтобы остаться комендантом?
– Заткнись, Блойд! Или я пожалею, что разрешил тебя сюда привести.
– А я о том, что попросил тебя об этом.
Блойд и Бен обменялись тяжелыми взглядами. Блойд изучал осунувшееся и посеревшее лицо коменданта. «Он постарел с момента нашей последней встречи, – подумал Гут. – А ведь так немного времени прошло. Совсем немного, чтобы так постареть!». Мрачные и усталые глаза Торна еще больше провалились внутрь и оттого казались еще более мрачными и еще более усталыми. На лбу обозначились новые борозды морщин, а голову то тут, то там посеребрила предательская седина. Даже его исполинские плечи хоть никуда и не делись, но теперь как-то опали, словно под тяжестью невидимой ноши. Только усы все так же молодились и задорно задирались кверху, что делало их неуместными на фоне обмякшего и осунувшегося облика коменданта. Блойд заглянул в потерянные глаза Торна и ужаснулся открывшейся ему бездне невыносимого внутреннего страдания. Это может показаться странным, но измученному и изможденному узнику вдруг стало неимоверно жаль своего тюремщика.
– Как же тебе хреново, Бен, – с искренним состраданием произнес Блойд. – У тебя хоть получается спать?
Торн залпом опрокинул в себя остатки содержимого бокала и страдальчески взглянул на Гута.
– Когда выпью. Когда нажрусь, как грязная скотина, до беспамятства.
– И часто это бывает?
– Каждую ночь… Каждую сраную ночь, – Бен усмехнулся. – Должен же я хоть как-то засыпать.
– Ты убиваешь себя, Бен.
– Послушай, дружище. Я за свою жизнь убил столько мерзких ублюдков, что еще одним больше или меньше – уже совершенно без разницы… Хотя ты знаешь, – Бен снова ухмыльнулся, – возможно этот мир только скажет мне спасибо за то, что я избавлю его от себя… А, Блойд, как думаешь, скажет мне мир спасибо? Может, такая моя смерть станет единственным оправданием моей никчемной жизни?
– Не станет. Добровольная скотская смерть не оправдает скотской жизни.
– Да? А что тогда оправдает?
– Не знаю. Может, другая, не скотская жизнь?
–О, мне уже поздно начинать жить по-другому!
– Никогда не поздно. Пока мы живы, всегда есть надежда!
– Нет, Блойд, не всегда. Не в моем случае. Мне жить комендантом и умирать комендантом. Сраным комендантом сраной Крепости, а это значит – по-скотски.
– А разве комендант не может жить по-человечески и совершать человеческие поступки?
– Например?
– Не знаю. Поменьше убивать, получше относиться к несчастным узникам. Снять с меня эти чертовы цепи наконец.
Бен задумался, но уже через несколько мгновений совершенно изменился в лице. Его глаза превратились в два ледяных айсберга, взгляд стал непроницаемым и чужим.
– Так вот оно что! Вот зачем ты пожаловал! Решил хитростью взять?
– Я не понимаю тебя, Бен. Ты прав, я действительно хотел просить тебя снять с меня цепи. Но я и не скрывал своих намерений, в чем ты усмотрел хитрость?
– В чем? Ты держишь меня за идиота? Ты, как ночной воришка, пробрался в мою душу. Ты шарил там своими грязными руками, цинично и беспардонно копался в ней. И все для того, чтобы найти больное место, воспользоваться им в своих интересах? Я был с тобой откровенен, я открылся тебе. А сейчас снова ощущаю себя так, словно ты опять приставил нож к моей шее… Ты такая же мразь, как и я, Блойд. Ты ничуть не лучше меня самого. И мне жаль, что я был с тобой откровенен, я снова допустил промах.
– Постой, Бен. Ты не прав. То, что я шел к тебе, чтобы просить о снятии цепей, вовсе не означает того, что я не могу быть искренним с тобой. Я же вижу, как тебе плохо. Я чувствую, что тебе, быть может, тяжелее, чем мне, чем любому из узников Крепости. Я рад, что нам удалось откровенно поговорить. Ни у тебя, ни у меня давно не было такой возможности. А это необходимо. И я действительно хочу тебе помочь!
– Ты – мне? Черта с два! Ты хочешь, чтобы это я помог тебе.
– Да, хочу! Но как ты не поймешь, что, помогая мне, ты можешь помочь и себе! Попробуй сделать что-нибудь по-настоящему хорошее, человеческое, и возможно, это станет первым шагом на пути изменения твоей собственной жизни.
– Все это чушь и демагогия! Все эти разговоры про новую жизнь, про спасение души… Все чушь собачья. Эта тема закрыта.
– Жаль, что ты мне не веришь.
– Даже, если и верю. Это ничего не меняет. Ты пришел просить снять цепи? Мой ответ – цепи остаются.
– Но почему?
– Потому что так положено! Заключенные в Крепости должны пребывать в цепях. Таковы правила. И правила эти в отношении твоей персоны мне предписано соблюдать лично Императором. Вопросы или пожелания еще есть?
– Значит, ты все-таки предпочитаешь оставаться комендантом…
– Я предпочитаю исполнять свой долг. У тебя все?
Блойд встал. Надежды его не оправдались. Дальнейший разговор терял смысл.
– Жаль. А я почти почувствовал в тебе друга…
– Если у тебя все, Блойд…
– Еще одна просьба… Две просьбы. Можно мне забрать остатки коньяка? – указал Блойд на початую бутылку.
– Забирай. И вторая?
– Кофе. Мне чертовски не хватает кофе в этой тюрьме. Пожалуй, даже больше, чем женщин. Но женщин же просить бесполезно?
– Бесполезно.
– Тогда хотя бы кофе. Хотя бы раз в неделю. Одну чашку крепкого кофе с утра.
– Хорошо. Каждое утро у тебя будет чашка крепкого свежезаваренного кофе. Будем считать это моим первым человеческим поступком.
Очутившись снова в камере, Блойд уселся на пол, откупорил бутылку и сделал большой глоток. Коньяк был ему нужен, чтобы отогнать навязчивые мысли о постигшей его неудаче. Встреча прошла хуже некуда. Других вариантов освобождения от оков у него не было. Это был провал, о котором не хотелось думать, и коньяк был призван разогнать тяжелые мысли и ввести его мозг в состояние пустого и бессмысленного беспамятства.
Коньяк и кофе… Все, что ему удалось получить от сегодняшней встречи. Кофе и коньяк. Коньяк, конечно, штука хорошая, тем более что он почти отвык от его вкуса за время заключения. А кофе… Кофе Блойд не любил и не пил его вовсе. Но сейчас кофе – это хорошо, больше не надо дырявить собственную руку этой треклятой иглой.
После первой встречи Луи стал прилетать к Блойду раз в несколько дней, каждый раз принося известия от Морти. Но Морти тоже нуждался в новостях от Блойда. В первый раз Гут дал понять, что Луи отыскал своего хозяина, оставив от полученного сообщения лишь слово «прочитал». Но для полноценной связи этого было мало, нужно было найти возможность для ответных сообщений. Хотя бы кратких, хотя бы в два-три слова. И Блойд выпросил у Адальгарда иглу. Ту самую, которой тюремный лекарь зашивал покойницкие мешки. Адальгард… У Блойда снова зашевелилось что-то неприятное и нехорошее в груди, прямо за ребрами. Так уже было, когда он не сказал старику про Луи. Почему не сказал? Просто не сказал, и все! Неприятное снова зашевелилось. Тогда впервые после долгого времени Блойд пришел к Архиепископу в хорошем расположении духа. Руки его еще хранили тепло маленького пернатого тельца, и, вспоминая забавный голубиный хохолок, Блойд невольно улыбнулся. Улыбка эта не укрылась от внимательного и чуткого взгляда Архиепископа.
– Случилось что-то хорошее, Блойд? – спросил он тогда.
Блойд слегка заколебался, но тут же ответил:
– Нет, с чего ты взял?
Адальгард не заметил замешательства товарища. Или сделал вид, что не заметил.
– Просто я давно не видел улыбки на твоем лице.
– Да нет… Ничего не произошло. Просто я сегодня хорошо спал. Мне приснился приятный сон. Кстати, мне снилась Лесси с птичьими крыльями. Она была забавной.
Архиепископ улыбнулся. Лесси, услышав свое имя, зашуршала где-то в углу камеры, а у самого Блойда шевельнулось то самое неприятное и нехорошее в грудине. Тогда впервые зашевелилось.
Потом еще раз, когда через два дня Блойд попросил у Адальгарда иглу и не сказал, зачем.
– Зачем тебе игла без ниток?
– Да так, надо кое-что там… Надо в общем.
И снова зашевелилось. И теперь вот тоже.
Неужели теперь так будет каждый раз, когда он будет вспоминать об Архиепископе? Но с чего это вдруг? Ведь он же его друг, единственный здесь в заточении друг.
Игла пригодилась. Когда Луи снова прилетел, Блойд воспользовался ею, чтобы проколоть подушечку пальца на левой руке. Выдавив через ранку большую алую каплю, Блойд использовал собственную кровь вместо чернил. Игла послужила пером. На обратной стороне послания, полученного от Морти, Блойд нацарапал: «Рад, что ты рядом. Есть план. Мешают цепи. Пытаюсь решить. Жди».
После этого Луи прилетал несколько раз, каждый из которых добавлял по ранке на кончиках пальцев Гута. Адальгард их не замечал. Или снова делал вид, что не замечал. Опять Адальгард, и опять не по себе…
Ничего, теперь есть кофе. Крепкий кофе – это почти чернила, а Блойд просил именно крепкий. Теперь нет необходимости дырявить пальцы. Ранки быстро затянутся. И иглу можно отдать старику. Не нужно будет теперь гадать, заметил он или нет, не нужно выдумывать, зачем ему была нужна игла. Все, не нужна. Перо ему с легкостью заменит любая соломинка с его ложа. Соломинка, кофе и никакой иглы.
Блойд отхлебнул коньяк. Морти не может вечно торчать на якоре у Крепости. Рано или поздно ему надо будет вернуться в Золотую бухту. Запасы еды и пресной воды закончатся. С едой, положим, Морти еще как-то разберется. Он прирожденный рыбак, а рыба здесь действительно отменная. Торн, сволочь, кормит ее на славу. Но с пресной водой ничего не придумать. Сильных дождей ждать не приходится, не тот сезон. Остается только надеяться, что Морти позаботился о запасе. Надо будет в следующем письме обязательно спросить, сколько они еще протянут.
Еще глоток коньяка. Ну спрошу, а что толку? Что дальше? Что делать с цепями? ЧТО ДЕЛАТЬ, МАТЬ ЕГО, С ЦЕПЯМИ? Торн сволочь, сволочь, сволочь! Что ему стоило? Ведь я же видел, что он хотел, он уже почти был готов… Почти готов… Но он трус, он боится, что его сдадут Императору. Наверняка у Деспола есть тут свои тайные глаза и уши.
Еще два глотка. Скотина! Тупая трусливая скотина этот Торн! Из-за него мне придется гнить в этой вонючей камере. Опостылело все! ВСЕ! И стены эти, и солома, и цепи, и жизнь эта опостылела!
Последний долгий глоток осушил чрево бутылки. К чертям все! Все планы, надежды, все мечты к чертям! И тебя к чертям, никчемная склянка! Пустая бутылка с силой полетела в противоположную стену, а Блойд провалился в темную бездну беспамятства.
Утро не принесло облегчения. Хмель улетучился, но оставил после себя гудящую тяжесть в затылке и новое, ясное, уже не смягченное коньячными парами осознание провала. Реальность скованных железом рук не оставляла шансов мечтательным планам побега.
Блойд осмотрел камеру. Пол у стены напротив был сплошь усеян осколками вчерашней бутылки. Большие и маленькие острогранные стекляшки скудно преломляли и отражали хилые солнечные лучи, провалившиеся в камеру через узкое зарешеченное окно. «Точно, как моя жизнь, – подумал Блойд, – пустая, бессмысленная, разбитая вдребезги». Его взгляд остановился на странной формы осколке. Горлышко. Оно откололось от пузатого тела бутылки, прихватив с собой изрядную часть ее выпуклого бока, и напоминало теперь… Нож! Само горлышко служило его рукоятью, а боковина бутылки – лезвием, острым стеклянным лезвием.
Дрожащей рукой Блойд дотянулся до своей находки и поднес ее к глазам. Нож! Теперь у него есть нож! Пусть кривой и неуклюжий, пусть не из ширвудстоунской стали, а из обычного зеленого стекла. Но это все-таки нож, который справится с любой тканью и любой веревкой. Его бы только немного обточить, сгладить торчащие неровности, придать форму. Но это все пустяки. Для этого у него есть все его время и все камни всех стен его камеры. Главное, что он есть! Значит, Фортуна все еще у него в руках.
Некоторое время Блойд с восхищением рассматривал новый подарок судьбы. Пока не звякнули снова цепи. И этот звук бьющихся друг об друга стальных звеньев вызвал новую волну отчаяния, которая накрыла его с головой.
Ну и что с того, что у него теперь есть нож? Сталь им не перерезать. А значит все бесполезно. Господи, ну что я Тебе сделал? За что Ты меня так мучаешь? Или Тебе просто забавно за мной наблюдать? Тебе весело там, наверху? Что за изощренная жестокость – подбрасывать мне крупицы надежды и наблюдать, как я тешусь ими, словно глупый и наивный ребенок. А потом отбирать их снова и снова. Снова подбрасывать и снова отбирать! Что за утонченная дьявольская пытка! Тебе мало того, что я уже пережил? Что Тебе еще от меня нужно? Зачем Ты надо мною так издеваешься? Не проще сразу меня убить? Просто взять и убить? Не хочешь? Это для Тебя недостаточно забавно? Тебе скучно просто так убивать? Тебе нужно вымотать мою душу, изорвать ее в клочья до самого конца? Тебе нравится издеваться надо мною? А что Ты скажешь, если я сам все это прекращу? Что если я прям сейчас все это прекращу?
Блойд снова посмотрел на свой нож. Но теперь взгляд его был совсем другим. Как зачарованный, смотрел он на темное стекло. Вчерашняя бутылка стала оружием, способным бросить вызов самому Творцу! Блойд медленно поднес острую сколотую грань зеленого стекла к запястью и почувствовал на своей огрубевшей коже его гладкое и холодное тело. Он чувствовал, как пульсирует под ним кровь, пробегая по венам, как непроизвольно напряглись мышцы и сухожилия в ожидании развязки. Гут отчетливо представил, как вдруг резко скользнет стекло по его руке, выпуская на свободу запертую в венах кровь, как хлынет она теплым и липким потоком вниз по руке, по опостылевшим железным оковам, по скрещенным ногам, закапает на пол, побежит по щелям и трещинкам меж каменных плит к тяжелой закрытой двери. Неровными пульсирующими волнами будет уходить из него жизнь в такт слабеющему иссыхающему сердцу. А потом оно остановится, прекратив бессмысленные судорожные сокращения, а вместе с ним и существование тела, бывшего некогда Блойдом Гутом. И мир для него прекратится. А он для мира.
Интересно, как отреагирует Торн на такой сюрприз? Конечно, он сразу расстреляет надзирателя, не усмотревшего за заключенным номер восемьсот двадцать четыре. Жаль беднягу. Да кому я вру? Не жаль, нисколько не жаль. Что его жизнь по сравнению с жизнью, за которой он не углядел? Ну а потом? Потом Торн наделает в штаны. Если чего Бен и боится, так это гнева Императора. Деспол умеет гневаться, Торн об этом знает. А Десполу нужна моя жизнь, очень нужна, больше смерти моей нужна, это мы выяснили. Не зря же он лично написал об этом коменданту. Бен отвечает за меня головой, и головы ему этой, случись что, не сносить. Наверняка найдется доброжелатель, который нащебечет Императору, что именно Торн виноват в моей смерти. С кем я встречался накануне? С Торном! Кто довел меня до отчаянного состояния? Торн! Кто, в конце концов, дал мне эту злосчастную бутылку? Тоже Торн! Кто отправится вслед за мной в преисподнюю, когда все это откроется? Привет, Торн, я даже не успел соскучиться! Эх Бен, бедняга Бен! Знал бы ты, что все так выйдет, уж точно не давал бы мне этой бутылки. Да и цепи бы снял, от греха подальше. Если б знал… Снял бы цепи… Если б знал… Если б…
Стекло медленно отдалилось от запястья и легло на каменный пол. Сегодня ему не суждено было испить человеческой крови.
– Нет, нет, ты мне еще пригодишься, – пробормотал Блойд, отложив нож в сторону. – Пока никто не должен знать, что ты у меня есть. Мы поступим по-другому. Совсем по-другому.
Блойд внимательно посмотрел на свои цепи, растянул их, насколько было возможно, по полу, еще раз оценивающе посмотрел. Затем перевел взгляд на окно, снова на цепи, и опять на окно.
На следующий день оторопевший тюремщик стоял, вытянувшись по струнке, перед комендантом.
– Чего, говоришь, он требует?
– Книг, господин Комендант. Так и сказал, что передай, мол, коменданту, что заключенный восемьсот двадцать четыре испытывает невыносимую тоску и жажду по духовной, значит, пище. Больше, чем к кофею, говорит, испытывает. Кофе, правда, тоже попросил оставить, но по чтению и литературам истосковался, говорит, нестерпимо, и покорнейше просит эту его тоску удовлетворить путем предоставления ему этих самых литератур.
– Так и сказал?
– Точно так! Покорнейше, говорит, прошу удовлетворить.
– Ну что ж, раз покорнейше, отчего бы и не удовлетворить.
Глава 34. Ширл начинает действовать.
Старая уставшая кляча обреченно тянула такую же старую, как и она сама, потрепанную временем телегу по пыльной дороге, пролегавшей между ровными рядами виноградников, обнесенных плетеной изгородью. Солнце нещадно палило. Мокрая от пота лошаденка время от времени похрипывала и дергала ушами, отгоняя назойливых мух. Мужичонка в латаной на локтях рубахе и затертых до дыр штанах полулежал в телеге и лениво управлялся с поводьями. Широкополая соломенная шляпа хоть и прикрывала его голову от солнца, но все же не могла спасти путника от удушливого зноя. Он то и дело прикладывался к горлышку кожаной фляги, чтобы сделать несколько спасительных глотков. Помогало это ненадолго, влага быстро выходила крупными каплями пота, градом катившегося из-под шляпы, по загорелой шее, спине, груди, насквозь пропитывавшего рубаху и оставлявшего на ней белые солевые разводы.
В очередной раз приложившись к фляге, путник не ощутил во рту живительной влаги. Он поднял ее повыше над головой, пытаясь заглянуть в темное чрево бурдюка и вытрясти из него еще хоть немного воды. Но напрасно. Лишь одинокая капля сползла с замусоленного горлышка, сорвалась вниз и угодила в широко открытый… глаз изможденного жарой мужика.
– Все! Это была последняя капля, – взорвался вдруг путник, – последняя капля моего терпения! Мы мотаемся по этой проклятой стране уже почти полгода. Я устал! Я устал от жары, от голода, от этой бесконечной дорожной тряски, устал сутками пялиться в лошадиные задницы и нюхать конский навоз. Когда все это закончится? Почему мы должны мотаться из конца в конец по всей Эссентеррии? Почему мы просто не можем поехать домой? У меня вместо мягкого места уже одна огромная мозоль, а вместо головы – вареная тыква…
– Вот и прикрой свою тыкву, пока семечки из нее не посыпались! – грубо оборвал его стенания спутник. Он тоже был одет в простую крестьянскую одежду и внешне мало чем отличался от товарища. Разве что глазами, в которых ощущалась скрытая сила и властность. Второй путник лежал на охапке сена и был скрыт от возницы несколькими сложенными между ними мешками.
– Но я правда устал!
– Устал со мной ездить, поедешь на рудники…
– Киркой махать. Я знаю, Вы уже говорили. Но иногда уже кажется, что лучше на рудники, чем вот так… Ну честно, сил уже нет никаких.
– Потерпи, Дэн, – примирительно сказал старший, – немного осталось. Вон уже замок Дорнела показался. Заедем, и сразу домой.
– Правда? Нет, правда? Вы не шутите? Но-о-о, старая, пошла, пошла! Давай, калека, шевели копытами!
– Эй, потише, угробишь скотину!
– Да плевать, лишь бы уж быстрее домой. Но-о-о, паршивая, шевелись!
Когда телега остановилась у огромных кованых ворот замка, старая кляча едва держалась на дрожащих подгибающихся ногах. С боков ее хлопьями свисала белая пена, пенные пузыри, подкрашенные кровью, вылетали из ее полуоткрытой пасти вместе с тяжелым грудным хрипом. Ошалелые глаза лошади блуждали из стороны в сторону и никак не могли остановиться, будто для них все еще продолжалась эта безумная скачка.
Привратник не спеша вывалился из своей будки и заковылял к воротам. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы оценить нарушившую его покой публику.
– А ну, чего встали? Давай, проваливай! Мы по пятницам не подаем! – прикрикнул он на путников и для острастки взялся за ремешок висящего на спине ружья.
– Так сегодня и не пятница вовсе, – задорно ответил возница.
– А не по пятницам тем более! Кому говорю, отъезжай от ворот! Нечего вам тут ловить.
Старший из путников тяжело вздохнул, спрыгнул с телеги и направился к воротам. Возница же, вместо того чтобы поспешно тронуться дальше, бросил вожжи, уселся поудобнее, оскалил рот в белоснежной тридцатизубой улыбке (два ему вышиб хозяин, уже и не упомнишь за что) и с видом пришедшего на театральное представление зрителя стал наблюдать за происходящим. Он наперед знал, что сейчас произойдет. Он наблюдал эту картину уже много раз, у каждого из замков, куда им довелось заезжать. Но каждый раз это доставляло ему истинное удовольствие.
Обычно их всегда принимали за жалких нищих бродяг, ободранцев, колесящих по стране в поисках пропитания или захудалой работенки за миску похлебки и кусок черствого хлеба. Таких в последнее время становилось в стране все больше и больше. Привратники попрошаек не жаловали. Они и сами отличались от таких лишь тем, что были одеты в униформу и имели свою гарантированную ежедневную порцию баланды. Привратники, что постарше, видели в более молодых попрошайках конкурентов и потенциальную угрозу своему благополучному существованию и нещадно гнали их с глаз долой.
Дэн был еще довольно молод, и потому хорошего приема ему ожидать не приходилось. Привратники гнали его прочь и осыпали изощренными ругательствами. Но тут в дело вступал его спутник. Он с важным видом подходил к закрытым воротам, пальчиком подзывал к себе хранителя замков и засовов и шептал ему несколько волшебных слов. После чего служитель с недоверчивым видом удалялся, а через некоторое время подобострастно лебезя и непрестанно извиняясь, услужливо распахивал ворота перед оборванцами.
В этот раз сценарий не был нарушен. Несколько волшебных слов, и через пару минут ворота своими распахнутыми настежь створками гостеприимно приглашали путников проследовать внутрь, чем те и не преминули воспользоваться.
Телега вкатилась на аллею, ведущую к замку. Но лошадь вдруг остановилась, передние колени ее подкосились, всей тяжестью она рухнула на них, затем завалилась на бок, утягивая за собой телегу, издала протяжный хрип и издохла.
– Пятая уже, – констатировал возница и поспешил вслед за своим хозяином по направлению к замку, оставив растерянного привратника самостоятельно разбираться с конской тушей и заваленной на бок телегой.
На широкой лестнице их уже ожидал сам Лорд Дорнел. Завидев путников, он широко улыбнулся, распростер руки, будто силился объять сразу всю Вселенную, и засеменил вниз по ступенькам навстречу гостям.
– Боже мой! Натан, это вы! Какая приятная неожиданность! Подумать только, сам Натан Ширл в моем скромном жилище!
Натан и Райз обнялись. Дэн улыбался – такое он тоже видел в каждом из замков, которые им пришлось посетить.
– Простите, Натан, но вы дурно пахнете! – поморщился, не переставая при этом широко улыбаться, Лорд Дорнел.
– О, это замечательно! – засмеялся в ответ Ширл. – Тем полнее мой образ. Представьте, каково мне было первую неделю, пока не выветрился весь мой парфюм. Хорош же я был в эдаком виде и с ароматом Муре Девьенжа а'ля Гротье. Теперь все выглядит намного гармоничней, теперь у меня и вид, и запах а’ля натюрель, запах полей, лесов, пота и лошадиного помета.
– Но к чему весь этот маскарад, и почему такая скрытность? Признаюсь, я ужасно заинтригован.
– О, всему свое время, Райз. Пригласишь старого друга в дом?
– Конечно, конечно, – засуетился Лорд Дорнел, – мое скромное жилище в полном вашем распоряжении, чувствуйте себя как дома!
– Спасибо, Райз. Распорядись, пожалуйста, чтобы позаботились о Дэне. Ему надо поесть, помыться и передохнуть с дороги. И да, там у нас лошадь издохла. Подыщешь нам лошаденку поплоше? Такую, чтоб выглядела не очень, но до Ширвудстоуна довезла.
– Не извольте беспокоиться, Лорд Ширл, все устрою в самом лучшем виде. Но пойдемте уже внутрь, я весь сгораю от любопытства.
И Лорд Дорнел увлек гостя в приятную сумрачную прохладу замка.
Через четверть часа Дэн уже вовсю уминал на кухне вареную телятину с хрустящей свежеиспеченной лепешкой и запивал все это великолепным вином из большого глиняного кувшина.
– Ради такого вина стоило перенести столько мучений и исколесить всю страну, – причмокивая и закрывая глаза от удовольствия констатировал Дэн.
– Ради такого вина стоило глотать пыль Эссентеррийских дорог, – в то же самое время с таким же блаженным выражением лица промолвил Ширл. Только сидел он не на деревянной лавке в кухне, а в удобном мягком кресле в гостиной Лорда Дорнела, и вино его не плескалось в грубой глиняной кружке, а искрилось рубиновым светом в изящном бокале на длинной тонкой ножке.
– Не преувеличивайте, Натан, – ответил польщенный хозяин.
– Нисколько не преувеличиваю, – возразил Ширл, – у Вас лучшее в мире вино.
– А я не про вино. Оно у меня действительно лучшее. Я про пыль Эссентеррийских дорог. Здесь явное преувеличение. Нет, пыли, конечно, полно. Но, где вы видели в Эссентеррии дороги? Их тут нет, и никогда не было. Не принимает их, видимо, наша матушка-земля. Отторгает, похоже.
Оба засмеялись. Но смех был недолгим. Райз Дорнел о чем-то задумался и помрачнел.
– Да и с вином, судя по всему, скоро тоже будет, как с дорогами. Вы же слышали, Натан, о моем горе? Конечно же, слышали. Как они могли со мною так поступить? Ведь это же… это же… Через несколько лет они убьют мои виноградники. Подумать только, столько веков мои предки возделывали их, и тут на тебе – монополия. Да что я вам рассказываю! Вы ведь и сами натерпелись! Скажи мне об этом всего несколько лет назад, ведь не поверил бы. Ведь мы же с вами, Натан, не абы кто! Мы – Лорды Эссентеррии, носители великих фамилий! А они с нами вот так! И ведь обидно, обидно до слез за свое бессилие.
Глаза Райза действительно наполнились дрожащей влагой, а уши и кончик носа заметно покраснели.
– Именно за этим я здесь, Райз. Я приехал, чтобы напомнить, что мы – наследники великих князей. Нам с тобой не к лицу обижаться и лить слезы. Наш долг перед нашими предками и нашими потомками доказать, что мы достойны своих фамилий.
И Ширл рассказал Дорнелу о том, что последние полгода без устали колесил по Эссентеррии, готовя возмездие Термзу и его шайке. Натан задумал переворот. Он объездил всех Лордов, пострадавших от наглых и бессовестных действий Канцлера и поддерживающей его части Совета. Ширл поведал, что многие Лорды уже выразили готовность присоединиться к восстанию. Лорды Лондли, Файс, Татли и Мидли уже начали формировать и обучать боевые отряды из числа своих подданных. Те, кто не рискнул на подобный шаг (а были, к сожалению, и такие) все же выразили свою готовность оказать посильную финансовую помощь, а также обеспечить беспрепятственное прохождение повстанческих войск через свою территорию, их продовольственное обеспечение и условия комфортного ночлега. А это, согласитесь, немаловажно.
Сам Ширл уже давно собрал большой отряд из добровольцев. Но на этом он не ограничился. В цехах Ширвудстоуна без устали ковалось вооружение для повстанцев, собирались запасы амуниции и необходимых припасов.
Кроме того, на Ширла трудилась целая армия бродячих артистов, музыкантов, шутов и скоморохов, да и просто праздно шатающихся по Эссентеррии бездельников. Их задачей было пустить и укоренить в народе слухи о том, что виновники всех бед, обрушившихся на страну – Канцлер и его приспешники. По всем рынкам, базарам, площадям, кабакам и тавернам в уши простого люда вливалась «очень достоверная» информация о том, что Лорд Сансин устроил катаклизмы с водой, что цепные псы Гвардеймейстера травили народ, подсыпая яд в алкоголь, что все это делается, чтобы довести людей до крайнего обнищания, выкачать у них последние деньги и заставить влачить нищенское существование. Сам же нынешний и все предыдущие Канцлеры при этом получили небывалые привилегии, они купаются в роскоши и богатстве, нисколько не заботясь о народе Эссентеррии. Поскольку все эти слухи находили подтверждение в реальности, распространялись они молниеносно.
– Надо, чтобы вся страна забурлила, – увлеченно говорил Ширл, – чтобы в народе поднялась волна праведного негодования. Эта волна вознесет нас на своем гребне во Дворец. В глазах людей мы станем борцами за справедливость, силой, противостоящей алчной и вконец обнаглевшей верхушке. Особенно важно, чтобы такая работа велась в землях тех Лордов, которые находятся по ту сторону баррикад. Пусть их возненавидят их же люди, пусть их собственные подданные лишат их покоя и уверенности, а когда к воротам их городов подойдут наши войска, они сами отворят их для нас и примут нас как освободителей. Они без тени сожаления отдадут нам своих господ, а нас вознесут на их место. И тогда, Райз, мы сполна отомстим Термзу, Вьеру, Сансину и всей этой своре за все унижения. Сейчас, Райз, ты должен сделать свой выбор – с кем ты и на чьей ты стороне.
– Вы шутите, Натан? Эти кровопийцы обобрали меня до нитки, лишили меня всего того, что испокон веков было гордостью и достоянием Дорнелов. Конечно же, я с вами! Вы можете на меня всецело рассчитывать.
Через несколько месяцев, когда столица кипела предрождественскими хлопотами, а витающий в облаках, опьяненный собственными успехами Гредли Сансин пребывал в состоянии безмятежной эйфории, на город, как гром среди ясного неба, обрушилась страшная новость – на Горсемхолл движется армия шести Лордов.
Получив известие, Конер Термз бросился во дворец. Не обращая внимания на положенные Протоколом церемонии, на испуганные лица придворных и неловкие попытки обескураженной охраны соблюсти возложенные на них обязанности, Лорд Термз, не останавливаясь, проследовал через залы и галереи дворца и так же, не снижая скорости, неудержимым тайфуном ворвался в кабинет Канцлера, чуть не снеся двери с петель.
– Какого черта, Гредли! – сорвавшимся с небес громом обрушился он на Сансина. – А, и ты здесь! – заметил Термз сидящего чуть в стороне Вьера. – Отлично!
– Простите, Лорд Термз, – услышал Конер за спиной робкий и явно запоздавший голос караульного, – Лорд-Канцлер не велел никого пускать.
– Пошел вон! – вне себя от злости заорал Термз и с грохотом захлопнул двери перед носом опешившего караула, а затем снова обрушился на Канцлера. – Ну что, доигрался? Безмозглая ты скотина! Ты что думал, они все это так просто проглотят? А ты? – перевел свой гнев на Чизена Термз. – Тоже мне, хорош Гвардеймейстер! Скажи мне, как со всей твоей никчемной шпионской сетью можно было такое прощелкать? Где ты был год назад, полгода? Где ты был хотя бы месяц назад? Тогда еще можно было хоть что-то сделать, пока они не соединились. А сейчас Мидли, Дорнел, Татли, Файс и Лондли – все они уже со своими дружинами в Ширвудстоуне, – перечисляя имена, Термз загибал пальцы на руке, и теперь перед самым носом Вьера маячил его массивный кулак. – Этот паршивый негодяй Ширл уже успел вооружить их до зубов и сам присоединился к ним со своим отрядом. Почему я, мать твою, узнаю это не от тебя, сукин ты сын?
Лорд-Канцлер сжался в своем кресле с видом поджавшей хвост побитой собаки, ожидающей очередного удара уже занесенной хозяином палки. Спроси его в этот момент, чего он боится больше – надвигающейся армии Ширла или гнева Конера Термза, он не смог бы с полной определенностью ответить на этот вопрос. Скорее всего, второго больше, потому как армия еще где-то там, а Термз – вот он, прямо перед ним. Настолько близко, что Сансину даже пришлось отереть платком лицо от долетевших до него гневных брызг.
Лорд-Гвардеймейстер держался куда лучше. Но и он, хоть и старался внешне сохранить достоинство, мало в этом преуспел. Его пунцовое лицо и опущенные глаза со всей ясностью свидетельствовали об осознании им справедливости упреков Термза.
В довершение ко всему выяснилось, что им нечего противопоставить войску шести Лордов. Оказалось, в Эссентеррии нет регулярной армии. Точнее, армия была, но она так долго ни с кем не воевала, не принимала участия ни в каких походах, военных конфликтах и даже учениях, что напрочь утратила способность воевать, а самым опасным местом службы стал камбуз. Только там до сих пор нет-нет, да и проливалась кровь, да и то, только когда зазевавшийся новобранец по неосторожности резал палец ножом для чистки картофеля. Прослышав о надвигающейся опасности, армия разбежалась по необъятным просторам Эссентеррии. Никого из служилых не радовала перспектива умирать из-за не поделивших власть и собственность Лордов.
Не радовала она и простых воинов с противоположной стороны. Умирать им тоже не хотелось. Но шансов у них все же было куда как больше, да и маячило щедрое вознаграждение, обещанное их хозяевами – Лордами в случае благоприятного исхода. И потому вчерашние крестьяне и мастеровые, сегодняшние солдаты повстанческой армии, хоть и без энтузиазма, но и без особого ропота следовали за своими предводителями.
За все время повстанцы не встретили никакого сопротивления. Везде их ждал радушный прием, какой и подобает народным героям – освободителям. Это давала свои плоды огромная подготовительная работа, проведенная Натаном Ширлом.
Единственной силой, способной хоть как-то противостоять надвигающейся опасности оставался Гвардерион. Только там еще были воины, владеющие оружием и имеющие представление о воинской дисциплине. Каждый гвардеец стоил нескольких солдат повстанческой армии. Но соотношение сил было слишком неравным. Это понимали все – и Сансин, и Термз, и тем более Вьер. Скорее всего, это понимали и восставшие Лорды, искренне уверившиеся в своей близкой и неминуемой победе.
– Как ни крути, а это наш единственный выход, – после долгого обсуждения заключил Термз. – Народ нам не поднять. Слишком озлоблены на нас люди после всех ваших реформ, Лорд-Канцлер. Если даже мы и сгоним их силой, неизвестно, против кого они завтра повернут свое оружие. Нет, своими руками вооружать толпу и усиливать противника было бы безумием. Есть еще гарнизон Крепости. Там выучка на высоте. Но их мало, и они далеко. Слишком далеко, чтобы успеть. Поэтому вся надежда на Вас, Чизен. Вы должны нас спасти от неминуемой гибели.
– Я? – переспросил Вьер. – Но-о-о-о… У меня слишком мало воинов. Армия Ширла превосходит нас в десятки раз. Я не вижу, как мы можем…
– Зато я ясно вижу, – перебил Термз, – что с нами будет, если Вы не сможете! В дворцовом парке достаточно деревьев, чтобы вздернуть на них каждого из нас. Каждому по дереву. Вы на каком дереве предпочитаете болтаться, Гредли, на дубе или на осине, как Иуда?
Гредли тихонько заскулил, еще сильнее вжимаясь в кресло.
– У нас нет выхода, Чизен. Ваш Гвардерион либо спасет всех нас, либо… Обещайте им все, что угодно, любые награды, любые деньги. Но завтра они должны выйти навстречу Ширлу и сделать невозможное. Каждый из них должен драться, как стая разъяренных львов. И они должны победить. Не знаю как, но должны. И еще, проследите, чтобы среди них не оказалось трусов или сомневающихся. Таких оставьте в казармах. От одного труса на поле боя вреда больше, чем от целого полка неприятеля. И да, сами тоже не езжайте, пусть их ведет Вэйд. Так надежнее.
Глава 35. Снег перед Рождеством.
Они выступили из Горсемхолла на рассвете.
Всю ночь шел снег, какой бывает только перед Рождеством – мягкий, пушистый и невесомый, белый-белый, как… как снег перед Рождеством. Не было в этом мире ничего, способного сравниться с его белизной. Казалось, сами небеса делились с Землей частичкой своей непорочной чистоты, приуготовляя ее к встрече с Младенцем. И Земля, видимо, чувствуя вину за ту, самую первую встречу, когда не смогла предложить ничего лучше мрачного вертепа, наполненного запахом прелого сена и свежеисторгнутого навоза, теперь с благодарностью принимала помощь небес и облекалась в чистый белоснежный подвенечный наряд невесты, с трепетом ожидающей своего Жениха. Снег покрывал все ее несовершенства. Все грязное, серое и неприглядное исчезало под его сияющей белизной, на несколько дней превращая этот грешный мир в добрую рождественскую сказку. Снег проникал всюду, не оставляя черноте ни малейшего шанса. Каким-то чудесным образом проникал он даже в души людей, обеляя и пробуждая их ото сна, воскрешая в глубинах человеческих сердец по-детски наивное предощущение приближающегося чуда.
В этом году это был первый снег. Зима пришла рано, но пришла как будто не вся, позабыв о главном своем атрибуте. Стылые ветра и морозы зашевелились уже в ноябре. Деревья, совсем недолго блиставшие золотом и багрянцем, быстро растеряли свой королевский шик, обредели, осыпались и теперь стояли, постанывая от холода и стыда, тщетно пытаясь прикрыть свои озябшие обнаженные тела тонкими скрюченными ветвями. Порыжелая трава осела и поникла, открывая взору темные проплешины голой земли. Ее тоже атаковала стужа. Сначала несмело, по ночам, она покрывала ее тонкой коркой хрупкого прозрачного льда, днем исчезавшего под все еще теплыми лучами осеннего солнца. Но ночи становились все длиннее, а тепла оставалось все меньше. И в один из дней дорожная грязь, вымешенная сотнями человеческих ног и исполосованная следами проезжавших телег, так и застыла промерзшими насквозь окаменелыми ухабами, хранящими следы последних осенних путников до первых весенних оттепелей. Как и деревья, земля стыла и ежилась под холодными ветрами, лишенная снежного покрывала. Даже реки и озера, затянутые сине-черным льдом, казались озябшими и несчастными.
Все ожидало снега. Но снега не было до этой самой ночи. И вот, снег пошел. И оттого ощущение близкого чуда стало намного острее и явственнее. И оттого же так остро и явственно ощущался контраст между замершим в трепетном ожидании белоснежным миром и мрачно черным отрядом Гвардериона, вышедшим из ворот Горсемхолла.
Прежде чем закрыть городские ворота, седой, но еще не одряхлевший стражник бросил последний взгляд вслед удаляющимся воинам. Город оставался без защиты. А это значило, что, в случае вполне вероятной неудачи гвардейцев, армия восставших Лордов неминуемо придет сюда. И тогда останется одно из двух: либо умереть в безнадежных попытках защиты города, либо открыть ворота, спасая собственную жизнь, но обрекая при этом на погибель своих нынешних правителей. Стражник свой выбор для себя уже сделал. И это был не первый вариант. У ушедших за ворота вариантов уже не было.
Гвардейцы двигались вперед по заснеженному полю, нарушая его девственную нетронутость. Копыта их вороных коней взрывали снежную белизну, перемешивая ее с замерзшей землей, и оставляли за собой уродливый грязно-серый след.
Деспол нагнал едущего впереди колонны Вэйда и повел своего коня рядом.
– О чем ты думаешь, Айрон?
– Снег…
– Снег?
– Да. Хорошо, что выпал снег.
– Думаешь, он нам поможет?
– Думаю, хорошо, что он выпал.
Некоторое время они двигались молча. На этот раз тишину нарушил сам Вэйд.
– Ты умеешь молиться, Деспол?
– Я? – юношу почему-то смутил этот вопрос. – Я… н-нет, наверное. Ну не то чтобы я никогда не пытался сделать что-нибудь подобное. Просто… я не знаю ни одной молитвы, не знаю, как это правильно делается.
– Но ты когда-нибудь пробовал просить Его, – Айрон поднял к небу глаза, – о чем-нибудь?
– Да, – Деспол смутился еще больше, как будто в этом признании было что-то постыдное для воина Гвардериона.
– И как? – Айрон по-особенному посмотрел на Спотлера. В его глазах было то, что заставило Деспола поверить, что его ответ очень важен для Вэйда.
– Я просил Его помочь мне попасть в Гвардерион. Я здесь. Выходит, что помог.
– Глупейшая просьба, должен тебе сказать.
– Возможно. Но Он помог, значит это как-то сочетается с Его планами обо мне.
– Наверное, так.
И Айрон, и Деспол снова замолчали. Каждый задумался о чем-то своем.
