– И сказали они, вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской!
Небольшого роста и очень подвижный гражданин широким взмахом руки простёр свою ладонь в направлении сияющей вывески ювелирного магазина. На вывеске красовалось: «Ювелирный салон „Золотой телец“». Его спутник был более сдержан. Он иронично осмотрел изображение на вывеске быка, больше похожего на лягушку с рогами. Тем же взглядом он оценил старую панельную пятиэтажку, в одной из квартир которой и приютился салон. Скептический взмах рукой подвёл итог его наблюдениям:
– Бросьте, граф! Если уж цитировать Ветхий Завет, то следовало бы сказать так: вот бог твой, Россия, который вывел тебя из утопии коммунизма.
Откуда-то сверху к ногам шлёпнулась кучка размокшего снега. Оба невольно сделали шаг назад и подняли глаза. Сверху над «Золотым тельцом», презирая декабрьский снегопад, сохло чьё-то основательно застиранное бельё. Впереди всех гордо реяли повёрнутые лицом к публике необъятные мужские трусы. По достоинству оценив размеры их владельца, спутники двинулись вдоль тротуара навстречу ветру.
– Вы ханжа, господин Борке, – не сдавался малыш, именуемый графом. – Народ устал от тягот строительства развитого социализма. Он хочет чувствовать себя богатым и счастливым…
– Скажите проще, – перебил его господин Борке, – народ хочет золота. Что же, это я понять могу! Но возможно ли чувствовать себя счастливым, если не помнить того, чем закончилась эта каверза Аарона с золотым тельцом? А закончилась она, если мне не изменяет память, кровавой бойней.
– А никто и не помнит, – ехидно улыбнулся граф. – Едва ли даже старшее поколение помнит о тех, кто попал под горячую руку разъярённого Моисея. А уж нынешнее поколение и подавно. У нынешнего поколения, увлечённого погоней за высокими технологиями, Ветхий Завет ассоциируется скорее с ветхим жильём, которое легче сломать, чем отремонтировать.
– Отремонтировать историю? Что же, это забавно, – усмехнулся господин Борке. – Но в одном вы правы, дорогой граф Кордак, высокие технологии – это гонка. Гонка за призраком – таким же, каким некогда был призрак коммунизма. Эта гонка лишает человечество одной важной способности – способности оглядываться назад. В этой гонке история не более чем пережиток прошлого.
Декабрьский сырой ветер хлёстко ударил в рекламные щиты, и ночь взорвалась пургой. Невысокая фигура графа Кордака сгорбилась, стала ещё меньше. Он повернулся к ветру спиной. Видавший виды пуховик, который когда-то был белым, покрылся со спины слоем мокрого снега, приобретая непередаваемо серый цвет. Граф втянул голову в плечи так, что за высоким стоячим воротником видна была только тёмная макушка его вовсе не зимней бейсболки. Суетливым движением, нагибаясь вперёд, граф накинул на бейсболку капюшон. Снег, налипший на капюшон, сполз ему за шиворот, отчего граф энергично задвигал плечами, затопал ногами, словно исполнитель цыганских танцев. Однако ноги его, обутые в модные, но довольно заношенные кроссовки, поползли по каше размокшего снега. Танец прекратился так же внезапно, как и начался.
– Прошу извинить за бестактность, граф, – не поворачивая голову, заметил Борке, – но вам никогда не приходило в голову некое несоответствие вашего графского титула и вашего пристрастия, как бы это сказать, к модной одежде?
– Как некогда справедливо заметил мне один философ, – лукавый прищур Кордака сверкнул из-под капюшона, – некто Эммануил Кант, лучше быть дураком по моде, чем дураком не по моде.
Из-под капюшона вновь послышалось кряхтение, на этот раз означавшее смех.
– Цитировать Канта применительно к современной моде – это кощунство, – заметил его спутник.
Борке обернулся и с прищуром посмотрел на падающий с неба снег. Левой рукой он ухватил за середину свою чёрную матовую трость, а правой рукой поглубже надвинул старомодную каракулевую шапку. В сумраке декабрьской ночи, едва освещаемой светом уличных фонарей, полированный серебряный шар набалдашника трости вспыхнул пронзительной белой звездой. Борке поднял воротник, отвернул лацканы и вновь взял трость в правую руку, опустив её острое осиное жало на тротуар. Трость мелодично звякнула, а белая звезда погасла, утопая в замше перчаток.
– А вы, господин Борке, – продолжил граф, – просто неравнодушны к моему титулу. Но если хотите откровенности, я скажу. Для меня этот титул значит не более, чем свист этой вьюги. Я сатир! Я был сатиром и остаюсь им! Козлиную шкуру мне никогда не заменят ни модный пуховик, ни тога императора.
Спутники вновь повернулись лицом к ветру и продолжили свой путь. Борке будто не замечал летящих навстречу крупных хлопьев снега. Он шагал неспешно, размеренным шагом, не сгибая спины. Удивительно, но казалось, что снег облетает его стороной. На его каракулевой с тёмно-синим отливом шапке, на безупречном чёрном пальто и коричневых замшевых перчатках не было видно ни единой снежинки. Его спутник, граф Кордак, напротив, был весь залеплен снегом. Согнувшись в три погибели, он таранил снежную пургу, как будто по тротуару катился большой снежный ком. Время от времени Кордак выглядывал из-под капюшона, посматривая то на дорогу перед собой, то на идущего рядом спутника.
– Но вернёмся к высоким технологиям и ремонту истории, – продолжал Борке. – Так вот, граф, должен признаться вам, что эта гонка человечества со временем не доставляет мне особого удовольствия.
– Хочу заметить, господин Борке, – раздался голос из-под капюшона, – вы критиковали человечество всегда и во всех его начинаниях. Вспомните-ка, как вы отзывались о первых паровых машинах?
– Отвергаю, – невозмутимо ответил Борке. – Я лишь утверждал, что этот филиал ада взорвёт цивилизацию изнутри. Нет, граф, я не собираюсь критиковать человечество. Это занятие насколько бесполезное, настолько неблагодарное. Я сказал, что эта гонка людей со временем не доставляет мне особого удовольствия. А хотите знать почему?
– Хотелось бы узнать, так сказать, в общих чертах, – не без нотки ехидства заметил Кордак.
– А потому, мой дорогой коллега, что научно-технический прогресс породил новый вид человека – человека играющего, или попросту игрока. А игрок, – Борке вздохнул, – я думаю, вы не станете этого отрицать, существо примитивное.
Борке остановился, обернулся вполоборота к Кордаку.
– И сегодня…
Он повелительно стукнул тростью о тротуар. Трость мелодично зазвенела в унисон с завыванием метели.
– И сегодня мне, – повторил он, – демону искушения с многовековым стажем, становится скучно с этими людьми! Я чувствую себя ремесленником или конторским служащим, день ото дня приходящим в одну и ту же контору и день ото дня заполняющим одну и ту же бумагу.
– Могу согласиться лишь в том, – поднял голову граф, – что искушение игрока – занятие примитивное и доставляющее мало удовольствия. Но мне кажется спорным ваше стремление причислить к разряду игроков всё человечество. Как специалист по прекрасному полу, могу утверждать – женщины за последние несколько столетий изменились мало.
– Оставим на время женщин. Они действительно меняются не так быстро. Но сейчас миром правят мужчины. И не просто мужчины, но игроки!
– Спорный тезис.
– Примите его как аксиому, граф. Я сейчас говорю не о тех, кто сутками просиживает за игральными автоматами или карточными столами. Я говорю не о тех, кто не отрывает взглядов от монитора компьютера. Но вы обратите внимание на вещи, казалось бы, далёкие от игры – на экономику или политику. Добропорядочные в прошлом джентльмены, солидные некогда купцы сегодня именуют себя игроками на какой-либо торговой площадке! Что может быть более пошлым?! Или возьмём политиков…
– О-о! Возьмём политиков! – воскликнул Кордак, поднимая голову и забывая о бьющем в лицо снеге.
– Нет, не будем брать политиков, – остудил его пыл Борке. – Иначе за оставшиеся двадцать дней до Нового года мы с этой темой не управимся.
Он вновь повелительно стукнул тростью о тротуар и шагнул вперёд.
– Что отличает этих людей? Азарт, амбиции и слепая, ничем не обоснованная вера в собственную удачу, вытекающая, впрочем, из тех же амбиций. Общим знаменателем всего этого является невежество. Следствием невежества – отрицание исторического знания. История их учит тому, что она ничему не учит. Одна историческая личность уже утверждала этот тезис делом. А зачем ему что-либо знать, если он считал себя фатально удачливым. Азарт – вот что движет миром сегодня! Азарт игрока, единственной мыслью которого является только успех. Утрачен даже смысл самой игры. К чёрту правила! К чёрту мастерство! Главное – успех! Даже если это плод слепой удачи.
Борке остановился, повернулся к Кордаку и опёрся на трость двумя руками.
– Так вот, я спрашиваю, граф, не оттого ли наше с вами ремесло искушения человека от года к году становится всё более прозаичным?
– Был бы человек, – ехидно усмехнулся граф Кордак. – А устроить из процедуры его искушения поэму – это наша с вами забота. Мне помнится, в конце тринадцатого века была у меня одна дама…
– Прошу тишины, граф!
Перебивая Кордака на полуслове, Борке поднял указательный палец левой руки. Острым взглядом он стал всматриваться в мутную мглу декабрьской ночи. Словно подчиняясь его воле, пурга внезапно прекратилась, и в ночном воздухе повисла тишина.
– Не парадокс, граф, и даже не оптический обман зрения. Это вот тот человек.
Борке поднял трость и повернул её осиное жало в направлении тёмного угла одной из пятиэтажек.
– Я помню его, – продолжил Борке почти шёпотом. – Лет двадцать назад он катал детишек на карусели в местном парке. Потом, как водится, карусель сломалась, детишки разбежались, а карусельщик спился.
Кордак с напряжением всматривался в темноту, но разглядеть так ничего и не мог. Он уже повернулся к Борке, чтобы расспросить подробности, но в этот момент где-то впереди слева раздался приглушённый хриплый голос:
– Поспешайте, господин доцент. А то если первым появится Кирюха с дамой сердца, нам опять ничего не достанется.
Только теперь Кордак увидел метрах в двадцати перед собой выворачивающую из-за угла пару. Карусельщик был одет в традиционный для этой категории граждан вечерний костюм. Костюм состоял из засаленной телогрейки цвета хаки, чёрных с остатками синевы спортивных брюк и огромных, списанных, очевидно, за выслугой лет, валенок. На голове карусельщик имел вязаную шапочку, из-под которой выглядывал игривый седой чубчик.
Тот, которого карусельщик называл «господин доцент», имел вид чрезвычайно целеустремлённого человека, но сильно хромал. По этой причине карусельщику приходилось время от времени останавливаться и ожидать отстающую науку. Внешность доцента сильно отличалась от внешности его спутника. На нём был длинный, до самых пят, плотный брезентовый плащ, схваченный на поясе обычным ремешком от брюк столь прочно, что даже порывы декабрьского ветра разбивались в бессилии об его полы. Кроме этого, можно было заметить густую седую бороду, выглядывавшую из-под капюшона. Больше о господине доценте сказать было нечего.
– Прошу прощения, господин Борке, – любопытствовал Кордак. – Кирюха – это что, местное имя?
– Это может быть и имя, и образ жизни, – не сводя глаз с парочки, ответил Борке. – А эта борода мне кажется знакомой.
Словно сбрасывая оцепенение, Борке энергично повернулся к Кордаку.
– Вы знаете, граф, эти интеллигенты меня заинтриговали. Не желаете ли прогуляться и посмотреть, что общего может быть у современной русской интеллигенции с Кирюхой и его дамой сердца?
– Кирюха мне, признаюсь, безразличен, – с лукавым прищуром отвечал Кордак, а вот его даму сердца я бы посмотрел.
Не имея времени искать переход, карусельщик повёл доцента через проезжую часть неширокой тихой улочки по самому короткому пути. Их маршрут пролегал мимо припаркованных на обочине автомобилей через раскисший от мокрого снега газон. При этом господин доцент внимательно смотрел себе под ноги, стараясь не наступить на островки растительности. Борке и Кордак не решились следовать их маршруту буквально, а потому несколько отстали. Но настичь пару им не составляло труда. Оставленный на тротуаре грязный след вёл от клумбы во двор, огибал заброшенную детскую площадку с хоккейной коробкой, внутри которой невероятным образом затесался остов сгоревшего запорожца. Здесь парочка отразилась в боковых стёклах шикарного внедорожника, припаркованного на бывшей детской песочнице, и направилась к воротам бывшего детского садика. С недавних пор детский садик был перестроен в жилой четырёхквартирный дом, но жильцов этих квартир никто не знал, а постоянные плотные шторы на окнах не допускали внутрь ни одного чужого взгляда.
– Я догадываюсь, куда они идут, – тихо произнёс Борке.
Кордак посмотрел на него вопросительным взглядом.
– Там, в бывшем детском садике, размещается подпольное казино. Иного интересного места в столь глухом районе столь глубокой ночью представить себе трудно.
Где-то за углом высокого забора, обрамлявшего бывший детский садик, раздался негромкий, но отчётливый хлопок.
– Что это? – прислушался Борке.
Интеллигентная пара заметно занервничала, ускорила шаг до состояния бега и скрылась за углом забора.
– Шампанское, – уверенно заявил Кордак. – Полусладкое, местного разлива. Самое лучшее вино после самогона.
Глаза Кордака сузились в лукавом прищуре.
– Полагаю, господин Борке, у бродячей интеллигенции здесь что-то вроде бюджетного корпоратива.
– Посмотрим, – неопределённо ответил Борке и несколько ускорил шаг.
Когда до угла забора оставалось несколько шагов, оттуда вновь послышался уже более явственный хлопок пробки из-под шампанского и чей-то молодой голос:
– Ну-ка, мужики, налетайте! Чтобы пёрло и не обломилось!
– А бабы что же? – прозвучал с матерной хрипотцой бывший когда-то женским голос.
– Бабы в сторону, – отрезал молодой голос. – Удачу приносят только мужики.
К этому моменту Борке и Кордак уже достигли угла забора и застыли, наблюдая происходящее. Их взору предстала следующая картина. В тени большого рекламного щита, призывающего не платить лишние деньги за телефонные разговоры, суетился небольшой человеческий муравейник. В центре муравейника, высоко подняв бутылку шампанского над головой, стоял рослый молодой человек. На вид ему можно было дать около тридцати лет. Его отличали какого-то особого цвета куртка с меховой оторочкой, да, пожалуй, ещё самоуверенное выражение лица – молодого человека, ещё не битого жизнью. Во всём остальном он был настолько типичным, что складывалось ощущение, что где-то он уже встречался.
Молодого человека окружала компания из шести человек удивительно схожей внешности. Объединял их общий стиль одежды, который подчёркивал, что главное в человеке всё же душа, и одинаково несвежий запах изо рта. Один из них, судя по длинным немытым волосам, был женщиной.
– Это, вероятно, и есть дама сердца Кирюхи? – игриво поинтересовался Кордак.
Пробка из-под шампанского с шумом устремилась по баллистической траектории куда-то в сторону Южной Америки, а пена из горлышка бутылки потекла вниз. Тотчас под бутылкой возник частокол из дрожащих рук с пластиковыми стаканчиками. Ни одна капля этой пенистой субстанции не должна была упасть на землю. Бутылка широким жестом прошлась по протянутым бокалам. Звенеть хрусталём в этой ситуации было неуместным. Поэтому с наибольшей возможной скоростью стаканы были опустошены, чтобы тотчас вновь оказаться на прежнем месте. Молодой человек был щедр. Он ещё раз разлил шампанское, затем высоко поднял бутылку над головой, провозглашая тост:
– За удачу, которую ещё принесут мне ваши рожи!
– Ну вот, граф, яркий пример того, о чём мы говорили с вами полчаса назад.
Острый взгляд Борке ненадолго задержался на молодом человеке и заскользил по его суетливому окружению.
– Вы полагаете, игрок?
– Несомненно. Не только игрок, но и завсегдатай этого заведения. А это, – не выпуская оголовок из рук, остриём трости Борке описал небольшую дугу в направлении компании, – это его, так сказать, талисманы.
– Пройдём мимо, – предложил Кордак.
– Нет, граф, есть в этом собрании один любопытный момент…
Борке напряжённо всматривался в декабрьскую тьму. Ветер стих окончательно, и с неба крупными хлопьями повалил снег.
– Если, конечно, мне не изменяет зрение, – подытожил он.
Борке взял трость пониже оголовка. Ничем не скрываемый серебряный шар вспыхнул белым сиянием. В то же мгновение внимание всей компании оказалось приковано к этому свету. В сиянии новой звезды постепенно, словно на экране старого кинескопа, проявились две фигуры. Человеческий муравейник замер. Казалось, что даже пена шампанского прекратила своё движение по бутылке. Время застыло.
Первой опомнилась дама сердца:
– А это что за х…
Договорить она не смогла. Громкий и судорожный, как у эпилептика, переходящий в хрип кашель потряс её тело. Внимательный взгляд мог бы отметить, что поперхнулась дама сердца под суровым взглядом Борке. Но все взгляды гипнотически приковывало к себе сияние серебряного шара. Вторым очнулся от белого сияния сам Кирюха, небольшого роста коренастый человек со свежим шрамом на лбу. Он пришёл на помощь даме сердца и так двинул её по спине, что та мгновенно замолчала, изогнулась в три погибели и тяжело дышала, изучая слякоть на тротуаре. Следом обрёл дар речи карусельщик:
– Мы за собой всё уберём, – засуетился он.
Пара долговязых парней у него за спиной восприняла это как команду. Они поспешно подхватили стоящие на тротуаре пустые бутылки и, согнувшись, словно под перекрёстным огнём, скрылись за ближайшим углом. Неподвижными оставались только лишь молодой человек да господин доцент. Молодой человек пристальным взглядом изучал пришельцев. А взгляда господина доцента видно не было. Из-под глубоко надвинутого капюшона по-прежнему выглядывала лишь седая борода.
– Прошу нас простить, что помешали вашей пирушке, – заговорил Борке.
Его слова, словно команда гипнотизёра, сбросили оцепенение с молодого человека. Его напряжённое лицо расплылось в такой же напряжённо-вызывающей улыбке:
– А вы нам не мешаете. Если хотите, я и вам дам глотнуть.
– Сказочное везение, – оценил его предложение Кордак. – А вы, я вижу, отмечаете здесь свой успех?
– Так, мелочь, – небрежно махнул рукой молодой человек. – Небольшой выигрыш.
– Шли бы, господа, своей дорогой, – неожиданно раздался еле слышный голос из-под капюшона, – и не отбивали бы алкоголь насущный у честных бродяг.
– Значит, я не ошибся, – так же вполголоса произнёс Борке. – И борода та же, и голос тот же. Так вот, алкоголь отбивать, господин бродяга, мы у вас не будем, а молодого человека, пожалуй, уведём.
В то же время Кордак, не замечая собеседника Борке, в изящном полупоклоне поздравлял виновника торжества:
– Разрешите поздравить вас, молодой человек, с этим, как вы сказали, небольшим выигрышем.
Кордак воровато оглянулся на окружающих, приблизился на расстояние шёпота и предложил:
– Не желаете на выигранные деньги устроить небольшую оргию?
– Прошу прощения, – продолжил он, – мы не представились. Меня зовут Борке. Или, если вам угодно, господин Борке. А мой спутник – граф Кордак. А ваше имя…
– Синицкий, – засуетился молодой человек.
Он не знал, куда деть бутылку, и не рискнул протянуть мокрую от шампанского липкую руку.
– Синицкий, – повторил он, – Владимир.
Синицкий немного помедлил. Борке и Кордак вопросительно ждали.
– Игоревич, – наконец догадался молодой человек.
– Очень приятно, – продолжил Борке. – Так вот, граф, насколько я понимаю в людях, Владимир Игоревич – не рядовой прожигатель жизни. Он игрок! И, мне кажется, игрок удачливый. Поэтому ваше предложение оргии сочтём неуместным.
Лукавый взгляд Кордака мог говорить о том, что он может согласиться с неуместностью только лишь предложения оргии, но не с самой оргией. Тем не менее возражать Борке он не стал. Сцена знакомства и титул Кордака произвели впечатление не только на Синицкого, но и на его окружение. Оно стало редеть. Подхватив даму сердца под руку, поспешил удалиться Кирюха. Карусельщик тоже сделал пару шагов в сторону, но уйти совсем, бросив бродячего доцента, он не решался. Господин доцент, напротив, никуда не торопился. Он упрямо стоял, повернувшись к Борке и Кордаку спиной, и молчал.
Новый порыв ветра забрался к Кордаку под капюшон.
– Однако уже слишком поздно, – поёжился он. – Да пурга вот-вот возобновится. Не лучше ли нам быть ближе к нашему авто?
– Вы правы, граф. Глубокая ночь и метель не лучшее время для прогулки по городу. Да ещё с небольшим выигрышем в кармане, – согласился Борке. – А мне почему-то кажется, что Владимир Игоревич сегодня без машины. Я не ошибся?
– Угадали, – произнёс заинтригованный Синицкий.
– Вы не будете возражать, граф, если я предложу Владимиру Игоревичу отвезти его домой? Ну или хотя бы куда-нибудь в центр.
– Именно это я и хотел предложить, – улыбнулся Кордак Синицкому.
– Что вы, господа, – неуверенно возразил Синицкий. – Я сейчас вызову такси…
Скептическая улыбка Борке была обезоруживающей.
– Неразумное решение.
Борке поднял высоко над головой оголовок трости, который тотчас вспыхнул яркой звездой, и сделал им призывный жест. В то же мгновенье из-за ближайшего угла декабрьскую мглу пронзили два луча. Из-за поворота, тихо урча, выполз огромный чёрный лимузин.
– У вас, Владимир Игоревич, как у витязя на распутье, есть три пути, – развил свою мысль Борке. – Можно поехать с нами, вызвать такси или вернуться за игровой стол. Вернувшись за игровой стол, до утра вы потеряете свой выигрыш, но сохраните жизнь. Вызвав такси, можете потерять и то и другое. И только поехав с нами, вы ничего не теряете. Я прав?
– Ну, – неуверенно подтвердил Синицкий.
– А шампанское можете оставить, ну, скажем, этому гражданину в плаще, – усмехнулся Борке. – Пусть оно его утешит.
Оттесняя неповоротливого доцента, автомобиль остановился точно напротив компании. Задняя дверь его, к удивлению Синицкого, распахнулась как бы сама собой. Из салона пахнуло теплом, запахом миндаля и каких-то ещё терпких ароматов. Синицкий в восхищении обвёл машину глазами.
– Это что, «Майбах»? Оригинал? Какого года выпуска?
– Тридцать девятого, – ответил Борке, приглашая Синицкого в салон.
Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась. За тёмным и, как показалось Синицкому, невероятно толстым стеклом разглядеть водителя было невозможно.
– На ней мог ездить Гитлер, – не унимался Синицкий.
– Йодль, – поправил его Борке.
– Кто-кто?
– Один немецкий генерал, – усмехнулся Борке. – Его повесили. Ну да чёрт с ним.
Машина тронулась, и Борке оживился. Он откинулся на спинку дивана и повернул голову в сторону Синицкого.
– Итак, Владимир Игоревич, как я полагаю, вы игрок. Игрок убеждённый, но рассудительный. Именно рассудительность заставляет вас встать из-за стола задолго до закрытия казино. И именно это качество, умение уйти вовремя, по моему разумению, делает вас игроком удачливым.
– Я – человек Фортуны! – гордо подтвердил Синицкий.
– Я так и думал, – усмехнулся Борке.
Из противоположного угла дивана послышалось кряхтение. Это смеялся Кордак.
– Фортуна? Как же. Знавали мы эту даму. Большей шлюхи я на своём веку не встречал.
– Не скажите, граф, – возразил Борке. – Любая шлюха мечтает о большой и чистой любви.
Машина двигалась тихо и ровно, слегка покачиваясь только на поворотах.
– Кстати, позвольте полюбопытствовать, кто вы по профессии, чем вы занимаетесь?
– Ну, я типа экономист. А сейчас – риелтор.
– Типа экономист-риелтор. Звучит внушительно. А какова ваша любимая игра? – продолжил Борке.
– Покер, – гордо ответил Синицкий.
– В карты?
– Я предпочитаю на костях.
– На костях, – с уважением протянул Борке. – Игра стальных нервов, без блефа и реверансов. Понимаю. А эти господа, которых вы поили шампанским?
– Они приносят мне удачу, – по-прежнему с вызовом отвечал Синицкий.
– Все? – почему-то спросил Борке.
Вопрос несколько сбил с толку Синицкого. Он удивлённо повернул голову к Борке.
– Ну я не знаю…
Он что-то ещё хотел сказать, но Борке его оборвал:
– Оставим их. Обычные бродяги. А этого, в плаще, вы давно знаете?
Растерянность Синицкого увеличилась.
– Да я его вовсе не знаю.
– Но посещает он вас регулярно?
– Ну да… регулярно. Да он мне перстень продал, старинный, – оживился он. – Сказал, что приносит счастье.
– Позволите взглянуть?
Синицкий суетливым движением хотел снять перстень с окоченевшей руки, но Борке его остановил.
– Не беспокойтесь. Я отсюда вижу. Действительно старая вещь. Думаю, сегодняшнего вашего выигрыша не хватило бы и на половину его стоимости. Что же он так продешевил?
– А я знаю? – совсем растерялся Синицкий. – Он продал, я купил. Какую цену назвал, такую я и заплатил…
– Ну да, это его дела, – согласился Борке. – Но я вижу там арабскую вязь. Граф, вы у нас знаток языков. Не прочтёте ли?
– С удовольствием. Так, э-э…
Неведомо откуда в руках Кордака возникла большая лупа. Он крепко ухватил Синицкого за палец и повернул его к свету так, что хрустнули суставы. Синицкий вздрогнул, но оцепенение, которое сковало его, возможно впервые в жизни, заставило сидеть смирно.
– Здесь набор слов, – заключил граф. – Так, здесь написано… Ага! «Спасенье разум абсурд смерть». Я думаю, это нужно трактовать так: «Спасенье – разум. Абсурд – смерть».
– Нет, граф, позвольте мне и на этот раз с вами не согласиться. Разум никогда не был спасеньем, а абсурд – смертью. Думаю, знаки препинания следует расставить иначе: «Спасенье от разума – смерть от абсурда».
– Неважно, что там написано, – неожиданно вмешался хозяин перстня. – Главное, что он удачу приносит.
– Разумеется, – поспешил согласиться Борке. – Скажите, Владимир Игоревич, а что же вы, человек, несомненно, удачливый, не желаете сыграть по-крупному? В конце концов, уровень игрока определяет размер ставки.
– Не, в рулетку я не играю, – поспешил махнуть рукой Синицкий.
– Я разве назвал рулетку? – удивлённо поднял брови Борке. – И потом, ну какой там выигрыш?
Синицкий подавленно молчал, явно не представляя себе игру более престижную и более дорогую, чем рулетка. Пауза затянулась.
– Хорошо, – смягчился Борке. – Я вам расскажу одну историю. Знавал я некогда товарища Полудохина Матвея Игнатьевича. Занимал он одну из комнат в квартире, принадлежавшей до двадцать третьего года врачу-гинекологу Беркашову. Проживал он там без малого сорок лет, до шестьдесят четвёртого, на скромную зарплату сначала счетовода, потом младшего бухгалтера. Больших денег не накопил, но всю жизнь играл. Играл с государством в азартные игры. Покупал все виды лотерей, облигации трёхпроцентного займа, ну и тому подобное.
– И кто кого обыграл? – вмешался в разговор ехидный голос Кордака.
– Победила дружба. Полудохин так ничего и не выиграл, но и государство на Полудохине сильно не разбогатело. Скончался Полудохин тихо, держа в руке очередной лотерейный билет, а в мыслях – очередную надежду на выигрыш.
– Ну и к чему это? – недоверчиво спросил Синицкий.
– А к тому, что после его смерти в комнату въехали новые жильцы. Затеяли ремонт, сломали полы и обнаружили полторы сотни золотых десяток, оставленных ещё Беркашовым.
– Обидно, – подытожил Кордак, сверкая лукавым взглядом. – Ведь если Полудохин употребил бы свободную наличность на ремонт квартиры, то умер бы в гораздо более комфортных условиях.
– Вы что, предлагаете мне квартиру ремонтировать?
В голосе Синицкого читалось недоумение.
– Хм-м, – разделил его недоумение Борке, – ну, если только кто-то там заранее оставил клад.
– Не, там клада нет, – уверенно заявил Синицкий.
– Тогда, может быть, поискать его в другом месте? – поинтересовался у Синицкого Кордак.
– А где?
– Вот это вопрос не мальчика, но зрелого игрока, – заключил Борке.
– Это что, нырянием заниматься? На дно морское? Это ж сколько мороки!
– Куда нырянием? Зачем нырянием? Я про ныряние ничего не говорил, – усмехнулся Борке. – В России со времён монголо-татар спрятано столько золота, что померкнут все сокровища морского дна.
– Например, слышали ли вы о таком городке с названием Черталяки? – спросил Борке.
– Не, – честно признался Синицкий.
– Вот видите, граф! То, зачем Шлиман ездил в Грецию, здесь лежит под ногами. Но что обиднее всего, это золото никому не нужно.
– Да-а, – протянул граф, – если бы Шлиман знал о Черталяках, в Грецию он бы не ездил.
– Ну, в те годы он ещё мог этого не знать. А впрочем… впрочем, мы, кажется, уже приехали. Мы, пожалуй, высадим вас здесь. Здесь вам будет удобно?
Машина остановилась. Щёлкнул замок двери, но Синицкий выходить не торопился. Он сидел, сосредоточенно вглядываясь в глубину толстого стекла.
– Я чё-то не понял, – пробормотал он. – Шлиман, Черталяки – это что, всё правда? Это на самом деле было?
– Если захотите продолжить тему, – Борке полез во внутренний карман пиджака и вытащил тиснённую золотом визитку, – позвоните по этому телефону. Мне передадут. Успехов вам, Владимир Игоревич.
Разговор был закончен. За спиной у Синицкого негромко хлопнула дверца, и автомобиль скрылся в декабрьской метели.
Глава 2. Золотой комиссар
Спал Синицкий плохо. Ему снился чёрный «Майбах», повешенный немецкий генерал, неизвестный золотоискатель Шлиман, почему-то с пейсами и в пенсне. Синицкий гонялся за Шлиманом по какому-то пустырю, постоянно спотыкаясь о выступающие из-под земли чёрные глыбы. Но лишь попав в развороченную ремонтом квартиру Полудохина, он понял, что чёрные глыбы – это почерневшее от времени золото. Там, в квартире, не имевшей ни входа, ни выхода, золота тоже не было. Однако был бродячий доцент в плаще и низко надвинутом капюшоне. Доцент сидел в центре комнаты на табурете, играл на гармошке и орал песню: «Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты». Проснулся Синицкий раньше обычного, ещё до полудня.
Проснувшись, он ещё минут десять сидел на кровати и тупо смотрел в угол. Синицкий думал. И чем больше он думал, тем больше ему казалось, что сон этот – вовсе не сон. Сон – это реальное продолжение его вчерашнего ночного приключения. Самым странным казалось то, что во сне он видел всех, кроме тех двух господ, которые вчера подвезли его до центра.
Синицкий с трудом оторвал глаза от плинтуса в углу комнаты. На стеклянной поверхности журнального столика его взгляд отметил пять игральных костей и рядом с ними странный предмет выпуклой формы. Синицкий встал и только теперь понял, что это визитка Борке. Визитка имела удивительный чёрно-бордовый цвет, который при взгляде со стороны создавал ощущение выпуклой формы. Содержание её было предельно лаконичным. Кроме короткого имени «Борке», она имела в углу только обычный сотовый номер. Однако имя было написано столь необычно, что долгое время приковывало к себе его взор. Буквы, изображённые рубленым шрифтом, расплывались по сторонам необычайным узором, постепенно сливаясь с фоном. Создавалось впечатление, что узор разбегается волнами от центра к краям, а золото букв стекает вниз и растворяется в чёрно-бордовом фоне. Невольным движением Синицкий перевернул её. На обратной стороне было то же самое, только надпись была сделана готическим шрифтом.
Не отрывая взгляд от визитки, Синицкий сгрёб все пять костей в ладонь, накрыл её второй, с полминуты тряс и наконец с грохотом опустил ладонь на журнальный столик.
– Покер, – произнёс он, не поднимая ладони. – Только покер!
Он медленно оторвал ладонь от стола. На стеклянной поверхности, расположенные буквой «W», лежали пять шестёрок. Задумчивость и оцепенение схлынули. Синицкий решительно встал и взял мобильный.
Но звонить по номеру, предложенному Борке, он не торопился. Вместо этого пальцы его привычно выбирали из списка давнего школьного приятеля, отличавшегося от Синицкого тем, что с детских лет носил очки и окончил исторический факультет.
– Саныч? – начал он без приветствия. – Скажи мне, Саныч, ты про Йодля что-то знаешь?
– Какого? – прозвучал бесстрастный вопрос с той стороны.
– Позор, Саныч! Ты же типа историк! Немецкий генерал Йодль.
– Какого Йодля? – вновь прозвучал тот же бесстрастный вопрос. – Их двое, братья, Альфред и Фердинанд.
– Ну тот, которого повесили.
– Значит, Альфред. А что тебя интересует?
– Скажи, у него «Майбах» был? – донимал Саныча Синицкий.
– Какой «Майбах»?
На этот раз в вопросе Саныча послышалась растерянность.
– Только не говори, что у Майбаха тоже был брат. «Майбах» – это автомобиль.
– Ну, вообще-то Майбах – это немецкий конструктор, который сконструировал «мерседес». А брата у него, кажется, не было.
– Ты гонишь! Чё, «мерседес» изобрёл Майбах?
– Нет, Майбах сконструировал «мерседес». Да что тебя интересует?
– Ладно, проехали. Ты мне скажи, ты про Черталяки что-нибудь слыхал?
– «Черто» или «черта»? – переспросил Саныч.
– А я знаю?
– Помнится мне, фамилия такая встречалась – Чертоляк.
– А город? Или, там, посёлок?
– Что-то знакомое. Но сейчас вспомнить не могу. Надо покопаться.
– Ты покопайся и перезвони мне. Добро?
Синицкий знал, что Саныч не откажет. Любовь к истории у него была искренней и, разумеется, бескорыстной. Иначе он никогда не стал бы историком.
Перезвонил Саныч только под вечер, когда Синицкий с удовлетворением подсчитывал трудовые комиссионные.
– Слушаю тебя, о Саныч! – с пафосом воскликнул он.
Но телефон его пафоса не разделял. На том конце слышно было лишь сопение и шелест бумаг. Когда Синицкий устал ждать и решил отпустить едкое замечание, труба откликнулась:
– Слушай, а тебе за каким эти Черталяки понадобились?
– Ничего личного, чисто бизнес, – уклонился от прямого ответа Синицкий.
– Так, ну, во-первых, на «ЧертОляки» я ничего не нашёл.
– А во-вторых? – несколько разочарованно вставил Синицкий.
– А во-вторых, на «ЧертАляки» я нашёл материал, связанный только с еврейскими погромами.
– Не, ну это нам без нужды, – уже совсем разочаровался Синицкий.
– Дело давнее, – словно не слыша его, продолжал Саныч. – В конце девятнадцатого года, а точнее в октябре – ноябре, в Черталяках устроили еврейский погром бойцы добровольческой армии…
– Комсомольцы, что ли?
– Какие комсомольцы? Почему комсомольцы? – растерялся Саныч.
– Ну, комсомольцы-добровольцы.
– Нет, – рассердился Саныч. – Комсомольцы здесь ни при чём. Добровольческая армия – это белая армия. Точнее, часть белой армии, входившая в состав Вооружённых сил Юга России под командованием Деникина.
– А, ну за Деникина я знаю…
Синицкий, разочарованный отсутствием информации о кладе, уже начинал откровенно скучать.
– Деникин здесь ни при чём, – горячился Саныч. – Добровольческой армией руководил Май-Маевский. Как раз его бойцы и устроили в Черталяках погром евреев. Ну, разумеется, тех, кто не ушёл.
– В Израиль?
– В какой Израиль? – совсем опешил Саныч. – Ты что, смеёшься? Израиля тогда ещё не было?
– Ты гонишь, – встрепенулся Синицкий. – У них же там…
– Замолчи и слушай меня, – потерял терпение Саныч. – Еврейский погром пытался остановить православный батюшка отец Николай. Погромщики его тоже убили.
– Ну, – поддакивал Синицкий, уже потеряв всякий интерес.
– Так вот, там погибло больше сотни человек. Но что интересно, только батюшку убили из огнестрельного оружия! Всех остальных порубали и порезали холодным оружием. Ты представляешь?!
Синицкий не ответил. На мгновение его вдруг переклинило. Много раз он видел нечто подобное в фильмах, и эти сцены уже не производили на него особого впечатления. Но сейчас он вдруг действительно представил, как будто вот здесь, сейчас буднично, по-деловому рубят шашками и закалывают штыками живых людей. Судорога свела его челюсти, и Синицкий молчал.
– Главначем тогда был Май-Маевский, – продолжал свой рассказ Саныч. – Он устроил расследование. Зачинщиков погрома нашли и большинство их потом расстреляли. Еврейских погромов тогда было много, но никогда до таких суровых мер дело не доходило. Это притом, что красных Май-Маевский вешал без суда и следствия. А на этот раз зачинщиков расстреляли. Но я так думаю, это не из-за евреев. Это из-за того, что они убили православного батюшку. Но тем не менее Май-Маевского прозвали «жидовским батькой». Ну, разумеется, золото, которое они награбили, конфисковали…
– Ну, что-то вроде того, – невнятно пробормотал Синицкий.
– Ну, во-первых, Шлиман не еврей, а немец, – с металлом в голосе начал выговаривать Саныч. – Во-вторых, он нашёл золото Микен на пятьдесят лет раньше и на пару тысяч километров юго-западнее. А в-третьих, тебе стоило бы хоть немного перечитать курс истории страны.
– Перечитаю, – пообещал Синицкий, – обязательно перечитаю. Прямо щас еду домой и зарулю в тырнет. А что там дальше было? Золото евреям вернули?
– В том-то и дело, что нет. Там какая-то мутная история. Ну, во-первых, возвращать было некому. Почти всех владельцев перебили. Во-вторых, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами начали доследование.
– Что за обстоятельства? – непроизвольно поинтересовался Синицкий.
– Удивительнее всего, что на этом ниточка обрывается. Все остальные материалы ушли в архив КГБ. Ты представляешь?!
– Не, – честно признался Синицкий.
– У меня подозрение, что это связано с убийством отца Николая. Его ведь тоже ограбили. И даже сняли нательный крест.
Трубка замолчала. Молчал и Синицкий.
– И что дальше? – наконец не выдержал он.
Саныч молчал, словно собираясь с мыслями. Наконец в трубке послышался глубокий вздох:
– Есть у меня один знакомый.
Вновь воцарилась тишина. Синицкий терпеливо ждал.
– Он учился на два года раньше. Он имеет доступ к этим архивам. Могу его попросить.
Саныч говорил рубленым слогом, делая паузы между словами.
– Если, конечно, это не секретные архивы.
«Секретные, конечно», – пронеслось в голове у Синицкого. Но вслух он сказал иначе:
– Попроси, Саныч. А респект и всё к тому прилагающееся – за мной.
Отключился Саныч по-английски, не прощаясь.
Синицкий сдержал своё слово. Невзирая на то, что был вечер пятницы, весь трудовой конторский планктон города потянулся к местам развлечений, Синицкий вернулся домой. Здесь он сварил себе крепкого кофе, добавил чайную ложку коньяку и уселся в кресло с неразлучным планшетником.
Синицкий не был профессионалом интернет-сёрфинга, но некоторые навыки имел. Углубляться в историю Гражданской войны девяностолетней давности он не стал, а сразу перешёл к теме кладов и кладоискательства. Но просидев несколько часов, ничего интересного он для себя не нашёл. Разумеется, он узнал для себя много нового: о Мальтийском ордене, о золоте Наполеона и, конечно же, о Янтарной комнате. Но все эти истории обсуждались уже не один десяток лет, имели не один десяток версий, а главное – не одну тысячу поклонников. Как человек практического склада ума, Синицкий не желал обсуждений. Он жаждал иметь результат.
Наконец, когда третья чашка кофе была уже давно выпита, а планшетник начал напоминать о необходимости подзарядки, Синицкий решил завершить поиски. Под конец, скорее для очистки совести, чем с верой в успех, он решил поискать на тему «золото евреев». Результат неожиданно привёл его на форум, посвящённый полтергейсту и аномальным явлениям. Речь шла о том, что золото евреев находится под охраной какого-то Голема, который сам или через своих людей карает любого, кто посягнёт на золото, принадлежащее еврею. Синицкий усмехнулся про себя: «Тогда Май-Маевского следовало бы назвать не „жидовским батькой“, а „человеком Голема“».
И вдруг его взгляд упёрся в название «Черноляки». Синицкий встрепенулся. Дремота, навеянная скучной мистикой, мгновенно рассеялась. Он стал читать внимательнее. Некий Фриз говорил о том, что в Черноляках на старом еврейском кладбище исчезают люди. Говорил о том, что это самое гиблое место на земле. В конце девяностых там исчезло несколько человек из числа чёрных археологов. Разумеется, ни о какой военной атрибутике на старом еврейском кладбище речи идти не могло. А искали они, скорее всего, золото, которое евреи хоронят вместе с покойниками.
Далее Фриз рассуждал о том, что исчезновение чёрных археологов – это дело рук Голема. Сделал несколько предположений о том, как прах Голема из пражской синагоги попадает в далёкие Черноляки и как он зомбирует местных евреев. Но Синицкого это уже не интересовало. В подобную мистику он не верил. Куда важнее для него было упоминание еврейского золота в связи с названием «Черноляки». Второй раз за сегодняшний день он уставился в плинтус дальнего угла комнаты.
– Название он путает, – неосознанно начал он рассуждать вслух. – Значит, знает эту историю от кого-то другого, то есть в пересказе.
Он немного помолчал.
– И про золото вряд ли что знает. Если бы он знал что-то о еврейском погроме, то наверняка бы здесь написал.
Синицкий посмотрел на дату. Сообщение было почти годичной давности. Ему вдруг стало ясно, что это пересказ мистических историй, которые всегда сопровождают ремесло чёрных археологов.
– Если они что-то там нашли, наверняка могли остаться следы.
Синицкий подключил планшетник к зарядному устройству и вновь уселся в кресло. Задремавший было планшетник вновь встрепенулся, замигал треем, всем своим видом демонстрируя готовность гореть на работе. Пальцы Синицкого опустились на панель…
Сумрачный декабрьский день разбудил его в том же кресле. С удивлением Синицкий раскрыл глаза, поболтал затёкшей рукой и, с трудом повернув голову, перевёл взгляд на потухший планшетник. Он вновь откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, пытаясь вернуть к памяти события вчерашнего дня. Но перед глазами вставал только что увиденный сон. Там, во сне, в той же квартире Полудохина он видел повешенных погромщиков. Тут же на полу лежал убитый выстрелом из маузера батюшка Николай. Кровь из простреленной груди стекала на пол, образуя пятно чёрно-бордового цвета.
– Стоп! – произнёс Синицкий вслух и открыл глаза. – Это что, цветной сон?
Он перевёл глаза на журнальный столик. Там, отражаясь на стекле, по-прежнему лежала визитная карточка точно такого же чёрно-бордового цвета. Что это – сон, навеянный визиткой этого странного господина? Или…
– Нет! – решительно заявил себе Синицкий. – Будем считать, что это совпадение.
Сегодня ночью он так и не нашёл никаких подробностей ни о Черталяках, ни о старом еврейском кладбище, ни о золоте, конфискованном следователем Май-Маевского. Звонок мобильного застал его за приготовлением еды, которую можно было бы назвать завтраком, если бы время не приближалось к часу дня.
– Дрыхнешь, – по-английски без приветствия начал Саныч. – Кто рано встаёт, тому Бог даёт.
– А кто поздно встаёт, тому богиня, – скорее по инерции пробормотал Синицкий.
– А я, между прочим, по твоему вопросу.
– Ну что там, удалось что-нибудь накопать? – вполголоса, чтобы не спугнуть птицу удачи, спросил Синицкий.
– Удалось.
В голосе Саныча звучали нотки гордости.
– Дело-то не случайно попало в спецархив, – произнёс он таким голосом, как будто именно он его туда и поместил.
– Что, секретное? – без энтузиазма в голосе спросил Синицкий.
– Нет, но гриф секретности сняли только в девяностых годах. История связана с неким красным комиссаром Коняевым Емельяном Ипатьевичем. Рождения он девяносто восьмого года…
– Тысяча девятьсот? – тупо спросил Синицкий.
– Ну ты тормоз, – сообщил ему Саныч. – Тысяча восемьсот!
Он сделал короткую паузу, чтобы до Синицкого дошло.
– В девятьсот шестнадцатом его забрали в армию на империалистическую войну. Там он быстро примкнул к революционному движению.
Саныч замолчал, словно обдумывая следующую фразу. Этим воспользовался Синицкий:
– А при чём тут Черталяки?
– А при том, что Коняев родом из Черталяк. Его оттуда забрали в армию, туда он потом и вернулся. Но самое интересное в этой истории, что красный комиссар Коняев – совсем не красный комиссар!
– А кто, Голем? – неизвестно почему спросил Синицкий.
– Какой Голем? – опешил Саныч. – Ты что там, травки обкурился? Молчи и слушай.
– Я слушаю, – заверил его Синицкий.
– Так вот, оказалось, что красный комиссар Коняев – бывший левый эсер. Комиссаром стал при обороне Петрограда. У эсеров тоже были комиссары. А потом, после раскола партии эсеров, примкнул к большевикам.
– Ну да, а то бы они его шлёпнули, – высказал своё видение вопроса Синицкий.
– Или красные, или белые его наверняка бы шлёпнули, – веско вставил Саныч. – Смотри, что дальше. Когда красные отступали, им было не до Черталяк. А вот когда они стали наступать, я думаю, информация о еврейских погромах к ним стала просачиваться.
– Каким образом? – совершенно искренне спросил Синицкий, не представляя себе, как жили люди без мобильной связи.
– Ну как – через пленных, через перебежчиков. Да и по слухам тоже. Деревенский телеграф – самая давняя социальная сеть. А Коняев к тому времени, я думаю, наверняка мог уже поучаствовать в эсеровских эксах.
– В чём, в чём? – переспросил Синицкий.
– В эксах, то есть в экспроприациях. Так эсеры называли акции по грабежу банков, почтовых карет – ну, там, на нужды партии.
– Ну, ну, – начинал вникать Синицкий.
– Так вот, когда он узнал о еврейском погроме, о следствии и о золоте, которое до конца следствия было конфисковано, он задумал подобную экспроприацию. Места эти он знал с детства. С ним отправились ещё двое красноармейцев.
– Типа спецназ.
– Ну типа того, – согласился Саныч. – А вот дальше дела и вовсе мутные. Сохранились показания жителей Черталяк, которых большевики допрашивали как свидетелей. Они показали, что действительно, когда белые начали спешно отступать, золота они не нашли!
Саныч замолчал, словно проверяя, произвёл он впечатление или нет.
– Круто! – поддержал его Синицкий. – А куда же оно девалось?
– Круто – не то слово! Ведь золото было спрятано не абы где, а в подвалах контрразведки. А вот куда оно девалось, до сих пор остаётся загадкой.
– Так что, Коняев до него добрался или нет?
– Похоже на то, что до золота он добрался, но вот назад к красным так и не добрался. То ли не смог, то ли не захотел. Пока красные воевали с Деникиным и потом с Врангелем, власть в этом районе захватил атаман – батька Негоциант.
– Батька кто? – недопонял Синицкий.
– Негоциант, – уточнил Саныч. – Так вот, вся эта тройка во главе с Коняевым попала к нему в плен. Двоих красноармейцев он сразу приговорил.
– Расстрелял?
– Хуже. По показаниям свидетелей, батька Негоциант был строгим и справедливым. Он никогда никого не казнил без суда и следствия. Но всех судил самолично и всех приговаривал к смертной казни через отсечение головы.
– Обалдеть, – непроизвольно сорвалось у Синицкого.
– И что характерно, сам приводил приговор в исполнение. Так вот, двоим красноармейцам он отрубил головы сразу. А Коняева почему-то оставил. Держал его в том же подвале, где располагалась контрразведка белых и где было спрятано золото. Почему, зачем – неизвестно. Но когда через год красные занялись батькой серьёзно, он бежал. Отрубить Коняеву голову не успел, но всадил в него пять пуль из маузера. Одну из них в голову.
– Так что, Коняев погиб?
В голосе Синицкого слышалось разочарование. Только что нащупанная ниточка обрывалась на самом интересном месте.
– В том-то и дело, что нет. Он выжил, но от пули в голову потерял рассудок. Его выходила какая-то женщина. Но рассудок к нему так и не вернулся.
– А золото?
– А золото по официальной версии увёз с собой батька Негоциант.
– Куда? – ещё больше разочаровывался Синицкий.
– Он удрал в Париж. Его там пару раз выслеживали чекисты, но ему удалось скрыться.
– Погоди, а почему по официальной версии?
– А-а, – удовлетворённо протянул Саныч. – В том-то и дело, что этим история не кончается. Тогда, в двадцатых годах, Коняева сочли невменяемым и дело прекратили. Но вот во время Великой Отечественной войны Коняев снова попал в те же застенки. На сей раз его туда посадило гестапо. Как ты думаешь, что они от него хотели?
– Узнать, где золото!
– Начинаешь умнеть, – заключил Саныч. – Его пытали, но, судя по всему, так ничего и не добились. Через пару месяцев его выпустили.
– А что они хотели узнать у ненормального?
– Не торопись! Когда пришли наши, Коняева снова взяли в оборот, но уже Смерш. Что такое Смерш, знаешь?
В голосе Саныча зазвучали ироничные нотки.
– Смерть шпионам, – отрапортовал Синицкий.
– Правильно, контрразведка, но уже наша. Коняева быстро выпустили, но…
Саныч замолчал, оставив Синицкого в полном недоумении. Пауза затягивалась. Наконец Синицкий не выдержал:
– Что «но»?
– Но, – повторил Саныч, – дело засекретили на пятьдесят лет. Улавливаешь?
– Не, – честно признался Синицкий.
– На пятьдесят лет дело могли засекретить только в одном случае. Он сотрудничал с органами.
– С какими? – не понял Синицкий.
– Ну с какими, не со своими же! Со вторым управлением КГБ, то есть с контрразведкой.
– Погоди, а как же он мог сотрудничать с КГБ, если он это… больной на голову?
– Вот! В том-то и дело! И я о том же подумал! А из этого можно сделать только один вывод. Он не был больным на голову! – едва ли не выкрикнул Саныч.
– Ты хочешь сказать, что он всё это время косил под дурака?
– Именно! Симулировал сумасшествие!
– Но зачем?
В вопросе Синицкого звучало скорее не сомнение, а размышление.
– Как зачем?! Это же идеальное прикрытие. Кто станет опасаться сумасшедшего? А он всё видел, всё слышал и всё запоминал.
– Круто, – оценил Синицкий.
Ему вдруг нестерпимо захотелось нажать кнопку отбоя. «Ты не прав, о Саныч! – звучало у него в голове. – Косить под придурка ему нужно было для того, чтобы прятать золото! Прятать до лучших дней».
– Слушай, – услышал он в трубке телефона. – А тебе зачем этот Коняев сдался?
Синицкий вздрогнул. Саныч задал вопрос, которого он ждал и опасался.
– Я же говорил, – начал тянуть он, – ничего личного. Клиент у меня один солидный из тех краёв. Всё искал повод, как бы к нему подкатиться, так сказать, найти общую тему.
– По истории? – иронично спросил Саныч. – Не советую.
– Нет, почему…
Синицкого задела ирония Саныча. Он хотел добавить что-то едкое, но Саныч его оборвал:
– Ну всё, пока. А то мне уже второй раз по городскому звонят.
Отложив мобильный, Синицкий меланхолично приступил к позднему завтраку. Ел он без аппетита. В голове его роились мысли, что Саныч проявил подозрительную активность, что он сам вышел на золото, а главное – что он далеко продвинулся в изучении этого вопроса. Но более всего терзала мысль, что Саныч ему сказал не всё. Что-то он мог утаить. Утаить как раз те мелкие подробности, которые могли бы прояснить, куда девалось золото. И совсем подозрительным казалось то, что в первый раз Саныч сам предложил свои услуги, а сейчас завершил разговор, не желая продолжить тему.
«Если захотите продолжить тему, – зазвучал в голове голос господина Борке, – позвоните по этому телефону». Синицкий вздрогнул. Голос прозвучал так явно, что он невольно оглянулся. На журнальном столике, по соседству с пятью шестёрками на костях, продолжала истекать золотом бордово-чёрная визитка.
Синицкий бросил всё и, не сводя с неё глаз, медленно подошёл ближе. Голова лихорадочно работала, прокручивая всё, что он узнал о Черталяках. Так же медленно в состоянии задумчивости он протянул к ней руку. Но неожиданно для него в руке оказалась не визитная карточка, а игральные кости.
– Фулхаус, – сказал он вслух. – С трёх попыток…
Рука с костями с шумом опустилась на столик. Синицкий медленно поднял руку. Кости лежали неровным овалом, открывая две единицы, две шестёрки и пятёрку. Синицкий забрал кость с пятёркой, немного потёр её между ладонями и неожиданно выпустил на стол. Едва не слетев со стола, кость остановилась на самом его краю, открывая всё ту же пятёрку. Синицкий в третий раз поднял кость, долго тряс её, обхватив ладонями, и бросил на стол сбоку под углом. Кость прокатилась, описав небольшую дугу, и остановилась на визитке. На верхней грани её красовалась шестёрка.
Синицкий распрямился.
– Фулхаус, – с удовлетворением повторил он. – Фулхаус. Так и должно быть!
Его задумчивость растворилась, как пар от чайника. На этот раз уверенным движением, он поднял мобильный телефон и набрал номер.
– Слушаю вас, Владимир Игоревич, – прозвучал в трубке грудной женский голос.
Синицкого поразило то, что его узнали по первому звонку на незнакомый номер.
– Я…
Голос Синицкого захрипел, и он откашлялся.
– Я хотел бы поговорить с господином Борке по одному вопросу.
– Ждите у телефона, – ответил тот же голос, – я вам перезвоню.
Не имея возможности ничем заниматься, Синицкий выглянул в окно. За стеклом клонился к закату мрачный декабрьский день. Отсюда, с высоты птичьего полёта, город казался плохо вспаханным полем. Словно комья из-под земли, торчали покрытые снегом приземистые малоэтажки. Широкой бороздой снежное поле пересекала чёрная транспортная магистраль. Букашки автомобилей отблёскивали на ней светом фар, пытаясь сдвинуться в пробке, конец которой скрывался где-то далеко за мостом. Серый снег на фоне серого неба был невидим. И только отдельные хлопья, невесть как приземлившиеся на подоконник, заявляли право зимы на этот город.
Синицкий не любил эту квартиру. Он приобрёл её, продав старую родительскую в такой же хрущёвке, как и те, что примостились там внизу. Современная планировка и высота птичьего полёта недолго грели его душу. Память о старых стенах довольно скоро стала беспокоить его ностальгическими воспоминаниями вместе с памятью о родителях. Именно поэтому он старался бывать здесь как можно реже, коротая время за работой или игрой.
От окна Синицкого оторвал звонок мобильного телефона.
– Владимир Игоревич? – поинтересовался знакомый женский голос.
– Господин Борке может встретиться с вами на том же месте, где и прошлый раз, сегодня в полночь. Вас это устроит?
– Устроит, – не совсем уверенно заявил Синицкий.
– До встречи, – сказал телефон и отключился.
На месте встречи Синицкий оказался минут за семь до полуночи. С полчаса он катался по окрестным улицам, выбирая место, где оставить машину. Кое-как ему удалось пристроить её на детской песочнице, рядом с огромным внедорожником. Снег, который заметал тротуары в ту пятницу, уже растаял. На его место ложился новый, ещё не тронутый смогом большого города снежок. Синицкий прошёлся по тротуару и носком ботинка отфутболил пробку из-под шампанского. Несомненно, это была его пробка с той самой памятной пятницы. Пробка ударила в стойку рекламного щита, и тот чуть слышно загудел. Синицкий поднял голову и посмотрел на рекламный щит.
– Похмелиться нечем, красавец? – раздался за спиной хриплый голос.
Синицкий обернулся. Перед ним стоял бродяга-доцент в длинном плаще. В тени капюшона по-прежнему можно было разглядеть лишь седую бороду.
– Сегодня нечем. В другой раз, – попытался завершить разговор Синицкий.
– А кого же, – не сдавался бродяга. – Гордые они шибко. Вином нашим брезгуют. Бусурманы и есть.
– Ну почему брезгуют, – неожиданно для себя вступил в полемику Синицкий. – У людей есть деньги. Они могут себе позволить хорошие вещи. Люди умеют жить!
– Э-хе-хе, – вздохнул бродяга. – Кто на этом свете умеет жить? Кто может поручиться за завтрашний день?
– Бусурмане могут, – усмехнулся Синицкий. – У них всё по плану.
– Эти всё знают, – чуть заметно покачал бородой бродяга. – Только правды никогда не скажут. Ну да Бог им судья. Перстень им мой показывал?
Вопрос застал Синицкого врасплох.
– Ну показывал, а что?
Синицкий решил, что сейчас возникнет вопрос о доплате, и приготовился к отпору.
– Что написано, прочитали? – прозвучал ещё более неожиданный вопрос.
– Там написано, – совершенно неожиданно прозвучал за спиной голос Борке, – что спасеньем от разума может быть только смерть от абсурда.
Синицкий вздрогнул и обернулся. Бродяга остался недвижим.
– Нелепая смерть, стало быть, – донеслось из-под капюшона. – Э-хе-хе. Ну, быть по сему.
– Что это значит? – завертел головой Синицкий.
– Это одновременно может означать и ничего, и что угодно, – заверил его Борке. – Впрочем, если вы суеверны, можете вернуть перстень господину доценту.
– Это значит, что тебя, красавец, спасти может только смерть от абсурда.
Синицкий бестолково крутил головой между Борке и бродягой, не имея возможности вставить слово.
– Спасение смертью? – откровенно засмеялся Борке. – Это противоречит логике современного человека, господин доцент. А впрочем, я согласен. Пусть будет по-вашему. Предоставим возможность молодому человеку самому делать выбор. Вас это утешит?
– Прощайте, люди добрые, – услышал Синицкий вместо ответа.
Бродяга повернулся к ним спиной и бросил через плечо:
– И вы, господа, тоже.
– Прошу в машину, Владимир Игоревич, – предложил Борке.
За спиной чуть слышно скрипнули снегом колёса автомобиля. Второй раз Синицкий удивился, как тихо работает мотор.
– Не решился прерывать ваш учёный спор, господин Борке, – раздался голос Кордака из автомобиля. – Но мне кажется, он доставил вам определённое удовольствие.
– Алкогольная деградация мозга, граф, даёт порой любопытные результаты, – ответил Борке, пропуская Синицкого в салон.
Когда все уселись, автомобиль без всякой команды двинулся по улицам города. На этот раз Синицкому показалось, что за рулём в форменной фуражке сидела женщина.
– Жаль, что господин доцент покинул нас так быстро, – сказал Борке, обращаясь к Синицкому. – Интересный тип.
Борке посмотрел в потолок автомобиля и добавил:
– Только в России среди бродяг можно найти очень интересные личности.
Повисла секундная пауза, в процессе которой Синицкий пытался оценить, насколько искренны были эти слова.
– Но к делу! – прервал паузу Борке. – Итак, господин Синицкий, насколько я понял, наша информация о Черталяках вас заинтриговала.
– Да, любопытная история, – прозвучал уклончивый ответ.
– Для начала давайте сразу определим наши позиции. Вы, господин Синицкий, могли заметить, что мы с графом люди достаточно состоятельные. Поиски кладов не являются ни нашим хобби, ни тем более средством к существованию.
Борке бросил взгляд на Синицкого, желая удостовериться, что слова его нашли понимание.
– Однако волей случая, – продолжил Борке, – чуть более полугода назад нам с графом пришлось стать душеприказчиками одного господина. Это француз, имеющий, однако, русские корни. Звали француза Пьер. Пьер Поладрэн. Фамилия, вероятно, изменена. Дело в том, что Поладрэн служил в иностранном легионе, а бойцам иностранного легиона после демобилизации позволялось изменить две буквы фамилии. Так вот, Пьер Поладрэн был сыном француженки и русского эмигранта и личностью, стоит заметить, удивительной!
Борке на мгновение замолчал, но потом неожиданно обратился к Синицкому с вопросом:
– Вы, Владимир Игоревич, не курите?
– Нет, – растерялся от неожиданности Синицкий.
– Отлично! – поддержал его Борке. – Я тоже не курю, но сигару гостю предложить могу. Ну, нет так нет. Продолжим.
Он вздохнул, собираясь с мыслями.
– Личностью, как я сказал, Пьер Поладрэн был удивительной. Ещё мальчишкой сражался он в рядах сопротивления. Отличался удивительной смелостью в сочетании с несвойственным возрасту расчётом. После войны вступил в иностранный легион. И отдал ему всю свою жизнь. Ни жены, ни детей он так и не завёл. Умер полгода назад в доме инвалидов. Наши с ним пути до этого много раз пересекались. Возможно, поэтому он пригласил меня и моего коллегу графа Кордака, чтобы мы исполнили его последнюю волю.
Борке покачал головой и опять обернулся к Синицкому.
– То, что он сообщил нам перед смертью, заставило нас, как бы это сказать, несколько удивиться. Он сообщил, что несметно богат. Но все его фамильные драгоценности спрятаны в России, в небольшом южном местечке Черталяки.
Борке обернулся, чтобы убедиться, слушает его Синицкий или нет. Тот слушал настолько внимательно, что напряжение читалось у него на лице.
– А ещё он сообщил нам, что имеет наследственный титул: Негоциант третий.
– Негоциант? – выдохнул Синицкий. – Простите, вы сказали: «Негоциант»?
– Если быть точным, я сказал: «Негоциант третий», – поправил его Борке. – Так вот, этот Пьер, он же Негоциант третий, пожелал, чтобы мы нашли этот клад. И чтобы хотя бы один предмет этой коллекции положили бы на его могилу.
Борке замолчал. Молчал и Синицкий, явно о чём-то размышляя. Наконец он произнёс:
– Да, интересная история.
– Интересна она тем, что нам с графом заниматься поиском этого клада затруднительно. Нам нужен смелый и энергичный человек, который взялся бы найти сокровища. Один предмет из этой коллекции, любой на свой выбор, этот человек передаёт нам. Остальное может забрать себе. Таковы наши условия.
Автомобиль остановился непонятно где, и в салоне воцарилась тишина. Тишину нарушил Борке.
– Так вот, я задаю вопрос, Владимир Игоревич, согласны ли вы взяться за это дело? Если да, я сообщаю вам примету, по которой вы будете искать клад.
Синицкий молчал ровно столько, чтобы расцепить судорожно сжатые челюсти.
– Да! – твёрдо заявил он.
– Прекрасно, – подвёл итог Борке. – Соглашение наше джентльменское. Поэтому бумаг подписывать не будем. Итак, я должен сообщить вам примету, по которой вы будете искать сокровища.
Борке посмотрел на Синицкого в упор. Тот сидел в невероятном напряжении, боясь пропустить хоть одно слово.
– Пьер сообщил нам, что клад спрятан под землёй в доме на костях. Запомните?
– Под землёй, на костях, – механически повторил Синицкий.
– Отлично, – поддержал его Борке. – Желаем удачи.
Дверь распахнулась, и Синицкий увидел, что автомобиль стоит напротив всё того же рекламного щита. Послушно он покинул салон и скрылся в темноте.
Около минуты Борке и Кордак сидели молча. Первым тишину нарушил Кордак:
– Из ваших уст, господин Борке, пожелание удачи звучит как приговор.
– Напрасно иронизируете, граф. В этой истории у меня чисто академический интерес. Я не собираюсь ни препятствовать молодому человеку, ни тем более содействовать ему. Я лишь хочу оценить, насколько он действительно везуч. Вы думаете, прежде чем обратиться к нам, он уже не обращался к своим игральным костям? Уверен, они дали ему добро. Уверен, что каждый свой шаг он будет проверять на костях.
– Покер на костях, – задумчиво отозвался Кордак, – что же, давайте сыграем эту партию.
– В покер? – иронично усмехнулся Борке.
– В покер, – подтвердил Кордак.
– На костях?
– На костях… – ехидно усмехнулся граф, – господина Синицкого.
Глава 3. Проклятие Агасфера
Поезд прибыл в Черталяки в тот час, когда столичная ночная жизнь ещё не начиналась. Покинув тёплый и светлый вагон, Синицкий окунулся в сырую неприветливую мглу. Густой туман и редкие фонари делали непроглядную ночь совсем мрачной. Перрона не было. С высокой ступеньки вагона ему пришлось прыгать на крупную щебёнку, на которой он не увидел ни единого признака снега. Вместо него вдоль железнодорожного полотна лежали обломки кирпичей, пластиковые бутылки, куски ржавого металла да обглоданные кости, очень похожие на человеческие.
Дверь за спиной с лязгом закрылась. Не желая оставаться здесь ни минутой больше, поезд тронулся. Синицкий не успел ещё как следует осмотреться, а последний вагон уже скрылся в туманной мгле. Вокруг не было ни души. Вздрагивая от шороха щебня под ногами, Синицкий побрёл к ближайшему фонарю. Ему повезло. Подойдя поближе, он понял, что попал к главному входу вокзала. Здесь, в свете фонаря, он обнаружил за спиной небольшую стайку бродячих собак. Собаки не проявляли агрессии, но с интересом рассматривали пришельца.
Душераздирающий скрип дверных петель разбудил женщину за окном кассы. Её мрачный взгляд упёрся в Синицкого.
– Простите, – обратился он к ней, – где здесь у вас можно остановиться?
Женщина хмуро изучала Синицкого и молчала.
– Гостиница у вас здесь есть? – отбросив этикет, повысил голос Синицкий.
– А я знаю? – раздался голос из-за стекла, очень похожий на скрип дверных петель.
Синицкий прошёл через пустой и гулкий зал к выходу на привокзальную площадь. Дверь громыхнула, но не подалась.
– Закрыто! – проскрипел сзади женский голос.
– А как выйти?
Ответом Синицкому была тишина пустого зала. В сопровождении бродячих собак Синицкий нашёл дорогу к привокзальной площади всего за какие-то полчаса. Здесь, к радости своей, он обнаружил автомобиль со светящимися шашечками. Однако ни в машине, ни поблизости никого не было. Синицкий несколько раз оглянулся, а затем задумчиво побарабанил по мокрой крыше автомобиля пальцами.
– Слушаю вас, молодой человек.
Голос за спиной был низким и театрально протяжным. Он настолько органично вплетался в природу этой злодейской ночи, что у Синицкого появилось ощущение нереальности происходящего. Ещё не обернувшись, уже в боковое стекло автомобиля он заметил надвигающуюся чёрную тень. Сзади, сложив руки перед собой, стоял огромный мужчина с шапкой густых нечёсаных волос и такой же бородой.
– Слушаю вас, молодой человек, – повторил мужчина.
С трудом выдавливая слова, Синицкий произнёс:
– Где здесь у вас можно остановиться? Не подскажете?
Громила молчал. Склонив голову набок, он изучал Синицкого. Когда через несколько секунд тот уже пожалел о том, что вообще подошёл к этой машине, раздался невероятный густой бас:
– Ничего лучшего, кроме гостиницы «Ампир», предложить не могу. Бывшая гостиница НИИ мыла.
– Поехали, – согласился Синицкий.
Фары автомобиля выхватывали из темноты повалившиеся заборы, густо переплетённые растительностью, покосившиеся дома с чёрными глазами выбитых окон да ржавые остовы старой сельскохозяйственной техники.
– А где люди? – не удержался от вопроса Синицкий.
После нескольких секунд зловещего молчания и неожиданно прозвучавшего затем баса он заметно вздрогнул.
– Да где ж им быть? На кладбище! Ну, кроме тех, кто в столицу подался. Да и те, считай, сгинули.
Машину сильно тряхнуло на дорожной яме.
– А вы что же остались? – смелел Синицкий.
– А я как раз наоборот – из столицы сюда приехал. Лёг, так сказать, на дно.
От такого откровения Синицкий сжался. Лихорадочно соображая, что нужно говорить в таких случаях, он неожиданно для себя задал вопрос:
– А почему здесь?
– Края здесь музыкальные.
От такого поворота Синицкий открыл рот. Лицо его приобрело не самое умное выражение, которое, впрочем, надёжно скрывала мгла туманной ночи.
– Я ведь музыкант, – продолжил густой бас. – Окончил консерваторию по классу виолончели. Имел предложение продолжить обучение по вокалу. Но сбежал в эстраду. Семь лет беспробудно пьянки, гулянки да бабы из подтанцовки. Потом решил – хватит! Хотел здесь оркестр создать. А вместо этого создал семью. Ращу картошку да вот таксую по ночам.
– Вернуться не хочется?
– Куда? Назад в бордель? Нет. Здесь я живу в гармонии с природой, с душой. В церковном хоре пою.
Машина затормозила. В свете фар появились чёрные пятна ухабов.
– Дорога здесь плохая, – сообщил бас, – и длинная. Мимо маслобойки есть короче и лучше. Но там ещё прошлой весной упал столб. Да так его пока никто убрать не может.
– Почему?
– Да проклятый он. Человек семь от него погибло.
Синицкий иронично хмыкнул. Это не утаилось от водителя.
– Не верите, – несколько разочарованно пробасил он.
– Да я не суеверный, – отмахнулся Синицкий.
– А к нам надолго?
– Как получится.
– А-а, – протянул водитель. – Проживёте несколько дней, станете суеверным.
Остаток пути они преодолели молча. Медленно и тяжело такси поднималось в гору. Наконец впереди появились светлые пятна уличных фонарей. Машина сделала круг по площади и остановилась у трёхэтажного приземистого здания с жёлтой облупленной штукатуркой. У входа в здание висела табличка «Гостиница „Ампир“». Ниже были нарисованы четыре звезды, которые нетвёрдой детской рукой были дорисованы до шестиконечных. Рядом с входом на обычном кухонном табурете сидела бабка в клетчатом платке с металлической банкой у ног. В банке можно было заметить несколько монет и даже смятую денежную купюру. Незрячие глаза старухи упирались во тьму.
– Приехали, – сообщил бас водителя.
Прислушиваясь, старуха повернула голову.
– У нас эту гостиницу называют «Вампир», – пророкотал водитель. – Но другой нету.
Подхватив вещи, Синицкий направился к входу.
– Подайте, люди добрые, – послышался сдавленный голос слепой бабки.
– А ты спляши, – предложил ей Синицкий. – Если понравится, может, и подам.
На предложение плясать старуха не откликнулась. Поворотом головы проводила она гостя и, когда за ним хлопнула дверь, едва заметно покачала головой.
В холле было столь же мрачно, как и на улице. На потолке светила пара ламп дневного света. Одна из них, повинуясь неведомому закону случайных чисел, противно мигала. Откуда-то из глубины помещения гудел трансформатор. Слева от входа Синицкий увидел стойку, над которой висела табличка «Администратор». Ниже таблички висел лист бумаги с надписью от руки «Рецепшин». За стойкой, освещаемой настольной лампой, сидела немолодая и некрасивая женщина. Искоса хмурым взглядом она изучала гостя.
– Что вам? – прозвучал её гнусавый голос.
– А вы как думаете? – ответил вопросом на вопрос Синицкий.
Он присмотрелся внимательнее, обнаружил на лацкане пиджака администратора бейджик «Амалия Левицкая» и добавил:
– Медам Амалия!
– Извольте вести себя прилично.
В голосе администратора послышалась строгость советских времён. Это вызвало ироничную улыбку на лице Синицкого.
– В одиночку хочу. Со всеми удобствами. Пожалуйста.
Он шлёпнул по стойке паспортом. Лицо Амалии Левицкой исказилось гримасой брезгливости к гостю. Но паспорт она взяла, и через несколько минут формальностей появился ключ от замка с номером комнаты на обыкновенной канцелярской скрепке.
– Женщин в номер не водить, – раздался гнусавый голос.
– А кого? Мальчиков?! – неожиданно взорвался Синицкий. – Вы на что меня, медам, провоцируете?!
Он нервно схватил со стойки ключ и заявил:
– От вашего лица, медам Амалия Левицкая, пропадает всякое желание и к девочкам, и к мальчикам!
Затем, сделав пару шагов в направлении лестницы, обернулся и добавил:
– От вашего лица даже тараканы передохнут!
И уже стоя на лестнице, гаркнул на всю гостиницу:
– С таким лицом не в сервисе работать, а кладбище охранять!
В номере Синицкого ждал сюрприз. Во-первых, номер оказался не одноместным, а трёхместным. Во-вторых, насчёт тараканов Синицкий ошибался. Тараканы от Левицкой не передохли. Утешало только то, что кроме него и тараканов в номере других жильцов не было. Слово «стерва» было самым мягким из тех, которыми Синицкий наградил Амалию Левицкую.
Оценив обстановку, он решил, что первым делом следует перекусить, а заодно и познакомиться со здешней ночной жизнью. Синицкий сложил в рюкзачок наличность, кредитные карты и направился к выходу.
– Сдавайте ключи, – прогремел на весь холл гнусавый голос Левицкой.
– Смени лицо, – посоветовал ей в ответ Синицкий.
От такой дерзости Левицкая даже привстала со стула.
– До встречи… – махнул рукой Синицкий, проходя мимо, – на кладбище!
Энергично распахнутая дверь испугала слепую бабку. Она вскочила со стула, едва не опрокинув металлическую банку с деньгами, и затопала ногами.
– Другое дело, – оценил её движения Синицкий. – Главное здесь – чувство ритма. И жизни! Больше жизни в глазах!
Пройдя пару шагов, он бросил через плечо:
– А стриптиз – не советую! Не оценят!
Жизни в глазах слепой бабки не добавилось. А лицо её сделалось удивительно недобрым. На площади скучал в одиночестве всё тот же таксист. Синицкий оценил это как знак удачи.
– Отлично! – заявил он. – Поехали!
– Куда? – пророкотал таксист.
– Где можно поесть и развлечься. Ночной клуб есть?
– Ночной притон есть. Но там это… строгий фейс-контроль.
– Понятно, – несколько сник Синицкий. – А рестораны ещё работают?
– Ресторанов один. Работает до последнего клиента.
– Отлично! Поехали.
– Не поеду, – спокойно произнёс таксист.
– Чего так? – несколько обиделся Синицкий.
– Ну, во-первых, место это гнилое. Там ведьмы на шабаш собираются.
– Так, а во-вторых?
– А во-вторых, до него метров сто. Вон он, дальше по улице наискосок.
За голыми ветвями деревьев на самой высокой точке холма Синицкий действительно рассмотрел какое-то бесформенное строение и над ним сияющую вывеску.
– Ка-штан-ка, – прочитал он по слогам.
– Ага, «Каштанка», – подтвердил таксист.
– Почему «Каштанка»?
– Раньше там китайцы хозяйничали. Собачатиной кормили. Всех бродячих собак в округе переловили. А как за домашних взялись, тут терпение лопнуло. Народ возмущаться стал. Их и закрыли за антисанитарию. Кто там теперь хозяин, не знаю. Знаю только, ведьмы там собираются. На шабаш. В народе это место Лысой горой называют.
– Ведьмы? На шабаш? – усмехнулся Синицкий. – Надо сходить посмотреть.
Он махнул таксисту рукой.
– Не съедят же они меня там! – крикнул он, удаляясь.
– Как знать, как знать… – чуть слышно прошипела слепая старуха.
При близком взгляде ресторан «Каштанка» представлялся нагромождением каких-то строений, таких же разномастных, как свора собак, встретивших Синицкого на вокзале. Строения ступеньками оккупировали холм, вытеснив оттуда всю растительность, включая деревья, отчего холм действительно казался лысым. На обратной стороне холм имел обрывистый откос, к которому примостился павильон-пивная. В эту зимнюю пору столы и тент павильона были убраны, и в тусклом освещении торчали только рёбра стоек, словно остов дохлого животного.
«Съесть не съедят, а отравить могут», – подумал Синицкий. Тем не менее он решительно потянул на себя ручку большой деревянной двери. Миновав небольшую прихожую с призрачным светом одинокой лампы, он раздвинул портьеру и оказался в небольшом круглом зале, обшитом деревом. Тотчас на него уставились около десятка пар глаз. Большинство посетителей были молодые люди одинаково схожей внешности. Все они были худыми, коротко стриженными, имели бледные лица и воспалённые глаза. «Не знаю, как ведьмы, а вурдалаки здесь точно водятся, – застучало в голове Синицкого. – Не удивлюсь, если у них в меню есть свежая кровь посетителей».
В высоком полутёмном зале не было видно ни окон, ни дверей. Более того, к удивлению Синицкого, в помещении не было ни стойки бара, ни линии раздачи – ничего такого, что характеризовало бы его как кафе или ресторан. Вместо всего этого в центре круглого зала находилась жаровня с углями под большой металлической вытяжкой. Длинные деревянные столы с такими же деревянными лавками расходились лучами от жаровни и упирались в деревянные стены. Наверху у самого потолка по периметру зала Синицкий рассмотрел несколько узеньких, вытянутых в длину окошек. Где здесь прячется кухня и подсобные помещения, представить было трудно.
– Чего изволите? – неожиданно услышал он за спиной.
Синицкий обернулся. Перед ним стоял небольшого роста человек, одетый в красную косоворотку, чёрный жилет, такие же чёрные штаны и невысокие блестящие сапоги. Несомненно, это была удачная стилизация под полового из старинного трактира. Мелкие черты лица полового были ничем не выразительны, кроме, пожалуй, небольшой стриженой бородки.
– Не покормите ли одинокого путника, – криво усмехнулся Синицкий.
– Не изволите ли в кабинет-с?
– А давайте в кабинет, – согласился Синицкий, обводя взглядом присутствующих.
Половой вывел Синицкого обратно в прихожую, нырнул в тёмную боковую нишу, застучал сапогами по деревянной лестнице. Синицкий следовал на ощупь, пытаясь не отставать. Наконец открылась небольшая дверца, и они попали в такую же полутёмную комнату, с таким же деревянным столом и с такими же деревянными стенами.
– Прошу-с, – пригласил его половой.
Он отдёрнул шторку с противоположной стороны от двери, и взору Синицкого предстало окно, за которым с высоты потолка можно было наблюдать зал.
– Вы здесь официант? – пытаясь завязать разговор, спросил Синицкий.
– Я – хозяин этого ресторана.
– Отлично! – оценил Синицкий. – А как вас звать?
– Зовите меня просто – хозяин. Что будем заказывать?
– А что вы посоветуете?
Отведав того, что посоветовал хозяин «Каштанки», и даже выпив немного водки, Синицкий быстро забыл о своих опасениях. Его потянуло на беседу, тем более что хозяин «Каштанки» и сам был не прочь поговорить с новым посетителем.
– А что это за пацаны такие? – поинтересовался Синицкий. – Это, случайно, не вурдалаки?
– Нет, что вы, – усмехнулся хозяин. – Это обычные посетители. Возможно, кто-то из них кроме водки употребляет кое-что запрещённое, но, уверяю вас, не в нашем заведении. Нет, настоящий вампир обретается у нас на старом еврейском кладбище.
– В натуре? – перестал жевать Синицкий.
– В самой что ни на есть, – усмехнулся хозяин.
Синицкий прильнул к окошку, изучая посетителей. На лице его можно было прочесть сомнения, что натуральные вампиры обитают на старом еврейском кладбище, а не в этом зале. Пока Синицкий рассматривал посетителей, со стороны входа в зал появились две фигуры. Одну из них он узнал сразу. Это была слепая старуха в клетчатом платке. Вёл её под руку, почтительно изогнувшись, огромный, под два метра роста, капитан милиции.
– Что, и слепых кормите, – заметил Синицкий.
Расставляя блюда, хозяин помедлил с ответом.
– Обязательно-с. Благотворительность. Но ей накроют в служебном помещении.
– А что это за униформа рядом? – усмехнулся Синицкий. – Тоже слепой?
Хозяин вновь ответил не сразу. Он заглянул в окошко и проводил парочку до того момента, пока они не скрылись из виду.
– Это наш начальник отделения милиции, капитан Полудрин. Но все его зовут Палаш. Очень уважаемый человек. Строгий и справедливый. Пользуется большим авторитетом у местной молодёжи.
Словно в подтверждение сказанного, капитан вновь появился в зале, но уже один. Заложив руки за спину, он прошёлся вдоль столов, строго оценивая каждого из посетителей. Те по мере приближения капитана втягивали голову в плечи, как школьники перед строгим учителем.
– А Голема у вас на старом еврейском кладбище нет? – неизвестно зачем спросил Синицкий.
– Голема? – удивился хозяин. – Голема у нас нет. У нас есть сёстры Голема.
– Ух ты! – не удержался Синицкий. – У него и сёстры есть?
– «Сёстры Голема» – это женский клуб. Заводилой у них Амалия Левицкая.
– М-м-м, – промычал Синицкий набитым ртом, пытаясь сказать, что это имя ему знакомо.
Хозяин «Каштанки» воспринял мычание как знак одобрения и продолжал:
– Она внучка Натансона, самого богатого в здешних краях еврея до революции.
– До революции, – заинтересовался Синицкий. – А чем он занимался?
– Да чем… – не очень доброжелательно ответил хозяин. – Подпольный меняла-ростовщик. А по-простому говоря, честных людей грабил. У Левицкой от его капитала осталось на сто рублей гонору и больше ничего.
Синицкий покачал головой, пытаясь сказать, что с этим он уже знаком. Но хозяин вновь воспринял это как благосклонность слушателя.
– Её клубное имя Мата Хари. Имела семь мужей, да все от неё сбегали. Собрала вокруг себя таких же баб-мужененавистниц. Занимаются магией, колдовством, каббалой да эротическими оргиями. В народе их клуб называют «Сёстры голые» и говорят, что они занимаются «кобелёй».
Хозяин тихо захихикал.
– А раз в году они совершают ритуальное поедание самца.
С трудом проглотив кусок, Синицкий кое-как выдавил из себя:
– Как это?
– Ну, петуха, там, съедают. Или кабана. При китайцах – кобелей ели. Ну, это мелочи.
Хозяин замолчал, но, заметив вопросительный взгляд гостя, продолжил:
– Есть у них бойцовые девки. Эти пострашнее будут. В пьяном виде могут насилие учинить.
– Какое насилие?
– Известно какое, над мужской плотью.
– И что, их до сих пор никто не посадил?
– Да кто же признается, что его девки изнасиловали?
– Ну это да, – согласился Синицкий. – Как же вы здесь живёте? Ведьмы, вурдалаки, бабы мужиков насилуют…
– Место здесь проклятое, – усмехнулся недоброй улыбкой хозяин. – Говорят, что когда-то давно проходил через эти места Агасфер, Вечный жид по-нашему. Просил приютить, обогреть. А местные евреи ему отказали. Вот он их и проклял. С тех пор здесь нечисть не переводится.
Хозяин замолчал, молчал и Синицкий, собираясь с мыслями.
– А этот, дед Левицкой, – наконец прервал он молчание, – что же он в Америку не уехал? С его-то капиталами.
Хозяин невесело усмехнулся:
– Может, и уехал бы, да не успел. Убили его в гражданскую. Их тут человек сто порубали, не меньше.
– За что?
– За то, что честных людей грабили.
– Евреи? – недоверчиво переспросил Синицкий.
– А кто же.
Глаза хозяина зло сузились.
– Православный народ здесь чем занимался? Купцы, промышленники, крестьяне. Ну, там, отхожий промысел. А евреи? Один человек в семье – музыкант, остальные – ростовщики да перекупщики. И все из одной семьи. Один – процент заломит, другой – цену собьёт. Глядишь, купец-то и разорился! И всё, что его деды-прадеды наживали, уже у евреев. Они так не одного купца сгубили. Оттого-то они такие богатые были.
– И что же, на них никакой управы не было?
– Да вот, только в гражданскую, когда их тут порубали, затеяла власть расследование. Откуда, мол, у вас такие драгоценности? Чем заработали? Но потом пришли красные и…
Хозяин невесело махнул рукой.
– И золото пропало, – закончил за него фразу Синицкий.
– А-а-а, так вы про золото знаете? – встрепенулся хозяин.
– Слыхал, – уклончиво ответил Синицкий.
– Так вот, я так скажу…
Хозяин перешёл на шёпот и подсел на лавку к Синицкому.
– Никуда оно не пропало. Евреи его прячут.
– Зачем им прятать собственное золото? – недоумевал Синицкий.
– А затем, что не еврейское это золото. Там только из ограбленного православного храма уйма драгоценностей. А ну-ка, сейчас спросят – откуда, мол, у иудеев православное золото? Дайте-ка ответ! Вот и прячут его до поры до времени.
– А что, разве его этот… батька Негоциант с собой не увёз?
– Вы и за батьку знаете? – покачал головой хозяин. – Все так думают. Но я вам так скажу.
Хозяин замолчал, подозрительно посмотрев на входную дверь. Затем продолжил так же тихо, вполголоса:
– Вы про Коняева что-нибудь слышали?
– Красный комиссар?
– Он самый. А вы знаете, что у него две могилы?
– Как это?
– А вот так.
Хозяин сделал многозначительную паузу.
– Одна – та, что с памятником, с венками, – это фальшивая. А другая, настоящая, без креста и даже без таблички, – та на старом еврейском кладбище.
– Как это может быть? – продолжал недоумевать Синицкий.
– В семьдесят девятом году, когда Коняев помер, его, как красного комиссара, героя Гражданской войны, решили похоронить на Аллее Славы. Как полагается, выкопали могилу. Но одновременно с этим выкопали могилу на старом еврейском кладбище, где уже давно никого не хоронили. Устроили пышные проводы, гражданскую панихиду. А на следующий день оказалось, что другая могила на старом еврейском кладбище тоже зарыта! Понимаете?
Синицкий ничего не понимал, но сказать об этом прямо не решался. Пауза затягивалась. Наконец он решился её прервать:
– Ну.
– Ну, – повторил хозяин. – А ведь точно известно, что в тот день никого больше не хоронили. Теперь понятно?
– То есть они там закопали золото?
– А что же ещё? – с жаром прошептал хозяин. – В фальшивой могиле – пустой гроб, а на еврейском кладбище они закопали Коняева вместе с золотом.
– А зачем Коняева-то?
– А чтоб золото на нём спрятать.
Аргумент прозвучал так убедительно, что Синицкий некоторое время молчал.
– А что же это золото ещё никто не выкопал? – наконец не выдержал он.
Хозяин выпрямился, и взгляд его помрачнел.
– А вампир? – хмуро проговорил он. – Его вампир стережёт. Вы про нашего вампира ничего не слышали?
– Про вампира? Нет, – задумался Синицкий.
– Там несколько раз уже находили трупы с отрезанными головами. Я сам видел.
Хозяин напряжённо смотрел в стену и говорил как бы сам себе:
– За последние несколько лет там человек десять сгинуло. Проклятое это место! Нет, раскопать могилу под силу только человеку заговорённому.
Хозяин замолчал, думая о чём-то своём. Его размышления прервал Синицкий:
– А что, у Коняева родственники остались?
– Сын, – оживился хозяин. – Такой же дурак, как и его папаша.
– Где живёт?
– У старой запруды, в доме отца. Его дом там самый большой. Да вам-то зачем?
