Боль, жгучую и невыносимую, он почувствовал почти одновременно с едким запахом горелого мяса. В глазах потемнело, ноги подкосились, живот стянуло судорогой. Стиснутые зубы заскрипели, сдерживая рвущийся наружу стон. Но не крик. Нет, не крик. Такого удовольствия он им не доставит. Даже если они будут ломать его кости и резать плоть на куски, все равно крика они не дождутся!..
Вот только запах… Тошнотворный запах собственного паленого тела вывернул его наизнанку, прямо на сапоги маркировщика. Тот отдёрнул ногу и брезгливо поморщился.
Маркировщик. Слово-то какое придумали, будто в цеху или на фабрике. Хотя так оно и есть на самом деле. Они, арестанты, давно перестали быть штучным изделием, превратились в нескончаемый поток проштампованных недочеловеков. Это там, на свободе, все они были разными, каждый хоть в чем-то, но не такой, как остальные, каждый – с чем-то своим особым внутри и чем-то непохожим ни на кого снаружи. Здесь их непохожесть сходила на нет. Все их различие теперь – в этих запекшихся на лбах цифрах. Разных цифрах на одинаковых лбах.
Маркировка была обязательной процедурой для тех, кого ожидала Крепость. Только для них. У всех остальных еще оставалась надежда. Пока ты не промаркирован, судьба твоя еще не решена. Тебя могут отправить на каторгу – в каменоломни, в шахты, на рудники, куда-нибудь на Большой земле, пусть и в самый дальний, затерянный в глуши, но не изолированный от всего остального мира уголок Эссентеррии. Конечно, и там люди дохнут как мухи, корчась в голодных судорогах, разрывая жилы под неподъемной тяжестью наполненных рудой вагонеток, выхаркивая легкие вместе с кровью в сырых и холодных каменоломнях. Но там все же есть надежда выжить. Слабая, еле тлеющая надежда дотянуть, доползти, докарабкаться до конца срока. Пусть и без отмороженных пальцев, без зубов, выпавших от цинги, пусть даже без отбитой почки, но выжить. Потому что там у срока все-таки есть конец. А еще есть возможность откупиться, получше пристроиться, сбежать, в конце концов. У промаркированных такого шанса нет. Отныне они – собственность Крепости. А Крепость не возвращала еще никого. Она навсегда.
– Уберите эту мразь отсюда, – процедил сквозь зубы маркировщик и с размаха въехал облеванным сапогом в склоненное к земле лицо заключённого, так и не успевшего ещё подняться с колен. От удара несчастного откинуло назад, он рухнул, почти потеряв сознание. Маркировщик удовлетворённо хмыкнул и вернулся к своей монотонной фабричной работе по обезличиванию человеков. Он опустил металлическую штангу с закрепленной на конце цифрой в гудящий огнем кузнечный горн и громко крикнул: – Давай следующего!
Освобождая маркировочный пункт, конвоиры оттащили его в сторону, туда, где скучились у корыта с водой такие же, как он – только что промаркированные невольники. Многих из них он знал лично. Возможно, даже почти всех, просто кого-то не узнавал. Грязные, оборванные, с опухшими от побоев и бессонных ночей лицами – они мало походили на себя прежних. Он и сам, наверное, выглядел не лучше, но его точно узнавал каждый.
Когда дрожащая рябь воды успокоилась, он наконец сумел разглядеть в полумраке свое отражение. Чужое, усталое и осунувшееся лицо с темными ямами глазниц и багряно-черными цифрами 824 над ними. Что ж, Восемьсот двадцать четвертый, приятно познакомиться! Отныне и до скончания века это твое единственное имя.
И снова крики и удары плетей. Снова их гонят дальше. Снова кузнечный жар. Низкие закопченные каменные своды. Кажется, ещё немного, и они осядут всей своей многотонной тяжестью на спины и головы измученных и затравленных арестантов. Но им уже всё равно.
– Стой! – звучит команда офицера.
Невольники сбились в кучу в темном углу, напоминая послушное и тупое стадо. Человеческий скот с выжженными номерами на опущенных лбах, ставшими знаком утерянной навсегда надежды, печатью их принадлежности Крепости. Стеклянные пустые глаза, безысходная покорность в замедленных и бессмысленных движениях. Восемьсот двадцать четвертый огляделся, пытаясь отыскать среди окружавших его лиц хотя бы один осмысленный, еще не потухший взгляд. Тщетно. Пустые отчаявшиеся души в пустых холодных глазах. Ничего, кроме пустоты.
Но мы же ещё живы! Пока мы живы, у нас есть надежда! Он знал это точно, знал наверняка. Не раз в своей жизни он был на грани отчаяния, но всякий раз из последних сил убеждал себя не сдаваться. Почему сейчас всё должно быть иначе? Что случилось со всеми вами? Откуда столько пустоты? Мы живы, а значит рано хоронить надежду! Она не умрёт раньше нас! Пока мы живы, надежда не должна умирать!
Последние слова он, сам того не осознавая, произнёс вслух – тихо, еле слышно, одними губами, не обращаясь ни к кому, смотря невидящими глазами в пустоту. Но его услышали. К несчастью, не только собратья-арестанты. Мощный удар приклада в челюсть отбросил Восемьсот двадцать четвёртого далеко в сторону, надолго лишив его чувств.
– Тащи этого разговорчивого, с него и начнем, – скомандовал капитан, и конвойные, не заставляя своего командира повторять дважды, подхватили обмякшее тело с грязного каменного пола и поволокли к наковальне.
Восемьсот двадцать четвертый не почувствовал ни падения, ни того, как его подхватили конвоиры, ни того, как на его руки и ноги надели тяжелые металлические оковы, надежно заклепав их ударами кузнечного молота. Очнулся он уже на пристани. Вся левая половина лица опухла и онемела. Внутренняя сторона щеки, изодранная торчащими осколками выбитых зубов, рождала нестерпимую боль. За последние дни он свыкся с болью. Нет, не перестал замечать, просто привык. Восемьсот двадцать четвертый сплюнул скопившуюся во рту кровь и попытался дотронуться до лица. Руки ощутили непривычную тяжесть. Опустив глаза, он разглядел свои оковы: два широких металлических обруча на запястьях, увесистая цепь между ними, посредине вместо центрального звена – массивное кольцо. Длинная цепь, очень длинная. Зачем она такая длинная и зачем такая тяжелая? Она же будет мешать, будет волочиться по земле, путаться и сбивать ноги в кровь. Она будет цепляться за все камни, все неровности, за все, что так или иначе торчит, выпирает и выдается из земли. Зачем они ее такой сделали? Глупый вопрос. Затем и сделали, чтобы волочилась, путалась и калечила, чтобы вконец измотать узников во время переходов.
На ногах тоже цепь, только короче, всего в несколько звеньев, чтобы семенить короткими шагами, чтобы невозможно было бежать. Восемьсот двадцать четвертый горько усмехнулся: для Крепости эта мера предосторожности излишняя, бежать там попросту некуда. Он знал это, как никто другой.
Свыкаясь с ощущениями тяжести в окованных членах, Восемьсот двадцать четвертый осмотрелся. В ожидании погрузки на судно людское стадо снова сбилось в кучу. Узники сидели и лежали прямо на земле, в грязи и лужах, трясясь и прижимаясь друг к другу озябшими телами, ища друг в друге спасения от пробиравшей насквозь холодной мороси дождя.
Неподалеку уже вовсю шла погрузка провианта и багажа. Невзрачный, потертый временем и морскими ненастьями двухмачтовый бриг слегка постанывал и скрипел своими бортами о пирс. Хлипкие трапы сотрясались и прогибались под снующими взад и вперед матросами и портовыми грузчиками. Носильщики взваливали на свои натруженные спины непомерные ноши и спешили вереницей друг за другом, словно муравьи по тропинке, на борт пришвартованного судна, набивая его ненасытное чрево мешками, бочками, ящиками и тюками. Заготовленные на пирсе горы провианта таяли на глазах. Они перекочевывали в трюм, все глубже вдавливая судно в черную, покрытую дождевой рябью морскую воду, пока, наконец, последний ящик не покинул земную твердь, и ватерлиния окончательно не скрылась от любопытных человеческих глаз.
Только после этого последовала команда на погрузку арестантов. Однако надежды невольников на то, что они смогут высушиться и обогреться в сухих трюмах корабля, не оправдались.
Их впихнули на борт по шаткому трапу, подгоняя хлесткими щелчками плетей. Обессиленные долгим переходом, истощенные, грязные и оборванные, они валились на скользкую палубу, сдирая в кровь кожу на скованных руках, сбивая колени и ломая ребра. Но их поднимали громкие окрики конвоиров и безжалостные удары казенных сапог. Жгучие языки кнутов лизали отчаянно извивающиеся спины и оставляли на них сочные багряные отметины. Узников гнали дальше, на корму, где ждало подготовленное для них стойло. Арестантов рассадили одного за другим и протянули сквозь центральные кольца оков одну общую длинную цепь, намертво закрепив ее к противоположным бортам судна. В таком виде мокрая, грязная, харкающая кровью и ругательствами человеческая змея должна была провести весь путь до крайней его точки – затерянной посреди бескрайнего моря Крепости.
Казалось, сама земля облегченно вздохнула, когда оттолкнула от своего берега тюремное судно, и поспешила скорее спрятаться за серой моросью, опасаясь, как бы стоящие у штурвала люди не передумали и не решили повернуть вспять. Но и люди у штурвала, и закованные в цепи узники, и сама земля знали: обратной дороги из Крепости нет.
Нескольких минут хватило, чтобы падающая с неба, будто просеянная сквозь мельчайшее сито вода поглотила удаляющийся берег, размыв его очертания и превратив его лишь в воспоминания. Восемьсот двадцать четвертый поднял воспаленные от бессонных ночей глаза, пытаясь в последний раз разглядеть то, что еще недавно было берегом. Он не смог различить ни земли, ни горизонта – ничего, за что мог бы хоть как-нибудь зацепиться взгляд. Холодная и мрачная серость неба окончательно слилась с бездонной серостью моря. Теперь весь мир вокруг окрасился свинцом, таким же тяжелым и безысходным, как сковывающие руки невольничьи цепи.
Изможденный событиями последних нескольких дней, невольник закрыл глаза, и окружающая его реальность растворилась в шуме дождя и волн, уступая место тяжелой и болезненной тьме забытья, не приносящего отдыха ни утомленному телу, ни истерзанным чувствам.
Когда Восемьсот двадцать четвертый пришел в себя, вокруг царила все та же беспросветная мышиная серость. Грубая арестантская роба напиталась влагой до самой последней нитки. Пальцы на ногах и руках побелели и стали похожи на сморщенный изюм. До крови стертые металлом запястья и щиколотки опухли и воспалились. Любое, даже самое незначительное движение вызывало нестерпимую боль, которая, как по оголенному нерву, передавалась по общей цепи всем прикованным к ней арестантам. То там, то здесь стоны и крики боли сменялись отборной руганью. Промокшая насквозь одежда выстуживала измученную плоть до мозга костей, вызывая неуемную дрожь и стук зубов, который, казалось, был слышен даже обитателям морского дна. На жесткой палубе ограниченные в движениях тела быстро затекали, всякая попытка пошевелиться простреливала онемевшие конечности тысячами острых иголок.
Доведенные до крайнего состояния арестанты мечтали теперь только об одном – о тепле и сухой одежде. Даже Крепость – зловещая, еще недавно внушавшая животный ужас – уже не страшила. Она положит конец этому бесконечному пути с его нескончаемым дождем, холодом и нечеловеческими страданиями.
Восемьсот двадцать четвертый страдал не меньше, а может даже и больше остальных. Он знал, что на него смотрят. И потому не мог позволить себе проявлений слабости. Он не мог выстонать и выкричать свою боль. Еще недавно он был для них символом, знаменем, он был для них олицетворением будущего… Он был для них всем! И вот теперь он ничем не отличался от них самих. Те же цепи, та же серая рваная роба, что и у них, тот же номер на лбу. Но даже сейчас он оставался их надеждой. Господи, как же тяжело быть надеждой, когда сам находишься на краю безнадежности!
А еще, в отличие от всех остальных, Восемьсот двадцать четвертый слишком хорошо знал, что такое Крепость. И знание это не придавало оптимизма. Крепость поглотила сотни его заклятых врагов и тысячи верных друзей. Назад не отдала никого. Теперь к Крепости лежал и его путь. Конец этого пути был ясен и неизбежен. Но где лежало его начало?
Восемьсот двадцать четвертый вновь закрыл глаза, мучительно пытаясь понять, где была та развилка, которая привела его сюда? Где, а главное – когда начался его путь к Крепости? Может в тот миг, когда он согласился на ту роковую встречу? Или раньше, когда он решился на открытое противостояние Императору? А может вообще задолго до того? Когда Император еще не был Императором, а страна еще не превратилась в Империю? В попытках найти ответы на этот вопрос его воспаленный мозг вновь и вновь обращался к самым глубинным и потаенным уголкам памяти, вырывая из нее то отдельные моменты, то целые пласты прожитой жизни, дробил их в какой-то невообразимой мельнице на отдельные лица, слова, мгновения и чувства и как в калейдоскопе складывал из них новые замысловатые картины. В них перемешались причины и следствия, прошлое и настоящее, живые и мертвые. И в этом хаосе вдруг зародилась мысль, не имеющая пока еще четких очертаний, мысль, не выразимая словами, а лишь ощутимая на тончайшем уровне восприятия. Она понемногу крепла, росла, ширилась, набирая вес и плотность. Вокруг нее, как звезды в галактике, стали выстраиваться обломки калейдоскопа, делая очевидным то, что раньше было скрыто. Простота открытия удивила и испугала. Не было никакой развилки! И никуда он не сворачивал. Он сам с самого начала, каждый день каждым своим словом и каждым поступком упорно прокладывал дорогу к Крепости. К Крепости, которую отчасти сам же и создал!
Глава 2. Конец Династии.
Было время, когда Эссентеррией правила Династия. Династия Рольдов. Менялись года и эпохи, менялись нравы и обычаи, сменяли друг друга на троне Короли. Были среди них и гении, и откровенные глупцы, были миротворцы и душегубы, были созидатели и разрушители, злодеи и ангелы во плоти. Но все они были Рольдами, сменяющими друг друга Рольдами. Как правило, передача власти осуществлялась естественным путем. Король отходил в мир иной к своим ранее почившим предкам, его место занимал сын, затем внук, правнук… Но иногда естественный процесс наследия несколько ускорялся каким-нибудь нетерпеливым отпрыском династического рода. Как, например, в случае с Райчелдом Рольдом, с юных лет увлекавшимся удивительными свойствами растений, особенно ядовитых. Этот едва оперившийся юнец, распираемый изнутри непомерными амбициями, ради заветной тяжести скипетра в руке и короны на вихрастом темени, ничтоже сумняшеся, отправил на тот свет один за другим сначала прадеда, затем деда, а потом и отца, вкупе со старшим братом. Но и презренный отцеубийца тоже был Рольдом. Омерзительным, извращенным, кровожадным Рольдом, одним из многих в череде Эссентеррийских монархов, казавшейся бесконечной. Однако ей суждено было однажды прерваться.
Тин Рольд – он стал воплощением идеального Короля. Великолепно воспитан, образован, наделен чутким и внимательным сердцем. Он был создан для того, чтобы сделать своих подданных счастливыми. Каким-то чудесным образом при Тине Рольде прекратились войны и наладилась дружба с соседними государствами, куда-то исчезли нищие и убогие, а вслед за ними разбойники и воры. Налоги стали снижаться, а казна, вопреки ожиданиям многих, расти и пополняться. Одним словом, жизнь стала напоминать добрую сказку, но сказку с печальным концом. Тин Рольд так и не смог произвести на свет наследника престола. Прожив душа в душу больше тридцати лет, Король и Королева так и покинули этот свет бездетными, мирно почив в один день и час.
Траур по королевской чете продолжался целый год. Поскольку не только детей, но и любых других кровных родственников у Тина Рольда не было, весь этот год приближенные почившего монарха пытались решить задачу, аналога которой не было уже более тысячи лет – как жить без Короля и что теперь делать.
Все приближенные и все представители знати имели равные, то есть абсолютно никакие, права на престол. Никто не хотел признать за кем-либо достоинств, позволивших бы возвысить его над всеми остальными. Деньги и сила не смогли сыграть своей определяющей роли, поскольку многолетнее мудрое правление последнего из Рольдов практически уровняло все знатнейшие фамилии государства в благосостоянии и влиянии. За исключением, пожалуй, только неизменно соперничающих между собой Термзов и Ширлов. Но и они не имели прав на наследование престола. Тайное голосование, которым Совет Лордов попытался решить вопрос выбора преемника, еще более усложнило ситуацию, так как сразу пять претендентов набрали одинаковое количество голосов.
Когда случаются ситуации, разрешить которые человеческими силами уже не представляется возможным, на помощь всегда призывается Божественное Провидение. Проще говоря, всё решает жребий. Но и этот, казалось бы, вернейший способ не принес ожидаемого результата. Жребий был брошен. Был даже определен новый самодержец. Им оказался Лорд Наслер, Лорд Даус Наслер. Однако на следующее же утро новоиспеченный монарх был найден спящим вечным сном в своей постели. Двор еще не успел присягнуть новому Королю, на теле его не было обнаружено явных следов насилия, а потому никто не стал усматривать поводов для учинения расследования и поиска виновных в столь скоропалительном исходе королевской души из королевского тела. Умер и умер, знать, судьба его такова. Но новый жребий, от греха подальше, бросать не стали.
После долгих раздумий и сомнений, после отчаянных попыток найти выход из сложившегося положения очередной Совет Лордов – представителей знатнейших семейств Эссентеррии, потомков князей, призвавших Рольдов на королевский трон, – принял историческое для королевства решение.
Собравшиеся в тронном зале вельможи долго не знали, с чего начать. «Счастливчик», которому выпал жребий стать основателем новой династии, остывал в соседних покоях. Завистников, готовых принять на себя его венец, почему-то не находилось. Голоса непримиримых спорщиков были безнадежно сорваны ещё накануне. Тронный зал звенел напряжённой тишиной. Лишь назойливые мухи, кружившие где-то под потолком, беззастенчиво жужжали и нудели. Возможно, они таким образом пытались высказать свою точку зрения на происходящие события. Но попытка эта была единодушно проигнорирована достопочтенными Лордами, не привыкшими считаться с мнением насекомых. И напряженная тишина продолжалась, грозя всем присутствующим перспективой голодной смерти, поскольку с самого начала было договорено – дальше тянуть никакой возможности нет, и покуда не будет принято окончательного решения, никто зала совещаний не покинет.
Время шло, хронометр ритмично отсчитывал прошедшие часы, желудки предательски урчали, требуя внимания к своим насущным потребностям, под потолком продолжали жужжать мухи. Когда положение стало казаться уже совершенно безнадежным, тишину нарушил чей-то неуверенный, сам в себе сомневающийся голос: «Послушайте, ведь мы же как-то живем целый год без Короля. Так, может, и не нужен он вовсе…». «То есть как это, не нужен!» – хотел было возмутиться каждый из благороднейших Лордов, оскорбленный до глубины души столь святотатственным предположением… Хотел было, да не стал. Поскольку вдруг каждый из них осознал, что действительно со дня смерти Тина Рольда минуло без малого уже полтора года, прошедших в непрестанных спорах о судьбе королевства. А между тем, все это время корабль под названием Эссентеррия продолжал себе спокойно плыть намеченным ранее курсом. Гребцы на веслах не переставали грести, матросы на палубе – драить шканцы и натягивать паруса, начальствующие над теми и другими – начальствовать. Сами Лорды в своих каютах повышенной комфортабельности тоже не заметили никаких особых изменений, кроме, разве что, отсутствия пристального контроля со стороны капитана. Но это было даже и неплохо. Все, что теперь от них требовалось – лишь следить за ветром и подправлять курс, сменяя друг друга на вахте у штурвала. Вот и все!
После недолгих дебатов Совет принял и утвердил жизненно важное для королевства решение – королевства больше нет! А есть страна, управляемая представителями знатнейших родов Эссентеррии, то есть Советом Лордов. Или просто Советом.
Совет этот, как орган исключительно совещательный, существовал и при Рольде. Но теперь функции его были расширены, а общие правила официально закреплены. Было их немного. Как и прежде, право участия в Совете Лордов продолжало передаваться в двадцати знатнейших родах по наследству. Все члены Совета были наделены равными голосами в принятии решений, а сами решения должны были приниматься путем открытого голосования.
Чтобы хоть как-то регулировать деятельность Совета, ставшего теперь высшим органом власти, кому-то из Лордов нужно было встать у кормила, оказаться Первым-среди-Равных или просто Лордом-Канцлером. Поскольку всем Равным иногда хочется побыть и Первыми, во избежание обид и недомолвок, срок пребывания Канцлера на посту ограничили пятью годами, по истечении которых должны были последовать очередные выборы.
Это историческое решение было закреплено Указом, подписанным первым в истории государства Канцлером – Лордом Чизеном Вьером. Указ был озвучен народу на главной площади у королевского Дворца, ставшего теперь местом заседания верховного органа власти и резиденцией Канцлера.
Народ Указ выслушал спокойно и так же спокойно разошелся по домам, чтобы продолжать жить ровно так, как и привык до того, то есть по-прежнему. Ведь, по большому счету, какое дело простому молочнику или мяснику, кто сидит во Дворце? Король, Канцлер… не все ли одно?
И жизнь пошла своим чередом. Справедливости ради стоит сказать, что сначала для большинства граждан бывшего королевства, а ныне фактически аристократического государства, жизнь действительно мало чем отличалась от времен правления Рольдов. Люди продолжали пахать землю, сеять, жать, пасти скот, заниматься ремеслом, жениться, выходить замуж и рожать детей.
В год смерти последнего Короля рождением детей были осчастливлены и два семейства, обитающие в разных концах Эссентеррии. Событие это, на первый взгляд абсолютно ординарное и в масштабах страны малозаметное, сыграло впоследствии крайне значительную, если вообще не определяющую роль во всей эссентеррийской истории. Но это будет позже. А пока мир только встречал двух маленьких человечков, двух мальчиков, впервые взиравших на него своими ясными, полными наивного удивления глазами.
Один из мальчиков, названный Блойдом, порадовал своим появлением чету Гутов. Отец семейства – старик Бэкмор Гут был потомственным рыбаком, просоленным и высушенным, как вобла, всеми ветрами южных морей. Стариком, правда, назвать его можно было лишь условно. Когда родился Блойд, Бэкмору едва перевалило за тридцать. Стариком же его прозвали за несвойственную его годам мудрость и рассудительность. А еще за рано выцветшую под палящим солнцем шевелюру и такого же цвета, а точнее бесцветия, бороду, которую Бэкмор не брил принципиально. В чем именно заключался этот принцип, не знал даже сам хозяин бороды, но соблюдал его неукоснительно. Мать Блойда, Соня Гут, была домохозяйкой. И в этом состояло ее главное и единственное призвание. Она без устали занималась всеми мыслимыми и немыслимыми домашними делами. Причем она обладала уникальной способностью заниматься всем одновременно так, что ей могла бы позавидовать сама многорукая богиня Гуаньинь. В доме Гутов всегда было чисто, убрано, застелено, украшено и вкусно пахло пирогами.
Второй мальчик родился на другом конце Эссентеррии, в тихом северном городке Холсвилл у самого подножия Великого хребта. Отвоевав себе у глухих непроходимых лесов место под Солнцем, Холсвилл прочно и основательно врос в него своими крепкими кряжистыми домами и приземистыми мастерскими ремесленников, растекся по склонам предгорья извилистыми улочками и дерзновенно вонзил в нависшие над черепичными крышами небеса стремящуюся ввысь иглу церковной звонницы.
Здесь жил и трудился отец новорожденного, Клеос Спотлер – искуснейший мастер-краснодеревщик. Простая доска в его умелых руках могла превратиться во что угодно – от незатейливого наличника до изысканной этажерки. Многое из того, что рождалось в его мастерской, находило свое достойное место в лучших столичных домах. Говорят, его волшебную резьбу видели даже в самом королевском Дворце! И уж конечно, у его новорожденного сына, нареченного Десполом, была лучшая во всей стране колыбель. Мать Деспола – Лора Спотлер – умерла родами, так и не успев одарить долгожданного первенца материнской лаской и заботой, что не могло не сказаться на непростом характере мальчика.
Спотлеры и Гуты не имели общих дел или знакомых и до поры даже не подозревали о существовании друг друга. Гуты мало что знали о Севере, а Спотлеры не особо интересовались проблемами южан. Каждый из них жил своей собственной жизнью, но все же, спустя годы, судьбам Блойда Гута и Деспола Спотлера суждено будет пересечься, и встреча эта изменит все.
Глава 3. Первый Канцлер.
Празднования по случаю третьей годовщины избрания первого в истории Эссентеррии Лорда-Канцлера обещали быть пышными и торжественными. Во Дворце, служившем столичной резиденцией Лорда Чизена Вьера, собрались все члены Совета, были приглашены иностранные гости, дипломаты и послы. Весь высший свет спешил выразить свое почтение Лорду Вьеру и высказать самые искренние слова уважения. И было за что.
Все три года своего правления Чизен Вьер исправно стоял у штурвала вверенного ему государственного корабля. Плавание было ровным и спокойным. Каждый житель страны ощущал стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Хозяйство, пусть и не самыми рекордными темпами, но уверенно и неуклонно развивалось, крепло уважение соседних государств. Одним словом, царила атмосфера спокойствия и предсказуемости. Народ, хоть иногда и ностальгировал по славному Тину Рольду, все же с благодушием относился и к Лорду-Канцлеру.
Последний, в свою очередь, старался этот самый народ не разочаровывать, правя не спеша и с расстановкой. Стремился он не огорчать и аристократию. Немало сил и политического умения было положено на то, чтобы сохранить среди Лордов установившийся при последнем Короле паритет сил и влияния. Никто за истекшие годы существенно не потерял в своих позициях, но никто и не возвысился. Каждый остался при своем, и достопочтенные Лорды все более утверждались в мысли, что три года назад приняли единственно верное решение.
Первое время члены Совета собирались довольно часто. Но умелые действия кормчего, уверенно ведущего судно по безветренному морю обыденности, совсем скоро их совершенно успокоили и расслабили. Размеренное плавание стало навевать на них откровенную скуку, погружая в полусонную дрему равнодушия и апатии. Лорды все реже заглядывали в капитанскую рубку и все чаще уединялись в своих отдельных фешенебельных каютах, предпочитая забивать свои желудки обильными яствами и вином, чем головы делами государственными. Такое положение дел устраивало всех, включая и самого Лорда-Канцлера.
Вот и теперь они собрались лишь для того, чтобы принять участие в торжествах, устраиваемых Вьером. Праздник удался на славу! Лорд-Канцлер, опьяненный шампанским и бесконечными восторженно-льстивыми и подобострастно-заискивающими речами, весь вечер пребывал в состоянии эйфории. Последние гости разъехались уже далеко за полночь. Умолкла музыка, стих звон бокалов и бряцанье посуды, рассыпались по Горсемхоллу дорогие кареты, развозившие по домам сытых и довольных гостей. Их нетрезвые голоса и смех еще долго разлетались по спящим улицам столицы, тревожа чуткие сны простых горожан, пугая дремлющих на ветках птиц и вышедших на ночную охоту облезлых дворовых кошек. Ошалелая от небывалого гомона и бесцеремонного праздничного шума тишина, вновь вернулась в опустевшие залы Дворца и до утра вступила в свои законные права. Сам Чизен Вьер все еще оставался под впечатлением от прошедшего вечера. Он то и дело воскрешал в памяти какое-нибудь особенно лестное в свой адрес высказывание, и тогда лицо его расплывалось в приторной ванильно-сахарной улыбке. Да, все было замечательно, все удалось на славу! Вся жизнь удалась на славу!
Захватив с неубранного еще стола бутылочку великолепного игристого вина и весело насвистывая, Чизен направился в свои покои, где его уже поджидала драгоценная супруга.
Надо отдать должное супружеской чете Вьеров. Несмотря на два десятка лет, прожитых вместе, и троих детей – погодок, Вьеры сумели сохранить самые теплые и подчас даже романтичные отношения. Элиза Вьер искренне любила, почти обожествляла своего мужа. В свою очередь, Чизен не упускал возможности оказывать своей единственной самые искренние знаки внимания и заботы. Огонь взаимного влечения еще не угас окончательно в их уже немолодых сердцах, а несколько расплывшиеся и потерявшие юношескую упругость тела, тем не менее, еще не разучились страстно отзываться на магию взаимных ласк и легких прикосновений.
Когда, утомившись от любовных утех и вина, полные сладостной неги супруги умиротворенно возлежали на своем покрытом шелками ложе, Элиза нежно чмокнула мужа в ушко и тихонько проворковала: «Ах, дорогой, какой же ты у меня все-таки замечательный! В Эссентеррии никогда не было и никогда не будет лучшего Канцлера, чем ты. Наши дети будут тобой гордиться. Обязательно будут! Жаль, конечно, что канцлерский срок уже скоро закончится. Но ты ведь еще столько хорошего успеешь сделать, я в этом уверена, ты же у меня – умничка! А народ Эссентеррии навсегда сохранит о тебе благодарную память». И успокоенная этой замечательной мыслью, она тихонько засопела, уткнувшись хорошеньким носиком в теплый бок Лорда-Канцлера.
Но самому Чизену отчего-то вдруг стало не до сна. Три года правления за спиной. Завтра начинается четвертый, предпоследний год. Предпоследний! А значит, совсем скоро будет и последний – пятый! То есть оставшегося времени уже гораздо меньше, чем времени минувшего. А что он сделал за эти годы? Нет, не для Эссентеррии, не для народа, не для Лордов Совета. Для себя, для Элизы, для своих детей, для будущих внуков, которые пока еще даже не родились? Для всего рода Вьеров? Неужели все, что останется от его канцлерства – это воспоминания о том, каким хорошим и справедливым правителем он был? Гордость за своего предка – это, конечно, хорошо. Но ведь одной гордостью сыт и богат не будешь. Неужели это все, что он сможет им оставить?
Конечно, он не монарх, не основатель новой Династии. Но все-таки! Он же первый Лорд-Канцлер Эссентеррии! И его святой долг использовать оставшиеся годы для того, чтобы заложить основы благополучия и процветания для своего рода – рода Вьеров! И именно потому, что он не монарх, медлить с этим нельзя! Это у королей есть все их время, все их земное время. Когда у тебя впереди вся жизнь, тебе некуда торопиться. Все, что вокруг тебя, и так твое. Твоим было, когда ты еще не появился на свет, твоим останется и на смертном одре. Просто потому, что слепой случай назначил тебе родиться с королевской фамилией. Все! Больше от тебя ничего не требуется! Все, что тебе надо – сохранить полученное тобою от предков достояние и, прожив счастливую и беззаботную жизнь, передать его своему наследнику.
Но Тин Рольд, этот бедолага Тин Рольд не смог сделать даже такой малости. Он просто взял и умер, не оставив наследника. Просто взял и умер! А он, Лорд-Канцлер, жив! И у него нет всей его жизни, а есть всего пять лет. А еще есть трое детей! Трое замечательных детей, у которых должно быть будущее, черт его побери! Хотя, постойте, какие пять? Два! Осталось всего два года! А потом его место займет кто-то другой. Кто это будет? Наверняка Термз или Ширл. Кому еще, как не им претендовать на роль Канцлера. Но это, по большому счету, абсолютно не важно. Ни тот, ни другой не упустят своего шанса. Они точно не упустят!
«А я? Как я мог так бездарно потратить столько времени? Нет, тянуть больше нельзя. Необходимо срочно что-то предпринять. Не для Эссентеррии – для нее я и так слишком много сделал. И не для Совета – они сами в состоянии о себе позаботиться. Пора предпринять что-то для своей семьи. Как ни крути – это мой святой долг».
Только под утро, промаявшись всю ночь в тяжелых раздумьях, Лорд Чизен Вьер смог наконец уснуть. Может кто-то скажет, что так не бывает. Что человек не меняется в одночасье. Что все изменения в людях происходят медленно и почти незаметно, примерно так же, как растут деревья в саду или собственные дети. Наблюдая их день за днем, не замечаешь в них изменений, пока однажды вдруг, словно сбросив с глаз рутинную пелену, не понимаешь, что маленький зеленый росточек, совсем недавно едва торчащий из земли, вдруг сравнялся с тобою ростом, а твой кроха-сын, еще вчера неуверенно стоявший на дрожащих ножках, уже бреет усы и бороду… Скорее всего, так обычно и происходит. Но исключения лишь подчеркивают правила. Чизен Вьер в эту ночь подчеркнул правило медленной и постепенной трансформации человеческой личности двойной жирной чертой, проснувшись наутро уже совсем другим Лордом-Канцлером.
Глава 4. Крепость.
– Земля! – во всю глотку заорал с марса впередсмотрящий.
Казавшийся вымершим корабль ожил. По палубе забегали–засуетились вызванные по авралу матросы палубной команды, исполняя только им одним ведомые, почти обрядовые действия по подготовке судна к встрече с долгожданным берегом.
Ожила, зашевелилась, залязгала металлом человеческая змея на корме. Невольники, насколько им позволяла пропущенная сквозь оковы общая цепь, потянулись к бортам, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь серую пелену дождя. Те, кому было не дотянуться до бортов, пытались угадать происходящее по долетавшим до них обрывкам команд и возгласам моряков. Несколько минут уставшие глаза узников не различали ничего – ни земли, ни неба. Одна вода. Повсюду вода. Внизу, вверху, вокруг них, на них самих – в хлюпающей одежде, в слипшихся волосах, в каждой впадинке и трещинке палубы. И соленая вода в глазах, жадно вгрызающихся в беспросветную морось, скрывающую неотвратимую неизбежность.
Но вот впереди промозглая серость сгустилась, стала комковаться и темнеть, обретая смутные пока еще очертания. С каждой минутой, по мере приближения, темное пятно становилось все плотнее и отчетливее. Вот уже стали вырисовываться силуэты башен. Высокие и мощные, они стояли как исполины, надежно охраняющие свою обитель. Черно-бурые стены Крепости, сложенные из огромных древних валунов с грязно-зелеными пятнами водорослей и белыми разводами морской соли и известняка, все росли и приближались, пока не закрыли собой всю линию горизонта. Теперь они уже не просто приближались, они вздымались ввысь, вырвавшись из самой глубины морской бездны, нависали над ничтожностью суденышка и собранных на нем людей, грозясь раздавить их своей исполинской мощью. Крепость росла и ширилась, силясь заполнить собою все пространство вокруг, которое все более сжималось и съеживалось под тяжестью каменных стен. Сжимались и сердца арестантов, в которых уже не умещались даже последние жалкие крупицы надежды.
Восемьсот двадцать четвертый с тоской взирал на мрачную громаду Крепости. Она была все той же Крепостью, что и тогда. Но все же какой-то другой. Спроси его, что изменилось, он вряд ли смог бы однозначно ответить на этот вопрос. Может, не Крепость стала другой? Может, это он сам стал другим – в тот миг, когда раскаленный металл навсегда причислил его к безликому и безымянному стаду недочеловеков, носящих на лбу номера. И теперь, пропущенный через призму собственного измененного сознания, иным кажется и весь остальной мир. Ведь и стены, и башни, и сами камни, из которых они состоят – они все те же, что и десять, двадцать, сто лет назад. Просто смотрит он на них совсем по-другому. Может и так. Скорее всего так. Но не только. Ведь не могло не повлиять на Крепость то, что происходило здесь последние годы. Нет, не могло. Пусть совсем на другом, надреальном и надвещественном уровне. Может, сотни и тысячи убиенных душ незримо кружат сейчас над стенами, башнями, переходами Крепости, наполняя воздух страданием и отчаянием, таким плотным, что его почти можно осязать.
А ведь не для этого строилась Крепость, совсем не для этого.
Больше трехсот лет назад во время правления одного из самых честолюбивых представителей династии Рольдов – Грига Второго Эссентеррия вела нешуточную войну за владение Внутренним морем и его богатыми побережьями. Южное, юго-западное, юго-восточное и восточное побережья принадлежали Рольдам. Западный берег, пологий и равнинный, был собственностью династии Стромпов. Стромпы не отличались особыми амбициями и стремлением к доминированию или расширению своих границ. Они довольствовались тем, что давала им плодородная и щедрая Западная долина. Не посягая на земли соседей, Стромпы тем не менее жестко отстаивали свои владения. Они содержали хорошо обученную и столь же хорошо оснащенную армию, способную окоротить посягательства любого противника.
Северное побережье Внутреннего моря принадлежало династии Сколтов, которые имели с Рольдами общие корни. Но именно кровное родство вместо того, чтобы послужить сближению двух братских народов, стало причиной нескончаемой вражды между Рольдами и Сколтами.
Сколты считали, что при Большом Разделе Земель Рольды поступили бесчестно и, воспользовавшись слабостью и бесхребетностью основателя династии Сколтов, завладели самыми большими и богатыми территориями, оставив Сколтам лишь холодные скалистые Северные земли. В свою очередь, Рольды считали, что династии Сколтов вообще не должно было существовать как таковой. Они были уверены, что это первый из Рольдов проявил недостойную Короля мягкость и позволил Сколтам создать самостоятельное государство, выделив им для этого земли на северном побережье Внутреннего моря – земли, которые, по их искреннему и глубокому убеждению, должны были принадлежать самой Эссентеррии.
Это убеждение легло в основу всей внешней политики Эссентеррии, мало менявшейся на протяжении веков. Говоря откровенно, даже самим своим названием Внутреннее море было обязано Рольдам, а точнее – их непомерным амбициям. Ведь все Рольды, за исключением, пожалуй, первого и последнего, искренне верили в то, что рано или поздно Династия вернет себе утраченные территории и станет безраздельным хозяином всего побережья. Не только верили, но и всячески старались этот момент приблизить.
Трудно теперь сказать, кто был в этом споре прав. Истина у каждого своя, а Ее Величество История, надо признаться, будучи дамой ветреной и непостоянной, мало способствует ее установлению. Не верьте, когда вам говорят, что История всех рассудит, отбросьте простодушную наивность и убежденность в ее непогрешимой правоте – судит не История, а те, кто ее пишет. Или переписывает, что случается ничуть не реже. А История… она лишь покорная наложница на службе у Победителя. И потому нет в ней постоянства. Как часто вчерашние герои становятся злодеями, величайшие победы превращаются в постыднейшие поражения, черное делается белым, а белое – черным. Пройдет день, и завтра все снова может измениться, и белое вновь станет белым, а черное – черным… или серым, а то и вовсе обретет какой-то новый оттенок – красного, синего или зеленого. Такое тоже бывает.
История Эссентеррии побывала в стольких руках, столько раз менялась и переписывалась, что теперь при всем желании никто на свете не смог бы с полной достоверностью сказать, как все было на самом деле, и кто все-таки был прав в этом многовековом споре, который с завидным постоянством перерастал в открытые военные противостояния.
Поскольку на западе между Рольдами и Сколтами прочно обосновались поддерживающие нейтралитет Стромпы, а на северо-востоке их разделял неприступный Великий хребет, основным полем сражения стало Внутреннее море со всеми его большими и малыми островами и островочками. Каждая из сторон всеми силами пыталась установить свое господствующее положение на море, используя для этого все доступные средства.
В один прекрасный момент внимание Грига Второго – правящего в то время Короля Эссентеррии – привлек скалистый безымянный остров, расположенный чуть ли не в самом центре Внутреннего моря. Остров был абсолютно лишен растительности. Он вообще был лишен какой-либо жизни. Это была плоская, как стол, верхушка подводной скалы с крутыми отвесными склонами.
Со всех сторон остров был окружен рифовым кольцом. Оно было настолько плотным, что нечего было и думать подойти к острову не только на большом военном корабле, но даже и на крохотном рыбацком суденышке. Любое корабельное брюхо неминуемо было бы вспорото торчащими из воды, а иногда и скрытыми от глаз подводными рифами. Лишь с южной стороны кольцо разрывалось, образуя неширокий проход, по которому к острову и подходили корабли. А подходили они затем, чтобы пополнить запасы пресной воды из бившего в самом центре острова источника или переждать волнение на море в тихой, образованной рифовым кольцом бухте.
Лишить противника доступа к источнику питьевой воды и прибежищу во время штормов показалось Григу Второму очень заманчивой идеей, и он решил строить на острове крепость. Сведущие люди пытались было высказать сомнения относительно разумности такого шага, но лишь вызвали тем самым очередной приступ ярости сумасбродного монарха. Словно назло своим оппонентам, он решил построить не просто крепость, а Крепость с большой буквы, Крепость, какой еще не знала Эссентеррия. И ее построили. Правда, самому Григу Второму, увы, так и не довелось увидеть воплощение своего замысла, поскольку строительство продолжалось более ста лет.
Крепость заняла весь остров, подступив своими могучими стенами к самой кромке прибрежных скал. Местами стены буквально вырастали из морской пены, местами их отделяла от воды узкая, не больше одного-двух метров, полоска первобытных скал. С высоты птичьего полета Крепость представляла собой слегка вытянутый с запада на восток шестиугольник. В каждом из шести углов над крепостными стенами возвышались сторожевые башни. Еще две дополнительные башни охраняли массивные ворота Крепости с южной ее стороны. От ворот по направлению к единственному разрыву рифового кольца тянулся плавучий пирс.
Создатель Крепости, по-видимому, в совершенстве владел искусством фортификации. Многометровую толщь стен, которые казались естественным продолжением вздымающихся из воды скал, не могло бы пробить ни одно осадное орудие. Рифовое кольцо служило естественной и непреодолимой преградой для подхода вражеских кораблей к стенам Крепости. С такой дистанции корабельные орудия не могли причинить никакого существенного вреда крепостным стенам. В то же время установленные по всему периметру Крепости мощнейшие на то время орудия с легкостью разнесли бы в щепки любой флот. Единственный проход в рифовом кольце надежно запирался перекрестным огнем со всех четырех южных сторожевых башен, а также орудий, расположенных на стенах.
Ни один смертный, обладай он самым мощным флотом во всем подлунном мире, не рискнул бы предпринять штурм Крепости, находись он в здравом уме и светлой памяти. Но даже предположив, что такой безумец всё-таки объявился и что его кораблям (о чудо!) удалось под шквальным перекрестным огнем пройти сквозь рифовое кольцо и высадить десант, нападавшие все-равно были бы обречены на неминуемую гибель. Стены настолько близко подходили к воде, что лишали противника возможности закрепиться, развернуться и сгруппироваться на берегу. А из сотен бойниц, расположенных в стенах и башнях Крепости, на осаждающего неприятеля тотчас бы обрушилась лавина расплавленного металла, горящей смолы и целые мириады остроконечных стрел, каждая из которых несла смерть встретившейся ей на пути человеческой плоти.
Даже взорванные или разрушенные любым другим способом ворота не могли стать гарантией победы для наступающих. Ворвавшись в единственный проход в Крепость, они, вопреки всем ожиданиям, оказались бы не на широком дворе, а в длинном и узком, как бутылочное горлышко, проходе, образованном внутренними стенами, также усеянными смертоносными для прорвавшегося противника бойницами. Ширина прохода не позволяла одновременно протиснуться по нему более чем трем-четырем войнам. Встреченные арбалетным (а позднее и ружейным) огнем и градом заготовленных в изобилии валунов, нападавшие не просто не смогли бы пробиться внутрь Крепости, но и надежно запаковали бы бутылочное горлышко собственными телами.
Бьющий в центре острова ключ был приручен, загнан в систему трубопроводов и служил надежным и неиссякаемым источником чистой питьевой воды, а запасов продовольствия и боеприпасов хватило бы для того, чтобы без труда дождаться помощи королевского флота.
Одним словом, Крепость была совершенно неприступной.
Вот только, как это часто случается, Крепости так и не суждено было выполнить свою миссию. Со стен ее за всю многовековую историю так и не прозвучало ни одного боевого пушечного залпа. Сколты, едва завидев начавшееся на острове строительство, просто стали пускать свои корабли далеко в обход будущей Крепости, отыскав другие источники пресной воды. Об этом, собственно, и пытались предупредить самодержца умудренные опытом советники. Попытки эти не увенчались успехом. Но Григ Второй не успел испытать разочарования. За то столетие, которое продолжалось строительство, преставился не только он сам, но и его сын, и даже сын его сына. Заканчивал строительство Крепости уже правнук Грига Рольда, скорее из уважения памяти почивших предков, чем руководствуясь стратегическими соображениями.
Несмотря на то, что надобность в Крепости как в военно-фортификационном сооружении отпала, ее продолжали содержать в должном состоянии. На всякий случай. Мир – штука хрупкая, а Крепости – они для того и нужны, чтобы самим фактом своего существования этот хрупкий мир сохранять.
В Крепость определили постоянный гарнизон. Орудия хоть и изрядно проредили, но для острастки оставили. Назначили коменданта, который, за неимением других развлечений, денно и нощно муштровал несчастных солдат, отрабатывая действия гарнизона на случай нападения неприятеля, которого, и это четко знал и понимал каждый, никогда не будет. Его и не было. Не было целыми веками. Коменданты сменяли друг друга, умирая не от ран, полученных в яростном бою, а от старости или белой горячки. А чем еще прикажете заниматься в этой оторванной от всего мира дыре? Только пить и муштровать солдат. И ежедневная муштра с ежедневным пьянством продолжались годами, десятилетиями, веками – до тех пор, пока Крепость не сменила своего назначения.
Глава 5. Несостоявшаяся дружба.
– Добрый день, Лорд Гут! – комендант Крепости доброжелательно улыбнулся, помогая гостю спуститься по шаткому трапу.
Подавая руку, комендант отметил про себя, что Лорд Гут воспользовался его помощью скорее из вежливости, чем по необходимости. Крепкий и подтянутый, он как будто не замечал качки и одним легким движением вскочил на твердый причал. Легкость и уверенность, с которой он это проделал, твердость рукопожатия, открытый и уверенный взгляд вызвали в коменданте искреннюю симпатию.
– Позвольте представиться, меня зовут Бен Торн, я комендант этой Крепости.
– Рад знакомству, господин Торн. Искренне рад. Не так много у нас осталось людей, столь честно и преданно служащих своей стране. Мне очень много рассказывали про вас.
– Врут, скорее всего, – улыбнулся польщенный похвалой высокого гостя Торн. – Давно у нас уже не было никакого серьезного дела, которое бы позволило мне заслужить такие лестные отзывы о своей скромной персоне. Но что мы стоим? Пойдемте, я покажу вам свои владения. Заодно и вы расскажете, что привело в нашу дыру самого Вице-Канцлера.
Блойд Гут не спеша проследовал рука об руку с комендантом по деревянному настилу пристани к единственным воротам Крепости. Тяжелые, окованные сталью пятиметровые створки гулко лязгнули и медленно, словно нехотя, ожили, открывая перед комендантом и Вице-Канцлером вход внутрь, больше похожий на исполинскую пасть ужасного, окаменевшего сотни лет назад гигантского чудовища.
Крепость и вправду вызывала неподдельный трепет. Но только не у Торна. Это была его территория, его дом. Старина Бен не был исключением в череде комендантов Крепости. Он честно исполнял свой долг. Дисциплина и выучка солдат гарнизона были известны всей Эссентеррии. Единственное, от чего не переставала болеть душа Торна – это осознание бессмысленности всех его стараний. Вид клетчатого пледа и теплых домашних тапочек вселял в него гораздо больший ужас, чем самое беспощадное и кровопролитное сражение. Он навевал на него неописуемую тоску. Умереть в пороховом угаре, захлебываясь кровью врага и своей кровью, изрешеченным десятком свинцовых пуль или порубленным на куски острыми мечами неприятеля – вот настоящая достойная смерть для настоящего достойного солдата. В этом его призвание и его судьба! А состариться, командуя горсткой таких же стареющих на его глазах солдат, попивая при этом виски и полируя ногти изящной пилочкой – это, простите, не его.
Приезд же Вице-Канцлера, легенды повстанческого движения, ближайшего друга Канцлера Спотлера и вероятнее всего, его преемника на следующих выборах, был явно неспроста. Неужели что-то назревает? Неужели НАКОНЕЦ-ТО что-то назревает! Мысль эта не оставляла Торна с самого первого момента их встречи. «Нет, – размышлял про себя Бен, – этот парень не прост. Он не похож на всех этих безвольных и обрюзгших слюнтяев из Совета Лордов. И если уж он приехал, значит стоит ждать перемен».
Блойд Гут в продолжение всей ознакомительной экскурсии по Крепости преимущественно молчал. Но взгляд его не был взглядом праздного туриста. Он цеплялся то за одни, то за другие детали, словно примеряясь к чему-то, соотнося увиденное с тайными, одному ему известными мыслями. Его мало интересовала история создания Крепости. Похоже, он знал ее не хуже самого коменданта. Не занимали его и забавные случаи из жизни гарнизона, которыми Бен Торн обильно сдабривал свое повествование. А справедливости ради, надо сказать, что делал он это мастерски, не хуже любого артиста столичного королевского театра (королевским его продолжали называть даже после того, как Эссентеррия перестала быть королевством).
Зато искренний и неподдельный интерес вызывали у Блойда сухие данные о расположении и площади помещений, толщине стен – внешних и внутренних, расположении казарм, устройстве проходов и сообщений в крепостных стенах, о существующих системах замков и запоров, количестве и материале дверей, устройстве отхожих мест, коммуникаций, водоснабжения и водоотведения, гарнизонной кухни и лазарета и прочих скучных, с точки зрения коменданта, вещах.
– Что скажете, господин Гут? – спросил Торн, когда они, закончив осмотр, расположились в удобных креслах просторного комендантского кабинета с бутылочкой лучшего эссентеррийского бренди.
– Блойд. Называйте меня просто Блойд. Нам с вами предстоит терпеть друг друга ближайшие несколько месяцев. Поэтому я бы предпочел, чтобы между нами сразу сложились теплые дружеские отношения. А как мы можем подружиться, если вы все время будете называть меня господином Гутом, – Блойд дружелюбно улыбнулся коменданту и потянулся к нему своим бокалом. Чистый хрустальный звон наполнил кабинет.
– Черт возьми, Блойд. Я чертовски польщен. Видит Бог, вы мне симпатичны. Сразу видно, что вы не из тех слизней, которые всю жизнь только и делают, что делят чужие деньги и заседают в Совете. Похоже, жизнь вас изрядно потрепала. Вы можете рассчитывать на мою искреннюю дружбу. И уж конечно, я для вас просто Бен, старина Бен.
Они снова чокнулись. Старый благородный бренди, оставив приятное послевкусие, уже начал свое путешествие по венам и артериям к самым отдаленным капиллярам, наполняя все тело, каждый его уголок приятным теплом и негой.
– Хм, хороший… Он не просто хороший, а лучший! Лучший во всей Эссентеррии! Уж поверьте, я знаю в этом толк. Что еще прикажете делать в этой забытой всеми богами дыре, куда даже птицы не залетают? Вот и дегустирую всякое пойло, – Торн разом осушил свой бокал и вновь наполнил его, не забыв при этом обновить содержимое и бокала Вице-Канцлера.
– Но все-таки, Блойд, давайте начистоту. Вы заставили черствое солдатское сердце биться быстрее. Признаться, я измучил себя догадками, что бы значил ваш приезд. И провалиться мне на этом самом месте, если в мою пустую голову пришла хоть одна стоящая мысль. Зачем вы здесь, Блойд? И какому событию я обязан удовольствием общения с Вами в ближайшие месяцы? Я правда искренне рад, что мне будет с кем скоротать несколько десятков вечеров и изрядно потрепать мой винный погреб. Но черт возьми, какова ваша цель? И чем я смогу послужить вам, Блойд?
– Не мне, старина Бен, не мне, а своей стране. Настало время послужить ей не словом, а делом!
– Неужели… – Торн аж привстал, пораженный страшной и одновременно пьянящей любого настоящего солдата догадкой. – Неужели будет война?
– Хм. Да, пожалуй, это действительно война, и считайте, что она уже в самом разгаре. И в этой войне у вас особая, очень важная миссия. Да, да, не удивляйтесь, война действительно идет. На нас, слава Богу, пока никто не напал извне. Эта война внутренняя. Разные, очень разные силы стремятся растерзать Эссентеррию, развалить ее на куски, уничтожить все завоеванное нами таким трудом. Есть люди, которые с искусством паука плетут хитроумные сети заговоров и интриг. И главное, не всегда ясно, кто в этой войне друг, а кто враг, кто на твоей стороне, а кто спит и видит, как бы скорее вогнать последний гвоздь в крышку твоего гроба.
– Черт побери, Блойд, не забывайте, что вы говорите не с членом Высшего Совета, а с простым солдатом. Я так ничего и не понял из того, что вы сказали. Мы болтаем уже битые полчаса, но туман в моей голове стал только гуще. Может, виноват этот волшебный бренди, а может, просто моя черепная коробка создана исключительно для команд, а не для пространных умозаключений. Так выстрелите в нее наконец простой и понятной для меня командой!
– Хорошо, Бен. Я приехал сюда по поручению Канцлера, чтобы вместе с вами перестроить Крепость. Точнее, несколько ее переоборудовать.
Бен искренне рассмеялся.
– При всем уважении к Высшему Совету, Канцлеру и к вам лично, Блойд, неужели вы думаете, что Крепость можно хоть как-нибудь улучшить? Это самое совершенное оборонительное сооружение в нашем грешном мире! Верните назад все настенные орудия, и ни один враг не сможет пробиться внутрь Крепости! Слышите, Блойд, ни один! Будь он даже самим дьяволом во плоти и собери он хоть весь флот всех морей под всеми флагами мира! Никогда никому не проникнуть в Крепость, если только сам старина Бен этого не пожелает! А я, будьте уверены, уж точно этого не пожелаю.
– Я верю в вашу искренность, Бен. И я абсолютно уверен, что Крепость не взять штурмом. Но у нас с вами другая задача.
– Какая, черт возьми? – комендант извелся в нетерпении, силясь хоть что-нибудь понять.
Блойд снова дружески улыбнулся, всем своим видом успокаивая собеседника.
– Вы слишком часто поминаете черта, Бен! Не стоит, поберегите себя от него. А я постараюсь вас дольше не мучать. Крепость нельзя захватить извне. Это факт, не подлежащий сомнению. Но наша с вами задача сделать так, чтобы она стала столь же неприступна и изнутри. Другими словами, чтобы из нее невозможно было выбраться наружу.
Блойд влил в себя остатки бренди из бокала и испытующе посмотрел на коменданта. На лице последнего застыло искреннее недоумение. Где-то там в глубине, за высоким морщинистым лбом Бена шел активный мыслительный процесс, который пока не привел к каким-либо более или менее вразумительным выводам. Торн медленно посмотрел сначала на остатки бренди в бутылке, затем на Гута, стараясь понять, то ли алкоголь размягчил мозг собеседника, то ли он просто сумасшедший и возлияния здесь ни при чем. Тоном врача психиатрической клиники, беседующего с пациентом, Бен промолвил:
– Простите меня, господин Гут! Видимо, алкоголь притупил мой слух и замедлил мои мысли. Я правильно понял то, что вы сейчас сказали? Вы хотите сделать Крепость неприступной изнутри?
– Именно так, дружище, именно так!
– Но зачем, черт побери? Кому это понадобилось? Ведь для того, чтобы не выпустить врага из Крепости, его надо туда впустить! А это невозможно, вы сами минуту назад с этим согласились!
– Я согласился с тем, что взять Крепость штурмом невозможно. Враг действительно не сможет силой зайти в Крепость. Но этого и не требуется. Мы сами его туда поместим. Точнее их, так как врагов у Эссентеррии хватает. А ваша задача, Бен, сделать так, чтобы у них не было ни малейшего шанса выбраться наружу.
– Ааа… Постойте, постойте, – до Бена стал доходить смысл сказанных Блойдом слов. И по мере осознания их сути лицо Торна багровело, наливаясь кровью. Он с негодованием швырнул недопитый бокал в стену. Осколки шрапнелью разлетелись по кабинету. Но комендант не обращал ни малейшего внимания ни на осколки, ни на темное пятно, оставшееся на стене от разбитого бокала. Он всем своим могучим телом навис над Блойдом, последними усилиями воли сдерживая праведный гнев.
– Вы решили сделать меня тюремщиком? Меня, старого солдата? Тюремщиком? Меня? По-вашему, я похож на сторожевого пса? Никогда, слышите меня, никогда свободный волк не уподобится цепной шавке, готовой лизать сапоги хозяина за обглоданную кость! Я воин! Слышите меня? Я воин, и я без промедления пожертвую своей жизнью для защиты своего Отечества! Но тюремщиком я не стану!
Гут выдержал натиск взбешенного коменданта. Ни один мускул не дрогнул на его лице, продолжавшем сохранять самое дружелюбное выражение, даже под градом летевших в него брызг и оскорблений. Блойд налил себе бренди, сделал глоток и медленно поднялся, глядя глаза в глаза тяжело дышавшему Торну. Улыбка все еще не покидала лица Гута, но она налилась свинцом, придав всему облику Вице-Канцлера стальную упругую мощь.
– Вы все сказали? А теперь сядьте, и послушайте меня, Бен! – тихо, но властно почти прошептал Блойд. – Сядьте!
Почувствовав эту рожденную внутренней скалистой силой властность, Бен Торн нехотя повиновался и опустился в свое кресло. Все двери души, которые он так неосмотрительно распахнул перед этим, первоначально расположившем его к себе человеком, захлопнулись. Но было поздно. Его внутренняя крепость пала под натиском Гута. Внешне сохраняя свою неприступность, изнутри она уже была занята неприятелем.
Блойд придвинул Торну чистый бокал и вылил в него остатки бренди из бутылки.
– Пейте, – твердо, но без вызова в голосе сказал Гут.
Бен нерешительно взял бокал и поднес его к своим губам.
– Вот и замечательно, – вдруг снова со всем благодушием, на которое только способен лучший друг, сказал Блойд. – Я очень понимаю ваши чувства, дорогой Бен. И я нисколько не сержусь на вас за эту минутную вспышку гнева. Признаться, я сам не знаю, как отреагировал бы, будь я на вашем месте. Но поверьте мне, все это оттого, что Вы не понимаете сути происходящего. Вы – солдат! Вы – лучший солдат Эссентеррии! И я первым брошу перчатку тому, кто скажет, что это не так. Место настоящего солдата на передовой. А передовая сегодня проходит здесь, в вашей Крепости. Посмотрите, на что вы тратите свою жизнь? Разве для этого вы были рождены? Неужели все, на что вы пригодны – это вливать в себя галлонами вонючее пойло, в перерывах заставляя солдат трамбовать плац своими сапогами?
Вице-Канцлер ненадолго умолк. Комендант не отвечал, он сидел насупившись и уперев тяжелый взгляд в пол. Но вопросы Блойда и не требовали ответа. Гут снова заговорил:
– Нет, Бен, не для этого бьется ваше благородное и отважное сердце. Всю свою жизнь вы положили на то, чтобы быть готовым в трудную для своей страны минуту встать грудью на ее защиту, не жалея ни сил, ни здоровья, ни самой жизни! Так вот, господин комендант, такая минута пришла! А вы? Вместо того, чтобы наконец выполнить свое предназначение, вы струсили! Нет, Бен, нет. Не перебивайте меня. Дайте мне закончить, – Блойд жестом руки остановил попытавшегося было вскочить со своего места Торна.
Комендант мог вынести все, что угодно, но только не обвинения в трусости. Но все же нечеловеческим усилием воли он остановил свой порыв и остался в своем кресле. Костяшки пальцев, сжимавших бокал, побелели от напряжения, ноздри его расширились как у загнанной лошади. Блойд тем временем продолжал:
– Мы с вами не зря заговорили о войне. Вы не хуже меня знаете обстоятельства последних лет. Вы знаете, до какой крайней черты был доведен народ Эссентеррии, как была истерзана, измучена и обессилена страна. Вы знаете, какой ценой мы освободили ее от этой заразы, от раковой опухоли старой власти. Они высосали всю кровь из Эссентеррии и продолжали бы обескровливать ее и дальше до тех пор, пока вовсе окончательно не уничтожили бы ее. Мы не дали им этого сделать. Но вы же должны понимать, что это только верхушка айсберга, что у дракона отрублена лишь одна из его многочисленных голов. Неужели вы думаете, что лишившись одной головы, это исчадие ада смирится, сдастся и покорно принесет на плаху все остальные? Вы же не наивный ребенок, Бен. Поверженный дракон жаждет реванша! Он спит и видит, как бы уничтожить впервые поставленную народом, справедливую и честную власть, уничтожить, смять, раскромсать, растянуть на куски Эссентеррию. И смею вас заверить, господин комендант, если ему это удастся, если только он вновь поднимет свои головы, проснутся и внешние враги. Эти стервятники не упустят случая урвать свой кусок от раздираемой на части Эссентеррии.
– У Эссентеррии достаточно сил, чтобы окоротить любого врага, – зло прервал собеседника Торн.
– Да, вы правы. Сегодня мы пока еще сильны. Лорд-Канцлер создал боеспособную армию, он и сам отважный и умелый воин, всей своей жизнью доказавший преданность родине. Народ любит и поддерживает его. Но наша страна сейчас как ваша Крепость, Бен. Пока ее нельзя взять силой извне. Но ее можно подточить изнутри. Слишком широко была раскинута паутина прошлой власти. Многие, очень многие ушли в тень, перекрасились, затаились до поры. Но даже там, в тени, они продолжают ее плести. И если не выкорчевать сейчас эту заразу, они снова окрепнут и задушат страну этой сетью. Предательство – вот сегодня наш главный враг! Многим мы наступили на горло. Стало слишком сложно обворовывать Эссентеррию и ее народ. А для некоторых это было единственным источником их благосостояния. Что греха таить, даже в нынешнем Высшем Совете еще есть такие люди. Как вы думаете, смогут они просто так проглотить свои обиды? А еще задайте себе вопрос, смогут ли внешние враги Эссентеррии отказать себе в соблазне воспользоваться расколом внутри страны? Страны, которую они мечтают сожрать? Ответ очевиден. Вы даже не представляете себе, Бен, какие интриги плетутся вокруг Лорда-Канцлера, какие заговоры зреют в этом гнилом болоте, сколько яда течет в жилах ненавистников. Я вам могу сказать одно, мой друг, если сейчас не вскрыть этот гнойник, не выскоблить его начисто, не выкалить железом, завтра он лопнет сам. Но тогда гнойная вонючая мерзость затопит всю нашу страну, каждый ее даже самый отдаленный уголок. Мы только-только избавились от всего этого. Люди впервые за долгие годы смогли вздохнуть свободно, они поверили в будущее, у них снова появилась надежда на лучшее. И если мы сейчас не устоим, если враги Канцлера, наши с вами враги, Бен, снова одержат верх, страна тоже не сможет выстоять. Она вновь будет разрываема на части изнутри, она снова покроется гнойными язвами. И тогда ее разлагающийся труп растерзают стервятники, слетевшиеся со всего света. Этого вы хотите для Эссентеррии? Не от этого ли вы клялись защищать ее до последней капли своей крови?
На минуту в кабинете воцарилась тишина. Блойд молчал. Торн пытался осмыслить услышанное. Наконец, Гут вновь обратился к опустившему голову коменданту.
– У нас слишком много врагов, Бен. Внутренних врагов. И мы непростительно долго тянем с тем, чтобы раз и навсегда покончить с любыми посягательствами на нашу страну. Эссентеррию надо спасать. Еще немного промедления, и сделать это будет намного сложнее. А может даже и невозможно. И ваша Крепость, Торн, это единственное надежное место, в котором могут быть запечатаны разносчики заразы. Вы здесь, на Острове даже не представляете, насколько все прогнило на Большой земле. За деньги можно купить и продать все и всех. Вопрос только в цене. Если вы богаты, то для вас не существует ни суда, ни закона, ни тюремных стен. И на то, чтобы это победить, чтобы вернуть людей в их нормальное, неизвращенное состояние, нужно время. Нужно много времени, возможно, несколько поколений. Сейчас у нас этого времени нет. Сейчас наша задача – очистить страну от мрази, возомнившей себя ее хозяевами. У нас нет иллюзий на этот счет. Мы понимаем, насколько могущественны и влиятельны некоторые из них. И мы понимаем, что ни одна из стен ни одной из эссентеррийских тюрем не удержат их надолго. Ни одна, кроме стен вашей Крепости. Сама Крепость всей своей неприступностью должна отбить у их сторонников всяческое желание даже помышлять о попытках освобождения преступников извне. Но наши враги богаты. Порой очень богаты. И их деньги гораздо опаснее их подельников. Они могут открыть любые двери изнутри. Вот почему, Бен, нам так важно, чтобы именно вы стали надежной защитой Эссентеррии от ее злейших врагов. Поймите, что Крепость должна стать не просто тюрьмой, она должна стать надежным оплотом Эссентеррии. А без вас, без коменданта Бена Торна, Крепость уже не будет той самой Крепостью. А теперь скажите мне начистоту, сможете ли вы спокойно спать, зная, что отказались от исполнения своего воинского долга? Стать щитом для своей страны – разве не в этом ваше призвание? Разве не к этому вы готовили себя и своих людей все эти годы?
Бен надолго задумался. По его грубому, будто вытесанному топором лицу тяжело было понять, убедили ли его слова Вице-Канцлера, или он просто подальше спрятал все свои чувства, окончательно овладев собой.
– Хорошо, – наконец промолвил он, тяжело вздохнув и не смотря на собеседника. – Ваши слова не вполне убедили меня, господин Гут. Знайте, что я до сих пор считаю для себя постыдной роль тюремщика. Но если долг вынуждает меня поступиться своей гордостью и своей честью, я сделаю это. Не ради вас или Лорда-Канцлера. Я сделаю это для своей Родины, как бы пафосно это ни звучало. Вы можете быть уверены, что здесь враги Эссентеррии будут под надежной охраной и никакие богатства мира не откроют им ворота Крепости изнутри… И еще, – Торн сделал небольшую паузу, обдумывая то, что собирался произнести. – Еще мне очень жаль, что я поторопился назвать вас своим другом, господин Гут. Возможно, вы действительно достойный человек и при других обстоятельствах мы непременно смогли бы стать добрыми друзьями… Но теперь вы навсегда останетесь для меня человеком, убившим во мне воина и сделавшим меня тюремщиком… Завтра утром начнем обустройство Крепости. А пока позвольте откланяться. Доброй ночи!
И Бен, не дожидаясь ответа, покинул кабинет.
Глава 6. Крепость готовится к новой миссии.
На утро следующего дня началось превращение самого совершенного военного оборонительного сооружения в самую совершенную тюрьму. Заняло это несколько больше времени, чем предполагалось изначально. Восемь долгих месяцев Гут и Торн перекраивали, перестраивали, переоборудовали, переоснащали и совершали множество прочих пере-. Казармы гарнизона были перенесены во внутренний административный корпус. Их место заняли камеры для будущих арестантов. Оборудовали под камеры и большую часть помещений, располагавшихся во внешней крепостной стене. Был существенно уменьшен запас боеприпасов. Освободившиеся пороховые склады были частично отданы под продовольствие – узников хоть и скудно, но кормить все же было необходимо. Там же разместился и склад для хранения арестантской одежды и прочих мелочей.
Два небольших помещения, в которых раньше хранились запалы и пушечные ядра, были переоборудованы под карцеры. Собственно, особых работ для этого производить не пришлось. Оба помещения были «глухими». Они замыкали собой с противоположных сторон коридор складского блока. В самих карцерах, как и во всем блоке, полностью отсутствовали окна. Ни один луч света не тревожил царившую там кромешную тьму. Лишь изредка неуверенный и робкий дрожащий свет факела освещал холодные стены и низкие своды. Но никогда не задерживался он здесь надолго. Спустившиеся за какой-нибудь надобностью в складской блок солдаты спешили поскорее покинуть это мрачное место. Видимо, самой человеческой природе претит тьма. Скорее, даже не просто тьма как таковая, а тьма как отсутствие света. К свету тянется все живое на этой земле. И человек – не исключение. Лиши его света, и все внутренние ориентиры, все, к чему стремится человеческое естество, вдруг исчезает. Потерявшаяся душа начинает трепыхаться, метаться, биться в агонии. Может, в этом и есть причина такого естественного для человека страха перед темнотой. Страха дикого, почти животного. Как бы то ни было, спускаясь в складской блок, любой, даже самый смелый человек, предпочитал как можно скорее завершить свои дела и выбраться наружу. Комфортно там ощущали себя только съестные припасы. Холодно и темно. Темно и холодно. Как раз то, что нужно, чтобы сохранять их свежесть как можно дольше. И как раз то, что нужно для усмирения взбунтовавшихся и провинившихся арестантов.
Само переоборудование помещений под карцеры заключалось лишь в обшивке дверей металлом и установке надежных внешних запоров. Но даже это вызвало негодование коменданта. Сам факт наличия подобного рода помещений Бен считал бесчеловечным. Но Блойд был непреклонен, и Торну пришлось в очередной раз смириться.
– Как еще вы планируете поддерживать порядок и подчинение среди заключенных? Или вы думаете, что к вам будут поступать одни смиренные овечки? – урезонивал Гут коменданта. – В конечном итоге, вам и только вам придется решать, кого, когда, за что и на какой срок отправлять в карцер. Большинству из нас достаточно было бы и получаса в этой адской тьме, чтобы и думать перестать о неповиновении. А не хотите, так можете вообще ими не пользоваться. Дело Ваше. Но не предусмотреть для Вас такой возможности я не могу.
И карцеры в Крепости появились. Это еще больше осложнило отношения Блойда и Бена, которые во все продолжение работ по переустройству Крепости и без того поддерживали исключительно деловые отношения, стараясь не попадаться без надобности друг другу на глаза. После оборудования карцеров они и вовсе практически перестали разговаривать.
Лишь однажды между ними произошла еще одна короткая стычка.
– Нам не хватает помещений для камер. Нам нужно еще сократить склады боеприпасов, господин Торн.
– Еще сократить? Черт возьми, мы и так вчетверо уменьшили количество орудий, мы заняли этими дурацкими камерами все боевые проходы в стенах Крепости. У нас нет действующих бойниц, у нас нет нормальных коммуникаций и проходов для солдат гарнизона. Теперь Вы еще хотите лишить меня пороха и снарядов? Как вы себе представляете оборону Крепости? Скажите сразу, Блойд, вы хотите сдать Крепость? Вы же не бродяг и не рыночных воришек собираетесь здесь держать! Вы мне все уши прожужжали про их могущество, влияние, деньги. Вы там что-то даже про драконьи головы говорили. Вы думаете, их не попробуют отсюда вытащить? Вам хорошо, вы будете нежиться в своем столичном дворце. А что прикажете делать нам? Пугать противника голыми задницами? Первая же попытка штурма, будь она организована с умом и подкреплена десятком кораблей с хорошо обученной командой, увенчается успехом. Мы не успеем даже оповестить Большую землю об осаде, прежде чем из наших пороховых складов, на радость этим ублюдкам, выкатят последнюю бочку, не говоря уже о том, чтобы продержаться до прихода подкрепления.
– Возможно, вы и не успеете дождаться подкрепления. Но это вам и не понадобится. Единственное, что вам нужно будет сделать, просто выполнить приказ.
– Какой еще, к чертям собачьим, приказ?
Вице-Канцлер молча вынул из внутреннего кармана запечатанный пакет и протянул его коменданту. Торн нерешительно принял его и сорвал печать. Прочитанное заставило Бена Торна содрогнуться. Лицо его побелело и стало похоже на мятое, плохо выстиранное полотно. Затем по полотну побежали багровые пятна. Глаза налились кровью, руки сжались в кулаки. С минуту в нем продолжалась молчаливая, но напряженная внутренняя борьба, исход которой трудно было предугадать. На мгновение Блойду показалось, что вот сейчас жесткие корявые пальцы Торна вцепятся в его глотку и не отпустят, пока посиневший язык не вывалится из пенного рта, и глаза не выкатятся из орбит. Он невольно сделал шаг назад, готовясь к обороне. Лицо его при этом сохраняло полнейшую внешнюю невозмутимость.
Но Бен вдруг как-то весь обмяк, руки его безвольно опустились, плечи повисли. Казалось, что в нем вдруг лопнула какая-то стальная струна, на которой крепился весь его могучий скелет, отчего Торн весь вдруг как-то осунулся и обесформел.
– Вы чудовище, Блойд. Вы и ваш Канцлер, – выдавил из себя Бен.
– Отнюдь. Я очень надеюсь, что вам не придется исполнять этот приказ. Более того, я даю вам слово, что приложу все усилия, чтобы о приказе Канцлера, – незамедлительно казнить всех узников при наличии явной угрозы штурма Крепости или любой другой попытки их силового освобождения, – стало известно всем, кто хотя бы даже теоретически мог бы такую попытку предпринять. Поверьте мне, Торн, эта бумага, – Блойд указал на сжатый в кулаке коменданта лист, – защитит вашу Крепость лучше, чем сотня самых лучших пушек. Какой смысл ее штурмовать, если к концу штурма в ней просто некого будет освобождать? Кстати, о трупах… Нам с вами нужно решить, что делать с трупами.
– С какими еще, к чертям, трупами? – в голосе Торна уже не было ничего, кроме обреченности.
– Я уже говорил вам, Бен, вы слишком часто поминаете черта. Не надо, не искушайте судьбу. Если часто кого-то звать, он ведь может и откликнуться.
– Идите к черту, Блойд! Вы не ответили, о каких трупах идет речь?
– Подумайте сами, ведь Крепость – не курорт и не грязелечебница. Хотя, как раз грязи здесь будет предостаточно. Суровые условия, не самое лучшее питание, отсутствие нормального лекаря. Ваш гарнизонный врач не в счет. Он годен лишь на то, чтобы промывать желудки, да рвать клещами гнилые зубы. Еще прикладывать вам с похмелья примочки на лоб. Вот все, на что он способен. А наши, точнее, ваши будущие подопечные – преимущественно народ изнеженный и избалованный. Многие из них не смогут вынести тяжестей неволи. К тому же вполне вероятно, что некоторым из узников честным и беспристрастным судом может быть вынесен и смертный приговор. О том, где его приводить в исполнение, нам тоже надо позаботиться заблаговременно.
– Вам мало того, что вы сделали меня тюремщиком? Теперь вы еще хотите, чтобы я стал палачом и убийцей? – Бен был уже не способен на вспышки ярости. В вопросе прозвучала все та же безысходность и отрешенность.
– Вы остаетесь солдатом, Бен! Вас никто не заставляет убивать невинных и беззащитных жертв. Это враги, посягнувшие на нашу с вами Родину, на Эссентеррию! Они совершили самый страшный грех – предали свою страну. Они предали вас, Бен, меня, весь наш народ! И если суд докажет их вину, ТОЛЬКО если суд докажет их вину, то смерть для них станет лучшим исходом! Возможно, только так они смогут искупить свое преступление здесь, на земле, и избежать вечных мук в жизни иной. По крайней мере, так многие считают. В общем, вы умный человек, комендант Торн, вы не сможете этого не понять. Может, не сейчас, а чуть позже, но вы непременно поймете… Но хватит лирических отступлений. Что мы будем делать с трупами?
– На острове нет кладбища. Крепость строилась, чтобы защищать жизнь, а не лишать ее! За всю историю здесь не умер ни один солдат. Все они почили в своих постелях на Большой земле.
– Тем сложнее наша задача. Пожалуй, хоронить умерших на острове у нас не получится. Здесь кругом голимые скалы, нет ни пяди мягкой земли…
– Расстреливать внутри Крепости я тоже не дам, – решительно сказал Торн. – Ни одна стена не будет испачкана кровью. Пусть даже и преступной.
– Но ведь Крепость занимает весь остров. За ее стенами просто нет места для этих целей.
– Послушайте, господин Вице-канцлер, вы и так сломали во мне все, что могли сломать. Вам этого мало? Если я сказал, что на стенах Крепости не будет крови, значит ее не будет! Или вам сначала надо будет решать, что делать с моим трупом. Не нравится – ищите себе другого цепного пса, более покладистого. А у меня нет желания и дальше вилять хвостом и высунув язык таскать вам брошенные палки.
– Хорошо, Бен. Я вас услышал. Я думаю, мы найдем решение.
И решение было найдено. На самом верхнем ярусе восточной башни одна из бойниц, обращенных к морю, была расширена до такой степени, что превратилась в довольно широкий проход, куда свободно могли пройти два человека одновременно. Проходить, правда, было некуда. Дверь вела в никуда. Могло показаться, что в башне сделали выход на балкон, а сам балкон пристроить забыли. Вместо него была пропасть с узкой, не больше двух метров шириной полоской скал внизу, резко обрывавшихся и отвесно уходивших в море.
Вместо балкона с внешней стороны к выходу пристроили деревянный помост в несколько метров длиной. Он крепился на мощные наклонные балки, словно выросшие из стены уровнем ниже и упиравшиеся в помост где-то ближе к его середине. Со стороны это выглядело так, будто башня вытянула руку, указывая куда-то вдаль на восток.
Предназначение этого помоста было одно – он должен был стать местом, с которого почившим в Крепости узникам предстояло отправляться в свой последний путь. Морской пучине суждено было принять в свои холодные объятия бренные тела невольников и навсегда упокоить их в своих глубинах.
Здесь же предполагалось приводить в исполнение смертные приговоры.
Идея с помостом, предложенная Блойдом, была со скрипом в сердце принята Торном. Комендант же и определил ему быть на восточной башне. Сложно сказать, что здесь сыграло решающую роль. Возможно то, что восточная башня, имевшая когда-то в своем основании большой оружейный склад, была оборудована канатным подъемником для доставки боеприпасов на верхние ярусы. Этот подъемник мог быть использован для облегчения доставки тел к помосту. А может быть, просто комендант Торн где-то в глубине души был неисправимым романтиком. «Уж если тебе суждено получить пулю в затылок, – рассуждал Бен, – так уж лучше пусть твои глаза в этот миг наслаждаются рождением нового дня».
Вид с помоста в утренние рассветные часы был действительно восхитительным. Стоящему у выхода из башни чудилось, будто помост не кончается внезапно в унылой пустоте над морем, а уходит прямо в небо, в розовую рассветную даль. Чуть позже это место, где одинаково чудовищным образом суждено будет оборваться сотням и тысячам таких разных человеческих судеб, с чьей-то легкой руки станут называть не иначе как «Место, где встречают рассвет», а выражение «Ушел встречать рассвет» станет означать, что приговор приведен в исполнение. Выбирать для этого станут исключительно ранние рассветные часы. Видимо, тоже из романтизма.
Свой последний день в Крепости перед отплытием на Большую землю Блойд тоже встретил на помосте. Весь острог еще спал. По сути, он еще и не стал острогом, а только готовился к этому. Будь Крепость живым организмом, она бы, несомненно, тоже не спала эту ночь. Она бы непременно испытывала трепет от предстоящей новой для себя роли, трепет невесты накануне свадьбы или юноши перед началом ритуала инициации. Что готовит эта новая, неизвестная пока еще жизнь? Но Крепость – это всего лишь камни, сложенные определенным образом в стены. А у стен, как известно, нет души. Уши есть, а души нет. А значит, ей не свойственны ни волнения, ни переживания, которые способны лишить сна и покоя обычного человека из крови и плоти.
Конечно, служившие здесь люди, составляющие с Крепостью единое целое, не могли похвастаться ни душевным спокойствием, ни невозмутимостью. Пока шел процесс обустройства, гарнизон помаленьку свыкался с предстоящими изменениями. Но все же они пока представлялись несколько смутными, подернутыми дымкой повседневных забот и суетных дел. Но вот наконец-то накануне вечером Гут и Торн собрали весь гарнизон на плацу и торжественно объявили об окончании работ. Крепость была готова принять первых своих постояльцев.
Кем они будут? Сколько их поступит с первым кораблем? Этого не знали пока ни комендант, ни Вице-Канцлер. Это было неизвестно никому. Но было понятно одно – это обязательно произойдет, и видимо, уже совсем скоро.
От переживаний прошедшего дня, а еще больше из-за размышлений о том, с чем предстоит столкнуться на Большой земле, Блойд долго не мог заснуть. Нет, он не думал ни о чем конкретно, и спроси его в эти минуты о предмете его размышлений, Блойд вряд ли смог бы ответить что-нибудь более или менее определенное. То, что мешало ему погрузиться в сон, дарующий отдых душе и телу, было даже не размышлениями, а скорее потоком чувств, эмоций, ощущений и предчувствий, которые не выразить словами. Так часто бывает, когда слова бессильны в выражении наших истинных переживаний. Мы пытаемся впихнуть их в узкие и ограниченные словесные рамки, невольно отсекая от них все самое сокровенное и самое важное. Как раз то, что не влезает, выпирает наружу… Музыка. Вот единственное из средств выражения, дарованных человеку, чтобы разорвать эти узкие, давящие и лишающие истинного смысла словесные рамки. Именно дарованных человеку, а не созданных им самим, ибо музыка воистину есть дар свыше. Вот и сейчас то, что происходило с Блойдом, было даже не мыслями, а просто движениями души. Будто невидимая рука виртуозного маэстро касалась тончайших ее струн, рождая в ней музыку. Разную, непонятную – то слегка печальную, то выраженно трагичную, то покрытую легким кружевом светлой грусти. Иногда рождалось нечто, напоминающее надежду, даже не саму надежду, а ее далекое предвкушение, предожидание надежды. Все это менялось, перерождалось друг в друга, замолкало и вновь рождалось с новой силой. И все это не давало уснуть.
Вконец отчаявшись поймать ускользающий сон, Блойд поднялся с постели. Почему-то он вдруг подумал о Торне. Ему стало жалко старого коменданта. В душе родилось безотчетное чувство вины перед этим несчастным человеком. А еще ощущение совершаемой им непоправимой ошибки. В чем, собственно, была его, Блойда, вина? И в чем заключалась эта ошибка? Этого он для себя однозначно сформулировать не смог. Но от этого ощущение не исчезало и не становилось слабее.
Гут выглянул в окно. Где-то на востоке начало угадываться робкое несмелое свечение. Это еще не был рассвет. Темное ночное небо продолжало властвовать над спящей землей. Лишь узкая, едва различимая полоска у самого горизонта потихоньку стала набирать синеву. Блойд оделся и, повинуясь какому-то внутреннему влечению, направился к восточной башне. Он осторожно поднялся на верхний уровень и встал у выхода на помост.
Шаг – и вот он уже стоит на свежевыструганных досках, источающих ни с чем не сравнимый аромат. Так может пахнуть только дерево, к которому прикоснулись человеческие руки. Блойд глубоко вдохнул, втягивая ноздрями этот запах. «Странно, – подумалось вдруг ему, – ведь так пахнет, по сути, мертвое дерево. Живой лес так не пахнет. Там много своих, живых запахов. Но они другие. Запах хвои, запах цветущей липы… Дерево растет, меняется, каждый год встречает весну набухшими почками и зеленью первой нежной листвы. И у них свой запах, и он тоже другой. Но рано или поздно дерево умирает. И странное дело, умершее в лесу дерево пахнет по-другому. Мертвые корни не питают могучий ствол живительными соками земли. Тогда дерево начинает поддаваться тлению. Тлен и гниль – вот запах умершего в лесу дерева.
Но чтобы пахнуть вот так, как пахнет этот настил под ногами, дерево должно не просто умереть. Его должен убить человек. Срубить, как палач срубает голову на плахе, распустить его на доски. Искромсать его тело стальным инструментом, придавая нужную ему форму. И тогда умершее дерево будто рождается заново, приобретает в руках человека новую жизнь. Может быть, это запах не смерти, но запах новой жизни, запах второго рождения, перерождения из творения природы в творение рук человеческих? Интересно, ведь Деспол все свое детство провел среди таких запахов… Думал ли он когда-нибудь о чем-нибудь подобном? Скорее всего нет. Вряд ли он вообще способен задумываться о такой ерунде».
Еще шаг. Блойд опустил глаза и попытался разглядеть сквозь ночную тьму то место, где скалистый берег встречает морскую волну. Было тихо. Море, устав от волнений и вечного беспокойства, тихо спало, стараясь не тревожить отражения ночных светил на своей темной и гладкой коже. Лишь тихий-тихий, едва доносившийся снизу плеск напоминал о том, что прямо под ним сошлись две противоположные стихии. Сошлись не в яростном и непримиримом противостоянии, рождающем мириады брызг и хлопьев грязно-белой морской пены, как это бывает в моменты бурь и штормов. Сошлись по-другому, как любовники, нежно ласкающие друг друга под покровом ночи.
Еще пара шагов. И вот, берег остался позади. Сейчас под ним только море. Бескрайнее море под бескрайним небом. А прямо перед ним – рождение нового дня. Ночная тьма нехотя откатывалась на запад, теряя свою власть над миром. Небосвод на востоке стал светлеть, обретая новые краски, заливая высь синевой, а горизонт всеми оттенками розового, красного и золотого. Вместе с небом стало оживать и море. Вот над морской гладью там, далеко впереди, где море встречается с небом, появился самый краешек солнечного диска, и от него прямо к Блойду, к самым его ногам вдруг побежала яркая светящаяся дорожка. Свежий морской воздух наполнил его легкие, кружа голову, придавая всему телу неимоверную легкость и невесомость. Блойд вдруг почувствовал нестерпимое желание ступить на эту солнечную дорожку, оставить за спиной все – и Крепость, и Горсемхолл со всей его мышиной возней и алчными людишками, все, что его так тяготит, прижимает к земле и давит, давит, давит… Вот оно, настоящее. Только он, море, небо и эта солнечная тропинка. Безграничная свобода до слез на щеках, до трепета каждой клеточки его существа. Еще шажок, и вот оно – место, где кончается помост и начинается дорога к Солнцу.
– Волшебно, не правда ли?
Голос Торна, прозвучавший как будто из другого мира, заставил Блойда вздрогнуть. Завладевшая им иллюзия свободы вмиг безжалостно улетучилась, оставив после себя такую знакомую для Гута тяжесть. Блойд обернулся и увидел облокотившегося об арку входа коменданта. Скрещенные на груди руки и устремленные вдаль глаза. Что-то новое в облике коменданта почудилось Блойду. Он даже не сразу понял, что именно. Только спустя несколько мгновений Гут заметил, как рассветное небо отразилось в глазах Бена и покатилось вниз, оставляя на его лице мокрую соленую бороздку. Он вдруг оказался живым. Живым и настоящим. Способным отражать небо на своих небритых щеках.
Блойд снова повернулся к восходящему Солнцу, с трудом усмиряя подкативший к горлу ком.
– Вы правы, Бен. вы чертовски правы! Это лучшее место, чтобы уйти… Только так и стоит умирать… Только так, встречая рассвет!
Глава 7. «Конер, черт возьми»!
Канцлерский срок Лорда Чизена Вьера подходил к концу. Эссентеррия прожила первые шесть с половиной лет без Короля спокойно, в чем многие видели бесспорную заслугу первого Канцлера. За это время мало что изменилось.
Да, ежегодные щедрые пасхальные пожертвования, коими славился Тин Рольд, ушли в прошлое. Славная это была традиция! Раз в год, в преддверии празднования Пасхи, Рольд проводил исчисление королевской казны, которая пополнялась за счет многочисленных, принадлежавших Династии, мануфактур, шахт, рудников, лесных и сельских угодий, а также за счет налогов, собираемых с населения. После чего он определял, какая часть казны подлежит раздаче в качестве пасхального пожертвования. Надо сказать, что это была очень значительная ее часть. Кому предназначались эти пожертвования? Да каждому эссентеррийцу. Всем без исключения. Поровну. Без оглядки на пол, возраст, чины и достоинства. Просто поровну. Для многих сумма получаемого пасхального пожертвования в разы превышала сумму уплаченных в казну налогов! Надо ли говорить, что традиция эта укрепила и без того высокий авторитет Короля в народе. Да что уж там, она вызвала искреннюю любовь и уважение подданных к своему правителю.
Со смертью Тина Рольда умерла и традиция пасхальных пожертвований. Это было досадно, но в основе своей эссентеррийцы приняли это как должное. В конечном итоге, ведь не было же такой традиции до Тина Рольда, почему она должна продолжаться после него? Мало кто воспринимал ее как государственную систему. Скорее, пожертвования были проявлением личной щедрости последнего из Рольдов, выражением его высоких нравственных человеческих качеств и неподдельной любви к своему народу. Король мог позволить себе любить свой народ. Но представить себе, что любить может государственная система, которую олицетворял Совет Лордов, согласитесь, невозможно. Ведь система – это пусть и хорошо отлаженный, но все же механизм. А механизм, даже самый хороший, даже самый совершенный, не способен на любовь. Потому эссентеррийцы и не ожидали от новых правителей проявлений любви. Первый Канцлер не стал обманывать ожиданий соотечественников и прекратил эту славную традицию. Она навсегда ушла в прошлое.
Но во всем остальном жизнь шла своим обычным чередом и мало чем отличалась от жизни при Короле. Шла все пять лет, пока Лорд Чизен Вьер занимал должность первого в истории Эссентеррии Канцлера. Но срок его подошел к концу. Совет выразил свою искреннюю признательность Лорду Вьеру за труды на благо Эссентеррии и большинством голосов выбрал нового Канцлера.
Не сказать, чтобы большинство это было абсолютным. Голоса разделились примерно поровну между двумя кандидатами – Конером Термзом и Натаном Ширлом.
Семейства Термзов и Ширлов были извечными соперниками в споре за первенство. Везде и во всем! Без исключений! Они соперничали за звание богатейшей фамилии Эссентеррии, влиятельнейшей фамилии Эссентеррии, знатнейшей фамилии Эссентеррии… И по каждому пунктику они, как говорится, «дышали друг другу в затылок», попеременно, но ненадолго овладевая пальмой первенства. Возможно, они давно бы уже перешли в открытую конфронтацию, но вынуждены были сохранять внешнее взаимное расположение и соблюдать нормы приличия, поскольку, знаете ли, соперничества за звание благороднейшей и почтеннейшей фамилии Эссентеррии тоже никто не отменял. А может ли благороднейшая фамилия королевства позволить себе хоть малейшее проявление неблагородства по отношению к оппоненту? Разумеется, нет! Потому при каждой встрече Термзам и Ширлами приходилось подчеркнуто вежливо и любезно лобызать друг друга, пряча свои раздваивающиеся язычки и сглатывая весь обильно выделяющийся при этом яд, отчего оба испытывали жуткие приступы изжоги.
Оба семейства пользовались серьезным влиянием в Совете Лордов. Де юре все члены Совета были равны в своем достоинстве и в своих правах. Но это лишь номинально. Де факто балом правили Ширлы и Термзы. Если по какому-нибудь вопросу мнение Конера Термза и Натана Ширла сходились, что бывало крайне нечасто, то можно было быть уверенным, что решение Совета будет единогласным. Если же мнения двух этих почтеннейших Лордов разделялись, разделялось и мнение Совета. Причем и тот, и другой имели примерно равное количество сторонников и противников. Решение, как правило, в таких случаях принималось с перевесом в один-два голоса.
Принадлежали обычно эти робкие и неуверенные, но подчас решающие голоса либо Робу Парну, либо Хербу Тулону, либо Трезу Беглсу. Все трое – Парны, Тулоны и Беглсы, как и остальные Лорды Совета, были потомками удельных князей, но с течением времени значительно утратили свое состояние и былое влияние. Ни Роб, ни Херб никогда не имели жесткой позиции ни по одному вопросу. Они вообще не имели никакой своей позиции, в отличие от Треза, который, как это принято говорить, был «себе на уме». Но поскольку ум этот был довольно специфичен и большую часть времени находился под влиянием винных паров, всем окружающим мыслительные процессы Треза Беглса казались более чем странными, что не мешало им, однако, время от времени каким-то чудесным образом пересекаться с позицией то Ширла, то Термза. Всё это не исключало для обоих возможности «завербовать» Лорда Беглса в лагерь своих сторонников, как, впрочем, и Парна с Тулоном.
То, в чью сторону повернется переменчивая благосклонность этой непредсказуемой троицы, зависело от множества факторов: от того, с кем сейчас велись их дела, с кем предполагались сделки, от того, чья сторона сулила больше выгод и преимуществ, от состояния здоровья, от настроения, от погоды, от урожая злаковых, от направления ветра, от удоя скота, от удачи в карты или от того, какой стороной выпадет подброшенная монета. В случае с Беглсом к факторам неопределенности добавлялось еще качество и количество выпитого накануне. А поскольку и то, и другое было крайне вариативно, то и прогнозировать его влияние не брался никто. Совокупность же всех факторов придавала любым прогнозам и предположениям характер гадания на кофейной гуще. Хотя в случае с гаданием все же несколько больше определенности.
Понимая это, и Термз, и Ширл предпочитали не полагаться на слепую удачу, а предпринимали все возможное, чтобы свести неопределенность к минимуму и заблаговременно склонить каждого из этой аморфной тройки на свою сторону. Когда на кону стояли действительно важные решения, со стороны могло показаться, что Термзы и Ширлы соревнуются еще и за титул самой щедрой фамилии Эссентеррии. Конечно, чем-чем, а уж щедростью эти скряги никогда не отличались. Но когда дело того стоило, Термзы и Ширлы не скупились. Разумеется, это были рискованные вложения. Парн, Тулон и Беглс с готовностью принимали щедроты и от Конера, и от Натана, не обещая ничего конкретного ни тому, ни другому. И дело было даже не в беспринципной хитрости или коварстве. Просто они действительно до самого момента голосования не знали, как все повернется и в каком ухе в этот момент зачешется.
Пять лет назад выборы первого Канцлера проходили куда проще. В соседних палатах остывало тело «счастливчика» – несостоявшегося Короля Дауса Наслера. Как мы помним, имя виновника столь скоропалительного завершения «Эпохи Наслеров» так и не стало достоянием истории. По большому секрету, потому и не стало, что имен этих было сразу несколько. Любознательный исследователь без труда смог бы отыскать в праздничном кубке Дауса, поднесенного в честь его избрания Королем, не менее пяти-шести образцов изысканнейших ядов с разных уголков планеты. Так сказать, подарок знатнейших семей Эссентеррии своему новому правителю. Конер Термз догадывался, что его вклад в кубок старого друга Дауса был не единственным. То же предполагал и Натан Ширл. Остальные три-четыре отравителя были просто уверены, что Ширлы и Термзы всенепременно что-нибудь эдакое да выкинут, но решили для подстраховки тоже сделать свой небольшой вклад.
Как бы то ни было, в тот момент ни Натан, ни Конер не горели желанием первыми вступить на должность Лорда-Канцлера. Во-первых, хоть все и понимают, что Канцлер – не Король и выбирается лишь на ограниченное время, но никому не хочется, чтобы это время было слишком ограниченным и заканчивалось столь же скоропалительно. Перспектива разделить судьбу Наслера и сократить время своего пребывания в этом бренном мире не улыбалось никому. Во-вторых, быть Канцлером и быть Королем – это совсем не одно и то же. Канцлер – лишь ломовая лошадь, тянущая повозку туда, куда укажет Совет Лордов. Влияния в Совете у обоих и без того было предостаточно, а взваливать на шею дополнительное ярмо – это уже совсем ни к чему. И, наконец, в-третьих – Эссентеррия никогда не жила без Короля. Последнюю тысячу лет уж точно. Кто знает, как примет такое решение народ? Где гарантия, что новоиспеченного Канцлера не поднимут на вилы только из-за того, что он не Рольд?
В общем, когда достопочтенным Лордам было предложено высказываться относительно кандидатур на должность первого Канцлера, самовыдвиженцев не нашлось. Тогда слово взял Конер Термз и предложил кандидатуру Лорда Чизена Вьера.
О, да! Это было попадание «в яблочко». Фамилия Вьеров принадлежала к старинному эссентеррийскому роду. Вьеры веками преданно служили Династии. Они были не настолько богаты, чтобы соревноваться с Ширлами или Термзами, но достаточно состоятельными, чтобы не зависеть ни от тех, ни от других. Чизен Вьер мог принять в спорах как сторону Ширлов, так и сторону Термзов. А мог встать поперек мнения и тех и других. Но в отличие от троицы слизняков, о которой мы говорили чуть выше, у Чизена это не было проявлением непостоянства или слабохарактерности. Скорее наоборот. У Вьера было свое мнение обо всем. И если оно совпадало с мнением Лорда Ширла, он поддерживал Ширла, а если с мнением Лорда Термза – то, соответственно, Термза. Позиция Вьера неизменно была неподкупна, но также неизменно она была и предсказуема. Вообще надо сказать, что Чизен вызывал симпатии у всех Лордов Совета. Он был прям и честен в суждениях, независим во взглядах и при этом, как всем казалось, абсолютно не способен на предательство и закулисные интриги. Врожденная аристократичность позволяла ему легко и непринужденно находить общий язык и поддерживать хорошие взаимоотношения с каждым членом Совета, даже если те на дух друг друга не переносили.
– Чизен Вьер! Я думаю, что взять на себя столь сложную и почетную миссию должен человек, являющийся для нас всех образцом порядочности, благородства и чести. И это – Лорд Чизен Вьер! – Конер Термз сел, закончив свою предельно короткую и столь же предельно ясную для всех речь.
Сторонники Термза одобрительно закивали. Это было не сложно, поскольку решение пришлось им по душе. Остальные члены Совета устремили выжидающие взгляды на Ширла. Как и Конер, Натан не горел желанием сесть в кресло Канцлера. Другое дело Чизен. Он умен, он предсказуем, он чужд коварству и интригам. Ни для кого не секрет, что он приятельствовал с Тином Рольдом – последним Королем Эссентеррии. И, что важно, это знал и народ, любовь которого к Королю в некотором роде распространялась и на его ближайшее окружение. Да, пожалуй, Вьер станет последним из Лордов Совета, кого народ захочет поднять на вилы. Выбор Чизена должен найти искреннюю поддержку в массах, что убережет страну от революций и протестов.
И что еще очень важно, во многом благодаря советам Чизена Вьера Тин Рольд смог выстроить систему баланса всех представителей эссентеррийской элиты. Без сомнения, Чизен постарается этот баланс сохранить. И пусть на него сложно будет влиять и почти невозможно будет добиться каких-то особых привилегий или выгод для себя, но это также означает и то, что никаких особых привилегий не добиться и Термзам. А это уже совсем неплохо в нынешней то ситуации. Поразмышляв подобным образом, Лорд Натан Ширл заключил:
– Я думаю, Лорд Термз прав как никогда. Чизен Вьер – это лучший выбор для всех нас. С этим трудно не согласиться. Не правда ли, господа?
И Натан Ширл обвел многозначительным взглядом своих сторонников в Совете. Стоит ли говорить, что после этого выборы первого в истории Эссентеррии Лорда-Канцлера завершились единогласно.
Теперь, спустя пять лет, выборы приемника Чизена Вьера носили уже совсем другой характер. Все возможные негативные стороны от поста Канцлера, которых опасались ранее потенциальные претенденты, либо вовсе сошли на нет, либо утратили свою остроту. Положительные моменты, напротив, стали более очевидны и привлекательны. За прошедшие пять лет эссентеррийцы свыклись с новым укладом. Он не вызывал в них протестных настроений и острого желания перемен. Новый Канцлер мог не опасаться народных бунтов и восстаний.
В то же время, благодаря высокому уровню доверия к Чизену Вьеру, полномочия Канцлера были существенно расширены, а контроль со стороны Совета Лордов столь же существенно ослаблен. Совет фактически превратился в номинальный орган. По крайней мере, в вопросах оперативного управления Эссентеррией. Разумеется, Совет при желании мог ограничить Канцлера в решениях и даже прекратить его полномочия досрочно. Но если Лорд-Канцлер, помимо всего прочего, будет иметь гарантированную поддержку большинства, то возможности его становятся почти безграничными.
Одним словом, ко вторым выборам и Термз, и Ширл подошли с четким намерением лично сменить Чизена Вьера на его почетном посту. Щедрость обеих фамилий при подготовке к голосованию не знала границ. Вечно сомневающаяся троица Роб Парн, Херб Тулон и Трез Беглс в короткое время удвоила, а то и утроила свои состояния. Не сказать, что это хоть как-нибудь уменьшило их сомнения, но не предпринять попыток задобрить членов Совета в преддверии выборов оба претендента, само собой, не могли.
Лорд Парн, принимая тайные подношения от Термза, заговорщицки подмигивал ему правым глазом. Мол: «Я все понимаю и сделаю все, что смогу!». Ширлу он не менее многозначительно подмигивал левым глазом, пряча в сундучок только что полученное от того золото и всем своим видом говоря: «Вы можете на меня положиться, Лорд Ширл!».
Лорд Тулон не подмигивал. Он, скромно принимая мзду, опускал стыдливые глаза и бормотал что-то вроде: «Ну… Не знаю, не знаю… Конечно, это как-то повлияет на мое решение». Фразу эту также слышали оба претендента.
Что же касается Беглса, то внешне он оставался совершенно равнодушным. Как бы нехотя он протягивал руку за презренным металлом, изображая при этом даже некоторую брезгливость: «Ну давайте, раз уж принесли. Не выгонять же вас теперь с вашими деньгами».
Конер, хоть и не подавал вида, но в глубине души обливался горючими слезами. Он понимал, что предсказать поведение и выбор этих трех тупиц невозможно, что потраченное на них целое состояние никак не гарантирует стопроцентного положительного исхода. В то же время он не менее отчетливо понимал, что Ширл тоже не дремлет, и если он, Конер, не подогреет как следует каждого из сомневающихся, то денежки Натана сделают свое дело. Тогда у него точно не останется шансов. А так они хотя бы будут в более-менее равном положении.
Опасения Лорд Термза не были лишены оснований, но он все же выиграл. Выиграл с перевесом в один голос. Голос этот принадлежал Трезу Беглсу. Нет, дело не в том, что Конер заплатил больше, а Натан Ширл пожадничал. И даже не в том, что он вызывал в Беглсе больше симпатий. Вовсе нет. Дело, как часто бывает, решил случай.
А произошло следующее. В тот день, на который было запланировано голосование, Трез был откровенно нетрезв. Звучит забавно, но именно это сыграло определяющую роль в выборе второго Лорда-Канцлера Эссентеррии. Нетрезвый Трез в продолжении всего заседания Совета тщетно пытался открыть карманные часы, немало раздражая этим всех присутствующих. Часы эти, к слову, были из числа щедрых подарков Лорда Ширла, поднесенных накануне. Сложнейший механизм открывания корпуса, заключавшийся в одной единственной кнопке и небольшой защелке, еще не был изучен Беглсом. Вот уже битых полчаса он крутил своими негнущимися пальцами-сардельками тончайшей работы золотой корпус, инкрустированный небольшими, но исключительно чистыми бриллиантами. Толстые пальцы и размякшие от алкоголя мозги находились в явном диссонансе между собой и посему не могли справиться с этой сверхсложной задачей. Механизм не поддавался, и циферблат оставался скрытым золотой крышкой от помутневшего взгляда Треза.
Наконец в тот самый момент, когда достопочтенным Лордам было предложено называть имя человека, которого бы они хотели видеть следующим Канцлером, часы выскользнули из нетвердых рук Треза и покатились под стол. Вслед за часами скатилось тело самого Лорда Беглса. Пока несчастный ползал под столом в поисках своего сокровища, все остальные члены Совета озвучили свое решение. Один голос совершенно неожиданно был подан за Лорда Парна самим Лордом Парном. Видимо, таким образом он решил избежать необходимости отдавать предпочтение кому бы то ни было. На всякий случай. Это было мудро, поскольку никогда не знаешь заранее, кто победит. Остальные голоса разделились ровно пополам между Ширлом и Термзом.
Зная, что так просто не может быть, (ведь оставшиеся девятнадцать голосов пополам не делятся) все как один вперили свои взгляды в пустующее кресло Беглса. В наступившей напряженной тишине было слышно лишь тяжелое сопение Треза и шуршание его рук по пушистому ворсу ковра.
Не выдержав напряжения, Термз, сидящий рядом с Беглсом (а точнее рядом с пустым креслом Беглса) в сердцах незаметно пнул пьяницу под столом, пытаясь ускорить затянувшиеся поиски. Возмущенный такой фамильярностью Лорд Трез Беглс, не смог смолчать.
– Конер, черт возьми! – со всей силой своего пьяного голоса раздраженно выкрикнул он из-под стола.
Этот голос и был засчитан как решающий в пользу Лорда Конера Термза.
Вылезший наконец из-под стола раскрасневшийся Трез Беглс так и не смог понять причины царившего вокруг всеобщего оживления. Но это никак не повлияло на его прекраснейшее расположение духа – он все-таки победил часы! А поднесенный за вновь избранного Канцлера кубок, до краев наполненный превосходным эссентеррийским вином, окончательно растопил его сердце.
Глава 8. Лучший способ запомнить правила.
Судно гулко стукнулось привальным брусом о причал, замелькали в воздухе швартовочные концы, зазвучали команды и приветственные возгласы матросов, обрадованных встречей с землей. Загремели спускаемые с корабля трапы.
Только сейчас Восемьсот двадцать четвертый заметил, что мучивший их всю дорогу дождь прекратился. На свинцовом куполе вдруг появилась трещинка, которая стала шириться и расти, будто огромные невидимые руки разрывали осточертевшую серую пелену, оголяя ослепительно-синюю небесную высь. Солнце брызнуло сквозь порванную мешковину дождя и засияло на начищенных до блеска пуговицах и штыках солдат гарнизона, выстроившихся на причале для встречи вновь поступивших заключенных.
Первым спустился, гремя коваными сапожищами по хлипкому трапу, капитан конвойной команды, сопровождавший узников во время плавания. Обменявшись приветствиями с встречающим его офицером, капитан вручил ему все положенные в таких случаях бумаги и документы, передавая с ними и дальнейшую ответственность за пленников. Теперь капитан мог облегченно вздохнуть. Он свою миссию выполнил, и его живой груз теперь является собственностью Крепости.
– Да, и еще, – добавил капитан, доставая из внутреннего кармана конверт с красной императорской печатью. – Этот пакет лично для коменданта Крепости господина Торна от Его Величества Императора. Велено передать лично в руки.
– Конечно, господин капитан, следуйте за мной, я провожу Вас к коменданту.
Офицер передал документы своему помощнику и вместе с гостем поспешил по пристани к распахнутым крепостным воротам.
Меж тем на судне продолжалась оживленная возня. Грохнула о палубу освобожденным концом общая цепь и загремела, скользя по кольцам арестантских оков. Человеческая змея облегчённо вздохнула, распалась на части и посыпалась горохом по корме. Невольники разминали затекшие члены и опасливо поглядывали сверху вниз на сверкавший солдатскими штыками причал.
– Становись! – загремела команда, и конвой начал выстраивать заключенных в цепочку один за одним.
Подхватив за кольца мешавшие передвигаться цепи, узники зашаркали босыми ногами по палубе к ближайшему трапу.
– А ну, не наваливайся! По одному по трапу спускайсь! – скомандовал конвоир и слегка подтолкнул ружьем ближайшего к нему заключенного.
– Куда прешь, скотина! Сказано же по одному! – заорал он на следующего и наотмашь всадил приклад в небритую арестантскую скулу. Заключенный рухнул как подкошенный, заливая палубу хлынувшей из разбитого рта кровью. Его оттащили за ноги в сторону и окатили холодной водой. Спустя минуту он уже снова стоял в строю. Стоял уже не так уверенно, с помутневшим взглядом, прикрывая расквашенное лицо дрожащими руками. Но зато, до самого окончания высадки ни у кого из заключенных больше не возникало желания ослушаться команды.
Узники неуклюже скатывались по трапу. Внизу их поджидал успевший вернуться гарнизонный офицер со списком арестантов в руках.
– Девятьсот тридцать шестой, – громко читал выжженные на лбах номера помощник офицера.
– Есть, – отмечал в списке офицер. – На пристани в колонну по одному становись! Следующий!
– Одна тысяча тридцать пятый.
– Есть. Следующий!
– Восемьсот девяносто седьмой.
– Есть. Следующий!
– Девятьсот семнадцатый.
– Девятьсот семнадцатый есть. Следующий!
– Восемьсот двадцать четвертый.
– Есть. Восемьсот двадцать четвертый, в сторону! Встанешь в конец строя. Следующий!
Двое солдат, следуя команде, тут же оттеснили Восемьсот двадцать четвертого в сторону от остальных заключенных, строившихся на пристани в колонну. Когда последний из узников спустился по трапу и занял свое место, Восемьсот двадцать четвертого грубо подтолкнули к общему строю, замкнув им колонну. Сзади и по бокам их сопровождали солдаты с ружьями наперевес. Строй, гремя цепями, медленно двинулся к воротам замка.
– Итак, животные, добро пожаловать в Крепость! – громко, чтобы слышали все, произнес офицер, вышагивающий рядом с арестантами. – Забудьте обо всем, что было с вами раньше. Забудьте, кем вы были, или кем хотели стать. Отныне и навсегда вы – собственность Крепости. Никто из вас уже никогда не покинет этих стен. И если вы не хотите, чтобы ваши последние дни превратились в ад, вам нужно только одно – неукоснительно соблюдать правила Крепости. А чтобы вы их лучше запомнили, вам их сейчас доходчиво разъяснят.
Колонна заключенных покорно втянулась в ненасытное чрево Крепости. За спиной Восемьсот двадцать четвертого заскрежетали и с грохотом захлопнулись тяжелые ворота, сузив для пленников весь окружающий мир, всю необъятную Вселенную до крохотного клочка земли, затерянного в море и заключенного в мрачные крепостные стены, а жизнь разделив на «до» и «после». Хотя в этом «после» уже и не было никакой жизни.
Идущий во главе строя заключенный номер Девятьсот тридцать шесть вдруг невольно остановился. Впереди в узком бутылочном горлышке, в котором они очутились, их ждал еще один строй солдат. Солдаты стояли в проходе попарно у правой и левой стены лицом друг к другу и держали в руках вымоченные в соленом растворе розги. Следующая пара располагалась на отдалении в три-четыре метра от предыдущей.
– Чего встали? А ну пшли! – крикнул офицер.
Девятьсот тридцать шестой медленно, не понимая, чего ему ожидать, двинулся вперед. Как только он поравнялся с первой парой солдат, на его спину с двух сторон обрушились сильные и хлесткие удары розг, а солдаты в один голос выкрикнули первое правило Крепости: «Вы – собственность Крепости».
Девятьсот тридцать шестой заорал от боли и рухнул на колени. На его спину обрушился второй удар.
– Вам лучше не останавливаться, – обращаясь к узникам крикнул офицер. – Солдаты будут вас пороть, пока вы не сделаете шаг вперед, где вас ждет следующее правило. Если вы остановитесь, удары будут продолжаться. Имейте в виду, у солдат нет команды останавливаться. Не найдете в себе сил идти, пойдете на корм рыбам – вас засекут до смерти.
Девятьсот тридцать шестой, корчась и превозмогая боль, сделал шаг вперед. Еще шаг, и на него обрушилась следующая пара розг, а солдаты также в один голос произнесли: «Попытка побега карается смертью!».
Когда, еле волоча ноги, Девятьсот тридцать шестой подошел к третьей паре солдат за его спиной послышались удары и громкое: «Вы – собственность Крепости!». Это начал изучение правил следующий заключенный. А сам он заорал от боли, наносимой третьей парой розг по уже исполосованной и кровоточащей спине. «Непослушание карается смертью!» – звучало третье правило Крепости.
А дальше начался сущий ад. Бутылочное горлышко наполнилось человеческими криками, стонами, воплями, сквозь которое прорывалось: «Вы – собственность Крепости… Попытка побега карается смертью… Непослушание карается смертью… собственность крепости… попытка побега карается смертью… непослушание карается смертью… собственность… карается смертью… карается смертью… карается смертью…». Сквозь весь этот кошмар Восемьсот двадцать четвертый не смог уже различить того, что вбивали в кровавое месиво арестантских спин четвертая и последующие пары солдат. Его сердце сжалось от животного ужаса, ноги словно парализовало. Мозг отказывался воспринимать происходившее, как будто это был кошмарный сон. Вот между ним и солдатами осталось всего трое заключенных… двое … один… Все. Теперь между ним и предстоящей болью не осталось никого и ничего. Он заставил себя сделать шаг.
– Восемьсот двадцать четвертый! – услышал он вдруг рядом с собой, и даже не сразу понял, что слова офицера обращены к нему. – Проследуйте за мной. Относительно вас есть особое распоряжение.
И Восемьсот двадцать четвертый, еще не вполне осознав, что эта жуткая бесчеловечная процедура изучения правил его миновала, послушно поплелся за офицером в глубь Крепости.
Глава 9. Муки совести и рухнувшие планы.
Инаугурация второго Лорда-Канцлера проходила пышно и торжественно. В тронном зале дворца собралась вся эссентеррийская элита. Среди черно-белого моря фраков и накрахмаленных воротничков пестрыми тропическими островами выделялись цветастые мундиры приглашенных зарубежных гостей. Оркестр изливал на присутствующих стройное многоголосье скрипок, арф, тромбонов и целого сонма самых необычных и удивительных музыкальных инструментов. Им вторил хрустальный звон фужеров из наполненного гостями зала. У трона, некогда принадлежавшего Династии Рольдов, в волнительном ожидании замер главный церемониймейстер Дворца.
На троне покоились символы королевской власти – скипетр и держава. Они были водружены туда в день смерти Тина Рольда. С тех пор ни одна рука не коснулась ни их, ни самого трона. Так было установлено Советом Лордов в дань уважения Династии, правившей Эссентеррией более тысячи лет, а также в знак того, что отныне никто не может обладать всей полнотой единоличной монаршей власти.
Оркестр грянул туш. Все как один повернулись в сторону западного входа, откуда должен был появиться Лорд Чизен Вьер. Его предваряли четверо гвардейцев в парадных мундирах. Чеканя шаг, сверкая обнаженными саблями и отполированными пуговицами, солдаты почетного караула стройным клином рассекали людское море, освобождая фарватер для следующего за ними Вьера. Лорд Вьер гордой и величественной бригантиной плыл вслед за гвардейцами к ожидавшему его церемониймейстеру и щедро одаривал своей сияющей улыбкой собравшихся в зале гостей. В свою очередь присутствующие склоняли головы в знак почтения и признания бесспорных заслуг первого Канцлера Эссентеррии. Пришвартовавшись у трона в центре зала, Чизен устремил взгляд на восточный вход.
Снова грянул туш. Украшенные золотой резьбой двери распахнулись, и в тронный зал, сияя точно начищенная до блеска монета, вкатился тот, кому предстояло принять канцлерскую эстафету. Лорд Конер Термз, также сопровождаемый гвардейцами, под трубные звуки марша проследовал к центру зала.
Прямо перед троном весь в белом и золотом, как символ торжественности момента, застыл в неподвижности церемониймейстер, держа перед собой бархатную подушку цвета переспелой вишни, обшитую золотой тесьмой. На ней возлежали атрибуты канцлерской власти. Главный ее знак – обильно усыпанный разноцветными драгоценными камнями орден на массивной золотой цепи, в центре которого – стоящий на задних лапах черный эссентеррийский медведь с разинутой пастью. Рядом с орденом – старинный серебряный ключ от казенной палаты и стеклянные песочные часы, символизирующие быстротечность времени. Они были призваны напоминать Лорду-Канцлеру о конечности его срока пребывания на посту и необходимости ценить каждый момент, наполняя его делами и стремлениями, направленными на процветание Эссентеррии. Одно из оснований этих часов выполняло также и функцию канцлерской печати.
Согласно вновь заведенной традиции, уходящий с поста Канцлер должен был собственноручно вручить все эти атрибуты вновь избранному приемнику, после чего процедура передачи полномочий официально считалась завершенной.
По едва уловимому сигналу церемониймейстера музыка умолкла. Ее сменила барабанная дробь, как нельзя лучше передававшая напряженность и значимость момента. Чизен Вьер, сняв с подушки орден, самолично водрузил его на Конера Термза, слегка склонившего для этого голову. Конер ощутил приятную тяжесть золотой цепи на своей лощеной шее и едва удержался от желания погладить заблестевшего на груди медведя. Следом за орденом Вьер вручил Конеру часы-печать. Когда Чизен передавал Термзу серебряный ключ, Конеру на долю мгновения показалось, что Экс-канцлер как будто замешкался, а пальцы его непроизвольно сжались, прежде чем нехотя, как бы через силу выпустить ключ. Конеру даже пришлось приложить некоторое усилие, чтобы преодолеть сопротивление пальцев Вьера. «Он мне не доверяет, – осенило Термза. – Он боится за казну Эссентеррии!». Но уже в следующее мгновение Конер решил, что ему просто показалось, учитывая всю волнительность момента.
Торжество продлилось всю ночь, и весь следующий день, и всю следующую за ним ночь. И лишь потом начались новые будни нового Канцлера.
А начались они вновь с подготовки к праздникам. Близилась Светлая Пасха – главный праздник Эссентеррии.
Конер понимал, что нового правителя всегда сравнивают со старым. И как правило, это сравнение не в пользу нового. В данном случае однозначно не в пользу нового. Судите сами, Вьер был хорошим другом всеми любимого почившего Короля, и он же стал человеком, оградившим страну и ее народ от потрясений в трудный переходный период, связанный с изменением всего государственного уклада.
Термз же, напротив, принадлежал к фамилии, имевшей не самую лучшую славу в народе. Да и где вы видели, чтобы люди, претендовавшие на первую строчку в списке богатейших людей страны, пользовались благорасположением масс. Термзов считали алчными, скупыми, беспринципными и нечистыми на руку. Откровенно говоря, помимо элементарной зависти объективные причины для этого тоже были.
Не сказать, чтобы это как-то беспокоило Конера. Его мало интересовало, что думают о нем остальные. Тем более какой-то там народ. Но это лишь до тех пор, пока он не стал Лордом-Канцлером. Новая должность внесла свои коррективы. Термз был дельцом, настоящим прожженным дельцом. А потому он не мог не понимать, что начинать правление лучше в благоприятной обстановке, а не в обстановке напряженности и недоверия. Тогда у него будет больше свободы в действиях. И кажется, он знал способ, как обеспечить эту самую благосклонность и лояльность населения, навсегда развеяв при этом миф о скупости и алчности Термзов. Он возродит традицию пасхальных королевских пожертвований! Только теперь они станут Канцлерскими! Так он сможет завоевать пусть и не любовь, но уж точно всемерную поддержку народа, которая вкупе с его канцлерскими полномочиями и влиянием в Совете позволит ему вершить любые дела! Ну или почти любые. Идея показалась Конеру не просто удачной, а почти гениальной. За счет государственных средств, не тратя ни медного гроша из собственного кармана, обеспечить себе всеобщее признание!
Оставалось только произвести ревизию казны и решить, какую ее часть направить на пожертвование. Спускаясь в подвальную часть дворца, где находились казенные палаты, Конер пребывал в прекраснейшем расположении духа. Он насвистывал веселую мелодию и безотчетно улыбался собственным мыслям. Будущее представлялось ему светлым и радужным, настоящее переливалось всеми оттенками удачи и успеха. Ни одно облачко не омрачало этого сияющего небосвода счастья. Само лицо Канцлера светилось, как весеннее солнышко в ясный погожий денек.
Последние три ступеньки, массивная дверь, кованная железом, за ней еще одна решетчатая… Вот они – сундуки с казной Эссентеррии. Сколько же их тут! Десять, двадцать, пятьдесят… Управиться бы до завтра!
Но все его благодушие улетучилось в один миг, как только он открыл первый сундук. Меньше всего Термз ожидал увидеть то, что увидел. Сундук был пуст. Второй тоже. И третий, и пятый, и десятый… Конер был в бешенстве! В своем неудержимом гневе он стал похож на Зевса – громовержца. Только вместо грома и молний он метал отборнейшие ругательства в адрес Чизена Вьера!
– Ах ты, мерзкий ублюдок! Ах ты, сучье отродье! – орал Термз с грохотом откидывая крышку очередного сундука. – Крысиный выродок! Подонок! Все вымел, скотина! Ты посмотри на него! И здесь пусто! Тварь! Ты у меня поплатишься, свиное рыло!
Термз был чернее тучи. Все его планы рухнули в одночасье. Так значит, ему не показалось на церемонии это замешательство Вьера с ключом.
– А я-то, идиот, подумал, что он мне не доверяет, боится казну передать. А он, оказывается, не за казну боится, а просто боится. За себя боится! Трясется, как осиновый лист, сволочь! И правильно делает! Сучонок, святоша недоделанный!
Конер продолжал открывать сундук за сундуком. Лишь в последних трех оказались какие-то деньги, которые предназначались, видимо, для текущих государственных расходов.
Термз направился прочь из казенной палаты с твердым намерением растерзать, разорвать, уничтожить, стереть в порошок, сжечь и развеять по ветру прах своего предшественника.
Подумать только, первый Канцлер Эссентеррии, человек, которого все считали достойнейшим и благороднейшим сыном своего отечества, которого ценили, уважали и любили все, оказался всего лишь гнусным подонком! Обыкновенным вором, укравшим, правда, необыкновенно много!
Но Конер Термз был бы не Термзом, если бы позволил эмоциям надолго взять верх над разумом. «Ищи выгоду во всем, что происходит вокруг, – учил его когда-то отец. – Не важно, что именно происходит. Важно, как ты для себя это повернешь. Удача – это хорошо. Но удача – это всего лишь удача. Она слепа, и рассчитывая только на нее, ты сам становишься слепцом. А слепец не видит открывающихся вокруг него возможностей. Научиться видеть перспективы, извлекать выгоду из неудач – значит приручить удачу, надежно привязать ее за уздцы к своему стойлу».
Ходьба по подземельям и длинным коридорам дворца несколько остудила огонь ярости и гнева, бушевавший в груди Конера. Зайдя в кабинет, он не мешкая налил себе полный фужер коньяка и залпом его осушил. Следом отправился второй. Терпкая жгучая жидкость помогла Конеру окончательно успокоиться и вернула ему способность трезво взглянуть на ситуацию, как бы парадоксально это ни звучало.
Термз плеснул себе третий фужер и удобно расположился в своем любимом кресле. Мысли его уже спокойно потекли в голове, словно бурный горный ручей влился в широкое озеро и, растворившись в его неподвижном лоне, нашел наконец покой.
«Вьер, конечно, тот еще сукин сын, – размышлял он. – Это же надо, так нагло, так бессовестно и так просто подчистить казну! И кто бы мог на него подумать? На что он, собственно, надеялся? Его стоило бы за это размазать по стенке, сдать Совету со всеми потрохами. Он это заслужил… Но с другой стороны, что это даст?
Во-первых, что сделано, то сделано. Вряд ли мы уже вернем то, что украдено. Украдено, к счастью, не у меня. Украдено из королевской казны. То есть как бы ничье. Да, я сам имел виды на эти деньги, и в этом смысле Вьер и меня обобрал. Но все же… Положа руку на сердце, кто на его месте не воспользовался бы ситуацией? Просто сделать это вот так нагло! Хотя это же Вьер, а Вьеров никто никогда не учил воровать изящно. Но нужно отдать ему должное, никто из нас не заподозрил проблем с казной. На все необходимое и все запланированное Вьер всегда находил средства. Это значит, что поступления в казну идут. И идут неплохо. Доходов с лихвой хватает на все текущие нужды. А это большой плюс.
Теперь Вьер понимает, что я рано или поздно узнаю про его проделки. И он боится. Он не на шутку испуган. И это хорошо. Это можно использовать. Сдав его Совету Лордов, мы не вернем всех денег. Это ясно, как день. А если и вернем, что очень вряд ли, то воспользоваться ими будет гораздо сложнее. Мы вызовем волну подозрений, которая вынудит Совет усилить контроль над расходованием средств. А это значит – усилить контроль за мной. Этого-то мне совсем не нужно, абсолютно не нужно. Это никак не вяжется с моими планами.
Опять же Совет. Влияние мое велико, но гарантировать большинство во всех вопросах я не могу. Безмерно важно любое укрепление позиций, важен любой голос, особенно такой авторитетный пока еще голос, как у Чизена Вьера. И его животный страх, похоже, дает мне возможность заполучить этот голос. Я думаю, нет, я уверен, что он согласится заплатить своей лояльностью за мое молчание о его махинациях с казной. Он не может не согласиться».
Вдруг внезапная мысль осенила Термза. Она была проста и граничила с гениальностью. «Ну конечно! Это же просто подарок! Я не только куплю голос Чизена в Совете Лордов. Нет! Это было бы слишком примитивно для Термза и слишком дешево для Вьера! Я выжму из этой истории максимум! И Вьер мне в этом поможет. Но прежде, пусть страх доведет его до отчаяния. Не будем торопиться. Подарим ему эту ночь!»
Конер тут же черкнул несколько строк на гербовом листе, сложил его конвертом, запечатал сургучом с оттиском канцлерской печати и вызвал посыльного.
– Вручите это Лорду Чизену Вьеру и скажите, что я жду его завтра утром в десять в моем кабинете.
Когда Экс-канцлер прочитал послание Лорда Термза, письмо выпало из его дрожащих рук и плавно опустилось на великолепный ковер ручной работы. В глазах потемнело, грудь защемило, ноги ослабли, и если бы не стоящее рядом кресло, Вьер всенепременно рухнул бы прямо на пол. Спустя несколько минут, немного оправившись, но все еще ощущая приступ тахикардии, Лорд Вьер нетвердой рукой поднял упавшее письмо и с видом приговоренного к высшей мере еще раз прочел выведенные аккуратным каллиграфическим почерком строки: «Уважаемый Лорд Вьер. Я был сегодня в казенной палате, и я думаю, нем есть, о чем с Вами поговорить. Конер Термз».
На следующее утро, без четверти десять Чизен Вьер уже стоял перед помощником Лорда-Канцлера, понурив голову и теребя в руках успевший стать мокрым носовой платок. На Экс-канцлера невозможно было смотреть без слез. Весь какой-то сморщенный, сжавшийся и высушенный, как сморчок, с огромными иссиня-черными кругами вокруг воспаленных, стыдливо опущенных глаз. Трясущиеся руки никак не могли найти себе место. Они то засовывали мятый платок в карман, то в ту же секунду изымали его на свет, тянулись к потному лбу, но на полпути снова ныряли в карман, повторяя весь этот круг телодвижений снова и снова. Дополняло столь удручающую картину густое и тяжелое амбре от обильных ночных возлияний, которое не смогли сдержать даже плотно сжатые губы. Не скрыли его и вылитые супругой на несчастного Чизена несколько флаконов дорогущих заморских духов.
Всего одна ночь превратила респектабельного и лощеного вельможу в жалкое человеческое подобие. Воистину страх перед наказанием подчас бывает ужаснее самого наказания. Собственное сознание мучает нас дольше и изощренней любого палача. Палач не может дважды отрубить вам голову или трижды вздернуть вас на виселице. У него всего одна возможность для приведения приговора в исполнение. Но наш страх способен на значительно большее. В один вечер он может казнить нас десятки и сотни раз. Он призывает себе на помощь наше воображение. Боже упаси, если у вас с ним все хорошо! Напитанная страхом фантазия распишет вам ваши мучения в самых ярких и незабываемых образах и красках. Вы услышите хруст своих шейных позвонков, стянутых грубой веревкой, почувствуете внезапную пустоту под судорожно дергающимися ногами, ощутите холод металла, отделяющего вашу голову от многострадального тела. Вы даже увидите, как она падает в специально подставленную корзину и пялится выпученными стеклянными глазами в небесную высь. Вашу грудь пронзят жгучей болью сразу десятки пуль. Вы почувствуете липкую и влажную теплоту, растекающуюся под широкой белой рубахой, и поймете, приложив ладонь к этой теплоте, что это алая кровь, пульсируя, вытекает из пулевых отверстий на вашей груди. Ваши руки и ноги стянут грубые веревки. И вот вы уже на дыбе, где хрустят и рвутся все ваши жилы, лопаются одна за другой, а ваш крик разносится по всему подземелью, умножаемый тысячами отголосков живущего под мрачными сводами эха…
Но нет, сначала даже не казнь. Сначала вы стоите на главной площади Горсемхолла перед королевским Дворцом. Вы на высоком помосте со связанными за спиной руками. Площадь до краев наполнена людьми. Все они собрались, чтобы услышать ваш приговор и увидеть, как он будет приведен в исполнение. Кто-то из Лордов Совета читает длинный обвинительный акт с растянутого перед ним свитка. Вас называют вором, казнокрадом, лицемером и растратчиком. Вы всматриваетесь в лица людей и в каждом читаете презрение и ненависть. Муки совести заставляют вас встать на колени и рыдать перед всеми этими людьми, заливаясь слезами раскаяния и жалости к самому себе. Но ни один из них не сжалится. Ни одно сердце не смягчится. Ни один взгляд не потеплеет и не наполнится слезой сострадания. Ни один. И только маленькая девочка будет стоять в недоумении где-то в первых рядах и не понимать по наивности детского сердца, отчего так убивается и плачет взрослый дядя. Ей будет вас жалко, потому что вам больно и потому что вы плачете. И мама ей скажет, что дядя плачет, потому что дядя плохой и сделал гадость. И прижмет ее хорошенькое личико к своей юбке в тот самый миг, когда… да-да, когда ваша отделившаяся от тела голова упадает в специально подставленную корзину и станет пялиться выпученными стеклянными глазами в небесную высь…
Да, с воображением у Лорда Вьера все было непросто. Оно пасовало и отказывало в изобретательности, когда дело касалось финансовых вопросов и генерирования утонченных способов опустошения казны. Но все возможные варианты наказания за совершенный проступок оно обрисовало бедняге в тончайших деталях и подробностях, вплоть до звуков, запахов и ощущений. И сделало это в прошедшую ночь не единожды, каждый раз дополняя картину все большим количеством нюансов.
Стоит ли удивляться тому, как выглядел наутро человек, которого за прошедшую ночь десять раз обезглавили, пятнадцать раз повесили, пять раз четвертовали, три раза разорвали на дыбе, дважды расстреляли и один раз даже уморили голодом в тюремном подземелье. И все это на глазах у маленькой девочки, которая до конца дней будет помнить, что «дядя плохой, дядя сделал гадость»!
Распахнувшиеся двери канцлерского кабинета представились вдруг Лорду Вьеру отверстыми вратами ада, входом в самою преисподнюю. Голова Чизена окончательно повисла, будто обнажая шею для предстоящей казни. Так же обреченно и безвольно повисли и руки, прекратив наконец свое беспорядочное метание. Вконец измятый платок выпал из ослабевших пальцев. Но Вьер не придал этому ни малейшего значения. Медленно, шаркая неподнимающимися ногами по отполированному паркету, заворовавшийся агнец проследовал на заклание. Тяжелые двери неумолимо захлопнулись за его спиной, оборвав последнюю зыбкую надежду на спасение.
– О, я вижу, Лорд Вьер, что вы в полной мере осознали всю гнусность и низость своего поступка, – Конер встретил Чизена, не поднимаясь с роскошного кожаного кресла, на котором еще совсем недавно вальяжно восседал сам Вьер. – Похоже, совесть и алкоголь не позволили вам выспаться минувшей ночью. Хотя… Будь у вас хоть капля совести, вы не обчистили бы столь наглым образом государственную казну. Нет, не совесть вас мучает, Чизен, не совесть! Страх – вот ваш бич! И это правильно. Вам есть, чего бояться, друг мой, есть чего. И как раз об этом я и хотел с вами поговорить.
Глава 10. «Королевская казна пуста!»
Члены Совета пребывали в искреннем недоумении. Еще совсем недавно они восседали в этом зале за праздничным столом и поднимали тосты за вновь избранного Лорда-Канцлера. Еще жила в отдельных сердцах торжественная атмосфера праздника, еще не все поджелудочные и печенки окончательно оправились от изобилия яств и напитков, влитых в организмы в самых невероятных количествах и сочетаниях, еще не протрезвел Трез Беглс, тот самый Трез Беглс, с чьего заплетающегося языка слетело ругательство, определившее судьбу канцлерского кресла на ближайшие пять лет. И вот они снова здесь, на экстренно созванном Совете.
