Ирина Булгакова

Река Зеро

Исповедь в стиле ар-брют

«Если ты решил (решила), что твой ангел-хранитель обязан быть добрым и понимающим – разочаруйся».

ГЛАВА 1. МАКСИМЭН

– Теперь слушай сюда, придурок, – плевалось мне в лицо.

Я рад бы не слушать, но она так крепко держала меня за горло, что ничего другого не оставалось.

– Если ты думаешь, что я писаюсь от счастья от всего этого дерьма, то нет, – шипела она. – Я сильно огорчена. Всё, что от тебя требуется – беречь свою жизнь. Беречь свою гребанную жизнь! И клянусь – если ты еще раз сломаешь себе что-нибудь – я сама тебя убью!

– … ммм. – Она чуть-чуть ослабила хватку и из моего горла вместе с воздухом вырвались звуки протеста. Вернее, мне хотелось так думать. Но напоминало, скорее, блеяние козы.

Или, в моем случае – блеяние козла. Конечно, я мог бы подобрать более удачное…

– Заткнись, сволочь.

И еще удивился: я что, подумал вслух?

– Подставишься, гад… А к этому всё идет, – жалобно твердила она и я видел, как ей приходилось нелегко.

Она еле сдерживалась.

Она так сильно ненавидела меня. И, самое странное, я не мог даже отдаленно себе представить – за что? Мне очень хотелось поинтересоваться, но я не мог. Она была сильнее. Не по-человечески сильнее для девушки хрупкой. Такой вот стройненькой сексапильной блондиночки лет семнадцати. Потому что ни хрена на восемнадцать она не тянула: белый ежик коротких волос, отсутствие косметики, да распахнутый до самого горизонта стальной блеск серых глаз.

Пасмурных, как вечное небо над ее головой.

– …привязалась? – процедил я. В очередной раз – и опять безрезультатно пытаясь оттолкнуть ее от себя. Не хотелось бить девчонку…

Пожалуй, именно так я потом и буду объяснять ситуацию тем, кому захочется поинтересоваться, откуда на моем лице появилась пара фингалов.

– Заткнись. Ты, чмо, – выжала – скорее, выдавила она из себя. – Ты ни хрена завтра не вспомнишь… Как последние сто раз. Такое вот жидкое дерьмо. Всё, что я, наверное, могу тебе оставить на память – твое больное горло. А не свернутую набок шею. Но я по-прежнему надеюсь. Блошиный квартал, «У шкипера»! Завтра в восемь! Просто! Приди!!

Она вдруг сорвалась на крик, и я реально испугался. «Кстати» вспомнились страшилки про тварей из Слепых кварталов, или осужденных с «Домовым» в башке: вопьется сейчас в мое лицо и откусит кусок.

И еще выплюнет так смачно на асфальт.

Я прямо видел, как по ее губам течет кровь.

Моя кровь.

– …молчу, – судорожно вздохнул я.

– Вот и молчи. Сколько раз тебя предупреждала! Звала. Придурок. Семнадцатый порт. Завтра! Просто приходи! Мы. Завязаны. Ты сдохнешь. А я… не хочу!!

Ее черные (почему-то я знал) ногти впились мне в кожу. У меня потемнело в глазах. Было так, как будто небо обнаружилось под ногами. И внутри всё тряслось в ожидании последнего полета. Я ждал обещанных перед смертью видений. Что-то там вроде всей жизни в картинках. А что? Я бы посмотрел. С чувством так, с толком. С попкорном и пивом.

Вранье. У меня вертелась только одна мысль: я погибну от рук девчонки. Меня убьет хрупкая блондинка семнадцати (в лучшем случае!) лет от роду. Росленькая, длинноногая. Надо же: такая хорошая.

И такая плохая.

– Э-эй, есть кто дома? – пронеслось вдруг над нами. Над моей головой и, пожалуй, над серым небом Гэтвеста.

И в тот же миг я рухнул на бетон набережной – серый, в заклёпках пятен от жвачек. Воздух насосом втянулся в мои внутренности. Потревожил всякие там легкие, заставил сердце с восторгом обретенного второго шанса затрепыхаться в груди.

Короче, я ожил.

И проснулся.

***

Тонкие руки так призывно раскинулись на кровати, словно девушка даже во сне не оставляла попыток накинуть мне на шею круг душных объятий. Для чего? Чтобы еще раз предложить мне то, что больше не нужно – себя? Приторный коктейль, составленный из ингредиентов дешевых слов – «только ты, будь со мной, такой классный парень», скрепленный парой-тройкой реальных оргазмов.

Точно реальных. Отвечаю.

Когда-то, сильно на заре моей юности, я бы малость засомневался. С тех пор утекло столько воды, что сейчас меня не проведешь. Правильная подача изгибов тела, мелодичных стонов и криков – мило, не спорю. Только страсть часто выходит за рамки принятых эталонов. Распахнутый в крике рот, пустые, без единой разумной мысли глаза, размазанная косметика, судорожно сведенные пальцы. И слова – лишенные смысла, летящие взахлеб в бессмысленном, горячем повторе…

Да мало ли.

Мне хотелось бы утверждать, что любой нормальный парень, способный отличить игру от реальности, легко переходил на правильную сторону. Но это далеко от истины. Например, один из моих приятелей предпочитал спектакль в койке.

«Пусть разыгрывают оргазм, пофиг, – на полном серьезе утверждал он. – Потому что эти лживые создания изначально ни на что натуральное не способны».

Чего ж тут удивляться тому, что девушки отвечали ему взаимностью, редко залетая в его постель? Тонко чувствующие натуры, в отличие от нас, способны за словами разглядеть суть. Когда за фальшивыми комплиментами «ты самая-самая» проступает истинное отношение – «эти лживые создания». Так же ярко, как сквозь наложенный слой проявляется реальная картинка.

С моей точки зрения, койка – обоюдоострый процесс с отдачей в обе стороны. И если единственное, чем ты можешь похвастаться – «я ее трахнул», у меня для тебя плохие новости, приятель. Еще неизвестно, кто и кого.

Другое дело, что для большинства девушек первый секс, как разогрев перед стартом. Движок прогрет, осталось чуть газануть – и впереди маячит на горизонте «Долго и Счастливо». Одно неосторожное движение и на скорости фиг соскочишь, без травм и ушибов.

«Макс, мне ни с кем и никогда…»

«Семь раз за ночь, я такого не помню!»

«Ты – мой бог!»

Банальности? Пусть. На эксклюзивных платформах, типа «я не могу без тебя жить» дом не построишь. Зато каждый вздох, вскрик – кирпич в здании моего эго, и так взлетевшего до немыслимых высот.

И что дальше? Откройте небо, я хочу выше?..

Ладно, закройте. Нет там ничего привлекательного для меня.

Я себе уже всё доказал. Мой астероид прочно утвердился на заданной орбите, и в ближайшие годы менять ее не собирался – тут я склонен был согласиться с Нищебродом, которого считаю своим близким знакомым. Другом я не считал его никогда. Дружба ломает деловые связи – и даже если вы так не считаете, правило не меняется. Он нужен был мне как деловой партнер, и тот, кто прикрывал мою задницу. Когда начиналась «настоящая» работа…

Сейчас точно не буду думать на эту тему. Не стоит забывать, что я стою голый в комнате, забитой запахом секса до такой степени, что кажется, его впитали стены. На кровати лежит спящая девушка, а я тихо – чтобы не потревожить ее – ищу…

Нашел, свои боксеры – на полу, где ж им еще быть. И рубашка там же. Естественно, без пуговиц. Скоро я на одни рубашки работать буду, позёр хренов.

Застегивая ширинку, опять приковался взглядом к девушке на кровати. Влажная простыня, пропитанная моим и ее потом, сползла вниз, открыв стройные ноги. Огненно-красные волосы разбросаны по подушке, ротик приоткрыт. Похрапывает с таким удовольствием, что так и тянет разбудить.

Покувыркались на славу – с чего бы мне отрицать очевидное? Пора и честь знать. А то, чего доброго, милый ротик вытолкнет сакраментальное «ты уходишь?!», от которого до стеклянных вещиц, кометами прожигающими мой ночной небосвод, один шаг.

Или пара фраз.

Или так: мне не нужных фраз.

Я спускаюсь по лестнице на нижний уровень, пропуская средний, рельсовый. К чему мне общественный транспорт, если моя малышка ждет меня внизу? Медленно и слегка нервно качая серебром бортов на волнах. Ночной воздух дарит мне влажный поцелуй тумана. И я принимаю его открытым ртом.

Без языка, конечно.

Стальная дверь многоэтажки с щелчком доводчика запирается за моей спиной, отрезая кусок хорошо пропитанного тортика и оставляя его хрен-бы-я-помнил на каком этаже.

Если бы вы хотя бы на миг могли представить, с каким удовольствием я иду по пирсу, в своих штанах военного образца, в распахнутой рубахе – вы подавились бы от зависти.

Или поперхнулись.

Но глаза бы закатили – точно!

На раскладке причала нет ни одного свободного места. Оно и понятно. Добропорядочные граждане с вечера давят бока в своих постельках, а недобропорядочные вряд ли заявятся ранее полудня. Сейчас я, оседлав свою малышку, упорхну в туман, освободив местечко для припозднившегося счастливчика.

Моя отзывчивая малышка, зажатая между монстрами отечественного производства: синюшным Бомбарди и приторно-сливочным Бэйти, сладко угукает мне в ответ на активированный сигнал био-чипа. НБИЧ – хотя лично я, как и большинство, называю его БИЧ. Полная модификация как у всех: нейро-биологический иммунно-моделирующий чип. Я с ним родился. Как все около человеческие виды последние полторы сотни лет.

Поначалу биологически совместимый симбиот внедрялся в височную область по желанию. И представлялся как панацея не только от бед (регенерация, стойкая иммунная модуляция), но и неограниченная по байтам кладезь информации. Такой вот коммуникатор, в который встроены дополнительные опции по продлению жизни.

Короче, был выбор. Внедрять или не внедрять – решай сам.

Ага. До первого разделения материнского чипа во время беременности. И настало новое время, от которого и пришлось танцевать – и вообще не те танцы, которым тебя учили с детства. Человечество, внезапно лишенное выбора, сделало попытку откатиться к истокам, но было поздно. Даже инкубационный способ выращивания детей в донорских яйцеклетках не дал результатов: дети рождались с БИЧ. И это уже, увы, был не чип (хотя название так и закрепилось). Встроенный в ДНК алгоритм существования, изъять который можно было только с жизнью.

А что? Нет выбора? Некоторые вздохнули с облегчением – да и хрен с ним.

Меньшинство выходило на баррикады – пытались донести до масс идею о том, что БИЧ – не наш прогресс. Что мы давно уже идем не своим путем. И войн с инопланетянами не потребовалось: теперь каждый из нас рожден с постоянным доступом к Мозгу нашей сдавшейся на милость победителя шлюшки-планеты.

Толку, как от всех разговоров – ноль.

В крайнем случае, выстрел с голову – чем тебе не выбор?

Я отношусь к БИЧ как всё мое поколение. Никак. Он есть. Как часть меня, часть мира.

С одним существенным нюансом – мой БИЧ несколько нестандартен. Но об этом я не скажу даже под пытками.

Хотя сексуальные девочки могут рискнуть.

Темная поверхность воды – почти осязаемая ртуть, отражающая свет биолюминисцентных гибридов деревьев, словно толкает мне навстречу аквабайк. Я ревниво отодвигаю берцем соседний Бомбарди. Сдерживаюсь в последний момент: только сигналки мне сейчас и не хватает. Вкупе с инспекторами. У-у, твари, наверняка барражируют водные, да и воздушные просторы в поисках легкой наживы.

Нет-нет, спасибо, господа – наверное, откажусь. Я сегодня натрахался под завязку.

Пусть другие свирепо величают свои аквабайки мужскими именами, моя Вильгельмина – точно девочка.

– Скучала, Мина? – почти вслух говорю я, седлая ее.

Я пропускаю кожаное сиденье между ног, нежно поглаживаю приветливо мигнувшую панель, и да – моя девочка заводится с полуоборота. Еще не успевшая до конца остыть после вечернего забега, она отзывается довольным урчанием где-то в районе моего паха.

Я дистанцирую заглушку, и причал со смачным шлепком отпускает меня. Швартовый столб меняет цвет с красного на зеленый, и моя белая с серебристой волной девочка, с изысканной грацией оставляя за правым бортом неуклюжий Бэйти, разворачивается, держа нос точно на север, на развязку Центральной водной магистрали.

Город ночью красив. Горит биолюминацией видимая часть надводного сектора. Светятся гибриды деревьев, кустов, плюща, закрывающих часть балюстрад. Слабые подобия лиан змеятся вдоль мостов и эстакад, пересекающих водный путь. Флора, допустившая в свою сердцевину ферменты, когда-то позволявшие медузам светиться – разгоняет темноту. Растения, изначально созданные только для выработки кислорода, приняли на себя двойную нагрузку – освещать города. А прародители нынешней надводной флоры – медузы, присматривая за своим усовершенствованным потомством, парят под водой. Их многометровые щупальца и купола разгоняют мрак подводного сектора. Там, в полной тишине.

Моя рубаха расстегнута, я ловлю грудью встречный ветер. Город у воды невероятен. Но это ничто по сравнению с тем, как он впечатляет, если смотреть с крыш многоэтажек. Как-нибудь я попробую описать. Если у меня хватит слов, конечно.

Мина летит, легко вписываясь в поворот возле волногасителя. Отлажено работает движок. Мне нравится думать, что моя девочка меня не предаст.

Хотя нет. Так мне не нравится думать. Словно предоставить ей право принимать решение. А ничего подобного ей не светит. Она моя. И все решения я уже принял. Я ее не предам. Так уже лучше.

Скоростной канал, скованный в броню набережной, от самого основания которой берут разгон монолитные тела многоэтажек, затягивает аквабайк. Мы с Миной мчимся по выделенной полосе, оставляя за плечами тонны воды, пронизанной огнями. Флуоресцентная линия делит движение на прямое и встречное. Но в столь ранний час нам не мешает никто. Мы летим на предельной скорости, а голограммы рекламных полотен сливаются в один многоцветный калейдоскоп. У выхода на развязку я сбрасываю скорость. И не только потому, что боюсь схлопотать штраф за превышение скорости. Здесь полосы сужаются, и предрассветный туман вгоняет нас в закрытый туннель. Почти на минималке я ввожу аквабайк в бетонное чрево.

Практически сексуальное действо – моя мощная машина, входящая в узкое, заполненное оседающим на коже туманом, нутро. Скользит, наращивая скорость, почти касаясь бронированным бортом огороженных пластиком стен.

О, да, детка. Еще чуть-чуть – и мы с шумом форсированного движка, с пеной брызг вырвемся на свободу.

Счастливые.

Удовлетворенные.

Мне нравится искать в обыденности эротический подтекст. Нравится держать себя в легком тонусе.

Нравится думать, что наша столица вечного лета хочет меня так же, как и я ее.

Мой друг Морф, умник из ЦИПБ (центра исследований патологий БИЧ), на полном серьезе недавно мне заявил, что моя гиперсексуальность – признак ненормальности. Типа, я уже от формулы «трахать всё, что движется», сместился в сторону «и что не движется». Как шутка – имеет место быть. А если добавить здравого смысла – чушь. Я разборчив как русалка на Мамин день. Просто на фоне его трех-четырех связей в год, мои…

Все мои кажутся гипер. Сверх. Пере.

Морфу завидовать молча не понравилось. Поэтому он подключил образование и выдал мне диагноз «сатириаз», с соответствующей кодировкой патологий по шкале Рокен-Бауэра. И заумными фразами

(будь проще, Морф)

объяснил, что мое либидо имеет такой гипертрофированный

(по сравнению с твоим, Морф?)

замах потому, что я не могу

(Морф, может, не хочу?)

подключать к сексу

(дай подумать – банковский доступ?)

эмоциональную составляющую. Но это всё

(что всё, Морф?)

пройдет, стоит мне встретить ту девушку, которая…

***

Прошу прощения за паузу. Меня стошнило.

***

– Макс, дурачок, хватит тебе уже качаться. Скоро на человека будешь не похож.

Женский голос проворковал за моей спиной, но я и ухом не повел. Сложно ушами вести, когда жмешь на переднюю дельту сотку.

И это без грифа.

– Ма-а-акс. Куда тебе еще качаться, скажи? И так все девчонки твои.

– Не все, – кряхтя, выдавил я. – Ты.

– О как. Только одна я и осталась? – на пределе сарказма поинтересовалась собеседница и внесла, наконец, себя в поле моего зрения. Все сто семьдесят пять сантиметров немаленького роста и килограмм шестьдесят пять правильно «подсушенного» тела.

Магда – собственной персоной. Прошу любить и жаловать. А тем, кто к этому не готов, опасная девочка вполне способна отвесить такой джеб с левой, что тяжесть нанесенного оскорбления уравновешивалась количеством выбитых зубов. Где один зуб – «дружеская» подколка, которая просто пришлась не в тему. Два – почти оскорбление. Три…

А где три, там и все остальные.

Рельефно обтянутая черным эластаном, рыжая девушка с предельно короткой стрижкой (еще бы чуть, и я назвал бы ее лысой), оседлала соседний тренажер. Один из тех, которые мой первый инструктор называл «фрикционные». Толк сомнительный, но наблюдать за тем, как девушка медленно сводит и разводит бедра, можно бесконечно. Почти так же бесконечно, как смотреть на воду и огонь.

С перерывами на «чай-кофе» где-нибудь в подсобке, естественно.

– Сто лет тебя не видела, Ма-акс, – лениво растягивая слова, сказала девушка. Она откинулась на спинку тренажера, заложила руки за голову и стала рассматривать меня. Так же медленно, как и говорила: с головы до ног и обратно. – Подстригся. Мне нравится. А то длинные волосы меня так просто бесили. Ну, во-первых: даже у меня не такие густые. Во-вторых… Да хватит с тебя и во-первых. Так определенно лучше. Только на висках нужно было побольше выбрить – татушка не вся видна. Но эффект вместе с темными волосами – угу. Впечатляет. Даже не знала, что у тебя татуха на башке. Ничё так. Волевой подбородок, легкая… Ну, уже малость потяжелее – небритость. Плечи, мышцы, и остальное – по мелочам. Глаза… Тоже ничего. Прям герой ни-хрена-не-моего романа. Только вот губы, это ж прямо кошмар…

– Что не так? – на выдохе хыкнул я.

– Как можно носить такие губы? Это же не губы – а вызов какой-то. Надо ж прикрывать это всё.

– В смысле?

– Прикрывать! Усами там, бородой… Тебе давно пора не мышцы, а карьеру прокачивать. Всё в манагерах ходишь?

Аккуратно, превозмогая даже не последнее «через силу», а стократ препоследнее, я выжал гриф. Дождался контрольной точки – лязга металлических брусков и только тогда сказал:

– И я рад тебя видеть, Магда. Ты ж знаешь, детка – я тебе не конкурент. Твои девчонки в мою сторону и не смотрят, – я лихо отбил подачу.

– Ай-ли, – она довольно усмехнулась. Гибко так, плавно сместилась в мою сторону и застыла буквально в шаге от меня. – Скажи, в тебе имеется то, чем нельзя похвастаться?

– Имеется. Но я тебе его не покажу. Вот поэтому девчонки со мной и не задерживаются, – «загрустил» я.

– Врешь ты все! – Магда хихикнула. – Я ж его видела!

– Это когда еще?

– Лучше спроси – сколько раз.

– Подглядываешь, хулиганка.

– Если я люблю девчонок, вовсе не значит, что я не способна оценить красоту любого тела… Слышала, Петруччо тебя вызвал. Да?

Только Магда умела так виртуозно менять тему. Словно заправский гонщик уже на повороте уходила в дрифт, не обращая внимания на рев движка. Я не успел еще стереть с лица свою фирменную улыбку. Она так и осталась со мной, несмотря на вполне серьезный ответ.

– Было дело, – подтвердил я. Не видел смысла скрывать свое участие в очередном несанкционированном забеге на аквабайках, который и так соберет толпу.

– Ммм… Макс, – она подвинулась ко мне ближе, разом сократив расстояние до интимного. – Петруччо – грязный мальчик.

– Удивила.

– Ты даже не представляешь, насколько. И это не модернизированный движ на байке. О, нет.

Я помолчал, обдумывая.

– Сколько?

Она сосредоточилась. Глаза на загорелом, узком лице превратились в щелки, словно она действительно обдумывала ответ. Любая информация, касающаяся «околоспорта» имела значимость, выраженную не только в кредитах с разным количеством нулей, но и системе зачетов. Условно, также с разным количеством нулей.

– Будешь должен, – разглядывая что-то в моих глазах, наконец, озвучила она.

Кто бы сомневался?

– Точнее, радость моя, – я подхватил игру – наклонился, почти касаясь губами ее уха. – Должен на сто, на двести или…

– Или.

– Так серьезно?

– Всё еще серьезней, малыш. – Магда склонила голову влево, оставляя мне пространство для маневра. – Некто… по секрету сказал, что не планирует тебя видеть не только в ближайших заездах, но и… Вообще.

– Даже так. – Я отодвинулся, положил руку на плечо, разминая вдруг кольнувшую мышцу. – Буду должен. Говори.

Магда подалась ко мне всем телом, вдруг странно втянула носом воздух, словно запах, который источало мое изрядно поработавшее сегодня тело, был не то, чтобы ей приятен – жизненно необходим. Ноздри ее затрепетали и тихо-тихо, чтобы слышал только я, она сказала.

Секунду-другую я перебросил в голове полученную информацию, успел поразиться красоте исполнения и предположить, чем же таким простой манагер Максимэн успел насолить околоспортивной братии. Потому что решать успех гонки со смертельным исходом уж точно не в компетенции простого как морской конь парня по имени Петруччо.

– Буду должен, – еще раз повторил я.

– Не сомневаюсь, – с усмешкой сказала Магда. В раскосых глазах, вдруг задержавшихся на моем лице, почудился отголосок… Тревоги? – Спокойной воды.

– Не боись, малышка, выплывем.

На ходу бросил я. Легко и непринужденно отработав посыл, как и полагается недалекому, усидчивому манагеру средней руки, занимающемуся установкой и поддержкой сигнализационных систем. В чьей доступной комплектации пара извилин, закрученных на бабах и аквабайках.

В утренние часы бассейно-тренажерный клуб «Корректор» дышал целеустремленностью и сосредоточенностью настоящих мастеров. Никакой показухи. Только агрессивная энергия, преобразованная в четкий рельеф мышц. Еще один рывок, еще одно усилие – в общем зачете плюс очередная победа над собой. Которая – вот ведь парадокс – так же подвержена эволюции, как и всё остальное.

Непонятно? А я поясню. Лет семь назад победой я бы назвал и двадцать кэгэ в жиме сидя. Теперь сотка для меня не предел. Такая вот прожорливая девочка – победа. И каждый раз для того, чтобы услышать ее сытую отрыжку, требовалось прилагать всё больше усилий. Но кто я без нее? Человек, начавший путь в другую сторону, к деградации. И, что характерно, двигаться совсем не обязательно. Достаточно просто стоять на месте.

Примерно такими мыслями я себя и развлекал по дороге к бару. Через полчаса смытое летним дождем послевкусие, вызванное присутствием других людей, позволит мне обдумать полученную информацию. Хм…

А ведь по чистой случайности прилетевшую в мою голову.

Или нет?

У стойки, по-хозяйски заложив ногу на ногу, восседала та еще мадам. Из тех новоделок, что таскаются по тренажеркам в надежде подцепить богатого самца.

Подобные ей вычисляются с одного взгляда. Пока кто-то охотится за толстым кошельком, такой вот «девчушке» подавай всё в одном флаконе. Чтобы и упругая задница, и широкие плечи были вставлены в рамку финансового благополучия. Готовый вариант. Мадам считает, что себя она уже сделала: новая форма, в положенных местах обтягивающая выпуклости, ни разу не знавшая вкуса пота. Умелый макияж, типа «ой, я всегда такая», холеные руки, блестящие черные волосы, в строго отредактированном беспорядке ниспадающие на покатые плечи.

Я вдруг подумал: а чем, собственно, она отличается от меня? Не в смысле внешности, конечно. А в смысле затраченных усилий. Возможно, ее каждодневная работа над собой такая же прожорливая сучка, как и моя.

Мысль, что наши вселенные могли каким-то образом пересечься, вызвала во мне раздражение. Не дойдя до стойки бара пару-тройку шагов, я на ходу стянул с себя футболку и небрежно встряхнув, бросил на спинку высокого стула. Хорошо представив себе «аромат», впитавший радость моей очередной победы, я вправе был рассчитывать на то, что мадам упорхнет, сморщив тщательно проработанный носик.

И вдруг.

– Есть дело, Лариосик.

На миг мне показалось, что слова раздались в моей голове.

Сердце пропустило удар – и сразу же наверстало упущенное, дважды боднув ребра. Воздух холодной волной омыл грудную клетку и почти бесшумно вырвался наружу. На интуитивном уровне я почуял лезвие гильотины, сорвавшееся с небес и летящее вниз. И пока оно рассекало ветер в поисках моей шеи, сам я завис во времени как муха в киселе. Назад ходу нет.

И так ясно представилось, как дорога вперед собирает столько трупов на своем пути, что моей многострадальной совести не выплыть.

Ни в этот раз.

Может, показалось? Ведь может, а?

Ну, правда. У меня же тоже имеются всякие там нервы – стресс и всё такое.

Я старательно рассматривал стойку, ожидая появления хозяйки банок таких разнообразных форм и расцветок, что наводили на мысли о секс-шопе. В то время, когда как минимум одно из органов чувств было задействовано, мысли крутились с такой скоростью, что дымился БИЧ. Но каков день, а?

Поднимаю руки: согласен.

Согласен – пропустил первый удар. Пусть не смертельный, но опасный – да! Отсутствие должной информации по забегу вполне могло отправить меня в медблок недели на две. Как вполне очевидные последствия – я рисковал остаться безработным, унося в вольную жизнь пару дорогостоящих для последующего лечения травм.

И что? Я не успел даже обдумать варианты решения вопроса, как…

Комбо!

Второй удар прилетел из-за той грани, откуда и прилетать-то ничего не должно! Оттуда спускается приговор. Липнет мерзкой присоской на шею или обездвиживающим ударом в затылок и всё. Ты открываешь глаза, а твой мозг, довольствуясь четко рассчитанной дозой кислорода, в кромешной темноте начинает путь в никуда.

Короче, секунда, отпущенная на непосредственную реакцию, благополучно улетела в вечность. И пока я с увлечением рассматривал ее высунутый напоследок язык, в моей голове крутились шестеренки. Любая моя реакция станет ложью. Остался единственный вариант – дождаться повторного вопроса.

Не знаешь, как выкрутиться – постарайся закосить под дурочка. Так говорил мой ранее упомянутый первый инструктор. И всякий раз добавлял: и ничто так убедительно это не доказывает, как умение постоянно переспрашивать.

В общем, я молчал. Не поворачивая головы в сторону мадам, боковым зрением я видел, как она пожирает меня любопытным глазом.

Я молчал.

Ждать пришлось недолго. За стойкой, наконец, возникла Лика. Попялилась на меня чувственными карими глазами и согласно моргнула. Я всегда после тренировки заказывал одно и то же. И месяца три назад мы успешно пропустили вариант «вам как всегда?». Провожая глазами затылок белокурой барменши, я позволил своим мыслям совершить привычный круг. Тоже, своего рода «как всегда». Милая девочка с волооким взглядом укладывалась в постель на раз-два-три.

Без всяких вербальных и тактильных прелюдий.

Без прикосновений, взглядов, без комплиментов и наводящих вопросов.

Тем более без подарков и приглашений в клубы.

Короткий бросок – и мяч летит через водное поле: «Отель «Минос», восемь вечера, буду ждать». И можно не сомневаться – прямое попадание в ворота. Пока ты идешь к выходу под оглушительные крики «гол!», девочка с застывшим лицом и приоткрытым ртом уже отсчитывает время, оставшееся до.

Неинтересно. При подобных предлагаемых обстоятельствах, мой охотничий инстинкт лениво зевает во всю пасть и отправляется в койку.

В одиночестве.

– Так ничего и не скажешь?

Услышал я хрипловатый голос мадам и где-то глубоко внутри перевел дух: нет, у тебя не шиза, тебе не показалось. Потому что это…

Полный пи… трындец.

– А? – Я вполне правдоподобно обернулся. – После бассейна плохо слышу, – я убедительно ковырнул ближайшее к ней ухо мизинцем.

Лика появилась за стойкой, беззвучно поставила передо мной стакан, заполненный протеином. Ее взгляд изменился, неприязненно скользнув по гладким волосам моей визави.

– Я задала тебе вопрос, – уточнила мадам, небрежно откинув прядь волос.

Стул подо мной скрипнул, когда я, облокотившись о стойку, наклонился к ней. Она не отпрянула. Лишь в карих глазах неуловимо блеснуло отражение барной подсветки. Я «услышал», с каким звоном лопнула струна, огораживающая ее личное пространство, как взвыл в мозгу сигнал тревоги.

Мадам непроизвольно задержала дыхание, пытаясь скорректировать зону комфорта.

Оставалось чуть дожать ситуацию. Если она выбила меня с поля, я прихвачу ее с собой.

Подмигнув Лике, даже не пытающейся прикрыть любопытство каким–либо действием, я потянулся к самому уху мадам. Практически ощущая, как она пытается удержать себя на одном месте, я сделал паузу. И сказал, шумно выдохнув в изгиб шеи – такой открытый и беззащитный.

– Прости, малышка, ты не моем вкусе.

Не соизволив подарить ей – вот теперь отпрянувшей от меня на расстояние вытянутой руки – и минуту на поиск достойного ответа, я несколькими глотками осушил коктейль и поднялся, гладя на Лику. Союзница. Общее понимание того, что произошло, на секунду связало нас, выбросив девицу за границу общего круга. Тепло улыбнулся барменше, превращая нить в прочный канал. Без спешки подцепил футболку и двинулся к выходу.

Кстати, мадам так и не нашлась с ответом. Видимо, туго с соображалкой.

Я вальяжно нес себя через зал, поигрывая мышцами.

Где я мог так проколоться?

Почему сразу не взяли?

Зачем этот спектакль? Проверка? Блеф?

В голове завертелась, раскручиваясь на полную катушку, бешеная спираль. Ее круги увеличивались, задевали черепную коробку, высекая искры. А в эпицентре обнаружилось белое лицо мадам, в ореоле черных волос запакованное на глубине.

Мертвое лицо. И мертвые губы, которые не смогут еще раз повторить.

Лариосик. Ларион.

Я не изверг. Но если убийство могло зачистить путь, что привел мадам ко мне – я бы так и сделал. Но физическое устранение не даст ровным счетом ничего. Пока дверь остается открытой, заявиться мог, кто угодно. «Тепло» встретить гостей и заручиться вечным молчанием вполне в моих силах. Однако, это не выход. Следовало завалить проход. И желательно, с той стороны – вбив импульсную «жвачку» в ту пасть, с чьей подачи дверца открылась.

Всё время, пока я спускался в душевые кабины на цокольный этаж, я контролировал себя.

Целился взглядом в декоративные изгороди сияющих люменом кустов – и выравнивал спину.

Вычленял из какофонии звуков отдаленный шум дождя – и держал на коротком поводке мысли.

Дважды отзеркалил приветственные кивки знакомых качков – и сохранял лицо.

Я отпустил себя в душевой кабине, когда теплые струи тропического ливня шарахнули меня по затылку, унося в сток ролевую маску социума. Ту самую, что заменяла мне лицо, стоило выйти из дома. Я словно наяву увидел, как на минуту вода сменила цвет на бурый.

На пару минут под струями душа я становлюсь самим собой. Не рядовым манагером с предполагаемой работой, о которой у меня имелось отдаленное представление.

Но человеком, превращающим реальность в сны.

Тем, кто с легкостью может выжечь любой БИЧ. Обратить жизнь в прах. В пепелище. Подчистую. Вернуть базовые настройки, данные при рождении.

Без опыта, без навыков.

Спать. Есть. Пускать слюни, испражняясь под себя.

Существовать.

Скромным и неприхотливым овощем в оранжерее, где садовник не появится никогда.

Отбрасывая условности – таков я на самом деле. Человек, который взял на себя право корректировать чужие жизни. Ломать судьбы, перекраивать на новый лад. Я позволяю себе делать вещи, когда сто раз гуманней было бы перерезать клиенту горло.

Вскройся истина – за единичный доказанный эпизод как самому опасному преступнику мне уготована пожизненная капсула на глубине. Путешествие в вечность в пограничном состоянии между сном и явью.

А таких эпизодов у меня под сотню.

Так близко от моей шеи лезвие еще не пролетало. «Лариосик» – мой рабочий псевдоним. Предполагаемый клиент узнает его в день заключения контракта. Чтобы в день исполнения с моей подачи забыть. Сразу и навсегда.

Я упираюсь руками в стену, как будто пытаюсь удержать равновесие после того, как первая же мысль со скоростью магнитоплана влетает с мою башку: валить.

Валить на хрен из города. Не замкнулся свет на столице. В конце концов, Нэнс – моя вторая родина. Восстановлю связи, уйду на дно. Буду примерным мальчиком. Что вы говорите, Ларион? Понятия не имею о ком вы. С какой стати? Я не даю согласие на использование данных с моего БИЧ. Да, я знаю про подобные нюансы в Законе, но я не уверен, что у вас найдутся веские основания для выдачи санкции.

Бред. Не в смысле «валить» – бред. Всё остальное. Если Департамент по контролю за особо тяжкими правонарушениями выйдет на контакт со мной, можно не сомневаться – за вескими доказательствами остановки не будет.

Отставить Нэнс. Долго, муторно и узлов столько, что цепляй любой и вытаскивай рыбку. Большую такую рыбку за метр девяносто.

Тупую, б…, такую рыбку, которая до последнего думала, что ее сладкая задница надежно прикрыта.

Уйти на дно – в прямом смысле можно и здесь. На крайняк – принять предложение Джоханны, и в Трезубце меня встретят как родного. Или Габи из Слепого – там примут как близкого родственника. Или в Блошином татуированная Сандра… ну, тут уже как дальнего знакомого. О портах для изгоев мне думать не хотелось. Пятьдесят на пятьдесят: могли по головке погладить, а могли не только, что послать, но и проводить. До ближайшего «колодца».

Входы-выходы везде имеются. Только дальше что? Вечно мыкаться по углам, ожидая, когда тебя возьмут за жабры? То, в чем я замешан, не имеет сроков давности. А если всплывет хотя бы часть, то…

«Поработать» с дамочкой? С ювелирной аккуратностью. И молиться о том, чтобы ниточка вела к конкурентам, а не в центральный Атриум с бронебойными стенами.

Опасно – насколько вообще способно вместить слово.

Но каков Нищеброд? Столько лет слаженной работы и открытого доступа, и что? Перекупили? Шантаж?

Я почти успокоился. Направления «работы» ясны, цвет зеленый… Ну, ладно – мигающий желтый. Но не красный точно – его бы мне увидеть не позволили.

Тут еще гонка в субботу. Петруччо с его грязными играми. Вот бы кто обрадовался, если бы я не явился.

Несколько раз я вдохнул и выдохнул, разглядывая шрам на предплечье, оставшийся от недавнего спирального перелома. Я как всегда не стал его сводить. Не первый шрам, портящий мою шкуру, и не последний. «Покоцанный» – такое определение дала мне однажды Магда. Она, правда, добавила: «люблю опасных мальчиков». Но в ее «люблю» член не введешь.

…Но каков, сука, Нищеброд?

…А на кого мне еще думать?

ГЛАВА 2. ГЕРТРУДА

Кровь капала из моего носа. Густые капли со звуком отбивались от напольной плитки. Хотелось бы услышать бодрое дзинь-дзинь, но вместо этого.

Шмяк. Шмяк.

И чуть позже уже в лужу – шлеп. Шлеп-шлеп.

– Герти, б…, Герти, б…, Герти…

Персиваль гонял слова по кругу. И синхронизируя картинку, носился вокруг меня с обреченным видом свидетеля конца света. Всё повторял без умолку, аккомпанируя себе стуком дверей шкафов. Наверняка пытался достучаться до бинтов или ватных шариков. Но поскольку Перси медикаменты не видел в упор, надежды на то, что они сами отзовутся, у меня не было.

Не сходя с места, я нащупала кухонное полотенце и прижала к носу. Кровь затаилась – на пол капать перестала, зато стала впитываться в сравнительно чистую ткань. Я повозилась левее и выудила с полки баночку с седативными препаратами, на которые подсела в последнее время. На очередном забеге Перси я как шлагбаумом остановила его, впихнув в руку лекарство.

– Успокойся, – посоветовала я.

Он уставился на баночку так, как будто я вытащила из мозгов собственный БИЧ и попросила посмотреть, не сломался ли он.

– Ты так спокойно говоришь, – зло сказал он и с размаху опустился на соседний стул.

– На тебя не угодишь, Перси, – устало выдохнула я. Голос был сиплым. Кровь застряла в носу и теперь, чтобы дышать, мне приходилось ее глотать. Жаль было сморкаться – вон ее сколько на полу. Целая лужа. А еще с полчаса назад она была частью меня и наверняка не планировала бегство. – Кричу, плачу, бьюсь в истерике – плохо. Не кричу, не плачу, не бьюсь в истерике – тоже плохо.

– Ты снова пыталась?

Светловолосый парень, сидящий напротив, задал очередной бестолковый вопрос. Волосы упали ему на лоб, практически занавесив лицо. И оттуда, из тени, на меня тоскливо смотрели два карих глаза.

– Снова. Опять. В который раз, – сказала я.

– Герти, у нас сегодня вечер синонимов? Мы же с тобой уже поняли, что такой метод не годится! Этот придурок не слышит тебя! Надо придумать что-то другое!

«Что-то» в предложении Перси имело одно значение. Ничего.

Я молчала. Внутри меня клубилась безнадежность. И те редкие просветы, которые мне виделись четыре года назад, постепенно затянула тьма.

– Давай начнем с чистого листа. И еще раз подытожим – может, мы что-то упустили, и оно всплывет, – напирал Перси.

Не дожидаясь моей реакции, он активировал свой БИЧ, вывел визор на общий доступ. Передо мной красочным калейдоскопом развесились графики и схемы соединительных амплитуд. Перси думал, что разноцветные синусы и косинусы помогут мне вычислить человека, который меня убивал.

А что думала я?

Я не хотела думать. Хотела лечь и умереть. И не имело значения, что, скорее всего, где-то там – далеко или близко, тоже умрет человек. Тот, в чьи сны я хожу как к себе домой. И до которого не могу достучаться.

Спарринговая поляризация нейронных полей.

Со мной случилось то, чего не может быть. Хочу думать – с нами: со мной и Максом-Лариосиком. Но до конца я не уверена, что болячка работает в оба направления.

– Что нам известно о нем, – в триллионный, в триллиардный раз бубнил Перси. – Макс – скорее всего Максим или Максимилиан. На тридцать два миллиона жителей Гэтвеста примерно двести пятнадцать с лишним тысяч человек.

Раньше я добавляла сюда «Лариосик» – не знаю, каким боком связаны два имени. Вполне возможно, мой нейронный близнец и не Макс вовсе. Потом я стала молчать – Перси не любил, когда его перебивают.

– Мы решили, что вы примерно одного возраста. Группа двадцать тире тридцать. Вряд ли больше.

Не мы. Не решили.

– Сильно сужает поиск. Остается всего сто тридцать с лишним тысяч…

Первое время меня вгоняло в прострацию расплывчатое «с лишним». Для кого оно лишнее, Перси? Кого ты оставляешь за бортом? Упущенное лишнее легко становилось моим приговором.

– Судя по характеру твоих травм…

Картинка на визоре сменилась. Вместо графиков возникла схематичная я – слава создателю, Перси внял моим мольбам и заменил меня правдоподобную на россыпь из толстых и тонких линий. Двумерный рисунок моего скелета пересекали красные отметины на ногах, руках, ребрах. Имелась одна и возле ключицы.

– Наш парень увлекается спортом. Хорошая зацепка, правда? Сидя дома такие повреждения не получишь. За четыре с лишним года два очень серьезных перелома, растяжение связок голеностопа, выбитая коленная чашечка, предполагаю – ножевое ранение на бедре. Гематомы я не считаю.

– Лишнее, – выскочило из меня.

– Что?

Я отмахнулась. Когда всё началось и от навязчивых снов, которые я видела даже наяву, мы шагнули к выбитому суставу, я орала, выбрасывая в пространство фонтаны слез: почему я? Хочется неизвестному Максу жизни на грани – пожалуйста! Нравится быть постоянным клиентом в медблоках – слова против не скажу! Парень впадает в экстаз от выброса адреналина после каждой новой отметины, рубцующей кожу – и здесь я слабое звено!

Я без конца задавала одни и те же вопросы, пока круг не замкнулся, и оказалось, что я не могу добавить туда ни одного нового слова. Я ждала ответа – и он не замедлил явиться. Ближе к утру меня прибила к подушке боль в груди. Позже выяснилось, что у меня треснуло ребро. Так я перестала задавать вопросы и начала молиться. Праматерь, просила я, помоги мне пережить сегодняшний день. И ночь. Потому что ночное время суток не являлось залогом того, что я утром проснусь.

Без боли – поначалу добавляла я. Теперь я прошу о другом – если еще планируется мое испытание на прочность, то пусть уж сразу.

Не просыпаясь.

– Значит, он наверняка ходит в тренажерный зал или спортивный клуб. Семьдесят две с лишним тысячи человек. Более чем удачный результат.

Более – чем способно представить мое воображение.

– У нас в столице две тысячи девятьсот семьдесят четыре зала.

Не считая незарегистрированных. Не хочу вспоминать, во скольких я была. Мне казалось, что стоит Максу-Лариосику (чаще я называю его эМэЛ) появиться, я непременно его узнаю. Шестое-седьмое-без-нумерации чувство шепнет мне – это он. И дальше пусть будут другие проблемы. Новый уровень – новый квест. От визуального контакта до вербального – один шаг. Хочется верить, что моему найденышу тема нашей взаимозависимости будет интересна так же, как и мне…

Но я не верю.

Трудно искать черную змею в темной комнате, особенно, если она там есть. За четыре с половиной года я растеряла веру в счастливый конец. Она вытекла из меня с кровью. Со слезами, болью и страхом.

– Как я уже говорил, данные медблоков вскрыть невозможно. Конфиденциальность превыше всего. А так жаль, мы бы вычислили его в два счета.

Перси бубнит, вселяя в меня одновременно и спокойствие и тревогу. Схематичную меня на визоре давно сменила карта Гэтвеста. Дополненная россыпью мелких зеленых точек, она заполняет пространство столовой. От инверсионной варочной панели до стен, мерцающих установочным пакетом ночного города. Рядом со мной отливают люменом мои любимые карликовые пальмы, над головой мило порхает стайка голографических бабочек…

Я смотрю на свое левое предплечье, где неровной нитью тянется заживший шрам. Как и все остальные, я не стала его сводить. Я уже не пылаю энтузиазмом, как в первое время. Но пока еще надеюсь найти эМэЛ и предъявить свое тело как медицинскую карту его анамнеза.

Спиральный перелом – жуткая штука.

Перси бубнит, а я словно наяву вижу, как расходится кожа, выпуская наружу ослепительно белый обломок кости. Помню шок, от которого мои чувства отказываются видеть, слышать, чувствовать. Кровь – брызнувшая фонтаном, ручьем стекает вниз, пачкая одежду. Моя рука немеет, а я хочу умереть. Сразу. Бледная, не желающая понимать, почему небо не вняло моим мольбам и не отправило меня за грань и – боже-боже-боже я не смогу вынести эту боль!! Я опускаюсь на холодный пол в примерочной кабине торгового центра. На белых плитах в углу прилепился чей-то черный волос – длинный, прямой.

Боль накрывает меня бетонной плитой. Давит, сминая внутренности. Врывается внутрь, заполняя каждую мою клетку настолько, что непонятно – как она во мне помещается? Рядом, за дверцей меня ждет Перси, но я не кричу. У меня не хватает сил, чтобы кричать. Они все уходят на то, чтобы держать окровавленную руку. У меня в горле ужас, крик застревает в животе. Сердце трепещет, в ушах гул. В глазах красная кровь и белый обломок кости, до отстраненности острым зубцом вскрывающий мою кожу. Мне хочется запихнуть его обратно, но я до запредельной жути боюсь к нему прикоснуться. Я почти кричу, почти теряю сознание. И даже не догадываюсь что там, внутри меня прячется еще один обломок кости.

От воспоминаний меня трясет. Так сильно, что ходит ходуном стул подо мной, дрожь отдается в стол. До Перси, наконец, доходит. Он отбрасывает статистику, падает передо мной на колени. Его руки сжимают мои – испачканные в крови.

– Девочка моя, ну же, Герти. Делись, – шепчет он.

И после недолгих колебаний я делаю то, что отличает меня от всех остальных – включаю Перси в свой космос. Чтобы он почувствовал то же, что и я. Губы его белеют, в глазах стоит отражение моей боли.

Я – экспант. Большая редкость для нашего мира. Человек, способный транслировать свои эмоции. По крайней мере, меня с рождения уверяли, что так и есть. Потому что я – неправильный экспант. По идее, мне должно становится легче, просто обязано. Но я не испытывала облегчения никогда. С самой первой маминой просьбы «лучше бы уж у меня болело, тем у тебя!». Лучше не получилось – мы болели вместе. Чувство вины не позволило мне открыть правду. Я уверяла родителей, что мне становилось легче. Страшно было признаться, что я просто заставляю их страдать.

Вместе со мной.

С тех пор я вру.

Экспанты обязаны становиться на учет. Приравненные к оружию немассового поражения, они получают дополнение к оригинальной версии БИЧ – «Домового». Ту же программу, которая встраивается и заключенным, нарушившим закон. «Домовой» контролирует каждый шаг экспанта. Чтобы в случае несанкционированного выброса блокировать ментальный канал. Пожизненно ходить с контролером в голове – такой судьбе не позавидуешь. Мои родные сохранили тайну и оградили меня от участи подопытной свинки, которой не позволено и шагу ступить без санкции сверху. Где за любым неповиновением сразу следует наказание – болевой шок.

Я – не зарегистрированный экспант. Мама с папой, да Перси – мой друг с детства – вот и все посвященные. Те, кто хранит мою тайну.

В то время как я храню свою.

Ведь я – неправильный экспант.

– Полегче? – спрашивает Перси. В его глазах стынет отражение моей боли.

– Да. Спасибо, – привычно вру я.

Иногда мне кажется, что нейронная поляризация – наказание за то, что я делала со своими родными. И делаю до сих пор.

– Я рад. Девочка моя. Я так рад. Хоть какая-то от меня польза, – через силу улыбается Перси.

Слава создателю, не добавляет в конце «всё будет хорошо». Я не реву. Ничего серьезного сегодня не произошло – надо поберечь слезы. В чем я точно не сомневаюсь, так это в том, что они пригодятся. Завтра, послезавтра. Через пару месяцев, когда меня чуть отпустит страх. У меня не хватает сил бояться постоянно. И моим внутренностям тоже нужен отдых. Так было в предпоследний раз: мой мучитель дал мне возможность набраться сил перед новой болью.

Перси молча поднимает меня, ведет в ванную. Он не спрашивает, он выучил правила. Я, вяло переступая ногами, вхожу в распахнутую дверь. Позволяю снять с себя футболку, под которой ничего нет. Только мое тонкое, дрожащее тело.

На котором узловатыми морскими червяками белеют нити шрамов.

Не моих шрамов.

Я не хочу рассматривать себя в зеркале. Я знаю, какой меня видит Перси: высокую, стройную девчонку с ёжиком белых от рождения волос. Я слишком молодо выгляжу, и поэтому у меня бывают проблемы с допуском во взрослые места. Тогда меня выручает штрих-карта визуального допуска, в которой значатся все двадцать прожитых мною лет. Шестнадцать – на грани безоблачного счастья. В моем лице нет ничего выдающегося. Средний лоб, темные в противовес волосам брови, небольшой нос, высокие скулы и толстые, искусанные в кровь губы. Я стою с закрытыми глазами. А если я их открою, Перси обязательно с состраданием поймает взгляд серо-голубых глаз.

– Иди сюда, – мягко уговаривает Перси.

Мой близкий друг включает душ, настроенный сразу на тот комфорт, который я люблю. Я не сопротивляюсь – переступаю низкий бортик и принимаю теплый дождь на плечи. Он тонкими пальцами постукивает мне по спине, по голове – и тоже не спешит заверять, что всё будет хорошо.

– Девочка моя, любимая, – дыхание Перси прерывается, но я знаю – сегодня он не будет настаивать на сексе. Поэтому я принимаю ласку его губ, скользящих от затылка по позвоночнику, вниз.

Мои руки ищут опору – я стою лицом к стене, разглядывая черные в искрах кафельные плиты. Мой взгляд цепляется за нить шрама на левом предплечье – два месяца прошло, я почти восстановилась. Благодаря иммунным био-модуляторам. Скоро мои гонорары перестанут покрывать стоимость лекарств. Но главное – не болит.

Счастье, когда не болит.

Мои глаза закрываются. Чувствую только руки Перси, обнимающие меня за плечи.

Прерывистую дорожку поцелуев по линии роста волос.

Тепло его губ, захватывающих кожу.

Прикосновение языка, касающегося мочки уха.

Шумное дыхание на шее, от которого у меня бегут мурашки.

Я подставляю спину под острожные касания его рук. Кончики его пальцев гладят мою талию, чертят круги на животе вокруг пупка. Сильные ладони сжимают мои бока, словно проверяя, изменилась ли моя форма. Мне нравится ощущать контуры своего тела, обрисованные ласковыми касаниями. Перси возбужден, но всеми силами старается не показывать, деликатно отодвигая нижнюю часть тела подальше от моей задницы. Но я хочу тесных объятий – прижимаюсь к нему всем телом, впитываю едва уловимый стон. Он еще не знает, как расценивать попытку сблизиться, поэтому несмело гладит мою грудь, намеренно не касаясь вершин. Он вдавливается мне в спину, губами захватывает кожу на затылке. Из меня вырывается расслабленный выдох и почему-то лишь усиливает беспокойство.

Пока я застываю на перепутье, не в силах двинуться ни одну, ни в другую сторону – рука Перси ныряет вниз, горячая ладонь накрывает бритый лобок.

– Белоснежка, – выдыхает Перси.

Наше кодовое слово. Одно из тех словечек, значение которых понятно нам двоим. Только ему известно, что в интимной зоне я также ослепительная блонд. С моей точки зрения, на свете нет ничего противней платиновой поросли на лобке. До полного исчезновения волос руки не доходят. Или язык Перси, который уверяет, что белая растительность вполне в его вкусе. Иногда я позволяю ему ее видеть.

Но не сейчас.

Раньше, на заре наших отношений, я пробовала экспонировать на него свой оргазм, но у меня ничего не получилось. Когда подходило время, от моей сосредоточенности не оставалось и следа. Догадываюсь, что Перси до сих пор думает, что я его обманываю и попросту не хочу делиться.

– Белоснежка моя.

Слово-пароль снимает табу в моей голове, открывает доступ во вселенную, где секс заменяет любовь.

Я разворачиваюсь, вдавливая твердые соски в его грудь. Он на вдохе ловит мой рот, с таким напором ныряет туда языком, что у меня перехватывает дыхание. Одной рукой он подхватывает мою ягодицу. Моя нога привычно оказывается у него на бедре.

Я высокая, Перси выше меня всего на полголовы. Нам удобно заниматься сексом в душе. Всё во мне раскрыто – и объятия, и бедра и губы. Он ищет меня и входит не с первого раза. Я опускаю руку и направляю его в себя. Прерываю поцелуй, откидываю голову и готовлюсь получить удовольствие.

Потом Перси с чавкающим звуком начинает ритмично в меня толкаться, и все мысли вылетают у меня из головы.

***

«Много лет назад суша была повсюду. Прямо из нее росли деревья и дома, по ней ходили люди и животные. Земли было так много, что по ней прокладывали дороги с рельсами и поезда могли ездить между городами. Также люди могли передвигаться на личных транспортных средствах, которые назывались автомобилями. Все виды людей любили Океан. Чтобы на него посмотреть, приходилось долго ехать на транспорте. Сухопутные люди любили общаться с морскими. Постепенно климатические условия изменились, и суша исчезла. Теперь мы все живем в Океане, и нам не приходится долго ехать, чтобы на него посмотреть. Я с мамой была на батискафе и видела, что внизу всех домов под водой есть этажи. Там красиво светятся медузы, плавают рыбы и русалки. Я хотела бы стать русалкой и плавать между домами, но я не могу дышать под водой. Моя мама говорит, что мы все скоро уйдем под воду, из которой вышли. Я люблю свой мир!»

Если бы я не отпустила себе лимит на слезы, то непременно бы расплакалась. Приятно временами выуживать из БИЧ воспоминания под грифом «Счастливое время». Раньше, до того как мне исполнилось шестнадцать, у меня имелось и «Несчастливое время». Последние события расставили другие приоритеты и толкнули двух моих непримиримых врагов в объятия друг другу. Они отлично поладили и временами выбрасывают на поверхность такую вот душераздирающую зарисовку. Пятый класс лицея, я зачитываю сочинение перед классом. Одиннадцатилетняя девочка, притягивающая свет. Мои длинные волосы собраны в хвост на затылке и всем видно, какая я умная. Слева хихикает Перси.

«Сегодня у нее не пасутся стада говядины и свинины, – громко шепчет он».

«И баранины, – подсказывает кто-то».

Класс смеется. Будут подкалывать меня до конца всех лет обучения – с начала первого класса лицея, когда я и выдала странную фразу, потому что так сказала мама. Мясо в рационе всегда считалось редкостью, в отличие от рыбы. В далеком далеке, на пороге осознанных воспоминаний, я, впервые увидев кусок мяса на тарелке, задала резонный вопрос «что это». И получила ответ.

«Говядина, – сказала мама. – Они раньше паслись на лугах, тучными стадами».

После она утверждала, что просветила меня насчет коров и свиней. Но в моем сознании так и отложилось – то, что подается в виде мяса, вся эта свинина с бараниной – много лет назад весело скакала по лугам. Такие вот огромные куски на ножках. Меня не интересовал внешний вид допотопных животных. Тем более что послепотопные водились в изобилии. Мясо давно выращивалось в пробирках, не имело ножек и рожек, и было ли по вкусу тем самым, что скакало по полям – неизвестно.

Я вижу на видео себя, уже перескочившую через этап слез и взаимных оскорблений на следующий уровень. Только себя, без общего плана одноклассников. Одиннадцатилетняя я закатываю глаза и изображаю уставшую от жизни взрослую.

Без разрешения снимать других нельзя. Память не удержала, но наверняка отказалась Китальмина. Она прочила себе карьеру супер-звезды и поэтому не хотела, чтобы в будущем кто-то заработал на ее детских записях.

К слову, вслед за нами с Перси, Кити перебралась в столицу и достигла определенных успехов в мини сериалах собственного сочинения. И исполнения. Наверное, можно считать карьеру состоявшейся – записи нарасхват. Во всяком случае, ее гонораров с лихвой бы хватило на лечение. Смайлик.

Грустный.

Слезы ручьем.

– Закрыть, – я отдаю БИЧ голосовую команду, и визор схлопывается, послав мне воздушный поцелуй.

В отличие от Перси, я не встраивала себе в горло голосовой имплант – мне без разницы, пусть все слышат мои команды. Сейчас я объясняю решение принципом, но на деле установка возможна после восемнадцати лет, когда голосовые связки полностью мутируют.

На тот момент я трогать себя боялась, чтобы не причинить лишнюю боль. Я зависла в пограничном состоянии на грани сна, реальности и боли. После того, как мне выбило коленную чашечку – в то время как я садилась в вагон магнитоплана, чтобы навестить маму. Чудом я удержалась на ногах и не рухнула в воду с двадцатиметровой высоты.

Чтобы хоть как-то определиться в жизни, я закончила курсы. С поддержкой Перси, разумеется. Я дизайнер по голографическому оформлению помещений со специализацией био-модулятора. Мои бабочки живые. Они парили надо мной, невесомым касанием крыльев задевая лицо, пока я – за редким исключением – два года пролежала на диване, ожидая смерти. Я боялась вставать, двигаться. Мой спарринговый синдром лишал меня надежды на будущее.

С того самого первого дня, когда я провалилась в странный сон такой степени правдоподобности, что впору было становиться на учет. Мне снился некто. Силуэт мужчины неясен, вокруг я вижу туман. Отдельные детали бросаются мне в глаза – истекающий кровью торс. Мужчина говорит, обращаясь к себе: «Ты сам виноват, Макс, дело с самого начала воняло дерьмецом». И размытая дождем фигура, не удержав равновесия, падает с крыши. Я вижу разбросанные в полете руки и капли крови, алой паутиной скрывающие тело. Силуэт спиной входит в воду, и пятно бледного лица постепенно растворяется в глубине.

Без боли – тот единственный первый раз обошелся для меня. Видимо, не хватило бы сил пережить то, что пряталось за глубоким шрамом под сердцем. До сих пор не знаю шкалу собственного болевого порога. Да и откуда? Хорошо воспитанная девочка из благополучной семьи – вся история болячек состояла из ушибов и царапин. Той несчастной ночью, от которой я веду свое новое летосчисление, я проснулась с сильно бьющемся сердцем. И полным ощущением того, что я умерла. Несколько позже под моей левой грудью обозначилось и новое приобретение в виде постепенно обретающего форму рубца.

Помню долгие походы по медицинским блокам, из которых я узнала много нового о своем теле и мозгах. Помню глубинную, по слоям диагностику БИЧ. И как апофеоз моих метаний, консультацию в Академии НБИЧ-патологий, где у Перси обнаружился дядя по папиной линии.

Плотный брюнет с крючковатыми пальцами и странной, однобокой улыбкой с первой минуты нашего с Перси появления в кабинете, щурился на меня всё понимающими глазами.

– Деточка, меня порадовало, что вы умудрились откопать давно забытый термин. Если мне не изменяет память, он упоминался несколько раз. И то, только опираясь на труд Захер-Малиновского. Около-научный труд, заметьте. Полвека назад он написал фантастическую рукопись «НБИЧ-фобии будущего как приговор человечеству».

– Однако многие фобии, из тех, что он описал, стали реальными болезнями. – Перси сделал то, на что я не решилась – перебить профессора.

– Не преувеличивай, Перси. Ты же помнишь новейшую историю, верно? Полвека человечеству хватило, чтобы перестать воспринимать БИЧ как врага и завершить модернизацию. Отсутствие чипа стало восприниматься как отсутствие ноги, к примеру. Но прошло еще больше лет до появления Адама, который родился, как вы знаете, с БИЧ. В то время разделение материнского био-чипа приравнивалось к чуду. А что теперь? Мы все, как я называю в шутку – чипо-рожденные.

– Профессор, быть может, и диагноз спарринговая поляризация через несколько лет будет восприниматься как норма, – вставила я, но под ложечкой уже всасывалось в кровь болезненное отчаяние.

– Деточка… Герти, я рад что вы сами себе поставили диагноз, но смею вас заверить – если бы! Если бы такое было возможно, в мире началась бы паника, размерами не сравнимая ни с чем. Знать, что где-то существует партнер, от которого ты зависишь, и который зависит от тебя… Люди боялись бы выходить из дома, боялись бы двигаться и, как следствие, жить. Так и представляю бесконечные форумы по поиску спарринг-близнецов. Кто вчера сломал руку, отзовитесь…

– Дядя, нам не смешно.

– Догадываюсь, Перси.

– А если, – тихо сказала я, – вынуть из меня БИЧ…

Не знаю, кто меня за язык дернул. Профессор посмотрел на меня и глаза его блеснули пониманием: словно он имел все основания сомневаться в моих умственных способностях и тут – бинго! Картинка сложилась.

– Наука же не стоит на месте, – затараторила я, стараясь сгладить впечатление. – Может, появилось что-то новое.

– Деточка, если бы можно было пересадить мозг, мы бы с вами не разговаривали.

Профессор рассмеялся, ожидая, что Перси его поддержит.

Перси поддержал меня, и мы смолчали.

– Дядя, может, есть предположения? О характерах травм.

– Стигматика – как одна из.

Мы с Перси синхронно фыркнули. Как правило, психосоматика – первое и единственное из того, что диагностировали в центрах патологий.

– Ничего смешного, молодые люди, поверьте. У меня наблюдаются две женщины с характерными симптомами. Если вы помните религиозную тематику – праматерь сожгли на костре, предварительно раздробив кости…

– Дядя! Мы помним мифологию. Без уточнений, если можно!

Перси повысил тон. Меня, после сломанного ребра и ключицы, словами уже не достать.

– Да-да, прошу прощения. В любом случае, я предложил бы тебе, деточка, понаблюдаться в центре. Если травмы проявятся, мы будем способны по характеру и истории составить карту. Седативные препараты помогут снизить…

– Жить в медицинской палате? – дрогнувшим голосом уточнила я.

– Другого выхода я не вижу.

– А если… Если предположить, что мой диагноз верен…

– Если такое предположить – то, безусловно, необходимо найти твоего спарринг-партнера. Пока… Вы еще не убили друг друга.

Его смех – раскатистый, громкий – до сих пор звучит в моих ушах.

Отрицание.

Непонимание.

Понимание.

Смирение.

Не просто этапы – время, когда жизнь промчалась мимо.

Даже сейчас я не оставляю попыток достучаться, хожу к предполагаемому Максу-Лариону в сны, пытаясь узнать что-то новое. Назначаю ему встречу – всегда в одном и том же месте. Со мной здороваются в Блошином квартале и спрашивают, когда же я перееду к ним окончательно. И спасибо Перси за поддержку. Без него, наверное, я бы сломалась.

Иногда я слетаю с катушек. Я захожу к Максу в сны и впадаю в истерику: ору, ругаюсь, хватаю его за горло. И только пару раз я пыталась с ним связаться в реальности. У меня крайне редко получается – войти к нему в голову, чтобы донести простую мысль. Впрочем, до мысли дело не доходило. Я едва успевала выпалить фразу, не надеясь, что буду услышана. Подобные действия чреваты для меня – из меня льется кровь. Наверное, мой организм пытается ускорить мучения и быстрее довести до логического конца. Так было и вчера, когда зачем-то вместо назначения очередного свидания я бросила ему безнадежное «Лариосик, есть дело». Лариосиком он назвал себя дважды и тогда я всерьез засомневалась – а того ли мы ищем?

Я близка к отчаянию. Что бы я ни делала – мне до него не достучаться.

Может, вскрытые вены или выстрел в мою голову заставит его призадуматься?

ГЛАВА 3. МАКСИМЭН

– Не-не-не. Давай так, Нищеброд, мы всё забудем и начнем сначала.

– Опять?! Б…, Макс, ты меня не слышишь! Я, типа, тебя сдал и спокойно к себе впустил. Это еще для чего? А-а, логика твоя понятна: я – шизанутый, да?

– Откуда я знаю? Может, у тебя голова с жопой не дружит.

– С жопой? Там вроде говорят с х…

– Вот тут стоп. Так в другом смысле говорят: когда при виде красивой девочки резьбу срывает. А ты где здесь девочку нашел?

– Хм. На крайняк и ты…

– Заткнись, пока я тебе не добавил. Ты что, там серьезно в своей голове надумал: сдашь меня, и тебе только яйца пощекочут, в то время, как я буду гнить на глубине? Да ладно. После всего, что было? Нам с тобой «Домовой» даже в эротическом сне не привидится.

– Развяжи меня.

– Перебьешься. Я еще не всё сказал. Восемь лет нашего с тобой знакомства – это охренительно жесткая штука даже для меня… Но мы же никуда не торопимся, верно? Я уверен, что смогу зачистить тебя. И мы расстанемся с тобой так, словно никогда не встречались.

– Волну гонишь. И сам это знаешь. Развяжи меня.

От безысходности я звезданул стул. Он пролетел сквозь визорную миниатюру квартала и со стуком врезался в стену. Легче мне не стало. Я пару раз померил шагами логово Нищеброда, натыкаясь глазами на новомодные приблуды в виде магнитных гидродинамических гранат, да импульсных абордажных крюков – и даже ходу не сбавил. Только губу закатал. Знает, сука, что выставить мне на глаза!

Нищеброд сидел посреди комнаты без окон, шевелил связанными руками, пытался размять задницу и зыркал на меня из-под дред апельсинового цвета одним глазом. Второй глаз заплыл – потому что не следовало мне под горячую руку сообщать, где он меня видел и на чем вертел. Сейчас смотрел бы двумя глазами.

Поскольку мой забег ума мне не добавил, даже наоборот – отнял у меня последнюю уверенность в правильности моих действий, я остановился. Стул, кроме того, на котором отсиживал задницу Нищеброд, имелся лишь один. Тот, который валялся у стены. Я направился к нему, чтобы использовать по назначению.

– В глазах от тебя рябит, парень, – услышал я. – Присядь, остынь.

После его разрешения садиться мне стало западло, но я наступил себе на горло. Вытащил стул на середину комнаты, оседлал его наоборот и сел, облокотившись на спинку.

– Сам понимаешь, что я не при делах, – назидательно заговорил Нищеброд. – Развяжи меня. Мы в связке, Макс. И выбираться будем вместе. Давай еще раз по порядку. Назови мне точное время, когда дамочка была в клубе – и я тебе ее на тарелочке выдам. Со всеми бабскими секретами. Там и будем разбираться, откуда рыбка уплыла.

Я молчал. С той самой минуты, как передо мной распахнулась бронированная дверь в святая святых стало ясно: Нищеброд тут ни при чем. Но всё равно пришлось кулаками помахать – не зря ж я в такую даль приперся? Да что там душой кривить – логическая цепочка перестала выстраиваться после того, как мой единственный подозреваемый ответил на мой вызов.

Переиграл сам себя? Дескать, было б у меня рыльце в пушку, разве б я оставался в доступе – полная чушь. Мне его вскрыть при контакте проще, чем панцирь лобстера ножом.

Винцент Форс – он же кракер, вполне себе профессионально взламывающий базы локальных сетей. А как по мне так Нищеброд – от нашего знакомства. Я подобрал его на кракерских задворках, законченного социопата и БИЧ-зависимого настолько, что патология дополнялась психотропными био-модусными веществами. Чтоб вы знали, это не таблетки. И даже, скажем, не то, что вводится через рот или вены. Эта такая противная скользкая дрянь, которая сама ползет в то отверстие, где ей самое и место.

– Время, Макс, – напомнил мне человек, которому я был обязан и клиентурой и прикрытием.

Сработало. Я отлепился от стула, с которым успел сродниться, подошел к Нищеброду и снял с него пластиковые наручники. Ноги он сам себе освободил. Фиксировать нижние конечности нужды не было, но я завелся.

Кракер-самоучка даже рук не стал растирать. И пятнадцати минут не прошло, как он осваивал роль заложника. На двойку с минусом, надо сказать.

– За фингал ответишь, – первое, что он заявил, подтягиваясь к рабочей платформе.

– Сам виноват. Видишь, я после тренировки, весь такой разгоряченный, а ты ручками перед носом машешь. Вот и поймал. Входящий… Фингал его волнует… За твоими дредами ни хрена не видно. А проституткам твой внешний вид до звезды. Если ты на них решишься когда-нибудь.

Кракер меня не слушал. Я не успел оглянуться, как он засветил базу данных клуба. В моем присутствии напарник всегда оказывал мне акт доверия – выводил экран визора на общий доступ, но я особо не вникал. По давнему уговору мы распределили обязанности. Логично предположить, что он не лез с советами ко мне, а я к нему.

– Вот твоя мадама, – сказал, наконец, Нищеброд.

На визирном фоне возникла дамочка, восседающая у стойки бара вполоборота от камеры. Другая половина ее лица была повернута ко мне. Брюнетка что-то сказала и даже сейчас я напрягся.

– Так-так, рельефненько, – протянул кракер. Его руки вспорхнули, затягивая лицо брюнетки в слои наложений. – Еще раз повтори дословно, что она сказала.

– Есть дело, Лариосик, – сквозь зубы выдавил я.

– А ое ыаешь? – металлическим голосом сказала мадам.

– Что за хрень? – поинтересовался я.

– Да есть такая приблуда, по губам читает. Ракурс, конечно, убойный, но…

В воздухе заколебались разложенные на экспоненты две фразы. Первая – «есть дело, Лариосик» подтверждалась с вероятностью пять и семь десятых процента. Вторая «часто здесь бываешь» – имела практически стопроцентное попадание.

– Ммм… Макс. В связи с чем у меня два вопроса: шизоидная эмболия – что-нибудь личное тебе говорит?

– А второй? – после паузы отозвался я.

– Дамочку будем дальше работать?

– Будем. Еще как. Может, она чревом вещает. Знаешь, раньше были такие люди…

– Давай, объясни мне.

– Чтобы заполнить твои пробелы, надо от потопа начинать.

– Соси.

– Иногда я думаю: на хрена я подобрал тебя в Блошке? Немытого, обоссанного, обосранного…

– Не гони! Не был я… Обосранным.

– Слушай, а ты не думаешь, что можно было запись…

– Это у тебя голоса в голове, а не у меня. Любое вмешательство оставляет следы. Чтобы заменить одну картинку, нужна другая картинка. Если речь идет о работе в реальном времени. Такой степени ювелирная корректировка требует, чтобы дамочка сидела в том же месте. Любой сдвиг провоцирует колебания. Я бы призадумался, если бы тебя не было в кадре. Но ты там есть. Это первое.

– И?

– Только если предположить, что в теме кто-то из охраны. Тогда запись полностью заменена после твоего ухода.

– Будем предполагать худшее, – отрезал я. – Работай дамочку.

– Уже, – хмыкнул он. – Бернардина Эльд. Тридцать пять лет. Бывшая гало-модель. Неудачный брак, неудачный раздел имущества. Неудачная попытка пробить бизнес-тему по вживлению в женские половые органы кольчатых червей… Едрить вашу маму. Не для слабонервных. Неудачная беременность.

– Стабильная дамочка.

– Проживает во втором Западном квартале на пересечении с Центральной скоростной развязкой, в двухъярусной квартире на шестьдесят третьем этаже. Предпоследнем. Почти расплатилась. В данное время в активном поиске мужа.

– Ммм? Откуда кредиты берет?

– Ставит порно-ролики со своим участием на визоре… В свободном доступе.

– Сколько на подготовку?

– Пока не знаю. Дам раскладку через пару часов.

– Конкретизируй. Сутки, двое? Неделя?

– Парень, два часа мне дай. Тогда скажу. Сходи пока, подрочи.

– Угу. Старый я уже для этого дела. На девчонок едва сил хватает.

– В любом случае, отвали!

– Ладно, понял, не психуй. Два часа – ни туда, ни сюда. Пойду рубанусь у тебя на диване в гостевой…

Нищеброд хмыкнул.

– А не боишься, что я тебя тепленького и сдам? Раз с первого раза не получилось.

Я, шагнувший было к выходу в другую комнату, в задумчивости останавливаюсь и тру рукой подбородок.

– Я тут подумал: может, для симметрии мне тебе еще и правый глаз подбить? Я, знаешь ли, в душе перфекционист.

***

Жаль, что никто не может разделить моего восторга: с высоты семидесятого этажа допотопного жилого центра «Воздушный», город производит фантастическое впечатление. Уже предвижу саркастический вопрос – а горячие мачо из Департамента по правонарушениям не подойдут?

Что, эти качки с полным отсутствием воображения? Не-а. Лишь женщины, с их тонкой душевной организацией и обнаженной эмоциональной доступностью смогли бы пройти кастинг.

Кому еще под силу оценить стойкую эрекцию растущих из воды сотен небоскребов? Специально для вас – любительниц эталона. Всех форм и размеров. С куполами сфер, венчающих крыши, окруженными у самых вершин кольцами смотровых площадок. Высокие, тонкие, островерхие, с выступающими эркерами по бокам. И необъятные высотки, с выведенными по стволу шахтами скоростных лифтов. Традиционно крепкие середнячки станций магнитопланов, опоясанные рельсовыми магистралями.

Для любителей экспериментов во влажном тумане тонут девайсы мостов, эстакад, виадуков и перекидных дорожек, присосавшихся к стеклобетонным парапетам огораживающих высотки набережных. Под ними тянутся рукава водных артерий – прямых, изогнутых. Закрученных в свободном от домов пространстве в узлы магистральных развязок.

Для тех, кто любит погорячее – полосы рельсовых дорог, на уровне десятого этажа опирающихся на стальные сваи. Под дугообразными мачтами подсветки хищно бликует металл. Красным огнем стоп-слова, пачкающим ночной небосвод, святятся шпили станционных башен.

Почти преддверием долгожданных конвульсий (о, да, детка, сделай это для меня!), точкой G в центре пересечения всех путей – высится Атриум Правосудия. Невысокий, растянутый вдоль залива Тишины, словно пытающийся занять больше места, сосредоточить в чреве всю информационную силу мира, он пульсирует по периметру алыми сигнальными огнями.

И, наконец, сгорающее в неоне пространство взрывается фейерверками голографических реклам. Город затихает, последним хрипом выталкивая из туннелей стаи несущихся по магистралям аквабайкеров.

Покой. Все мыслимые оттенки огней постепенно тонут в Великом океане. И там, под водой, как зеркальное отражение города, продолжает светиться люменом нижний, затопленный уровень.

Я больше часа сижу на крыше. Полностью экипированный, хорошо мотивированный. Прогретый за солнечный день стеклобетон щедро делится тем, что мне нахрен не сдалось. Сюда не доносятся звуки. Царит тишина и ветер. А еще выше сияет отраженным светом пояс астероидов. Из-за оптического эффекта видна только светлая линия, пересекающая небосвод и уходящая за горизонт.

Именно там, на орбите и находится центр поддержки и сопровождения БИЧ. Модуль организации зонального координирования. Сокращенно МОЗК. Для нас, смертных, просто Мозг. Неподкупный, бескомпромиссный. «Разговаривающий» с нами чистым языков цифр. Знающий о каждом из нас больше нас самих. С момента разделения материнского чипа. Так что на вопрос «есть ли жизнь до рождения», на уроках отвечают согласием.

Конфиденциальность превыше всего. Девиз, уходящий корнями в допотопную эпоху. За последние сто лет Мозг прочно утвердил репутацию: даже убийцам, насильникам, растлителям, грабителям и хакерам всех мастей полагалась защита личных данных. Чтобы получить доступ Комиссии по правонарушениям приходилось запрашивать санкцию, прилагая к запросу неопровержимые доказательства виновности. Положительный исход зависел от расстановки цифр по неизвестным для нас показателям.

И тогда следовало наказание – привычный БИЧ в твоей голове принимал новый статус. «Домовой» – контролер, надзирающий, палач. Голос в твоей голове. Отныне все органы чувств, кроме тебя, принадлежали системе Контроля по Надзору. Смотрели твоими глазами. Слушали твоими ушами.

Нюхали твоим носом и трахались твоим членом.

Полный эффект присутствия. Если ты любитель одиночества – лучше сразу пулю в лоб.

В смысле, я хотел сказать – не нарушай закон.

Всё просто. И никаких тюрем. Разумеется, степень жесткости «Домового» зависела от приговора. Рассказывали, что количество рекомендаций в сутки могло доходить до ста. С какой ноги встать, куда именно направлять струю. С кем здороваться, а кого послать на хер. Сколько шагов делать в день и чем питаться. Что почитать или какую программу посмотреть.

За не следование «рекомендациям» – полагался болевой шок. Вообще без разницы – вломил ты какому-нибудь в табло или обоссал ободок унитаза.

Десять лет – максимум, который выдерживали человеческие виды. Необратимые последствия наступали раньше. Логично предположить высокий процент смертности среди осужденных, но власть предержащие не любят афишировать данные.

Разумеется, взлом баз локальных систем карался Законом сурово. От двух до пяти лет под контролем «Домового». Но это ничто по сравнению с тем, что полагалось за взлом базы индивидуального БИЧ – упаковка в «тяжелой» воде, гибернация тела при пограничной жизни мозга. Иными словами – висишь себе на глубине, кое-что осознаешь и готовишься встретить вечность.

Про вечность я, конечно, перегнул. До самой физической смерти. А может, и после – кто проверял? Не так давно в общий доступ слили ролик, где подсвеченные медузами, парят на глубине тысячи впечатанных в прозрачную «упаковку» тел.

Мое возможное будущее при неудачном стечении обстоятельств.

Потому что именно этим я и занимаюсь – проникновением в личную базу БИЧ.

В данном случае моя цель – наша неудачница по жизни Бернардина Эльд. Настолько плохая девочка, что даже мои много повидавшие глаза полезли на лоб. Хотя… Не начала ли она экспериментировать на себе? Может статься, что всё не так, как представляется.

А лучше.

Это пусть впечатлительный Нищеброд развлекает себя рассказами о голосе в моей голове, я уверен. Слова прозвучали. А вот кому и зачем понадобилось их скрывать – вопрос, который я планирую решить в ближайшее время. Как оказалось, схема проникновения в дом Бернардины требует времени на подготовку. Ждать не хотелось. Когда у меня возникает чувство жжения в одном месте, я предпочитаю опасные и непредсказуемые ходы.

В итоге, я решил оттолкнуться от соседнего дома. Ну, как я. Тему предложил Нишеброд, а я завелся. Тем более что жилой комплекс, на крыше которого я находился, населенный гражданами весьма преклонного возраста и защиту имел соответствующую. Почти допотопную. «Забить» несколько камер для Нищеброда не составило труда. И вот я – никем не замеченный торчу в ночи, ожидая сигнала. И, четно говоря, терпение мое основательно…

«Максик, ты как?» – раздался в визоре долгожданный голос.

«В нетерпении», – отозвался я.

Мои БИЧ-приблуды в режиме скрытого текста, позволяли мне контактировать, не раскрывая рта. Как с визором, так и с абонентом. Удовольствие – ниже среднего. Такая передача требовала предельной собранности и тренировки. И я не имею в виду голосовой имплант. В нем по-любому задействована речь, даже если ее почти не слышно. Главное слово здесь «почти». Некоторые хрипят, иные хрюкают. У меня была знакомая, которая постанывала в момент работы с визором. Пока она мне нравилась – меня это заводило.

Я не говорю. Я формирую мыслеобразы. Популярностью девайс не пользовался – мало у кого получалось. Как по мне – к лучшему.

«Авария на шестой магистральной. Всех ховербайкеров туда стянули. Только успокоились. Готовность тридцать секунд».

«Ясно».

Высотка, которую я собирался штурмовать, давно отправилась в объятия Морфея. Светилась ниже сорокового этажа – вполне приемлемое допущение. Окна, которые меня интересовали, погрузились в спячку. Дамочка не подавала признаков жизни последние два с половиной часа. Я поправил наплечную кобуру с игломётом, закрепил поясом реактивный ранец. Спуститься пятью этажами ниже для меня не составит труда. А вот для того, чтобы подняться – без баллона не обойтись.

«Двадцать».

Я перегнулся через ограждение, вскинул стрелу импульсной абордажной кошки и прицелился в крышу соседнего здания чуть левее окна, где по плану предполагалась спальня.

«Десять. Готов?»

«Всегда».

«Пошел».

Тихо щелкнул спусковой крючок. Стрела отправилась в полет, в секунду размотав трос и преодолев тридцатиметровое расстояние. Кошка раскрылась. Я опустил стрелу за ограждение, разблокировав скрытую часть крюка. В тот же миг у меня на экране зажегся зеленым максимальный эффект импульсной сцепки.

Нищеброд молчал, значит, всё шло по плану. Я активировал прибор ночного видения, перекинул трос, идущий от моего пояса через основной, закрепил карабин. Перехватил магнитной перчаткой страховочную петлю и в тот же миг влетел в темную бездну.

И сразу – абсолютное, невыразимое словами чувство свободы. Ветер, на скорости бьющий в лицо, восторг, всплеск адреналина. Внизу, в сотне метров подо мной в тумане искрят проблесковые маячки набережных – сливаются в сплошные линии. Тонкий, эластичный костюм с электродами и проводящим слоем, обтягивает меня как вторая кожа. И делает практически невидимым. На визоре рассчитывается метраж до цели. Я успеваю несколько раз вздохнуть, прежде чем меня встречает соседняя крыша. У самого края я притормаживаю. Цепляюсь за основание крюка, подтягиваюсь и одним махом перелетаю через ограждение.

Чувствуешь, Бернардина? Мы стали ближе. Я иду к тебе, детка.

Я вставил карабин в специальный паз у основания крюка и, перегнувшись, нырнул вниз. Два этажа – ни о чем. Пару раз оттолкнувшись от стены, я зафиксировал блок и завис возле приоткрытого окна, ведущего на лоджию. Вынув из гнезда на поясе универсальную отмычку, я вставил жало в щель верхней задвижки и плавно сдвинул вниз. Створка окна открылась беззвучно. Еще рывок – и я квартире. Осталось открепить карабин и заняться поиском дамочки. Что я сделал.

Раз, два, три, четыре…

Бернардина?

Проект дизайна двухъярусной квартиры заказывали недавно. В базе фирмы, которая устраивала ремонт, сохранилась пять-дэ картинка. Я почувствовал себя как дома. Второй этаж, на котором я находился, встретил меня тишиной и приторным запахом ванили. Подсвеченной люменом зеленью пальм, расставленными в хаотическом порядке креслами и разнообразием пуфов. Такое впечатление, что хозяйке лень было ходить и поэтому сиденье ждало ее там, где отказывали ноги. Стены закрывали психоделические полотна, напоминавшие испражнения великана. Если засунуть ему в задницу краски и заставить маленько поднапрячься – самое оно и получится. Насколько я знал, из живности имелась только голографическая лабуда в виде насекомых. Да и то – этажом ниже. Уж конечно, бабочки. Хотя, у Морфа, например, по квартире ползали неоновые тараканы. Он говорил, что они его успокаивают.

Сняв с предохранителя игломёт, я двинулся по коридору направо, где предполагалась спальня. Осторожность не помешает – на тот случай, если дамочка любила бродить по ночам в темноте. А стоит представить, что она бизнес-тему воплотила в собственном теле, то не удивлюсь – если она в туалет поползет.

Так что, под ноги я тоже смотрел.

Слабое похрапывание – с каждым шагом всё сильнее – привело меня туда, куда нужно. Плохая девочка Бернардина морской звездой возлежала на кровати таких размеров, что вполне подходила для ведения военных действий местного масштаба. Черные волосы, раскиданные по подушке, и вовсе добавляли ей сходство с кляксой, в центре которого плавало усталое, недовольное жизнью лицо.

Не тратя время напрасно, я обошел кровать с другой стороны, опустился на колени, привалился спиной к стене и приготовился «работать». Во время спарринга, Бернардина будет витать во снах. Проснется ли она, когда я ее отпущу – неизвестно. Но я планировал решать проблемы по мере их возникновения.

Нет на свете легких путей по добыче больших денег. Мне не дано знать, почему необходим близкий контакт. Такая несправедливость – насколько было бы приятнее работать, не выходя из кабинета. Себе я объяснил подобное давно и очень просто.

Хрен знает.

Максимум, на котором я «чувствовал» клиента – метра два. На таком расстоянии мне удавалось «договориться». Стоило отойти на полшага, и связь терялась. В том пространственно-временном континууме, где в малую единицу времени обрабатывались йоттабайты информации, расстояние могло играть относительную роль. И на самом деле условные полтора метра разделяли две галактики, находящиеся по обе стороны от центра вселенной.

Если вы подумали, что речь идет об обычном взломе личного архива – то это не ко мне. Мне приходится работать с глубинными загрузками, с квинтэссенцией личности. Иными словами – проникаю туда, куда вхож только Мозг. Я не знаю, существуют ли дельцы моего уровня. Если нет – то да.

Я Бог.

В секунду я отрешился от происходящего и переключился на внутреннее зрение. Легко нашел БИЧ Бернардины. Ее система защиты не успела отработать схему «свой-чужой».

Потому что не существовало чужих. В данный момент мы были единым целым. И у нас всё стало общим. Какие могут быть тайны от самой себя? Я мог бы часами ковыряться в архивах, выискивая грязные секреты плохой девочки – копируя, блокируя, удаляя. На подобное у меня не хватало ни времени, ни желания. Да и умельцев для такого рода вмешательств имелось в избытке. Работа оплачивалась соответственно.

И наказывалась тоже.

Я ничего не удалял. Всякого рода вмешательство оставляло шлейф. Чем выше уровень дельца, тем тоньше след. Когда он будет замечен – вопрос времени. Вполне возможно, что никогда.

Или сразу.

Я ничего не удалял. Я превращал реальные воспоминания в сны. Никаких «белых» пятен, никаких шлейфов и следов. Всё оставалось на своих местах. Сколько по времени человек может помнить сон? Чаще всего он забывается на следующий день. А если сон был месяц назад? А год?

Почти реальный, красочный, но… Сон.

И, как следствие, БИЧ впадал в прострацию. Все, привязанные к событию архивы, пропадали из реальности. Другое дело, если часть из них уже уплыли в общий доступ. Я брался за дело, если речь шла еще об одном носителе. Мой максимум – два. Если выяснялось, что архив – достояние общественности – дело безнадежное. Я оставлял себе задаток и посылал заказчика к черту. За обман.

Если знать конкретную дату, которую следовало подкорректировать – для меня работа на две минуты. Я могу отработать клиента, сидя в соседней кабинке на унитазе.

Если речь шла о временном промежутке более полугода – выискивать информацию приходилось по маячкам: большей частью по имени, примерной дате или известному месту.

В последнем случае следовало запастись терпением. Поиск мог затянуться.

Полулежа у кровати Бернардины, я имел все основания полагать, что архив не имел значительного временного разрыва. Максимум – месяц. И мой позывной «Лариосик» всплывет в ее голове. Где бы и когда она его ни услышала. Или увидела – если подумать о досье с присвоенным мне псевдонимом.

…Через два часа, больной от злости, я отключился от стороннего БИЧ.

Поиск по маячку не дал результатов. Более того, в воспоминании о вчерашнем дне отсутствовала искомая фраза. Фрегат тебе в порт, Бернардина, но ты действительно поинтересовалась, часто ли я бываю в тренажерке! Я вошел в раж, и шальной акулой барражировал чужую жизнь день за днем. Более двух месяцев повторяющихся как по шаблону дней.

Я мог бы написать о Бернардине книгу – и, наверное, она имела бы успех, учитывая пикантные подробности.

Или я мог бы превратить всю ее жизнь в сон.

Или…

Самые жесткие действия не помогли бы мне разобраться: каким ветром занесло в ее голову мой рабочий псевдоним?

Тот самый, который я не оставлял в памяти клиентов.

На автомате я поднялся, вернулся на лоджию. Делом нескольких минут оказалось забраться на крышу. Больше времени отняло переключение паза окна в прежнюю позицию. Врубая баллон с газом, мчась на скорости к спасительной вершине, я исходил на дерьмо. Ни разгадок, ни вариантов решения вопроса моя голова придумать не могла.

Оставался единственный ответ на четко поставленный вопрос.

Но он мне не нравился.

Я отключил импульсную стяжку в стрелке штурмовой кошки и трос, с незначительной отдачей, молниеносно втянулся в исходник. Потом утопил конус в гнездо и свернул крылья крюков. Еще пара минут ушла на то, чтобы переодеться, накинуть на голову капюшон толстовки и стартануть ближе к шахте лифта.

«Прям не торопишься. Чего так? Всего немного до рассвета не успел. Как раз бы тебя и приняли, и суетиться мне бы не пришлось, – услышал я голос Нищеброда. – Как успехи?»

«Пошел нах».

«Так я и думал», – подтвердил напарник.

И мне послышалось удовлетворение в его голосе.

ГЛАВА 4. ГЕРТРУДА

– Я злюсь? С чего ты взяла? Я вообще очень доброжелательный человек. Иногда, правда, люди неправильно меня понимают.

– Трудно не понять, если ты на каждом углу жалуешься, как она тебя бесит.

– А тебя нет? Она всех бесит. Ходит так, как будто под ногами дерьмо, и она боится в него наступить. И смотрит так же. Бывает, вылупится на тебя и молчит…

– Лиз, угомонись. Ну, правда. Чего ты завелась? Они ничего такого тебе не сказала.

– Ты так думаешь? Ты, правда, так думаешь? Да она откровенно издевается надо мной! Подходит к нам с Шерри и с такой ухмылочкой говорит: «Простите, что прерываю вашу интеллектуальную беседу»… А Шерри в это время жалуется, что ей надеть нечего и приходится, в прямом смысле, ходить с голой жопой…

– Это шутка, Лиз!

– Это издевательство! Типа, она вся такая воспитанная леди, и слов таких не знает. И вместе с нами ей находиться западло! Зароется в своих бабочках и забывает, как с нормальными людьми разговаривать! Вот пусть там и сидит! И к нам не выходит!

Нетрудно догадаться, что тема обсуждения касалась меня. Я стояла за матовой пластикой дверей, отделяющей рекреационную комнату от коридора. Слушала, как срывается на визг моя коллега – хрупкая блондинка с настолько затянутой корсетом талией, что там не оставалось места для внутренних органов. Она всегда одевалась так, словно сегодня ее последнее появление в офисе. Шпильки, короткая юбка, с чуть заметной линией чулок, блузка на разрыв в области груди и неизменный корсет. Так что, если завтра с ней что-нибудь случится, у нас не будут выбора запомнить ее другой.

Наверное, я – в своем вечном стиле-милитари, в босоножках на жесткой танкетке, в просторном платье цвета хаки до середины бедра и накладными карманами, виделась ей монстром, при взгляде на который у нее должны лопнуть глаза. За стиль в одежде, за умение не идти на поводу у стадного чувства или за факт существования в одном месте с ней – Лиз меня не любила.

Я не хотела втягиваться в очередную разборку, а выхода у меня не осталось. Единственный коридор, соединяющий холл и комнаты общественного пользования проходил там, где я стояла. Выбор не велик: вернуться в туалет и просидеть там еще с полчаса, или выйти из укрытия под окончательный приговор «ага, ты еще и подслушиваешь!»

Рабочее время закончилось, я планировала в сто первый раз прогуляться в Блошку (он же Блошиный квартал). Заглянуть в кафе «У шкипера», где меня воспринимали как часть интерьера. У выхода из бизнес-центра, на набережной стояла Тильда. Она иногда сопровождала меня в походах, когда не мог Перси. Сегодня случился именно такой день. Я не хотела заставлять единственную подругу ждать, поэтому выбор напрашивался очевидный.

Я, совсем уж было собралась обнародовать свое появление, как вдруг раздался мелодичный женский голос.

– Лиз, децибелы понизь, пожалуйста. Тебя слышно на улице.

У меня появилась надежда – голос Тильды трудно не узнать. Он всегда действовал на меня как медитативная музыка – всё дело в обертонах, которые исторгал каждый, созданный ее горлом звук.

– Ты ж вроде уже ушла, – с выдохом выпустила пар Лиз.

– Ушла. Но ты так кричала, что я решила – у нас что-то случилось.

– Слушай, Тильда, если ты позволишь – мы бы без тебя как-нибудь разобрались.

– Мы? Джинни тоже в теме?

– Не-не, это без меня. Девочки, мне пора. Лиз, Тильда – до встречи.

Послышался звук удаляющихся шагов, и скрипнула входная дверь.

– Какого черта, Тильда? Подружку свою защищаешь?

– Ты, правда, хочешь поговорить на эту тему?

Тильда лишь слегка понизила голос, а у меня дрогнули поджилки. И, как выяснилось, не только у меня.

Возникла пауза. Я словно воочию представила, как Лиз буравит свирепым взглядом мою подругу. Которой, по большому счету, дело было до настроения коллеги как до второго потопа.

– Ладно, мне тоже пора. Радости вам и душевного тепла, – «задушевно» попрощалась Лиз.

И в этом тоже была вся она: свои пожелания она выдавала с таким видом, что, если отключить звук, создавалось полное впечатление того, что она проклинает тебя в седьмом поколении.

– Давно прячешься? – поинтересовалась Тильда, когда шаги возмущенной блондинки затихли.

– Я не прячусь, – сказала я, появляясь в холле. – Не хотела расстраивать ее еще больше: в офисе она так орала, что чуть не потеряла сознание.

– Ей нужно поменьше стягивать легкие этой штукой.

– Боже, Тильда, откуда ты знаешь?

Высокая, подчеркнуто стройная в обтягивающих синих слаксах и клетчатой рубахе в тон – девушка улыбалась. В черных кругах очков искрами вспыхивали огни неоновых реклам, падающих сквозь окна с улицы.

Мне часто представлялось, какого цвета у нее могли быть глаза. Наверное, синего, как большинство вещей, которые она носит. Такой консонанс с художественным беспорядком ее рыжих волос, рассыпанных по плечам.

У Тильды нет глаз. И никогда не было. Ее веки срослись так плотно, так неоставляюще надежду на то, что когда-нибудь распахнутся, открыв миру небесную синь. Тильда – слепыш в пятом поколении, родилась и выросла в Слепом квартале.

И моя подруга.

– А на тебе… Зеленое, – сказала она. – Да, давно хотела тебе сказать: твоя голова горит белым огнем.

– Это волосы.

– Не думаю.

Мы смеемся. Прозвучали те самые слова, логин и пароль, открывающие доступ в хорошее настроение. В теплый вечер, дружескую болтовню ни о чем за бокалом вина и поеданием крабового мяса. Хотя лично я предпочитаю королевские креветки в торжественном окружении свиты из десятка – другого пиал, заполненных соусами.

Тильда знает, насколько я не люблю монорельсы, поэтому на стоянке у набережной мы берем такси – шустрый катер городской службы, с эмблемой дельфина на боку. Символично, учитывая то, что говорят о слепышах: якобы, они умеют общаться при помощи ультразвука.

Наш рулевой, парень лет восемнадцати, весь в веснушках. Настолько, что я не понимаю – это рыжие пятна на белом, или белые на рыжем. Я опускаю крышу, и он предупреждает меня, что до меня могут долететь брызги. Я киваю и пересаживаюсь ближе к левому борту – люблю чувствовать соленую влагу залива Тишины.

Парень лихо выкручивает штурвал, и мы сразу попадаем в левый ряд, ныряем в бетонное горло скоростного туннеля, чтобы через пять минут выскочить в открытую всем ветрам акваторию. Сотни небоскребов создают призрачную береговую линию. Иллюзию того, чего в действительности не существует. Прямо по курсу, в центре залива громоздится уродливая туша Атриума правосудия. Опираясь на многочисленные сваи, чудовищный краб занимает так много пространства, что нам приходится огибать его справа.

Я отворачиваюсь. Я не люблю на него смотреть.

Говорят, в состав железобетонных стен входят нано-аккамуляторы солнечного света. Все называют их стеклом. Вечером стены отдают накопленный за день свет, создавая едва уловимый абрис всех конструкций. Атриум – не исключение.

Мы врываемся в широкое устье Западного канала. Высотки остаются за спиной. Допотопные дома с выходными террасами, увитыми зеленью, становятся ниже. Старинные мосты с выдвинутыми над водой беседками подмигивают нам разноцветными огнями. Между зданиями на свободу вырывается солнце. Астероидный пояс едва заметен. Мы летим между волнорезами навстречу закату.

Отвратительно яркий свет пятнает мою левую руку, выделяя шрам на коже. Слепок чужой жизни.

Куда потерялась моя собственная? Что я такого успела натворить, в чем провинилась? Или всё, что мне осталось – служить эхом неизвестной мне судьбы. Кометой повторять пройденный кем-то путь. Сжигать себя в горниле чужих страстей. Видеть в зеркале тело, меняющееся не по моему желанию.

Кто лишил меня того единственного, что каждому положено по факту рождения – права распоряжаться своей жизнью?! Прошу! Уберите вечное ожидание ножа, летящего в спину! Высшие силы, отдайте мне меня!!

Мою дрожащую руку накрывают тонкие пальцы Тильды, и я прихожу в себя. Она чувствует мое настроение – как все слепыши. Ее полное имя – Матильда. Мы не торопимся называть полные имена. Часто даже близкие друзья не в курсе, не говоря уж о работодателях. Все личные данные зашифрованы. Таково наследие прошлых времен, когда многоэтапная идентификация БИЧ включала имя и несколько фамилий. Непростой процесс давно канул в лето, но привычка хранить от всех полное имя осталась.

Мы с Тильдой стали ближе в тот роковой вечер – один из многих для меня. В офисе, в конце рабочего дня меня накрыло очередной волной. Мне тогда показалось, что моя голова отрывается от тела. И хоть часто повторяла: уж лучше сразу, чем жить вот так, в постоянном ожидании смерти – в ту минуту я готовилась бороться до конца. Я не могла кричать – болезненной судорогой свело горло. Кусала до крови губы в мучительной попытке вызвать медбригаду.

Моя будущая подруга догадалась сама. Она вызвала медиков, поддерживала меня, навещала в палате. И никогда не задавала мне вопросов. Ей и не нужно – я понимаю ее с полуслова.

– Герти.

Слышу я мелодичный голос Тильды и вываливаюсь в настоящее. В пахнущий солью закат, который закрывают многочисленные мачты, дымовые трубы, радиолокационные антенны и палубные надстройки Блошиного квартала. Растянутое на многие километры, спаянное в единый пласт, давно лишенный бортов – кладбище сотен кораблей. Парусные, гребные, паровые, газотурбинные. Бригантины, яхты, лайнеры, эсминцы, линкоры… И так бесконечно далее. Я не отношу себя к знатокам и перечисляю их потому, что мне нравятся названия. Блошку продолжают по привычке называть кварталом, в то время как она давно уже сопоставима размерами с небольшим городом.

Опасным городом, живущим по своим собственным законам.

Я не рискнула бы забираться в дебри, поэтому выбирая место для фантастической встречи, остановилась недалеко от причальных столбов. Питейное заведение с хорошей кухней под названием «У шкипера» представляло собой несколько спаянных пиратских фрегатов давно ушедшего века. Вполне уютное – если принимать во внимание собственное озерцо у выхода с палубы. Приятно было бы посидеть у самой воды, но Тильда занимает место у входа. Наше обычное место. Сидя на котором, я льщу себя надеждой, что мое чуткое сердце ёкнет, стоит появиться эМэЛ.

– Наш последний поход сюда, – говорю я, не отрывая глаз от деревянной обшивки. Такая редкость в наши дни – смотрела бы и смотрела. И еще гладила.

– Ты…

– Нет, я никуда не денусь. Завязываем с этим заведением. Будем ужинать в другом. Ты согласна?

– Ни одно заведение не способно заинтересовать меня больше тебя.

– И меня. Я присмотрела неплохой ресторанчик на минус первом уровне. Рыбки и всё такое за окном. Давно пора сменить обстановку.

Именно. Я обдумывала непростое решение последние два месяца. Пришло время расстаться с тупой надеждой на счастливый конец. Смириться с тем, что мучитель меня не слышит. Закрыть глаза, вдохнуть полной грудью и приготовиться встретить финал – в котором сумасшедший придурок, наконец, засунет свою больную голову туда, откуда ее будет не достать.

– Я только рада буду, – Тильда улыбается, «глядя» на меня поверх очков.

Для тех, кто не имел опыта общения со слепышами – зрелище не для слабонервных. Я давно привыкла. И теперь за тонкой кожей я чувствую взгляд. Ясный, как душа Тильды.

Очки – ее фирменный конек. У нее десятки моделей. Как-то я спросила, зачем? «А зачем вы носите браслеты, кольца, серьги – аксессуары, – ответила подруга, – так красиво».

Я не знаю, как она «видит» и что позволяет ей так уверенно ориентироваться в пространстве. И – по большому счету – мне всё равно.

У нашего столика появляется официант – лихой парнишка с закрученными на пиратский манер усами. Двух кивков ему достаточно, чтобы с немым «как всегда» отскочить от нас подальше.

– Кей! – Ловлю я его на излете. – Из напитков – текилу. Мне.

– И мне, – без паузы подхватывает Тильда.

Я не пью крепкий алкоголь, но сегодня мне видится достойный повод для того, чтобы нарушить традицию.

– Ты и текила. Ничего себе, – качает головой Тильда.

– Последний вечер здесь. Стоит отметить.

– Согласна. Перси…

– В отъезде. Будет только на следующей неделе. У него серьезный заказ в Нэнсе. Хотят расширить сеть эргономичных такси. Я, вроде, говорила, чем он занимается.

– Говорила. Ты уже обрадовала его этой новостью?

– О том, что ему не придется здесь больше бывать?

Тильда кивает.

– Нет.

– Тогда у вас планируется еще один праздник. Он всегда боялся за тебя.

– Боялся. Боится. Так и должно быть… Наверное.

– А ты боишься за него?

Я вздыхаю, и Тильда понимает ответ. Нет, я не боюсь за него, подруга. Мне абсолютно безразлично, чем он занимается в данное время. И вообще. Я никогда не задумывалась над тем, чтобы завести от него детей – каждый год я продлеваю коррекцию рождаемости. Даже в абсолютно светлом воображаемом будущем я не вижу нас вместе.

– Ты не любишь его, – подтверждает мои мысли Тильда.

– Не говори так.

– Ты хотела это услышать.

Я думаю.

– Может, и так. Знаешь, он всегда был рядом. С первого моего появления в классе. Дернул меня за волосы – тогда длинные. И сказал: фу-ты, я думал ненастоящие. С тех пор мы вместе. Он – мой первый и единственный.

– Ты говорила.

– Говорила. Много раз.

– Нет, всего семнадцать…

Под наш смех на столе появляется горячее – крабовое мясо перед Тильдой и креветки передо мной. В центре стола слабо отсвечивает неоном графин с текилой.

– Надеюсь, я не буду светиться по ночам, – ворчу я, придвигая к себе рюмку, заполненную синими огнями.

– Как знать. На твоем месте, я не стала бы включать в туалете свет ближайшие пару дней. Сплошная экономия.

Я хихикаю. Солидарно с Тильдой я вливаю в себя жгучий неон. Морщусь, и толкаю в рот сочный ломоть лимона. И едва не поперхнувшись, кошусь на визор. Внизу мигает экран вызова. Перси. Вовремя. Словно для него нереально пережить тусовку, на которой отсутствует его персона.

– Принять вызов, личный доступ, – командую я.

Передо мной разворачивается обеспокоенное (по жизни) лицо Перси. Светлые волосы мокрые, словно он только что вышел из душа. Пожалуй, так и есть.

– Как ты? – волнуется он.

Что я должна ответить? Честно сказать, что последний раз в порядке я была четыре года назад, а с тех пор мое обычное состояние – подвешенное на тонкой нити? Готовое в любой момент рухнуть, скатиться под откос депрессии, из которой живой не выбраться? Тогда да. По сравнению с этим я…

– В порядке.

– Ты с Тильдой?

– Ты же знаешь. Да.

– Ну, откуда мне знать. Может, она не смогла. А с тебя сталось бы пойти туда и одной.

Может, солнце взорвалось или рухнул небосвод. Или Великий океан вышел из берегов и смыл Гэтвест приливной волной.

– Она никогда меня не подводила.

– Знаю. Но я волнуюсь. Всё случается.

О, да. Случается – разговор ни о чем. Если бы я сидела здесь одна – наш разговор мне уверенности бы не добавил. А твое беспокойство не решило бы проблему.

…Я несносна в своей голове. Я знаю. Что делать, Перси. Потерпи меня еще немного.

– Ладно, Перси. Поговорим завтра.

– Я наберу тебя позже.

Я киваю и отключаюсь. Надо напомнить себе не отвечать на вызов. Меня бесят разговоры, в которых мне приходится врать. Особенно для того, чтобы успокоить его. А меня? Кто успокоит меня?

– Ты последний заказ закончила? – спрашивает Тильда и отправляет в рот кусок запеченного мяса с чугунной сковородки.

– Да, – я макаю креветку в красный соус и подношу к губам. – Знаешь, я не люблю работать со свадебными заказами. Бабочки сгорают. Мне их жалко. Давно пора поломать традиции. Ведь оплачены – вот и отпускали бы их на свободу! Пусть себе летают по городу.

– Если бы всё зависело от меня…

– Представляю.

– Да. Весь город был бы подсвечен бабочками.

– Красиво.

Может, такое зрелище хотя бы на время отвлекло бы эМэЛ от поиска приключений на свою задницу?

– Может, и наша Лиз стала бы помягче. Не такой… впечатлительной.

– Лиз – из тех людей, которые хотят, чтобы их все любили. А ты ее не любишь. Это ее злит.

– За что мне ее любить?

– Не думаю, что Лиз задает себе такой сложный вопрос. А тебе самого факта ее существования для любви недостаточно?

Я хмыкаю.

– А вот на взгляд Лиз – более чем. Ты, Герти, на ее счет можешь не беспокоиться: при такой постоянной нехватки кислорода из-за этих штук, что на ней, она долго не протянет. И не в смысле в офисе. Вообще.

– Ты – плохая девочка.

– Бесспорно.

Мы смеемся. Текила отлично справляется. Постепенно задвигает в сторону проблемы и опускает рычажок до состояния принятия реальности.

– Помнишь, как мы познакомились? – спрашиваю я. – Мы сидели в холле, ждали собеседования, и ты спросила: девушка, вы не знаете, исправно ли здесь работает пожарная сигнализация?

– А ты испугалась и спросила: а что? Что-то горит?

– Да, ответила ты. Твоя голова!

– Еще бы не помнить. Я вспоминаю об этом каждый день.

– Правда? А я иногда устраиваю себе разгрузочные дни.

Мы веселимся, как школьницы на последнем ряду. Увлекательное занятие завораживает. Настолько, что мелькает мысль: а не спиться ли мне? Алкоголичке всё нипочем, да и боль они чувствуют по-другому…

И в тот же момент, словно романтики не хватало для антуража – раздается гитарный перебор. На небольшом возвышении, слева от стойки бара, появляется Джи. Местный вокал. Без гитары я его не видела, и иногда мне кажется, что раздельно они не существуют.

– Я не смогу остаться без тебя.

Ты в снах моих – твое лицо и тело.

Под белым небосводом сентября

Молчишь. Молчи, ты этого хотела.

У Джи приятный голос. Я могла бы слушать его бесконечно, если бы мне нравились песни про любовь. Обычно в позднее время мы покидаем заведение. Хоть «У шкипера» и в самом начале Блошки, каждым уходящим часом она готовится подтвердить плохую репутацию. Но сегодня мой прощальный вечер и я опускаю планку.

Ресторан заполнен. В основном, парочками. Они сидят за столиками, между перекрытиями, когда-то служившими опорой для верхней палубы. Только в дальнем углу засела чисто мужская компания и до меня долетают отдельные, самые экспрессивные возгласы. Текстуру дерева подчеркивают стилизованные под старину лампы. Теплый свет заполняет пространство, окрашивает лица посетителей в приятные глазу тона. Некоторые танцуют. Я вижу, как молодой человек в страстном порыве прижимает к себе девушку в коротком, прямого покроя платье. Рядом кружится еще одна пара – у женщины воздушный шлейф, расшитый бабочками.

– У счастья пауза. И небо на краю.

Шагнуть за край, решиться верить в чудо?

А там, за краем, я тебя найду?

Ведь ты меня искать не будешь…

До меня доходит текст, идущий в унисон к моим мыслям, и я опять возвращаюсь к началу. Сволочь, какая ж ты дикая сволочь, Макс! Не убивай меня, слышишь?

Убивай себя!..

– Герти. Еще? – Голос Тильды снова открывает для меня действительность.

– Пожалуй, мне достаточно. Скажи, Тильда, ты веришь в любовь?

– Поясни смысл, подруга.

– Настоящую. Глубокую. Чтобы вместе и навсегда.

– Еще больше вопросов.

– Когда думаешь о нем все время, и он о тебе. Когда хочется быть с ним постоянно, трогать его. Целовать.

– Ты говоришь о сексе?

– Только как одной из составляющих!

– По-твоему, так и получается.

– Хорошо, а, по-твоему, как должно получаться?

– Наоборот. Когда без него не хочется жить. Да и не можется.

– Ммм. А такое бывает?

– Я не пробовала. У тебя не спрашиваю.

– Не спрашивай… Говорят, ваши мужчины хорошие любовники.

– Ага. И говорят так женщины ваших видов. Сотнями слетаются в Слепые кварталы. Ты же знаешь, у нас там нет света, полная темнота. И да – нашим мужчинам не важно, как выглядит женщина. Они – как и я – видят по-иному.

– Может, мне тоже туда сходить? – усмехаюсь я. И про себя добавляю «напоследок».

– Интересная тема. Думаешь, Перси одобрит?

Я хмыкаю снова. Стану я спрашивать Перси! Подумаешь, на крайний случай, останусь наедине со своей бедой и без единственного, удерживающего меня на плаву человека. Уж гнобить себя – так до последних соплей.

Ресторан взрывается гитарными переливами, на сцену выходят все, кому выпитое не дает спокойно сидеть на месте. Всё поет, танцует, мечется в огнях. Пожалуй, пора просить счет.

И вдруг.

Мираж. Откуда он взялся? В пустом круге света проявляется мужчина. Между правым бортом и стойкой бара, чуть поодаль от танцующих пар. Почему мне кажется, что даже в толпе вокруг него образовался бы вакуум? Рост под два метра, широкоплечий. Короткая стрижка черных как ночь волос, крылья татуировки, спускающейся от левого уха в отворот рубашки. Застегнутая на предпоследнюю пуговицу, она обнажает грудь. Такой совершенной формы, что у меня темнеет в глазах. Он стоит, чуть расставив ноги, засунув руки с небрежно подвернутыми рукавами в синие брюки. От созерцания крепких, мускулистых ног я перехожу выше. Жесткое, угловатое лицо с чуть выступающим подбородком, хищно вырезанные ноздри и почти брезгливо поднятые углы рта. Крупного с резко очерченными губами. Он поворачивает голову и его глаза методично обстреливают зал.

У меня сбивается дыхание. Неужели? Я боюсь верить. Именно так в моем представлении он и должен выглядеть. Профессиональный знаток переломов и любитель гематом.

– Герти? – Как сквозь туман доносится до меня. – Это самец?

– Альфа самцее не бывает, – я с трудом прочищаю горло.

В тот же миг его взгляд останавливается на мне. И я получаю такой разряд ниже пояса, что мне выносит мозг. Я что-то должна сказать, как-то поступить? Подойти к нему? С чего начать?..

Боже! Куда подевались мои заготовки?!

– Герти, послушай, я не уверена. Мы с тобой много выпили… Но хочу предупредить…

Голос Герти отдаляется. Летит к дьяволу ресторан, скрываются во мраке люди. Вспыхивают огни светильников, освещая путь. Мужчина делает шаг.

Ко мне. Я точно знаю. Наш зрительный контакт вечен, как наша планета. В космосе, оторванном от действительности мы плаваем – два наших тела, разумными галактиками идущими на сближение.

– Герти!

Мужчина делает всего один текучий как замедленное время шаг и опускает одну руку на спинку моего стула, а другой опирается на стол. Я оказываюсь почти в его объятиях. Нас разделяют сантиметры – и видит праматерь, мне ничего на свете так не хочется, как их сократить! Вместо того чтобы отпрянуть, я двигаюсь к нему. Я касаюсь волосами его подбородка, чувствую запах, терпкий, мускусный с примесью чего-то смутно знакомого.

– Девочка, – его голос ласкает мой слух. Есть ли на свете что-нибудь приятнее, что-нибудь желаннее мощных, властных нот? – Потанцуем.

Не вопрос. Приказ.

Я слышу. И повинуюсь.

Размытый силуэт Тильды отрицательно качает головой. Я встаю – мягкая, безвольная, как тряпичная кукла. Мужчина не спешит отодвигаться – чуть подается в сторону, удерживая те самые, уже завоеванные им сантиметры. Я делаю шаг ему навстречу и на долю секунды теряю его из поля зрения. Мое тело пробивает дрожь, которую обрывает сильная рука, обнаруженная на талии. Горячая настолько, что меня бросает в пот.

Круг света выбивает из реальности наши тела. Меня медленно разворачивает и я нахожу центр вселенной. Его лицо. Его крепкую шею. Ямку между ключицами. Выемку, разделяющую грудную мышцу. Бесподобную кожу, по которой тянутся линии татуировки.

Блаженство – от которого меня отделяет один крохотный вздох. Я раскрываю губы – хочу его запах в себя. Только этот запах. Пусть заполнит меня. Мои легкие, живот. Пусть останется во мне. Я не хочу выдыхать.

И не дышу.

Его загорелое лицо выше уровня моих глаз.

Близко.

Невыносимо далеко. Я вижу испарину, выступившую над верхней губой. Мой рот пульсирует, наполняется слюной. Я хочу облизать его щеку, пройтись по линии скул, хочу кончиком языка обрисовывать линии его совершенных губ. Заряженный воздух пульсирует жарким туманом. Я готова рвануться вперед. Влепиться в него поцелуем, раздвинуть языком его податливые губы. Нырнуть. Туда, в глубину. Ощущать его вкус, пить влагу, которой полон его рот. Задыхаться от счастья, вбирая его в себя.

Горячо.

От его рук, что почти небрежно обнимают меня, я впадаю в чувственную кому. Я ощущаю каждый сантиметр его тела. Дыхание, опаляющее мою шею. Свою грудь, твердыми вершинами задевающую его кожу. Наши бедра трутся друг о друга. Моя нога зажата между его ног – каждое движение как фрикции. Медленное, страстное обещание небывалого наслаждения.

Меня обтекает невыносимый кокон желания. Пламенем сжигает грудь, раскаленным ветром проносится по спине, жгучим дыханием скользит по ягодицам. Я чувствую упоительно болезненный спазм в том месте, где я давно промокла. Я вся – обнаженная ткань, лишенная кожи. Дрожащая от легких касаний, от запаха, сводящего с ума.

Я задыхаюсь. Из меня рвется крик, последним усилием воли я держу его в горле: как? Как мы можем существовать отдельно? Мой бог, почему я не чувствую его внутри!

Здесь!

Сейчас!

Задрать платье, сорвать стринги, раздвинуть ноги и умолять. Умолять его взять меня! Тонуть, растворяясь в стонах, криках, в мощных толчках его идеального тела.

Мужчина молчит. Его объятия ненастойчивы – почти невесомы. Он словно дает мне время на размышление. На свободу выбора?

Между ним и…

Мы еще танцуем?

Где?

Мы?

Внезапно наши тела – сросшиеся в единое целое отбрасывает друг от друга на противоположные концы вселенной. Из меня вырывает стон – хрип. Я почти кричу, но кто-то закрывает мне рот рукой.

Из размытой тьмы вываливается белое лицо Тильды.

Я ничего не понимаю. Мой рот открыт, но я не могу дышать – не могу найти то, что только что заполняло меня. Я мотаю головой в поисках утраченного, из глаз брызжут слезы.

– Где, где? – беззвучно шепчу я.

– Я ее провожу.

Слышу я жизненно необходимый голос, но не могу подойти – что-то мешает мне, что-то крепко удерживает за плечи.

– Сходим без тебя, – и женский голос. Тильда? – Ты, правда, хочешь, чтобы она тут описалась?

– Идите. Я расплачусь.

– Пять минут. Ты слишком нетерпелив – мы хорошо поели, боюсь, она не только пописает…

– Я жду.

Я слышу рык, и меня переклинивает. Я начинаю биться в объятиях Тильды как рыбка на берегу. Не знаю, как у нее получается меня удержать. Я кружусь в непроницаемой пелене, без всякого представления о том, где нахожусь. Я перестаю понимать – я еще на ногах или меня несут?

В следующий миг в лицо мне плещет холодная вода. И снова. От неожиданности я не сопротивляюсь: меня нагибают и на мою голову обрушивается ледяной водопад.

– Что! Что! Что ты…

– Герти! Подруга! Приди в себя! Ну же, солнышко! Посмотри на меня!

Меня поднимают. Я начинаю дышать, и мой расфокусированный взгляд сосредотачивается, наконец, на круглых бликующих стеклах очков.

– Тильда…

– Праматерь, слава тебе! Смотри на меня, слышишь, смотри!

– Я смотрю. Что?..

– Это Акулье братство! Ты же слышала о них? Ты понимаешь, что происходит?

– Акулье? Это брат…

– Сейчас пройдет. Должно пройти! Ты сильная. Дыши! Глубже дыши! Еще!

Я дышу так глубоко, что меня начинает тошнить.

– Пей!

В поле моего зрения влетает пластиковая бутылка, и я послушно пью. Через не могу. Через не хочу.

Меня выворачивает в раковину. И мне становится легче.

– Тильда, Акулье братство – те люди, кто…

– Не люди. Ты же в курсе. Не должно было так сильно тебя накрыть! Но чертов брат очень силен… Я почти сразу вас разняла, и полминуты не прошло. И – дьявол! Тоже пьяная, не сразу и поняла! А потом как дошло…

– Боже. Тильда. Он вот так работает? Правда, что его тело вырабатывает афродизиак?

– Слава праматери, соображать хоть начала. Тут уже не афродизиак – чистый кантаридин. Я не знаю, как он выводится! Боже, я не знаю! Представляешь, какая у тебя сейчас интоксикация?

– Тильда… Но братья же, вроде, не трахают жертв. Они же их…

– Сначала секс. Как правило, до смерти. Питание потом.

– Ах, вот в каком порядке.

– Было бы проблематично наоборот.

Как две дурочки мы смотрим друг на друга. Сначала у меня вырывается истерический смешок, потом его подхватывает Тильда.

– Силен брат. Тебя так реально накрыло…

– Тильда. Что делать?

– Выбираться! Держи сумку. Двигай за мной. Здесь должен быть иллюминатор.

– Он и есть – вон, в углу.

– Сможешь открыть?

Я не отвечаю – кручу ручку вниз и дергаю раму на себя. У меня не хватает сил и за дело берется Тильда. Минута уходит на то, чтобы выбраться наружу – под бесподобно свежий бриз и ночное небо. Я подхватываю Тильду, помогаю ей подняться.

Вокруг прячутся в темноте деревянные столбы, резные арки переходов. Прямо перед нами в рябых пятнах серебра колышется озерцо открытой воды. Понятно. Мы попали во внутренний дворик. Осталось обогнуть палубу по правому борту, и мы выберемся у стоянки порта. А там и до выхода с Блошки рукой подать.

– За мной, Тильда, – голосом капитана пиратской шхуны командую я. – Я знаю, куда идти.

– Нет так быстро, малышка.

Звук его голоса меняет местами стороны света. Я спотыкаюсь на ходу и, отброшенная рукой Тильды, приземляюсь на задницу у борта.

– Оставь ее.

– Почему? Она моя. И останется здесь. Со мной.

Я раздваиваюсь. До меня долетает желанный запах. Слова мужчины вызывают страх, но в животе медленно сжимается томительный, соблазнительно жаркий спазм.

– Может, на помощь позвать? – протяжным стоном вырывается из меня.

– Тебе никто не поможет, сладенькая. Иди ко мне. Такая сла-аденькая.

От этого «сла-аденькая» я едва не кончаю. Странное дело, но адреналин лишь провоцирует взрыв экстрогена. Меня плющит до такой степени, что я не могу подняться, чтобы выполнить приказ. Тильда падает передо мной на колени.

– Как только я скажу, ныряй в воду – шанс уйти живой. Слышишь? – шепчет она мне в ухо.

– Оставь ее, слепышка. Она моя. Моя сладкая девочка, иди ко мне. Я дам тебе всё, что ты хочешь…

– Тильда, я не оставлю тебя. Я…

– Мне он ничего не сделает, слышишь? Я приказываю тебе! Гертруда!

Она первый раз называет мое полное имя. На секунду я даже прихожу в себя.

– Я приказываю тебе!! Давай!

И сразу происходит несколько событий. Поскольку я в них не участвую – так и не нахожу в себе сил послушаться Тильду, мне достается роль немого свидетеля. И я с ней вполне справляюсь – сижу у стены и ничего не делаю.

С белым как мел лицом, моя подруга поднимается во весь рост и срывает очки. Стоит безмолвие. И в тишине я вижу, как у мужчины искажается лицо. Он прижимает руки к голове. Под носом вспухает черная точка и начинает медленное движение вниз.

– Плохая девочка… Ты же не думаешь, что сможешь, – рычит он.

Тильда, не прерывая контакта, приседает и начинает шарить руками. Нащупывает мою ногу и тянет. Один мощный рывок – и меня ждет холодная ванна.

– Я не…, – сопротивляюсь я.

– Слепая дура. Не хотел тебя трогать…

Пригнувшись, Акулий брат идет прямо на нас. Его широкая ухмылка обнажает острые зубы. Где-то на задворках меня проносится шальная мысль: вот удивится эМэЛ, когда его начнут жрать заживо.

– Герти!!

Тильда накрывает меня своим телом. Ее отчаянный крик взрывает воду. Нас отделяет от Акульего брата несколько шагов, когда из озера – в том месте, куда должна была упасть я – подлетает гибкое тело. Небесная лента вычленяет из темноты серебристую чешую, покрывающую женскую фигуру. Волосы изумрудным облаком вспыхивают в блеклом свете. Волна с шипением накрывает доски, пеной оседает у бортов. На секунду изящная фигурка словно зависает в воздухе, потом маленькие ножки беззвучно ступают на палубу.

Я вижу серебряный ураган, который проносится мимо (так мне кажется) Акульего брата. Он останавливается, словно натыкаясь лбом на невидимую преграду. Прямо у меня на глазах ткань на его брюках ползет в стороны, выпуская фонтан крови. Ее так много – она успевает вытечь за считанные секунды.

Акулий брат открывает рот, но из него не выходит ни звука. Он шагает вперед, и я снова вижу, как расходится кожа на его груди и животе. Оттуда, из темного нутра ползет серая лента. Некоторое время он держит ее руками, но она вываливается к его ногам. Туда же – в липкое кровавое месиво он опускается сначала на колени, потом падает лицом вниз.

Я слышу слабый смешок и поднимаю глаза. На возвышении, напоминающем стол, сидит русалка. Тонкое лицо в обрамлении фосфора волос, немыслимо огромные глаза, гибкая фигура, словно в платье затянутая в чешую. Изящная ножка качается, то ли отбивая ритм, то ли выражая удовольствие. Она улыбается – сначала невидимая нить дергает в сторону один угол рта, потом другой и машет мне рукой с длинными пальцами, увенчанными стальными пластинами.

– Привет, – тихо поет она.

– П-п-п, – отвечаю я.

***

Под моими пальцами бьется чужой пульс.

Тук-тук, тук-тук. Словно из крохотной дверцы, уменьшенной до микроскопических размеров, кто-то пытается выбраться наружу.

Я снова сорвалась. Каждый раз одно и то же. Я начинаю с задушевной беседы. Вернее, монолога. Трогая разные струны – любопытство, великодушие, мужественность, пытаюсь пробиться сквозь эфирное пространство, соединяющее две наши сущности. Такое бесконечно далекое для диалога. И немыслимо близкое, когда дело касается переломов.

Вкрадчивая просьба, мольба о встрече. Макс, дай нам шанс…

Хорошо, мне.

Пока – мне. Но… Не доводи меня до предела. Я не железная. Я сломаюсь.

Может, ты проживешь долгую жизнь, которую не представляешь без боли. Твое право. Я просто хочу быть в курсе. Чуть-чуть ближе к осознанию возможного развития событий.

Тогда я смогу жить. Промежутками, урывками – но это будет моя собственная жизнь!

Молю о встрече!! Найдись!!

…Даже во сне он говорит мне «нет».

В моем собственном, личном сне он говорит мне «нет»!

И меня снова подбрасывает, раздирает на части яростью непонимания. Крючит мои пальцы, вставляя в стальной зажим его горло. Неясный силуэт – я кричу в темноту. Срывая связки, я ругаюсь. Из меня льются злые слезы. Последняя попытка достучаться.

Пробить каменное сердце.

Выпросить жалость.

Простое понимание нашей взаимозависимости.

Там, где я чувствую себя богиней, всесильной – сжимающей его горло в тисках, готовой убить…

… Он снова отвечает мне «нет»!

– Отвали, – отмахивается от меня тьма.

Меня ломает. Я теряю тело. Падаю на колени, у его размытых ног.

– Я больше не приду, – из меня червями лезут слова. Я хочу загнать их назад в горло, но они падают, пробивая дыры в серой мгле.

– Хорошо, – радуется туман.

– Живи.

– Наконец-то.

– Недолго. Долго я не смогу.

– Бывает.

Воздух клубится рядом со мной. Я вижу неясное пятно там, где должно быть его лицо.

– Скажи хоть, где я могу тебя найти…

– Где, где… В северной звезде.

Я одна сижу. Наедине со своей болью.

Далекий смех растворяется в эфире, унося с собой мою последнюю надежду.

ГЛАВА 5. МАКСИМЭН

Куда двигаться? В какую сторону ползти? На каком подиуме отбить чечетку, чтобы получить подсказку? Чью задницу…

Ладно, с последним доводом повременим.

Нищеброд смотрел на меня больными от недосыпа глазами. Мне не нравилось то, что я там видел. Напарник верил в себя как в бога, считал свою систему прикрытия совершенной. Но он пошел у меня на поводу и перелопатил херову кучу байтов.

Следы не нашлись. Да и откуда им было взяться, если наша схема проходила систему двойной очистки – каждая из которой фильтровалась как планктон в зубах кита. Нищеброд проксировал шифрованный слоями трафик через немыслимое количество узлов. Стирал не только следы, оставлял после себя нетронутую первозданность цифрового эфира.

Я же, со своей стороны, превращал реальные воспоминания клиентов в нереальные, после отработки «стирал» любое упоминание о нашем контакте. Никто не мог меня идентифицировать, не говоря уж о записи «свидания» – Слепые кварталы подходили для такого рода встреч. Ставь БИЧ на ноль – и тебя встретят с распростертыми объятиями. Любые нарушения приводили к катастрофическим последствиям. Вплоть до аннуляции. Рискни начать фиксировать с любых носителей – и сможешь через недельку-другую выйти из стилизованных катакомб.

Полоумным придурком, пускающим слюни.

За восемь лет лишь однажды за меня взялись серьезно. Отчаянным парням из Блошки пришла в головы смертельно опасная идея прибрать мой бизнес к рукам. К делу подключили и слепыша. К разработке операции подошли дотошно: одно то, что меня попытались взять на живца, говорило само за себя.