книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Сергей Майдуков

Лютый беспредел

Глава 1. Ночь участкового

Старший участковый инспектор полиции майор Геннадий Ильич Карачай открыл глаза и поморгал, соображая, который час и долго ли он спал. За окном стояла ночь, глухая, темная, мрачная. Снег все никак не выпадал, и по ночам Неверск окунался во мрак, как в чернила. Если в начале осени уличные фонари горели через один, то в ноябре их вообще отключили для экономии. Свет исходил только от автомобильных фар, редких светящихся окон и вывесок, но вывески тоже включались далеко не все. Кризис, будь он неладен. Повторялись девяностые. Геннадий Ильич замечал все больше примет раздрая, безвластия и разрухи. И ведь перестройку никто не затевал. Оказалось достаточно череды карантинов и войн местного значения.

Кряхтя и покашливая, Геннадий Ильич сел на кушетке. Ее поставили в комнате дежурств, чтобы было где прикорнуть ночью, хотя, разумеется, это было строго воспрещено. Тем не менее все дежурные спали. Попробуй высиди двенадцать часов кряду, тараща глаза в монитор, книгу, телефон или просто в стену. За тридцать лет службы Геннадию Ильичу Карачаю удавалось это всего несколько раз, да и то во время авралов или семейных неурядиц.

Помещение, в котором он нес дежурство, было настолько привычным, что стен и обстановки как бы не существовало. Зато, если бы сюда вошел человек новый, со свежим взглядом, он сразу увидел бы множество деталей, давно ускользающих от внимания старожилов. Первое, что бросилось бы ему в глаза, это, пожалуй, схематическая карта Терешковского района города, вверенного заботам хозяина кабинета. Домики на ней были выпилены из пенопласта, зеленые насаждения обозначены соответствующей краской, а дороги неведомый умелец выложил лоскутами мелкого наждака, имитирующими цвет новехонького асфальта, который на самом деле в районе ни разу не менялся, а только латался, так что выглядел совершенно иначе.

Вторым по важности объектом в кабинете являлся несгораемый шкаф в человеческий рост, небесно-голубой, трехдверный, неподъемный. Боковые стенки его были обклеены календариками, расписаниями поездов, выцветшими мордашками киноактрис и прочей никому не нужной, устаревшей ерундой. Над шкафом выделялся прямоугольник более темных обоев, где когда-то был вывешен портрет то ли вождя пролетарской революции, то ли Феликса Эдмундовича Дзержинского, а может, и президента. Теперь каждый мог домысливать там лик кого угодно, на свое усмотрение.

Письменный стол был зажат в промежутке между несгораемым шкафом и подоконником, заставленным горшками с засохшими цветами, покрывшимися тиной стаканами, таким же позеленевшим графином, статуэтками, шахматными фигурками и всяким ненужным хламом. Чтобы сесть за стол, нужно было протиснуться между подоконником и шкафом. Человек, страдающий избыточным весом, вряд ли сумел бы это сделать.

Геннадий Ильич был жилист, сухопар, грудь имел обыкновение выпячивать, а зад – отставлять, на манер бойцовского пса, что как-то компенсировало невысокий рост и узковатые плечи. В общем, он производил впечатление сильного мужчины с характером, каковым и являлся.

Размявшись, он аккуратно сложил плед, завернул в него подушечку-думку и спрятал постельные принадлежности подальше от глаз начальства в нижний ящик письменного стола. Остальные выдвижные ящики, как полагается, были забиты бумагами. Сколько ни объявляй двадцать первый век компьютерным, но почти всю документацию полицейские по-прежнему вели от руки. Майор Карачай тратил на писанину примерно половину своего рабочего времени.

Если бы кто-то имел возможность заглянуть в его стол, то он бы не мог не заметить на внутренней стороне дверцы замусоленный плакатик с изображением двух главных героев бессмертного сериала «Место встречи изменить нельзя». Следующим открытием наблюдателя стало бы несомненное сходство майора Карачая с капитаном Жегловым: такая же выдвинутая вперед нижняя губа, римский нос, сурово сдвинутые брови, высокий лоб под каштановой челкой. Вошедший немедленно заподозрил бы, что хозяин кабинета знает об этом сходстве, и оказался бы прав, вот почему плакат был скрыт от посторонних глаз.

Закрыв стол, Геннадий Ильич широко зевнул, потянулся и посмотрел на электронные часы, зеленые циферки которых показывали половину четвертого утра. Это означало, что пошли новые сутки и день рождения формально наступил. Сегодня Геннадию Ильичу стукнет… уже стукнуло пятьдесят. Двадцатилетним пришел он в милицию и всю последующую жизнь провел на посту участкового своего микрорайона, являясь главным блюстителем закона для пяти тысяч жителей. Чуть что, все обращались к майору Карачаю: у того соседи шумят, у этих внук бабушку топором зарубил, там собаку отравили, здесь велосипед из подъезда сперли. Бытовуха? Рутина? Но как раз из таких происшествий соткана изнанка жизни.

Профессиональный опыт приучил Геннадия Ильича видеть мир именно с этой темной, неприглядной стороны. Он смотрел на людей как на потенциальных потерпевших или нарушителей закона. Угадывал в них запойных алкоголиков, воров, наркоманов, проституток, растлителей малолетних, дебоширов, злостных неплательщиков алиментов и прочую публику подобного рода. Одни уже отбыли свои сроки, другие готовились к ходкам. Геннадий Ильич видел всех их насквозь. И мало что мог сделать для очищения общества от всякого отребья.

Почти все рабочее время уходило не на искоренение преступности, а на прием заявлений, проверку лицензий, на обходы территории, рейды и опросы населения, навязанные сверху. Убили кого-то – участковый обязан присутствовать при осмотре места происшествия. Подрались соседи – он тут как тут, рискуя получить молотком по голове или заточкой в живот. Склоки, жалобы, потоки лжи и сплетен, неаппетитные запахи чужих квартир, стычки с хулиганами, когда ты один против кодлы, пустые угрозы и реальные попытки проломить голову кирпичом в темном переулке. Всякое случается в жизни участкового. Обязанностей куча, ответственности выше крыши, а прав с гулькин нос, раз-два и обчелся.

И здоровье одно. И жизнь. И семья, которую нужно еще умудриться сохранить после двадцати с лишним лет брака. Участковому никогда не хватает времени на близких. На себя – тоже. Где ему взяться, времени, когда в сутках всего двадцать четыре часа, а часы эти состоят из мимолетных, скоротечных минут, по шестьдесят в каждом? А ведь еще и поспать надо, и поесть, и побриться, и справить кучу разных человеческих надобностей, и просто поваляться на диване, черт подери… да, поваляться на диване, а кто имеет что-то против, тот пусть в свободное время бегает, скачет, пляшет и стоит на голове, раз уж приспичило.

Геннадий Ильич спортом не занимался, однако и просто побездельничать перед телевизором удавалось ему нечасто.

Опытный глаз всегда определит в сотруднике полиции участкового инспектора. У него волосы отросшие, обувь нечищеная, форма мятая, заношенная, потому что приводить себя в порядок самому некогда, а жена из вредности помогает редко. В руке участкового вечно болтается либо пухлая папка, либо битком-набитый портфель, потому что каждый свой шаг он обязан фиксировать на бумаге, а бумаги эти таскаются с собой. Рапорты, журналы, протоколы, отчеты, всего не перечислишь. И все же майор Карачай приноровился как-то и себя в порядке содержать, и дела не запускать. Можно сказать, что он любил свою работу. Другой-то у него никогда не было. Из армии сразу в милицию, вот и весь его жизненный путь. И звание выше майорского ему не светило. Хорошо еще, что на службе пока держали. Геннадий Ильич совершенно не представлял себе, чем займется и как будет зарабатывать, когда его выпрут в отставку.

Эти вопросы посещали его в последнее время все чаще и не давали покоя, как зубная боль. Еще пока не острая, приглушенная, ноющая, но сулящая немалые страдания. Полтинник – он и есть полтинник, а трудовой стаж у полицейских короток. Сегодня ты при каком-никаком звании, должности, льготах и зарплате, а завтра пенсионную карточку тебе в зубы и на дачу, реечки на парники набивать в растянутых штанах и майке. Закат жизни называется. Они бывают красивые, закаты. Только что потом бывает, каждому известно.

Геннадий Ильич машинально взглянул на черный прямоугольник окна и увидел там свое отражение. Он был совсем еще не седой, волосы имел густые, лицо его, размытое стеклом, выглядело почти молодым, несмотря на жесткие носогубные складки и вертикальные штрихи морщин между бровями. Под коричневым пиджаком светлела рубаха с распахнутым воротом и полосатый вязаный джемпер, поддетый для тепла: в здании до сих пор не топили, а обогревательных приборов сотрудникам полиции не полагалось.

Хотя майор смотрел на себя не без удовольствия и некоторой внутренней гордости, мол, вот я какой молодец, он пробурчал:

– Ну и рожа у тебя, Гена. Ох и рожа.

Подмигнув оторопевшему двойнику, он сел, включил компьютер и стал просматривать сводку криминальных происшествий в Терешковском районе, частью которого являлся его участок. По причине ледяного дождя ночка выдалась относительно спокойная. На подотчетной территории Геннадия Ильича вообще не приключилось ни одного преступления. Машины не угоняли, женщин в лифтах не насиловали, ларьки не грабили. Благодать! Всегда бы так.

Геннадий Ильич хотел было погонять цветные шарики на компьютерном экране, когда позвонил дежурный по району и велел ехать на рынок, там опять бандитская разборка приключилась, три пулевых ранения, одно смертельное.

Майор Карачай, вздыхая, натянул узковатый кожаный плащ и такую же черную кепку. Рядом на вешалке висел прозрачный дождевик с капюшоном, который купила ему жена, уверенная, что никакие плащи и зонтики от ливней не спасают. Дождевик вызывал неприятные ассоциации с презервативом, поэтому Геннадий Ильич его так и не надел ни разу. Сегодня его рука сама потянулась к полиэстеровой накидке. Хворать было нельзя, никак нельзя. Больничный лист мог напомнить начальству о возрасте старшего участкового инспектора Терешковского микрорайона, а это было лишним.

В задумчивости пошуршав полиэстером, он пробормотал: «Мы в полиции, а не в институте благородных девиц», – запер дверь участка, погрузился в свою видавшую виды «шкоду» и поехал на рынок.

Как уже неоднократно отмечалось, район, в котором он жил и работал, назывался Терешковским. Кто и почему назвал его именем первой советской женщины-космонавта, являлось тайной, покрытой мраком. Никаких космодромов и космических объектов в Неверске сроду не водилось. Когда-то на месте Терешковского микрорайона находился военный аэродром, но маленький, временный, просуществовавший недолго. Зато в этих местах часто и охотно расстреливали и хоронили убиенных во рвах, одинаковых, что при Сталине, что при Гитлере, что снова при Сталине. Ревнители исторической справедливости раскопали пару братских могил, сфотографировали черепа с костями, а на их месте возвели мемориалы: бетонный крест, опутанный настоящей колючей проволокой, и плиту из мраморной крошки с фамилиями опознанных жертв тоталитаризма. На большее их не хватило, большего никто от них и не требовал. Ныне живущим не было дела до забот прошлых поколений. Вскапывая свои незаконные огородики, они совершенно не задумывались, чьим прахом удобрена их землица, на чьих костях взращена их картошечка, свеколка и морковочка.

Огороды эти были постоянной головной болью майора Карачая, потому что самовольные захватчики земельных наделов препятствовали свободному хождению граждан, стремившихся в лесополосы и рощи, чтобы выгулять там своих четвероногих питомцев или оздоровиться посредством бега трусцой. Как только начиналась пора первых урожаев, огородники выставляли сторожевые посты, несшие дежурство в хлипких хибарках и преграждавшие тропы, дабы злоумышленники не надергали себе лука и редиски. На этой почве даже случались мордобои, а недавно один не в меру активный земледелец проломил голову мальчику, позарившемуся на его малину. Майору тогда здорово влетело. До самой осени пришлось ему бродить по полям, снося хибарки и разгоняя огородников. И все в одиночку, потому что помощника участковому не полагалось, а у патрульной службы своих забот хватало.

Геннадий Ильич вспомнил эту историю, потому что ехал к рынку по объездной дороге, пролегавшей мимо огородов. Теперь на них было темно и безлюдно, вокруг вскопанных клаптиков земли высились белесые заросли бурьяна, из которых отсвечивали глаза бродячих кошек и собак. Блочные девятиэтажки беспорядочно высились там и сям, и редкие светящиеся окошки наводили тоску и печаль, понятную только тем, кто рос и жил в подобных спальных районах, как бы они ни назывались и в каких бы сторонах света ни находились.

Миновав пустырь, Геннадий Ильич свернул на узкую дорогу, покрытую выбоинами и непросыхающими лужами. «Шкоду» подбрасывало и раскачивало, как утлое суденышко, попавшее в жестокий шторм. Дождь не прекращался, пришлось включить дворники, чтобы избавиться от мутных водяных потоков, стекающих по лобовому стеклу. С одной стороны тянулась бесконечно длинная многоэтажка, прозванная в народе Китайской стеной. По левую руку угадывался темно-зеленый забор рыночной площади из металлических листов, местами отогнутых, местами помятых и на всем протяжении обклеенных самодельными объявлениями. Входы и выходы рынка были обозначены мусорными баками, как всегда, набитыми доверху.

Геннадий Ильич свернул в один из таких проемов и увидел разноцветье фар, мигалок и сигнальных огней. Следственная бригада работала вовсю, прикрываясь зонтами и пакетами. По причине позднего времени зевак собралось мало – два никчемных бомжа с клетчатыми сумками, нетрезвый мужчина неопределенного возраста и какой-то совсем уж пьяный гражданин, не столько рассматривавший труп, сколько занятый сохранением собственного равновесия.

Геннадию Ильичу вдруг тоже захотелось напиться. Сильно. До скрежета зубовного. Обстановка располагала. Вкупе с жизненными обстоятельствами. «Напьюсь, – решил он. – День рождения как-никак. Который, как пел один мой тезка, только ра-аз в го-оду».

Мелодия песни про то, как бегут неуклюже пешеходы по лужам, вертелась в его голове, когда он приблизился к начальнику оперативно-следственной бригады, чтобы представиться и получить задание.

– Опроси, вон, свидетеля, – распорядился следователь. – Сторож Власенко. Он тут по найму сразу несколько точек охраняет. Лыка не вяжет, сука. И от него несет, как от пивной бочки.

Разумеется, возиться с пьяным свидетелем было выше его прокурорского достоинства. Пришлось подключаться Геннадию Ильичу. Он отвел Власенко к срезу наклонной крыши и подержал там под потоком сбегающей воды, пока сторож не сумел связно ответить на несколько дежурных вопросов. Только после этого Геннадий Ильич пустил его под саму крышу и развернул бланк протокола на папке. Бумага моментально расползлась и пошла клочьями. Геннадий Ильич вытер папку кепкой, нахлобучил ее обратно и достал новый бланк.

Полученные показания были отрывочными и путаными. Сторож Власенко проснулся среди ночи, чтобы совершить обход (а заодно добавить, как мысленно заключил майор), выбрался из подсобки и увидел много машин, съехавшихся на пятачке, разделяющем продуктовый и вещевой рынки…

Как знал каждый житель «Терешковки», первый состоял по большей части из однотипных прилавков под навесами, тогда как второй представлял собой ряды сооружений, напоминающих железные гаражи эпохи развитого социализма. Только в гаражах этих хранились не «волги» с «жигулями», а различные товары, от обоев и штор до обуви, одежды и бытовой техники.

Рынок возник стихийно, когда рухнул прежний строй, и на его руинах распустились всякие поганки, паразиты и плесень. Торговцев и челноков тотчас подмяли под себя бандиты, как новоявленные, из спортсменов, так и самые настоящие, блатные. Первых перещелкали при разборках и определили на кладбища. Вторых разметали правоохранители, но лишь затем, чтобы занять их место и доить торгашей культурненько, без утюгов и бейсбольных бит. Лет десять продолжалось такое положение дел, пока менты с чекистами не переметнулись к крупному бизнесу, где можно было насосать куда больше. Мелкие предприниматели вздохнули с облегчением и начали наращивать жирок, пока экономическая нестабильность и политическое разгильдяйство не загнали страну туда, откуда она с таким трудом выкарабкалась. В глубокую задницу.

И появились в Неверске новые банды, именуемые теперь уважительно: организованные преступные группировки. За право собирать дань на Терешковском рынке боролись сразу три ОПГ: спортивная, уголовная и этническая. Каждый полицейский города знал об их существовании, а также мог назвать главарей группировок и их наиболее отличившихся подручных. Не являлось это тайной и для Геннадия Ильича Карачая.

Слушая сбивчивый рассказ, он определил, что разборка произошла между качками и блатными. Подстрелили члена спортивной банды, возглавляемой бывшим чемпионом по боксу в легком весе Вадимом Засыпкиным по кличке Муха. Блатарей было меньше, но они выхватили стволы первыми и действовали более решительно.

– Бах-бах! – рассказывал сторож Власенко. – Громко так, я чуть не оглох. И полыхало… мать моя женщина!

– А вы что? – спросил Геннадий Ильич, водивший ручкой по бланку и, естественно, пропускавший цветистые обороты.

– Прятаться полез, что же еще, – был честный ответ. – Забился в щель между коробками, а сам думаю, чего со мной сотворят, ежели найдут. У меня ведь только травматический пистолет, да и то для виду.

– Это как? – профессионально заинтересовался Геннадий Ильич. – Нет разрешения на ношение оружия?

– Разрешение есть, – пояснил Власенко. – Патронов нет. Все расстрелял, когда от подростков отбивался, а на новые не накопил.

– Зато на водку нашел.

– Боже упаси, начальник! Бутылочку пива выпил и только.

– Потому на ногах не стоял?

– У меня с аппаратом проблемы, – нашелся сторож. – С этим, с вестибулярным.

– Настоящие проблемы будут, если бухать не бросишь на дежурстве, – предупредил Геннадий Ильич. – Ставь подпись и ступай греться. Пить не вздумай. Тебя сегодня еще не раз дернут.

Разделавшись со сторожем, он направился с рапортом к следователю, но тот слушать не стал, спросил рассеянно:

– Примет и номеров машин, значит, не имеем? Свободен, майор. Без тебя справимся.

Как будто Геннадий Ильич сам вызвался показания под дождем собирать. И сказано это было таким тоном, словно с ним не прокурорский капитанишка разговаривал, а по меньшей мере генерал МВД.

Плюнул он дождевой водой и отправился в отделение чай заваривать. В ботинках хлюпало, а в носу нет. Это обнадеживало.

Глава 2. День участкового

Майору Карачаю по инструкции полагалось смениться в восемь утра и отбыть домой на заслуженный отдых, но второй участковый, лейтенант Шагутин, опоздал на целый час, а в девять позвонили из приемной областного управления и вызвали на ковер.

Ехать не хотелось. Ничего хорошего в управлении Геннадий Ильич не ждал. Сырые брюки, утратившие стрелки, неприятно холодили ляжки, ботинки чавкали при ходьбе, подкладка плаща тоже не просохла. Дождь сменился отвратительной туманной моросью, в которой призрачно плавали круги света от проезжающих машин.

Геннадий Ильич с трудом отыскал на стоянке место для своей «шкоды», выглядящей здесь, как бедная родственница на светском рауте. Никто не спрашивал у блюстителей закона, где взяли они деньги на приобретение столь дорогих автомобилей. Это подразумевалось само собой.

Недавно отремонтированное управление МВД ни в чем не уступало офису какой-нибудь солидной компании, гоняющей по трубопроводам горючее или сплавляющей за море металлопрокат. Оформляя пропуск и видя себя в зеркальной стене, Геннадий Ильич особенно остро ощутил свою помятость и неприглядность в этих блистательных чертогах. Ботинки его жалобно попискивали, ступая по сверкающему мрамору.

В приемной секретарша окинула его неприветливым взглядом и, не расщедрившись на улыбку, велела ждать. Он опустился на край кожаного дивана величиной с гиппопотама, взял блестящий журнал со столика и притворился, что углубился в чтение статьи о феномене современной селебрити-культуры. Текст был напичкан слэнгом и словосочетаниями, на которых спотыкалось сознание: панегирический байопик, антикапиталистический пафос, жертва абьюза, сюрреалистическое диджейство, прагматические суббренды. Эти и прочие выражения понадобились автору лишь для того, чтобы порадоваться своему превосходству над заурядными персонами, не способными продраться сквозь его словесные дебри.

«Все вы тут умные, – зло подумал Геннадий Ильич, – а я так, погулять вышел».

Он догадывался, зачем его вызвали, хотя скрывал правду от себя, выдумывая всякие неправдоподобные поводы, вроде вручения ко дню рождения ценного подарка, скажем, именных часов или наградного оружия. Его кликнули, как пса, чтобы дать пинка под зад, вот и все дела. Для какой бы еще цели генерал-лейтенант Харламов снизошел до более чем скромной персоны участкового?

Как только Геннадий Ильич позволил себе посмотреть правде в глаза, ему стало легче. Он небрежно положил ногу на ногу и бросил журнал на стол. Пошли вы все на хер, жертвы абьюза!

В приемную вошел высокий мужчина в штатском и произнес уверенным, зычным баритоном:

– Что, Лидочка, шеф занят еще? Ладно, набери, когда освободится. Отличная помада. – Он собрался выйти, когда его взгляд остановился на Геннадии Ильиче. – Гена? Карачай?

Геннадий Ильич понял, что видит перед собой бывшего однокашника, с которым начинал службу. Лешка Лепехин, такой же дембель, как он сам, пришедший в милицию не столько за зарплатой и гособеспечением, сколько за правдой и справедливостью. И вот теперь раздобрел, приоделся, прическу соорудил и дверь к начальству чуть ли не ногой открывает.

– Привет, Алексей, – сказал Геннадий Ильич, вставая, чтобы ответить на рукопожатие.

Его не последовало. Лепехин ограничился сдержанным кивком.

– Точно, Карачай, – произнес он удовлетворенно. – Зрительная память у меня стопроцентная. – Бывай, Карачай.

И вышел.

Геннадий Ильич как стоял, так и сел. Зрительная память у него! А как вместе в общаге ютились, забыл? Как мелочь из карманов выгребали, чтобы скинуться на ужин, заменявший завтрак, обед и полдник с ланчем? Как чуть не сгорели заживо в строительном вагончике, где их заперли, чтобы угостить бутылкой с зажигательной смесью? Далеко пошел Лешка Лепехин, так далеко, что позади уже ничего не видит. Только зрительная память осталась, блин. Для другой места уже нет.

И такая злость охватила майора Карачая, что весь он словно бы заледенел внутри и в генеральский кабинет вошел очень прямой, с высоко поднятой головой и расправленными плечами.

Харламов, как и положено генералу, был мордаст, с крупными чертами лица, широким носом и маленькими глазами. Очки в массивной оправе смотрелись на нем диковато, как если бы их нацепил тракторист или, допустим, мясник, которому нет никакой необходимости портить зрение.

– Присаживайся, майор, – произнес он прокуренным донельзя голосом. – У меня для тебя хорошие новости.

Выходит, Геннадий Ильич все-таки ошибся? Не уволят его, а наградят за годы безупречной службы? Может быть, в звании или в должности повысят? Хорошо бы. Супруга уже запилила совсем, сил нет терпеть.

– Слушаю, товарищ генерал! – воскликнул Геннадий Ильич, вскинувшись со стула.

Харламов помахал рукой:

– Сиди, сиди, майор. Как тебя звать-величать? – Он заглянул в листок бумаги, лежащий перед ним. – Кононов Евгений Русланович…

– Карачай я.

Харламов опустил голову ниже, придерживая очки пальцами.

– Ну да, Карачай. Геннадий Ильич. – Он поднял взгляд, в котором уже не сквозило ничего похожего на благодушие. – Новость вот какая, майор. Отправляешься ты на заслуженный отдых. С сегодняшнего дня, но с сохранением зарплаты за этот месяц. Приказ подписан. Так что сдавай дела, оружие и гуляй. Хобби есть? – Не дожидаясь ответа, генерал закончил напутствие: – Вот и занимайся им, развивай, получай удовольствие. В отделе кадров тебе объяснят, что и как.

– Про хобби?

– Про все. Ступай. Благодарю за службу, майор.

Геннадий Ильич ничего не ответил на это. Его губы были плотно сжаты, глаза прищурены. Он встал и отправился за обходным листом. Настроение было испорчено и не желало улучшаться от поздравлений с днем рождения, то и дело звучавших по телефону. Позвонили родители, несколько родственников разной удаленности, так называемые друзья и знакомые. Когда Геннадий Ильич возвращался из управления, позвонил сын и последним высказался на тему отцовского дня рождения. Слова были правильные, обкатанные, а тон такой, будто Сережу напрягала необходимость произносить их вслух. До недавних пор они были лучшими друзьями. После армии Сережу как подменили. Он стал тяготиться обществом Геннадия Ильича, избегать его. Устроился тренером в спортивный клуб и проводил там все время, обучая народ заниматься на тренажерах. Накачал мышцы, повзрослел, стал целеустремленным… и чужим.

– Спасибо, Сергей, – ответил Геннадий Ильич, выслушав поздравление. – Вечером поужинаем вместе?

– Сегодня не могу, папа, – сказал Сережа. – Дела. Честное слово.

– Как знаешь. Тогда удачи.

– И тебе, папа. Не обижайся.

– Да чего там. Дело молодое. Я понимаю. – Помолчав, Геннадий Ильич добавил: – С сегодняшнего дня я на заслуженном отдыхе. Пенсионер, всем детишкам пример. Как тебе такой оборот?

– Нормально, – сказал Сережа.

– Велели хобби обзавестись. Чудное слово. От «хобота» производное?

– Не знаю. Я это… Тут у меня… В общем, пока, папа.

– Пока.

Ответное прощание упало в пустоту. Сын успел отключиться. Поговорили, в общем. Я играю на гармошке у прохожих на виду.

Люси дома не было, но заготовки для праздника были сделаны впрок: составные для будущих салатов, буженина в фольге, уже почищенная, но не нарезанная селедка, крабовые палочки, намытая зелень. В холодильнике дожидалась своего часа запотевшая бутылка водки, ноль семьдесят пять. Принимать гостей Карачаи обыкновения не имели, так что все это роскошество предстояло поглотить в узком семейном кругу, да еще без Сережиного участия.

«Вот и хорошо, – произнес голос внутри головы Геннадия Ильича. – Нам больше достанется».

Они перестали ходить в гости и приглашать к себе еще в молодости, когда каждое подобное мероприятие заканчивалось каким-нибудь неприятным инцидентом: то чей-то муж оказывался перепачканным чужой помадой, то чью-нибудь жену на кухне тискали, то вообще разгорался спор на повышенных тонах, грозя перейти в ссору и даже потасовку. Карачаи решили, что с них хватит. Они не будут такими, как все. Им и вдвоем хорошо. А втроем, с сынишкой, еще лучше. Так и повелось. И Геннадий Ильич абсолютно не жалел об этом.

На стороне он выпивал редко, так как знал за собой тягу к алкоголю. Три раза в жизни с ним приключался форменный недельный запой, и воспоминания об этом были столь тяжелыми, что Геннадий Ильич дал себе зарок, которому следовал неукоснительно. Первое: никогда не смешивать напитки. Второе: не выпивать в общей сложности больше пол-литра крепкого алкоголя, как бы ни подмывало позволить себе лишнее. Третье: лучше сдохнуть от похмелья, чем похмелиться хотя бы глотком пива.

Люся была в курсе этих трех железных правил мужа, но все равно напрягалась всякий раз, когда он отмечал праздники с сослуживцами или находил повод открыть бутылку дома. За почти двадцать лет ужас от былых пьянок не прошел, и она не чувствовала себя спокойно, пока Геннадий Ильич не отодвигал стакан и не вставал из-за стола. Он не сомневался, что так будет и на сей раз, но относился к причудам супруги с пониманием. Сам виноват.

Таково было еще одно его жизненное кредо. В неудачах своих винить не окружающих, а конкретно себя. Это было по-взрослому. Слишком давно Геннадий Ильич вырос из коротких штанишек, чтобы чувствовать себя никчемным сопляком, за которого все решают и делают другие. Генерал Харламов, конечно, свинья редкостная, но разве он запрещал Геннадию Ильичу поступить в училище или строчить рапорты, добиваясь перевода на новую должность? Сам мирился со своим положением, сам боялся нарушить комфортное равновесие, вот и расхлебывай теперь. Получите и распишитесь, товарищ отставной майор. И про хобби, про хобби не забудьте.

Что ж, увлечений у Геннадия Ильича хватало. Он любил читать и слушать музыку. Но настолько ли сильно, чтобы заполнить огромную брешь, образовавшуюся во времени? Пустота размером в десять-двенадцать часов в день. Это что же получается? Люська будет ходить на работу, а он дома сидеть? Костяшками домино во дворе щелкать? Так ведь нет давно никаких доминошников и шахматистов, повывелись. Придется Геннадию Ильичу в одиночку выкручиваться.

«Найду себе работу, – решил он, переборов искушение открыть бутылку и накапать себе пятьдесят целительных капель. – Все как-то устраиваются. Что, я хуже других? Руки из правильных мест растут, и между ушами кой-какой запасец мозгового вещества имеется. Не пропаду. А хобби свои пусть, вон, генералы наращивают. Им нужнее. Они, небось, и гвоздь самостоятельно в стену загнать не могут. Пусть хоть марочки со значками перебирают. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не какало. Или не плакало? В общем, и то и другое».

Люся пришла с работы всего на полчаса раньше, а не на два, как обещала. Выглядела суетливой, но веселой и какой-то похорошевшей. Глаза так и сияли, как звездочки. Она была на десять лет младше Геннадия Ильича, а сегодня вообще могла сойти за тридцатилетнюю. Свой подарок он получил утром – псевдояпонскую беспроводную бритву и флакон одеколона к ней, – так что на сей раз Люся ограничилась поцелуем.

Это она так думала, что ограничилась.

Все, что пережил сегодня Геннадий Ильич, требовало выхода. Он был как банка со сгущенным молоком, которую поставили вариться на сильный огонь: еще чуть-чуть – и лопнет. Люся успела только протестующе вскрикнуть, когда он сгреб ее в охапку и, словно бы вальсируя, стал теснить в спальню.

После возвращения Сергея из армии это была единственная комната, где могли уединиться супруги Карачаи, поскольку гостиную пришлось отдать в его распоряжение. Раньше спальня выполняла функции детской, а вторую, более просторную комнату занимали родители, но теперь их мальчик вырос и ему было бы тесно в клетушке три на три метра. Там помещалась только кровать, старинный шифоньер и трюмо с треснутым зеркалом. Люся постоянно требовала заменить зеркало, утверждая, что трещина не к добру, но ничего плохого не происходило, а Геннадию Ильичу вечно не хватало времени на поиски мастерской.

Его устраивало зеркало. Его устраивала малюсенькая спальня, где двоим было не развернуться, если только они не лежали. И его во всех отношениях устраивала жена. Грудь у нее была большая, спелая, а талия сохраняла если не девичьи, то близкие к тому параметры. Такую фигуру, как у Люси, Геннадий видел только однажды. В кино. Это был какой-то старый итальянский фильм. Названия он не помнил. Имени киноактрисы тоже. Ему это и не требовалось. Ему было достаточно Люси. Ему не было необходимости представлять себе на ее месте другую. Это всегда была она. И во время секса, и в остальной жизни.

– С ума сошел! – возмущалась она. – Сейчас Сережа придет.

– Не придет, – бормотал он, целуя ее в шею под ухом. – Празднуем вдвоем.

– У меня сумка не разобрана. И не готово ничего.

– Поужинаем любовью, – ответил Геннадий Ильич, бессознательно цитируя какой-то анекдот.

Когда они рухнули на кровать, каждый из них на всякий случай вспомнил, что в изножье днище провалилось и теперь покоится на двух стопках томов детской энциклопедии.

Поскольку Люсины протесты не показались Геннадию Ильичу слишком уж настойчивыми, он все же раздел ее и разделся сам. Она смотрела на него не страстно и не притворно-сердито, а почему-то виновато.

– Мне в ванную нужно, Гена.

Не возражая, он приподнялся.

– Иди.

Она зачем-то собрала все свои вещи и выскользнула из спальни. «Странная она какая-то, – отметил про себя Геннадий Ильич. – И что у нее с сосками? Как будто воспаленные. Натерла, что ли?»

Он хотел спросить, но, когда Люся вернулась, все посторонние мысли вылетели у него из головы. Осталась только одна. Не пролиться в первые же минуты. Это была очень важная и очень непростая задача. Геннадий Ильич и до ста сосчитал, и левую руку изгрыз чуть ли не до крови. Но сдерживался. Ждал, когда жена выйдет на финишную прямую. У нее это всегда сопровождалось покашливанием. Если кашлянула, то вот-вот вскрикнет.

«Ну! – мысленно торопил ее Геннадий Ильич. – Ну? Давай. Давай».

Вместо того чтобы прислушаться к его мысленным призывам, она попросила:

– Сам, Гена. Хорошо? Сам.

– Почему? – не понял он. – Что не так?

– Больно, – пожаловалась Люся.

– Тогда, может, не надо?

Геннадий Ильич сделал движение, чтобы приподняться. Она схватила его за поясницу. Этого хватило, чтобы он позабыл обо всем и взорвался, запульсировал, обмяк в изнеможении.

– Все в порядке? – спросил он, полежав на Люсе меньше обычного.

– Да, – коротко ответила она, вставая.

– Провериться надо. Сходи к специалисту.

– Уже была.

Хмыкнув, Люся исчезла.

Через полчаса они уже сидели за столом, готовясь к пиршеству. Геннадий Ильич разлил водку по рюмкам, отметив про себя, какое пристальное наблюдение ведется за его рукой и бутылочным горлышком. Люся произнесла тост. Они выпили и налегли на еду. У обоих разыгрался аппетит. Лишь утолив первый голод и опрокинув вторую стопку, Геннадий Ильич вспомнил о неприятностях на работе, если это можно назвать неприятностями.

– Меня сегодня поперли, – сообщил он, подставляя тарелку под картошку, накладываемую Люсей.

– Что значит поперли? – нахмурилась она. – За какие такие подвиги?

– Возраст. Начальство решило, что мне на пенсию пора.

Люся села, отставила миску с дымящейся картошкой и помолчала, глядя в стол. Потом подняла взгляд на мужа и поинтересовалась:

– Значит, дома теперь сидеть будешь?

Геннадий Ильич дома сидеть не собирался. Но ему не понравились нотки, которые он услышал в Люсином голосе, чему очень способствовал алкоголь, разошедшийся по жилам. Он налил обоим и пожал плечами:

– Почему нет? Я свое отпахал.

– Да уж, – саркастически произнесла она. – Прям герой труда.

На своей должности администратора кафе «Плакучая ива» Люся зарабатывала в полтора раза больше Геннадия Ильича, не считая левых доходов, которых выходило иногда больше самой зарплаты. Так повелось уже давно, но до сих пор она ни разу не попрекнула его, за исключением разве что легких подтруниваний и безобидных шуточек.

– Вкусная буженина, – сдержанно похвалил он, чтобы сменить пластинку. – Нужно будет на Новый год запечь.

– Кто мясо покупать будет? – поинтересовалась Люся, не пожелавшая погасить свою язвительность. – Знаешь, какие цены перед праздником? Тебе какую пенсию назначили, Гена?

– Пока никакой, – еще более сдержанно ответил он. – Сперва нужно документы собрать и заявление подать.

– Вот и я о том же. Тебя год мурыжить будут: это переделайте, тут дата не та, здесь печать размазана. Так что зубы на полку, Гена. Переходим на мойву.

Большая часть Люсиной зарплаты уходила на ее собственные нужды, она также подбрасывала деньги сыну. За достойный рацион отвечал Геннадий Ильич. Он же оплачивал квартиру, телефон, Интернет и прочие текущие счета. Поэтому реплика жены показалась ему необоснованной и обидной. Тем более что он не собирался сидеть сложа руки.

– Давай не будем, Люся, – проворчал он.

– Почему же не будем? – спросила она, и, заглянув ей в глаза, он запоздало вспомнил, какими несносными становятся женщины, если спиртное ударяет им в голову.

Это был как раз такой случай.

– У меня сегодня юбилей, – напомнил он. – Круглая дата.

– Ты сам круглый, – сказала Люся.

Он смотрел на нее, ожидая, что она улыбнется, придав своим словам шутливый оттенок. Люся этого не сделала.

Геннадий Ильич налил только себе и выпил. Она ничего не сказала и смотрела на него не со злостью, а даже вроде как с жалостью. Как на больного.

– Значится, так? – медленно произнес он. – И что это все значит?

– Я ухожу, – сказала Люся.

– Куда? – опешил Геннадий Ильич. – Ночь же.

– Завтра, – уточнила она. – Когда вещи соберу.

– Какие вещи?

– Свои, – ответила Люся. – На первое время. Остальное позже заберу.

Геннадий Ильич почувствовал, как кровь отливает от лица и от головы. Она, голова, сделалась пустая, как бубен. Он никак не мог взять в толк, о чем толкует жена. Вернее, так: понять-то он понял, а вот признать это был не готов, потому и тупил.

– Что случилось? – спросил он. – Я тебя чем-то обидел?

– Ты у меня молодость забрал, – сказала Люся. – Сначала я глупая была, верила в тебя. Потом надеялась, ты изменишься, добьешься чего-то в жизни. Потом перестала и ждать, и надеяться. Привыкла. Смирилась.

– А теперь что?

Растерянность Геннадия Ильича сменилась холодным, просто-таки ледяным спокойствием. Он задал вопрос и он хотел услышать ответ.

– У меня другой мужчина. На год моложе меня, но очень меня любит. Он видит во мне женщину. – Не замечая того, Люся говорила все быстрее и быстрее, как делают люди, когда оправдываются. – У него свой бизнес.

– А! Бизнес. И много зарабатывает твой бизнесмен?

– Много, – ответила она с вызовом.

– Так вот в чем причина, – кивнул Геннадий Ильич понимающе. – Деньги.

– Не только! – возразила Люся поспешно.

– Да? Что еще?

– Он заботливый. Внимательный. И он меня ценит.

Геннадий Ильич почувствовал давление на уши. Словно кто-то большой, сильный и невидимый обхватил его голову и сжал ладонями. Геннадий Ильич сглотнул и спросил:

– И трахается, наверное, здорово.

– Да! – почти выкрикнула Люся. – Мне с ним хорошо. И ему тоже. Нам не надоедает. У меня с ним не так, как с тобой: раз в неделю или по большим праздникам.

– С этого бы и начинала, – произнес Геннадий помертвевшими, непослушными губами.

Он вдруг вспомнил красные соски жены и их неудачный секс. Холод в висках сменился мгновенным жаром.

– Ты и сегодня с ним была, – сказал он, запрокинул голову и стал вливать в себя водку, не ощущая вкуса.

– И что теперь? – спросила Люся. – Драться полезешь? Учти, я милицию вызову.

– Полицию. Милицию давно переименовали.

Геннадий Ильич посмотрел на стол, ломившийся от угощений, которые теперь не полезли бы ему в глотку. Он собрал воедино углы клеенчатой скатерти, удачно имитирующей настоящую, встряхнул и понес получившийся мешок в кухню. Внутри звякало, дребезжало и булькало. Мешок был слишком велик, чтобы запихнуть его в мусорное ведро.

– Идиот проклятый! – крикнула Люся. – Всю посуду побил!

– Тебе бизнесмен новую купит.

Не глядя на нее, он начал одеваться. Руки удачно попали в рукава, а с ботинками пришлось повозиться. Они до сих пор не просохли с минувшей ночи.

– Я старалась, готовила! – взвизгнула Люся, выскочившая за ним в прихожую.

– Премного благодарен, – сказал Геннадий Ильич с шутовским полупоклоном. – День рождения удался на славу. Век не забуду.

Он прихватил мешок и грюкнул дверью с такой силой, что она чуть из луток не выскочила. Навстречу попался сосед или соседка. Геннадий Ильич не разобрал и не поздоровался. Он сунул узел в мусорный бак, проверил, на месте ли бумажник, и отправился в ближайший магазин покупать горькую.

Ничего другого не удалось придумать. А возможно ли это было в его состоянии?

Глава 3. Проверка боем

Сергей Карачай терпеливо учил долговязую клиентку качать пресс. На ней алело дорогое спортивное трико, которое ей следовало бы заменить на что-нибудь более просторное и менее вызывающее. У нее была прическа каре с подбритым затылком. По этому затылку так и тянуло треснуть, настолько тупой и беспомощной была его обладательница. У Сергея просто руки чесались.

– Так? – спрашивала она, проделав несколько угловатых движений. – Вы меня направляйте, Сережа. Не стесняйтесь. Я в последнее время все больше танцами занималась, а спорт забросила. И вот результат. – Она щипала себя за живот под майкой. – Необходимо срочно восстанавливать прежнюю форму.

Сергей подозревал, что форма у нее всегда неизменна, а танцевать ей лучше в полном одиночестве, за закрытыми дверями и задернутыми шторами, но мнение свое был вынужден держать при себе. И это правильно. Потому что, говори он здешней публике правду, фитнесс-клуб опустел бы наполовину, а то и на две трети.

Редко попадались Сергею нормальные клиенты, за которых не было стыдно. Оно и понятно. Людям спортивного склада не нужен личный инструктор; чтобы освоить основные тренажеры, им достаточно полагающегося им часа бесплатных консультаций. Сергея и его коллег нанимали всякие ботаники, толстяки, молодящиеся старушонки, солидные дядечки, решившие приятно удивить молоденьких любовниц, перезрелые дамочки, приходящие в зал в надежде соблазнить кого-то своими сомнительными прелестями. Очень редко случалось так, чтобы кто-нибудь из них продолжал занятия хотя бы несколько недель. Большинство пропадало навсегда, а если их давила жаба за оплаченный абонемент, то появлялись эпизодически, усаживались за первый попавшийся тренажер и с головой погружались в социальные сети.

На них-то и делались прибыли «Бульдога» – так назывался спортивный комплекс, в котором работал Сергей Карачай. На слабовольных личностях, плативших за год занятий вперед, но не способных заставить себя потратить на свое здоровье хотя бы два-три часа в неделю. Сильва называл их овцами и баранами. Он говорил, что мир делится на таких вот травоядных и хищников. «Мы – хищники, – с гордостью утверждал он. – Живем меньше, имеем больше. Нас блеять и хрюкать не заставишь. Мы особой породы».

Вспомнил об этом Сергей и ему перехотелось бить по подбритому затылку клиентки. Стало жаль ее. Овца – она и есть овца. Травоядное. Рано или поздно ее сожрут, а пока что стригут все, кому не лень. Да те же парни Сильвы. Сергей пока что в команду не входил, отирался поблизости, ждал конца испытательного срока. Потом предстояло пройти экзамен – какой ему не говорили заранее. Было немного боязно, но все равно Сергей ждал своего часа с нетерпением. Он отчаянно хотел к Сильве. Быть хищником, а не травоядным.

Ему удвоили испытательный срок из-за отца. «Мусорской, – шептались за спиной Сергея. – Нет веры сыну мента. Заложит папаше, и все дела». Все, что пока позволялось ему, это присутствовать на тренировках бойцов, подносить им воду, подкатывать блины к штанге, мотаться по мелким поручениям. Но он и качаться успевал, потому что не хотел ни в чем уступать остальным, а если получится, то и превзойти их.

Ростом Сергей Карачай не удался, пошел в отца: такой же невысокий, тонкокостный, ладного, но не богатырского сложения. Тем не менее он старался, тягал железо с некоторым даже исступлением, и это приносило свои плоды. Мышечная масса росла и набухала, грудь все больше принимала очертания двух составленных вместе плит, живот бугрился вздутыми мускулами, на руках обозначились увитые венами бицепсы.

Кроме того, Сергея помаленьку натаскивали на ринге и борцовских матах. Использовали чаще как мальчика для битья, но не запрещали давать сдачи, и с каждой тренировкой у него получалось все лучше, все эффективнее и агрессивнее. И помаленьку рождалась в Серегиной душе уверенность в том, что Сильва уже принял решение взять его в команду и предстоящий экзамен нужен лишь для проформы, для соблюдения некоего ритуала. Тем более что отец больше не служил в полиции и биография Сергея как бы очистилась сама собой. Был мент, стал кент.

– Правильно?

Сергей уставился на женщину с каре, о существовании которой забыл. Она натужно делала мах нижней частью корпуса, упираясь в подлокотники укороченных брусьев. Выглядело это примерно как если бы нагадившую кошку подняли за шкирку и она сучила задними лапами.

– Отлично, – сказал Сергей. – Только спинку распрямляем и ножки держим вместе.

– Так?

Она махнула своими страусиными ногами, обтянутыми красным трико. Угла в девяносто градусов, разумеется, не получилось.

– То, что надо, – кивнул Сергей. – Через десять тренировок у вас на животе можно будет орехи колоть.

Он очень надеялся, что к этому времени его работа тренером закончится и ему поручат настоящее дело. Возьмут хотя бы на акцию, после которой парни возвращаются с рассеченными бровями и стесанными костяшками пальцев. То были рейдерские захваты, разгоны демонстраций или выяснение отношений с конкурентами. Сергей ужасно завидовал тем, кого считали достойными. Вне команды он болтался, как не пришей к звезде рукав. Это был не тот жизненный статус, которым можно было бы гордиться.

Избавившись от дылды, Сергей собирался поупражняться немного с эластичными ремнями, когда его уединению помешала Ника Заварова, симпатичная девушка-инструктор одного с ним роста. Она стригла желтые волосы под пацана и была почти лишена груди, однако в остальном была очень привлекательна. Длинные зеленоватые глаза, короткий нос, милая верхняя губка, обнажающая два сахарных зубика, разделенных трещинкой. Неизвестно было, чем обернется подобная миловидность годиков этак через десять, но пока что Ника пользовалась успехом у мужского пола.

А ей хотелось пользоваться успехом конкретно у Сергея Карачая.

– Что после работы делаешь? – спросила она, убирая косую челку с глаз.

– Пока не знаю, – осторожно ответил он. – А что?

– Давай ко мне, – предложила Ника без обиняков. – Пэренсы в Египет загорать намылились.

Сергей сделал вид, что размышляет. На самом деле предложение было слишком заманчиво, чтобы отказываться. Они уже дважды трахались, и Ника в этом отношении была девчонка что надо. Подвижная, гибкая, без комплексов. Легко соглашалась на самые невероятные позы, ну и на прочие эксперименты. Сергею льстило, что Ника к нему неровно дышит, он только не хотел, чтобы их отношения перешли ту опасную черту, где уже пахнет полными подгузниками и домашними борщами.

– Не знаю, – сказал он. – Как получится.

– У тебя кто-нибудь есть?

Чем Ника Сергею нравилась, так это своей прямолинейностью. С ней не нужно было ходить вокруг да около. Что на уме, то и на языке. Ценное качество.

– Я сам у себя есть, – сказал Сергей. – И у меня есть дела.

– Если откажешься, я больше звать не буду, – предупредила Ника. – У меня, знаешь, гордость есть. Я не навязываюсь. Не хочешь, так и скажи.

– Хочу-хочу, успокойся.

В этот момент зазвонил мобильник, пристроенный Сергеем на полу рядом с бутылкой воды. Он поднял палец, показывая Нике, чтобы не мешала. Звонил Коля по прозвищу Воля, которого так и звали Коля-Воля.

– Сегодня проверка, – сообщил он. – Сильва велел передать.

– Когда? – обрадовался Сергей.

– Ты дебил? Сказано же: сегодня.

– Я имею в виду во сколько?..

– Подгребай через полчасика в боксерский зал, там тебе объяснят, чего и как.

Сергей посмотрел на терпеливо дожидающуюся Нику.

– Сколько это может занять времени? – спросил он. – В смысле, когда я освобожусь?

– Это один господь знает, – отрезал Коля-Воля, никогда не отличавшийся набожностью. – Давай, не опаздывай.

Вот и весь разговор. Сергей развел руками:

– Извини, Ника. Обещать не могу. Если получится, обязательно приду.

– Позвони, когда освободишься, – сказала она и отвернулась.

Сергей проводил ее взглядом, задержавшись на упругой попке, и поспешил в раздевалку.

– Эй, куда? – остановили его у стойки. – У тебя же сегодня еще два заказа, Карачай.

– Запишите на кого-нибудь, – отмахнулся он. – Кто посвободнее.

Сергей не упустил бы свой шанс даже в том случае, если бы пришлось отказаться от всех клиентов. Он не овца! И сегодня докажет это товарищам. Не то чтобы по отдельности все они нравились ему, но вместе, сбитые в одну команду, это была сила, мозг и нерв, душа и воля, единое целое. Сергею обязательно нужно было стать частью этого целого. Не потому, что он был слаб или ему не хватало решимости самому по себе. Дело было в объединяющей идее. Вместе с командой обретался смысл. Без нее так и будешь тренировать никчемных теток, чтобы иметь деньги на то, чтобы сводить хорошую девушку в кафе и получить тем самым моральное право посмотреть, какого цвета у нее трусы.

Сергею нужно было больше. Для того чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной, он хотел приобрести машину и квартиру – правильнее в другом порядке: квартира в первую очередь, а потом уже тачка. Сергей мечтал разъехаться с родителями. Он все еще любил их, но потерял к ним уважение, вот где крылась проблема.

В детстве отец был для него богом, потом полубогом, а где-то в старших классах Сергей понял, что глава их семейства – всего лишь человек, причем человек незначительный, маленький. Обычный мент в пузырящихся штанах. И никем другим уже не станет, потому что начисто лишен честолюбия.

Хорошо бы, если бы только это. А то ведь мамочка усердно наставляла папочке рога, а папочка только глазами хлопал и не догадывался, что происходит у него за спиной. Сергей узнал об этом, когда вернулся из армии. Хотелось ему сюрприз сделать родителям, и он явился домой без звонка, поднялся на свой этаж, поднес руку к звонку, а дверь возьми и отворись. И высунулся оттуда хрен в пальто, а за его спиной мама в тапочках. И кроме тапочек на ней ничего. То есть она даже не стала втирать Сергею про сотрудника, зашедшего по делу, а просто слезно попросила не говорить отцу. Он не сказал, после чего стал чувствовать себя подлым предателем и сообщником этих двоих. Так что тесно ему стало с родителями в одной квартире. Говоришь с отцом – глаза отводишь, говоришь с матерью – та же история. Так и окосеть недолго!

Это был один из важнейших стимулов, побуждавших Сергея отделиться от семьи и вести самостоятельную жизнь. Ему не просто хотелось уйти из родительского дома. Он намеревался доказать матери и отцу, что способен обойтись без них и совершенно не нуждается в их опеке. Такой была его месть за разрушенные ими иллюзии. Другой Сергей придумать не мог. Ведь родители, как ни крути, ему не враги.

Зал, арендованный командой Сильвы, находился в здании спортивного комплекса, но вход был сделан отдельный, чтобы никто не путался под ногами. Платили за все сообща, из общего котла. В расходах была и доля новичков, вроде Сергея. Это делалось, чтобы каждый ощущал свою ответственность. А еще существовала общая касса, куда принимались взносы только от своих. Сергей надеялся, что очень скоро это ограничение не будет его касаться.

Парни, занимавшиеся в разных углах зала, посматривали на него с веселым любопытством, одни – как бы ожидая, что он потерпит фиаско и сядет в лужу, другие – подбадривая Сергея взглядами, мол, не робей, у нас получилось, получится и у тебя.

Он приблизился к Сильве, который вытирался полотенцем после спарринга на ринге. У него было узкое лицо с тонким и острым, как нож, носом и черными блестящими глазами. Имей Сергей хотя бы смутные знания об античной скульптуре, он бы сказал, что Сильва сложен, как древнегреческий атлет. Лет ему было под сорок, но не было среди молодежи никого, кто превзошел бы вожака в бою. Он был не столько боксером или борцом, сколько непревзойденным мастером уличного боя, куда более жестокого и эффективного.

– Как жизнь? – спросил он, бросив влажное полотенце юноше, который, как и Сергей, ожидал своего посвящения.

– Нормально, – сдержанно ответил Сергей. – Мне сказали…

– Я знаю, что тебе сказали, – перебил Сильва и сделал знак юноше уйти. – Сегодня у тебя важный день, Серега. Не облажайся. Покажешь себя хорошо, будешь нашим. Нет – попрощаемся. Сейчас тебе все объяснят. Бывай. Увидимся еще или нет, от тебя зависит.

Он подозвал коротким взмахом Колю-Волю, а сам отправился в душевую, оставив Сергея одного. Железо больше не лязгало, в зале наступила тишина, если не считать смешков и приглушенных реплик, которыми обменивались спортсмены, придвинувшиеся со всех сторон.

– В общем, так, – начал Коля-Воля, гордый оказанным ему доверием. – Сейчас садимся в тачку и едем к воинской части на Буденовке. Знаешь?

Часть соседствовала с военным же училищем и размещалась за длиннющим кирпичным забором, тянувшимся через пустырь, вдоль дороги. Это был городской район, вечно кишевший парнями в военной форме и коротко стриженными типами по гражданке, сшибавшими у прохожих сигареты и мелочь на бутылку. Все они находились в самоволке, разумеется. Сергей, недавно вернувшийся из армии, вычислял подобную публику с первого взгляда.

– Да, – кивнул он. – Знаю.

– Вот там находишь компанию служивых и до…ваешься. Понял?

– И чтобы их не меньше пяти было, – вставил кто-то из массовки.

– Чем больше, тем лучше, – сказал Коля-Воля. – Короче, ты к ним до…ваешься и дерешься. Драпать нельзя. Стоишь до последнего.

– Я их всех должен завалить? – уточнил Сергей.

Вокруг засмеялись.

– Это вряд ли, – высказал общее мнение Коля-Воля. – Твоя задача простая. Продержаться как можно дольше и не дать себя убить. Справишься – молодец. Нет – инвалид или труп. Как получится.

Сергей подумал, что прикапываться лучше к молодым солдатам, которые вряд ли будут драться с особой жестокостью. Осознание собственной трусости обожгло его изнутри. Неужели это он? Как после этого людям в глаза смотреть?

– Поехали, – решительно произнес он.

Парни засмеялись – на этот раз одобрительно. Сергей с тремя другими парнями погрузился в машину. Вел Коля-Воля. По пути он размеренно двигал челюстями, перемалывая жвачку. Лицо его было совершенно равнодушным, но Сергей ощущал его взвинченность, и она передавалась ему. Они остановились в начале пустыря, через который были проложены самоходные тропы.

– Там ищи, – посоветовал Рафик, указывая на бетонные плиты, проглядывающие сквозь сухой бурьян. – Деды там обычно гужуются, пока салабоны им пойло и сигареты таскают.

Из сказанного можно было заключить, что парни уже бывали тут, и, надо полагать, не для того, чтобы мирно пообщаться со старослужащими. Сергей подобрался перед дракой. Он будет стоять насмерть. Никто не обвинит его в слабости или нерешительности.

– Мы тебя потом заберем, – крикнул ему вслед Коля-Воля.

Сергей обернулся:

– Как вы узнаете, справился я или нет?

– Не твоя забота, – сказал Рудик.

«Смотреть будут, – понял Сергей. – Не облажаться бы».

Тропинка привела его к осыпавшемуся и заросшему котловану, в котором чернел остов сгоревшего бульдозера. Плиты были разбросаны повсюду, словно ими забавлялся великан. Нетрудно было догадаться, что когда-то давным-давно здесь намечалась стройка, которую забросили, едва начав.

День был прохладный, но сухой, безветренный. В воздухе, как писали в старину, ощущалось дыхание зимы. Сергей не читал книг. Отчасти в качестве протеста против отца, отчасти потому что считал это занятие годным лишь для ботаников и девчонок. Тем не менее зимний запах он уловил. Пахло арбузами. Так всегда бывает, когда близятся снегопады. Сергей был в спортивном костюме и кроссовках. Его периодически била дрожь, но не от холода, а от нервного перевозбуждения.

Чтобы успокоиться, он несколько раз втянул носом свежий воздух и направился к трем солдатам, пекшим на углях кукурузные початки и куски черного хлеба на прутьях. Все трое выжидательно повернулись к нему. Они были в бушлатах. Зимние шапки лежали на бетонной плите.

– Тебе чего, земеля? – дружелюбно спросил один.

– Вы какого здесь нарисовались? – попер буром Сергей. – Собрали манатки и пошли на хрен. Кто еще из ваших тут есть? Забирайте их с собой и проваливайте. Пока я добрый.

Он решил, что не станет искать еще двоих, чтобы противников было минимум пятеро, как ему велели. Где-то неподалеку раздавались молодые голоса, и это означало, что солдат тут хватает. Сергей начнет с этих, а остальные подтянутся. Он чувствовал в себе необыкновенную силу и уверенность в победе. Сейчас ему было без разницы, с каким количеством противников сражаться. У него имелась цель, и он двигался к ней напролом.

– Ты припух, чувачок? – осведомился солдат, вставая. – Оборзел?

Ломоть хлеба соскользнул с обугленной ветки на землю.

– Я вижу, вы не поняли? – почти ласково произнес Сергей, приближаясь.

Его удар с левой свалил солдата с ног, как будто тот весил не больше пластикового манекена. Двое других отпрянули в разные стороны, но не для того, чтобы бежать. Один пошел на Сергея справа, другой – слева.

– Сюда, земляки! – завопил тот, который получил в морду первым.

Его светлые глаза налились бешенством и выглядели так, будто состояли из одних белков. Затрещали бурьяны. Не дожидаясь прибытия подкрепления, Сергей атаковал противника справа. Они обменялись несколькими ударами, в результате чего оба оказались с расквашенными носами. Потом Сергей подпрыгнул и двинул солдата пяткой в грудь. Оба упали. Вокруг сделалось темно от набежавших фигур.

Крики и ругательства доносились до Сергея как сквозь толщу воды. Он вскакивал, падал и снова падал. Те, кого валил он, поднимались не все и не сразу. Сколько их было против него, он не смог бы сосчитать. Лиц видно не было: только силуэты и кулаки, вылетающие из пустоты. Когда Сергей оказывался на земле, вместо кулаков мельтешили ботинки, палки и, кажется, арматурные пруты.

Боли не было. Только отчаяние оттого, что силы убывают так быстро, руки тяжелеют, дыхание не восстанавливается, а видимость делается все хуже из-за крови, сбегающей на глаза.

Солдаты явно не собирались отступать. Они были готовы забить обидчика до смерти. Когда Сергей думал, что ему пришел конец, ход боя неуловимо изменился. Дерущихся внезапно стало больше. Вокруг лежащего Сергея образовалось пустое пространство. Он вытер глаза и увидел, что в схватку вступили парни, привезшие его на пустырь. Втроем они одерживали убедительную победу над троекратно превосходящими силами противника. Это была уже не драка, а самое настоящее избиение.

Никогда еще Сергею не доводилось видеть таких умелых бойцов, как те, которые продолжали начатое им дело. Двух минут хватило им, чтобы обратить служивых в бегство и рассеять по всей пустоши.

– Идти можешь? – спросил Коля-Воля, тяжело дыша.

– Я останусь, – сказал Сергей. – Не получилось. Пусть добивают.

– Вы только гляньте на него! – захохотал Рафик, нижняя губа которого напоминала раздавленную вишню. – Не получилось у него, а? Ты против десятерых держался, а двое так и лежат до сих пор. Молодца, Серега! Честно скажу, не ожидал.

– Потопали, – поторопил их Коля-Воля. – Светиться незачем.

Сергей нашел мутным взглядом солдат, которых вырубил, и сплюнул кровью.

Это было последнее, что он успел сделал перед тем, как провалиться в темноту беспамятства.

Глава 4. В команде

Обошлось без переломов. Треснутые ребра, легкое сотрясение мозга, два вывихнутых пальца, зуб выбитый и зуб надколотый. Через две недели Сергей Карачай был как новенький. И ощущение было соответствующее. Его приняли. Он стал членом команды. Началась другая жизнь. Новая.

По утрам, подходя к окну, Сергей смотрел на заснеженный город и улыбался. Было такое впечатление, будто он стоял на вершине и весь мир лежал у его ног.

Уход матери был болезненным ударом, но Сергей не подавал виду. Если другой мужик ей дороже мужа и родного сына, то так тому и быть. Насильно мил не будешь.

В первое утро зимы мать появилась дома под предлогом, что ей нужно забрать вещи. Отец и Сергей были дома, не успели разойтись. Понятно, что она специально подгадала время прихода. Выражение ее лица постоянно менялось, делаясь то виноватым, то надменно-непроницаемым, то преувеличенно-веселым.

– Поможешь мне, Сережа? – спросила она, кивнув на два чемодана и сумку. – Сама не справлюсь.

– Па! – крикнул он в кухню. – Не хочешь помочь бывшей жене?

– Нет, – прозвучало в ответ.

– Придется мне, – вздохнул Сергей.

Он догадывался, что она хочет поговорить с ним наедине, и не ошибся.

– Сынок, – начала она, когда они оказались на улице.

Более нелепое и фальшивое начало было трудно придумать. Очень давно, а может, и никогда мать не называла Сергея сынком.

– Что, маманя? – спросил он.

И с этого момента можно было дальше не продолжать, потому что обоим стало ясно, что разговора не получится. Тем не менее мать не посчитала нужным или не смогла остановиться.

– Почему ты злишься на меня? Это отец тебя настроил? – спросила она.

– Никто меня не настраивал, – сердито ответил Сергей. – Я не радио и не кондиционер.

Они оба катили за собой по чемодану на длинной ручке, а он вдобавок еще нес сумку на плече. Чемоданные колесики тарахтели и прыгали по трещинам в асфальте. Это раздражало. Двор был замкнутый, усиливал эхом каждый звук. Среди чахлых кустиков и детских песочниц шастали заспанные люди с собаками. Все было заставлено машинами с заснеженными крышами. Вороны хрипло каркали на черно-белых ветках.

– Сережа, – сказала мать. – Не надо так. Я не от тебя ушла. От отца.

– Ваши дела, – буркнул он. – Где такси?

– Я не на такси приехала.

– Собираешься все это барахло на автобусе везти? У тебя что, денег нет?

– Меня Валентин привез, – пояснила мать тихо. – Вон его машина стоит.

Она показала. Сергей посмотрел. Он увидел капот какого-то дорогого черного автомобиля с красными огнями. Из выхлопной трубы струился дымок. Это означало, что двигатель работал. Водитель сидел со включенным обогревателем, дожидаясь той минуты, когда можно будет увезти Сережину мать.

– Я не пойду, – сказал он. – Пусть Валентин дальше несет.

– Что ты как маленький? – поморщилась мать. – Боишься?

Не следовало ей так говорить. После драки с солдатами Сергей никого не боялся. Он знал, на что способен. Он научился не только наносить удары, но и принимать их, не зажмуривая глаза. Боль его не страшила. Потому что боль проходит, а гордость победителя остается.

– Твой Валентин боится, – сказал Сергей. – Из машины даже не вышел. Украл мамашу – и в кусты.

– Он деликатный, – заступилась за избранника мать. – Не хочет мешать нашему разговору.

– Не будет у нас разговора. Не о чем говорить!

– Сережа! Сынок!..

Опять этот неизвестно откуда взявшийся «сынок»! Сергей оттолкнул материнскую руку, потянувшуюся к нему. Тотчас из машины, как чертик из табакерки, выскочил тот самый Валентин. На нем было дорогое короткое пальто и белый шарф, свисающий чуть ли не до колен. Он оделся так, словно хотел позлить и без того заведенного Сергея. Еще и бородку отпустил. В «Бульдоге» подобные бородки высмеивали, утверждая, что с ними рты мужчин напоминают большие половые губы. Так оно и было.

– Забирай своего губастого и поезжай, – сказал Сергей, ставя сумку на чемодан. – Сам донесет. Тут ему лакеев нет.

Присказка про лакеев была позаимствована из отцовского репертуара. Сейчас Сергей был целиком и полностью на его стороне.

– Валентин! – позвала мать. – Подойди, познакомься.

– А это не тот, с которым я тебя застал, – определил Сергей, щурясь. – Шустрая у меня мамочка. Как белка, скачет с сука на сук.

– Прекрати!

Сергей повернулся, чтобы уйти. Он чувствовал, что сейчас упадет планка, и тогда он наговорит и натворит лишнего.

Ему не дали удалиться с миром.

– Сережа! – раздалось за спиной.

Лучше бы Валентину не разевать свой поганый рот, обрамленный аккуратно постриженной бородкой!

Сергей обернулся.

– Кто тут тебе Сережа? Ты кто такой? Ты кем себя воображаешь?

Он говорил, а сам уже двигался к Валентину и понимал, что этого лучше не делать, но остановиться не мог. Непреодолимая сила толкала его. Он не мог и не хотел ей противиться.

Ненавистное лицо приближалось. Обладатель этого лица не имел никакого права забирать у Сергея мать. Как посмел он касаться ее? Трогать лоно, родившее Сергея, тискать вскормившую его грудь! Это было невыносимо. Как если бы у вас вычеркнули детство. Нет, не вычеркнули. Вымарали. Вымарали и сказали, что так и было.

Мать схватила Сергея за рукав. Он вырвал руку с такой легкостью, словно его пытался удержать ребенок. Лицо Валентина заполнило собой все видимое пространство. Потом перед этим лицом появились две растопыренные пятерни. Этот гад выставил перед собой ладони, как на тренировке по отработке удара. К тому же он был на голову, а то и на полторы выше Сергея.

– Успокойся, – сказал он. – Давай поговорим.

– Сейчас, – сказал Сергей.

Он резко ударил Валентина ботинком по голени и добавил другим под коленную чашечку. Выставленные руки опустились, бородатое лицо тоже. Это был самый подходящий момент, чтобы свернуть Валентину нос или выбить передние зубы. Сейчас он был совершенно беззащитен.

Но мама крикнула «Сережа!» – и это был ее голос, не его.

И Сергей остановился. Разжал кулаки. Выпустил воздух из груди. Снова пошел прочь.

Мать догнала его возле подъезда. Положила руку на плечо и развернула к себе.

– Что ты себе позволяешь? – прошипела она. – Он взрослый человек, состоявшийся мужчина.

– А я кто? – осведомился Сергей с горечью. – Несостоявшийся?

– Валентин со мной не просто так. Мы поженимся.

– И деток заведете? Кто у меня будет? Братик или сестричка?

– Не юродствуй! – прикрикнула мать. – Это жизнь. Взрослая жизнь. Всю молодость я посвятила тебе и отцу. Но мне хочется пожить и для себя тоже, понимаешь?

– Кажется, да, – медленно произнес Сергей. – До сих пор ты просто исполняла обязанность. Неприятную обязанность. Тащила лямку. Теперь тебе надоело. Ты устала. И тебе хочется отделаться от нас.

– Не от тебя! – быстро возразила она. – Ты можешь переехать к нам. В любой момент. У Валентина большой дом. Свой дом. Тебе понравится.

– Нет. Не понравится. Я не собираюсь жить у твоего Валентина. Он для меня никто. Пустое место.

Сергей сплюнул.

– Я тоже? – спросила мать тихо. – Тоже пустое место?

– Ты его жена, – сказал он. – Ну и иди к нему. Беги, раз так свербит. Трахайтесь, сколько влезет.

Она хлопнула его ладонью по лицу:

– Щенок! Сопляк! Как ты смеешь?

Сергей посмотрел на мать, но взгляд его был направлен сквозь нее.

– Что вы сказали? – спросил он деревянным голосом. – Мы разве с вами знакомы?

И таким холодом повеяло от него, что мать отшатнулась. Сергей пошел к себе в подъезд, поднялся в квартиру и стал собираться в спортзал.

– Поговорили? – спросил отец.

– С кем?

– С матерью.

– С чьей? – продолжал тупить Сергей.

– Брось валять дурака! – рассердился Геннадий Ильич. – С ним серьезно, а он тут представление устраивает.

– Отвяжись от меня! Оба отвяжитесь!

– Ты гляди, полегче у меня!

– А то что? – спросил Сергей.

– А то я тебя огорчу – до невозможности! – ответил Геннадий Ильич угрожающе.

– Не огорчишь. Дальше некуда потому что. Рога себе купи. Оленьи, знаешь? Повесь на стену и любуйся.

Выпалив эту тираду, Сергей подхватил рюкзак и ринулся к выходу. Как же он ненавидел сейчас этих двоих, которые по какому-то недоразумению являлись его родителями! Он их просто видеть не мог. Если бы отец попробовал задержать его и устроить разбирательства, то Сергей, ей-богу, мог бы ему в зубы двинуть. Он за себя не отвечал больше. Они его довели, сами виноваты!

Шагая по улице, он смотрел себе под ноги, чтобы не встречаться взглядом с прохожими. Для них это было бы слишком небезопасно. Мало ли что ему почудится в устремленных на него глазах. Когда приходилось обминать или обгонять кого-то, Сергей подбирал плечи и запрещал себе выставлять локти. Он знал, что ищет повода, нарывается на драку, а это было несправедливо. Не прохожие его родили, вырастили, а потом предали. Да, да, предали! И отец тоже, потому что не сумел или не захотел держать мать в узде. Был бы настоящим мужчиной, она бы от него не сбежала. Они, видите ли, не ужились друг с другом, а крайним остался сын. Потому что мать нашла себе другого. Отец избавился от нее. А Сергей лишился родителей. У него больше не было семьи.

«Команда – вот моя семья отныне», – решил он, и ему стало легче.

Главное теперь: позабыть все, что связано с родителями. Выбросить из головы игры, в которые он играл с отцом. Никогда не вспоминать маминого ласкового голоса, убеждающего, что нужно закрывать глазки и спать. Все в прошлом. Нет больше отца. Нет матери. Есть только Сергей Карачай. Он будет каменным, он будет жестким и крутым, он достигнет таких высот, что им и не снилось. И однажды подкатит к ним на шикарной тачке, в прикиде за сто тысяч баксов и лениво спросит, как дела, не нуждаетесь ли в чем-нибудь, родители? Снисходительно выслушает, подбросит деньжат и уедет. Пусть смотрят ему вслед и чешут репы. И чтобы у мамы слезы на глазах выступили.

«Как же ты без нас? – крикнет она. – Как ты один?»

«Я не один, – прокричит он в ответ. – У меня теперь другая семья».

Команда. «Бульдоги». И он тоже бульдог, свирепый и беспощадный, нечувствительный к боли.

В спортивный зал Сергей вошел успокоившимся, почти равнодушным. Поприветствовал парней традиционными хлопками ладони о ладонь, обменялся парой ничего не значащих фраз, и от сердца отлегло окончательно. Вокруг были друзья: шебутной Рафик, бесшабашный Коля-Воля, здоровенный, как лось, Жека Могильщик, зубоскал Шурик. Всех их любил Сергей и был готов за них жизнь отдать. Они были не просто одной командой. Они были гарнизоном крепости, противостоящим всему враждебному миру. Только вместе они могли победить и выжить.

Шурик и Жора Одессит вышли на ринг, принялись лениво разминаться, нанося пробные удары руками и ногами. Наблюдать за ними было одно удовольствие. Даже в расслабленном состоянии они производили впечатление опасных, опытных бойцов. В том, как они наносили удары, уклонялись и ставили блоки, сквозила неосознанная звериная грация. Сергей не смог бы выразить это словами, но он чувствовал, что здесь, в зале, собравшись вместе, все они становятся честнее, правильнее, лучше.

И он, Сергей Карачай, тоже. И ему это нравится. Когда он с «бульдогами», ему любое дело по плечу.

Он собирался размяться с грушей, когда услышал, как его окликнули из двери. Это была Ника. Она была в спортивной одежде, значит, пробежалась по холоду вокруг здания, чтобы увидеться с ним. Это было приятно. Льстило мужскому самолюбию.

– Чего тебе? – спросил Сергей.

Он нарочно не подошел к Нике, а обратился к ней издалека, чтобы все ее заметили и обратили внимание, какие девчонки за ним бегают.

– У-у, красуля! – понеслось по залу. – Откуда мы такие хорошенькие? Иди, позанимаемся вместе, киса.

– Так и будем перекрикиваться? – сердито спросила Ника. – Подойти нельзя?

– Подойти можно, – солидно произнес Сергей. – Почему не подойти?

Он был доволен, что предстал перед ней в обтягивающей майке. Пусть полюбуется, как сильно он преуспел с тех пор, как ушел с тренерской работы.

– Привет, – сказал он, коротко улыбнувшись. – Соскучилась?

– Ты почему исчез? – ответила она вопросом на вопрос. – Даже не позвонил. И не предупредил, что рассчитываешься.

– Так вышло. – Сергей пожал плечами. – Обстоятельства.

– Мог бы предупредить о своих обстоятельствах, – упрекнула Ника.

– Я подумал, что поздно уже. Твои, наверное, из Египта уже вернулись.

– А что, раз ко мне нельзя, то я тебе уже не нужна?

Они стояли на лестничной площадке. Мимо них то и дело проходили «бульдоги», с интересом поглядывая на Сергея и его собеседницу. Он увидел ее соски, обрисовавшиеся под футболкой. Это означало, что Ника без лифчика. Сергей почувствовал возбуждение. Он терпеть не мог эти лифчики, делающие женскую грудь абсолютно неживой. Затянутся в подпруги и думают, что парни от восторга млеют.

– Нужна, – сказал Сергей чуть охрипшим голосом. – Пойдем со мной.

Он взял ее за руку. Ника качнулась назад, как бы собираясь упираться, но секунду спустя позволила ему повести ее за собой. Они поднялись на самый верхний этаж, где размещались кладовые и подсобные помещения. В одной из комнат были сложены дырявые маты, оставшиеся со времен царя Гороха, или какие там еще цари были. Сергей сбросил один мат на пол и повернулся к Нике:

– Раздевайся.

– Рехнулся? – опешила Ника.

– Не хочешь, не надо, – сказал Сергей. – Тогда уходи.

– А если останусь?

– Раздевайся, – повторил он, пожимая плечами, мол, и так все ясно.

Она взялась за футболку. Он стоял и ждал. Она стащила футболку. Груди качнулись, как мячики. Сергей положил на них ладони.

– Сюда никто не войдет? – спросила Ника, оглянувшись на неплотно прикрытую дверь.

– Не знаю, – ответил он. – Не должны.

– Запереться нельзя?

– Ключа нет.

Ника медлила, кусая губы. Сергей взял у нее футболку и бросил на кипу матов. Присел и спустил с Ники спортивные шортики.

– Ногу подними, – велел он.

Она безропотно подчинилась. Если бы он сказал ей стоять в такой позе, то она изображала бы цаплю, сколько хватило сил. Он чувствовал это и наслаждался своей властью над Никой. Будь он ничтожеством, такая девушка ни за что не стала бы ему угождать.

– Другую ногу, – сказал Сергей.

И снова она подчинилась, упираясь ему рукой в темя, чтобы сохранить равновесие.

– Можешь обуться, – сказал он, кивнув на снятые с нее кроссовки.

– Я так, – сказала она.

На ней не было ничего, кроме белых носочков. Сергей стал целовать и обнимать ее, спуская с себя штаны. Она хотела увлечь его за собой на мат, но он не позволил. Развернул к себе спиной и прижал к мягкой башне, пахнущей кожей, потом и пыльной ватой.

– Ноги на ширину плеч, – распорядился он.

– Да пошел ты! – внезапно сказала Ника. – Отпусти.

– Ты чего? – удивился Сергей.

– Ничего! Отпусти, говорят тебе!

Высвободившись, Ника принялась собирать вещи и одеваться. Порядок действий был неправильный. Шорты не лезли на кроссовки. Ей пришлось снова разуться. Она не смотрела на Сергея.

– Обиделась? – спросил он.

– Нет, – отрезала она. – Просто не хочу с тобой. Передумала.

– Почему?

– Потому что ты мудак.

Она закончила одеваться и побежала вниз. Он остался на месте, опустошенный и растерянный. Уже давно он не испытывал такого стыда. На ком он вздумал отыгрываться? На девушке, которая ему доверилась. Злился на мать, а злость сорвал на Нике. Это было нечестно. Это было подло.

Сергей ударил себя кулаком по голове. Еще и еще. Дубовая башка! Кретин! Что ты наделал, идиот!

Сорвавшись с места, Сергей побежал вниз по лестнице. У выхода парни спросили, хорошо ли он потрахался. Он бы двинул кулаком в ухмыляющуюся физиономию, но ему было некогда. Он спешил.

Но догонять Нику не пришлось. Завернув за угол, она спряталась под навес подвального помещения, села там на ступеньку и дрожала. Сергей нашел ее по следам маленьких кроссовок, оставшихся на снегу.

– Ника, – сказал он. – Прости дурака. Не знаю, что на меня нашло.

– Уйди, – пробормотала она, и по ее голосу было слышно, что она едва сдерживает слезы.

– Ну ударь меня, – попросил Сергей, усевшись рядом. – Двинь как следует, от души. Хоть тысячу раз. Заслужил. Повел себя, как последний скот.

– Я думала, ты… А ты…

Тут Ника все же расплакалась. Он утешал ее, как мог. Шептал на ухо слова, которые приходили в голову. Возможно, это были не самые правильные и нежные слова, но они подействовали. Ника перестала плакать и вытерла глаза кулаком. Всхлипнула. Пристукнула зубами.

– Холодно, – сказала она, не глядя на Сергея. – Пойду, а то простужусь.

– Я провожу.

Он вскочил.

– Это не обязательно.

– Обязательно. – Он взял ее за руку. – Пойдем. Ты больше на меня не сердишься?

– Сержусь, – призналась Ника. – Но на себя еще сильнее. Нельзя было приходить первой. Ты черт знает что подумал.

– Ага, – согласился Сергей. – Больше это не повторится. Хоть ты мне вообще ни разу не дашь.

– Дурак!

– Дурак и есть.

– Серега! – позвал на улице знакомый голос. – Давай сюда! Общий сбор.

– Надо идти, – виновато сказал Сергей. – Извини.

– Ты уже извинялся.

– Теперь за другое. Я проводить обещал.

– Строго у вас, – сказала Ника. – Сборы какие-то. Вы чем вообще занимаетесь?

– Спортом, – ответил Сергей. – Я тебе позвоню, когда освобожусь. Лады?

– Звони, – разрешила она.

– Без обид?

– С обидами. Но они теперь маленькие. Вот такие.

Ника показала кончик мизинца. Ногти у нее были аккуратно подрезаны и не покрыты лаком.

– Так я позвоню! – крикнул Сергей на бегу.

Голос у него был счастливый. Он верил в то, что позвонит и все будет хорошо. Ника тоже верила. Она махнула рукой и побежала в другую сторону.

Когда Сергей ворвался в зал, Сильва был уже там.

– Двести отжиманий на кулаках, – сказал он.

Сергей с готовностью принял привычную позу.

– Не сейчас, – поморщился Сильва. – По возвращении. Садись и слушай. Горцы совсем оборзели. Час назад двоих наших на рынке подрезали. Петюня еще ничего, а Киборг вряд ли выживет.

– Суки! – понеслось отовсюду. – Кончать их! Гнать из города к такой матери!

Сергей подивился тому, как много «бульдогов» успело собраться в зале, пока он выяснял отношения с Викой сперва наверху, а потом на улице. Служба оповещения работала четко, дисциплина была на высоте.

Он уже знал, что их команда борется за место под солнцем с двумя враждебными группировками, одна из которых состоит из «синих», а вторая – из «черных». Синими или расписными назывались уголовники, питавшие пристрастие к татуировкам. Черными были выходцы из Осетии, которые закрепились в Неверске и вздумали качать здесь права. Сильва и его парни собирались потеснить тех и других, чтобы самим держать город и местный бизнес. В данный момент война шла за рынок, откуда сейчас снимали сливки все кому не лень. На встрече с вожаком осетин Сильва дал понять, что больше не потерпит чужаков на своей территории. Коварные дети гор согласились, а сегодня неожиданно напали на бригаду Киборга, совершавшую обход.

Чтобы не будоражить публику понапрасну, спортсмены не лезли на рожон, как делали их предшественники в девяностые. Никто не забирал у торгашей приглянувшиеся шмотки, не чавкал взятыми без спросу плодами и не лапал девок. Все проходило чинно и гладко. Деньги собирали не парни, а тетка, требовавшая плату за места, так называемые «местовые». Цена на билетиках проставлялась одна, а на деле была совсем иной, десятикратно, а то и стократно превосходила официальную, в зависимости от площади торговой точки и цены товара. В результате денег набиралось столько, что нести их приходилось в рюкзаке.

– Но сегодня мы без навара, – подытожил Сильва. – Черноусые все увели. Наша задача не только поквитаться за пацанов, но и вернуть свое. На следующей неделе арсенал подгонят, а нам платить нечем. Серьезные люди не захотят иметь с нами дело, если мы не заберем весь объем, как договаривались.

Ответом был негодующий гул. «Бульдоги» не могли допустить, чтобы их посчитали недоговороспособными.

– С этим все ясно, – продолжал Сильва, прохаживаясь среди сидящих на полу питомцев. – Теперь о самой акции. На Южной развилке есть ресторан и шашлычная, они принадлежат осетинам. Там между двумя и тремя часами обычно обедает их пахан. Рахманом его кличут. Вот мы к нему сейчас и наведаемся. Подождем, пока он войдет, а сами следом.

– У черных стволы, – вставил кто-то.

Сильва уставился на него черными глазами. Сергей думал, что сейчас последует расправа, но ошибся. Видимо, Сильва решил, что сейчас не время показывать власть.

– Они свои стволы в задницы засунут, когда мы Рахмана возьмем, – сказал он, недобро усмехаясь. – Действуем тремя группами. Коля-Воля со своими ломится через главный ход. Додон шумит в подсобке. Это для отвлечения внимания. Я с пятью бойцами войду прямо через витрину. Машиной стекло пробьем – и в зал.

– Там ступенек и бордюров нет, мы проверяли, – солидно доложил Рафик. – Окно вровень с землей, проскочим.

И снова Сильва не отреагировал на то, что его перебили. Он обвел взглядом присутствующих и сказал:

– Во внедорожник помещаются шестеро. Вот мы вшестером и дадим копоти. Рахмана берем за кадык и предупреждаем: сунется кто, главному чебуреку вашему конец. Он сам прикажет своим, чтобы не стреляли. И башли отдаст, чтобы в живых оставили.

– А мы? – спросили из зала.

– А мы его увезем, – ответил Сильва, усмехаясь. – В качестве заложника.

– А потом?

– А потом закопаем. В качестве трупа.

Одни парни засмеялись, другие притихли. Сергей принадлежал ко второй половине. Он вдруг остро осознал, что после сегодняшней вылазки его жизнь никогда не будет прежней и он сам станет другим. Ну и пусть. Не один он такой! Их целая команда.

Он чуть не лопнул от гордости, когда, подбирая пятерку, Сильва указал и на него тоже. Наконец-то он в числе посвященных. На него полагаются, его считают надежным. Это было великой наградой. Сергей изо всех сил сдерживал улыбку, которая просилась на лицо.

Когда Сильва проводил инструктаж с избранной пятеркой, вопросы не задавались. Все только слушали, позволяя себе лишь минимально короткие реплики и кивки в знак согласия и понимания. Задача перед передовым отрядом стояла сложная и ответственная. Каждый должен был знать свое дело и свое место. Вкратце все сводилось к тому, чтобы не позволить кавказцам помешать Сильве. Он лично намеревался брать Рахмана. Пятерка атаковала, контратаковала и держала оборону, не позволяя противнику освободить своего главаря.

Помимо Сергея в джип к Сильве забрались Шестерня, Колобок, Занзибар и Густав. Все были в темных спортивных костюмах, тонких кожаных перчатках и плотных шапочках. Вместо кроссовок обулись в тяжелые армейские ботинки. Дубинок и кастетов не брали, потому что такие штуковины лишали подвижности. Ножами тоже не пользовались. Они были спортсмены и привыкли полагаться на собственные силы и ловкость. Кроме того, искусству обращения с ножом нужно учиться, а махать им без толку – себе же дороже обойдется.

Сильва остановил внедорожник в пятидесяти метрах от кавказской забегаловки с гордым названием «Терек». Возле двух мангалов кучковались любители шашлыков. Стеклянная витрина ресторана была разрисована горными пиками, мешавшими увидеть, что происходит внутри.

Остальные машины пока не подъехали, но должны были появиться с минуты на минуту. Нервы у «бульдогов» были внатяжку, а тут еще здоровенная фура вырулила на стоянку и остановилась таким образом, что загородила «Терек».

– Блин! – выругался Колобок звенящим от волнения голосом. – Приплыли. Что делать будем?

– Надо отменять акцию, – пробубнил Густав. – Вон тачка Коли-Воли на подходе. Они ворвутся, а мы тут…

– Сильва, – сказал Сергей, внутренне дивясь спокойствию своего голоса. – Я пойду водиле заясню, чтобы отъехал.

– Действуй, Серый, – одобрил Сильва. – Потом не возвращайся, чтобы время не терять. Стой рядом. За нами вбежишь.

– Понял.

Сергей подбежал к дальнобойщикам, выбравшимся из кабины грузовика.

– Назад, – приказал он. – Фуру убрали, мигом! Повторять не буду.

Шоферы посмотрели на него, потом на черный внедорожник, дважды мигнувший фарами. Они были здоровые дядечки и, судя по виду, не робкого десятка, однако почувствовали, что это не тот случай, когда следует проявлять гонор. Правда, одному из них пришла мысль немного подзаработать.

– Денег дашь? – спросил он.

– В лоб дам, – ответил Сергей, глядя ему в глаза. – Больно.

Через минуту пространство перед «Тереком» очистилось. Еще через две в дверь ворвалась первая группа спортсменов. Выждав немного, Сильва газанул. Сергей, невольно зажмурившись, пропустил тот момент, когда они протаранили витрину. Вместе с остальными он заскочил в ресторан, перепрыгнул через опрокинутый стол и бросился на осетина, судорожно дергающего пистолет, зацепившийся за ремень.

Легко и красиво Сергей подпрыгнул и влепил ему ботинком в физиономию, так же легко приземлился и бросился на другого, выхватившего не пистолет, а нож.

Страха не было. Сомнений тоже. Сергей знал, что сегодня у него получится все задуманное. Это был его день, и он чувствовал небывалый прилив сил и отваги. Осетин с ножом или хоть десять таких не могли остановить его или противостоять его напору.

Душа Сергея пела торжествующую песнь победителя.

Глава 5. Беда приходит одна

Геннадий Ильич не сразу узнал голос, прозвучавший в телефоне. По правде говоря, он вообще не ответил бы на звонок, если бы не тревога за сына. У него была самая тяжелая форма похмелья, которое усугублялось простудой.

Накануне, когда из носа и глаз потекло, а в гортани образовалась сухость, он решил убить вирус алкоголем. Это было ошибкой. Вирус никуда не делся, а вот себя Геннадий Ильич едва не угробил.

– Да! – прохрипел он в трубку.

Номер звонившего был незнакомым. В больную голову Геннадия Ильича пришла мысль, что Сергей потерял мобильник и воспользовался телефоном приятеля. Допускать вероятность того, что с сыном что-то случилось, вообще не хотелось. В этом состоянии совсем ничего не хотелось.

– Генка! – прозвучал мужской голос.

– Кто говорит?

– Да я, брат, я! Не узнал?

Геннадий Ильич узнал. Если бы это было возможно, то от этого узнавания ему стало бы еще хуже. Но было и без того плохо, дальше некуда, поэтому он буркнул:

– Чего тебе?

Звонил младший брат. Вышел после очередной отсидки. Или сбежал, с него станется. Всю жизнь он садился и бегал. Во многом из-за него майор Карачай так и не стал подполковником и не пошел выше. Родство с рецидивистом здорово подпортило ему анкету. А младший брат – жизнь. Сколько помнил его Геннадий Ильич, столько тот врал и крал. Больше ничего не умел делать.

– Хотел тебя обрадовать, – сказал брат.

– Не получилось, – отрезал Геннадий Ильич. – Не обрадовался я. Пока.

Он прервал звонок и отправился на кухню делать лечебную смесь из лимонного сока и анальгина. Перед глазами мелькали точки, напоминающие микробов под микроскопом. На тошноту и недомогание накладывалась тревога за Сергея. Вчера как ушел из дому утром, так больше не возвращался. На звонки не отвечает. Распсиховался из-за матери. Мерзавка она. Приперлась спозаранку и все испортила.

Геннадий Ильич вспомнил совет сына купить оленьи рога и поморщился. Тревога сменилась глухой обидой. Если Сергей обосновался у кого-то из дружков-спортсменов, то так тому и быть. Или подругу себе завел? Ну-ну, дерзай, сынок. Глядишь, и тебе тоже рога пригодятся.

Телефон снова зазвонил. Допивая кисло-горький сок, Геннадий Ильич посмотрел на экран. Брат. Вот же привязался!

Брат был младше на девять лет, поэтому они никогда не были близки. Сосуществовали. Жили как бы в параллельных мирах. Когда Геннадий был уже взрослым юношей, Сашка еще в солдатиков играл. И помаленьку учился воровать солдатиков у других.

В двенадцать лет он был пойман с шайкой таких же воришек в своей же школе, куда они забрались, чтобы вынести недавно приобретенные магнитофоны, кинопроекторы и другую технику. Потом была фотолаборатория и срывание шапок с прохожих. И наконец налет на магазин. Сашка был тогда пятнадцатилетним и отправился в колонию для несовершеннолетних преступников, но там учудил что-то такое, за что его перевели к взрослым. Дальше он покатился не просто по наклонной, а по вертикальной плоскости.

– Ну? – сказал Геннадий Ильич в трубку. – Уже не порадовал. Что еще?

– Не сбрасывай меня, – попросил Александр. – Не чужие все-таки.

– И не родные больше.

– Кровь-то одна. И всегда одной будет.

– Давай без этих лирических отступлений, – сказал Геннадий Ильич. – По существу. И учти, я больше не служу. Так что просить меня с кем-то свести или отмазать бесполезно. Я уже не мусор, как вы выражаетесь.

– Вот и отлично! – обрадовался брат. – Раз ты не мент, то можешь мне помочь. По-братски.

– Денег не проси. Я по пятницам не подаю.

– Я не побираться звоню.

– Тогда зачем? – продолжал допрос Геннадий Ильич.

Самодельный антипохмелин начал действовать, и он почувствовал себя лучше. И вообще, брат есть брат. В конце концов, от одного мороженого откусывали и в одной одежде ходили. Спали под одним одеялом, было дело. И даже первая любовь Александра являлась одновременно первой «настоящей» девушкой Геннадия. Помнится, они тогда дважды подрались сильно. Чуть не поубивали друг друга. А потом хохотали до упаду, глядя на свои разбитые физиономии.

– Я в бегах, – сказал Александр. – Пустишь пересидеть?

– Охренел? – взвился Геннадий Ильич. – Немедленно иди в полицию с повинной, пока срок не добавили. Хотя теперь, наверное, поздно.

– Поздно, брат. Мне пятнашка светит. Я лучше сдохну, чем вернусь.

– Зря ты позвонил. Связь, скорее всего, прослушивается.

– Исключено, – успокоил Геннадия Ильича Александр. – Меня по фальшивому паспорту замели. И в деле я прохожу под другой фамилией.

– Разве такое возможно?

– Возможно, – заверил брата Александр. – Не захотели следаки с ксивой возиться. Я в отказ ушел. Они бы сто лет могли выяснять, кто я такой. А так – бросай на кичу и дырки для погонов верти.

– За что тебя? – спросил Геннадий Ильич.

– Авторитета одного завалил. При депутатской неприкосновенности. Теперь он в земле, а я бегаю. Так получилось.

– Зачем тебе это было нужно?

– Меня не спрашивали, – ответил Александр. – Сходка постановила, мне поручили исполнить. У нас желания не спрашивают.

– Вот и прятался бы у своих подельников, – буркнул Геннадий Ильич.

– Оно, конечно, можно. Только я не хочу к ним обратно. В кои-то веки возможность выпала заново начать жить. Сейчас я чист. Ни судимостей, ни долгов невыплаченных. Никто не спросит с меня. Мастырь новую ксиву и живи.

– Ты серьезно?

– Серьезней некуда, брат, – сказал Александр. – Мне сороковник, а здоровье, как у восьмидесятилетнего хрыча. Еще одну отсидку не вытяну. Спрыгивать надо. Подсобишь?

Геннадий Ильич вздохнул:

– Приезжай. Где живу, помнишь?

– Склерозом пока не страдаю. Ты только своих подготовь. Мол, брат встал на путь исправления, поживет чуток. У меня половину желудка вырезали, так что жру мало. А спать и на полу могу. Долго не задержусь. Определюсь с документами, работенку найду – и свалю. Люсьен твоя потерпит?

– Она ушла, – коротко сообщил Геннадий Ильич.

Александр присвистнул:

– Чего не поделили?

– Не твое дело. Тема закрыта.

– Как скажешь.

– И с Сергеем держи дистанцию, Саша. Без этой своей блатной романтики. Ему дядя-рецидивист ни к чему.

– Понимаю, – сказал Александр. – Сколько ему? Большой, поди, вымахал?

– Нормальный, – ответил Геннадий Ильич и, поколебавшись, добавил: – Сегодня дома не ночевал.

– Дело молодое.

– В том-то и дело. По молодости ох сколько дров наломать можно.

– Ты, главное, не дави на него, – сказал Александр.

– Не учи ученого. Тоже мне, заступник выискался.

Геннадий Ильич закончил разговор и принялся готовить себе омлет. Жизненный опыт свидетельствовал, что на сытый желудок похмелье переносится легче. Зря он вчера свою норму превысил. Так и сорваться недолго. Вот чего делать нельзя ни в коем случае. У него есть сын, которому нужно быть примером и опорой. Но рога Геннадий Ильич ему припомнит.

Он снова почувствовал гнев. Растишь-растишь детей, выкладываешься, чтобы обеспечить их всем необходимым, а они тебе в душу плюют вместо элементарной благодарности.

В дверь позвонили. Жуя, Геннадий Ильич отправился открывать. Он ждал брата и в недоумении уставился на двух парней лет двадцати, которых увидел перед собой на лестничной площадке. Оба были в кожаных куртках с меховыми воротниками и в спортивных штанах.

– Здравствуйте, – произнес тот, что повыше. – Вы Серегин отец?

– Я, – машинально представился Геннадий Ильич и с усилием проглотил кусок, застрявший в горле.

Он знал, что сейчас услышит. Знал еще до того, как парни стащили с голов свои шерстяные шапочки. В мозгу промелькнула мысль, что нужно не дать им говорить, и тогда все обойдется. Столкнуть их с лестницы? Захлопнуть перед ними дверь и убежать в дальний конец квартиры, зажимая уши?

Геннадий Ильич остался стоять на месте. По его коже побежали мурашки. Он взял себя ладонями за локти.

– Сергея… – выдавил из себя парень. – Сергей… Он во второй больнице.

– Живой?

Парни переглянулись и медленно покачали головами.

– До утра не дотянул, – сказал другой парень. – У него раны тяжелые были. Жизненно несовместимые, так доктор заяснил.

– Несовместимые с жизнью, – поправил товарищ.

Геннадий Ильич почувствовал ледяное спокойствие. Все самое плохое, самое страшное уже произошло. Больше нечего было бояться. Все кончилось.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.