книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Таня Винк

Мое второе «Я»

Глава 1

В ваш дом когда-нибудь врывались незнакомые люди в масках и с обрезами? На пол вниз лицом лечь не приказывали? Не угрожали убить вас и вашу семью? Нет? Что ж, тогда все отлично, тогда вы – счастливый человек. Потому что после такого ваше счастье и все с ним связанное – а связано все самое дорогое – испугаются и забьются в самый маленький уголок вашей души, а освободившееся место займет буро-желтый слизкий страх. Он вцепится в вас как пиявка. Эту пиявку вы не сбросите, даже не пытайтесь, вы и глазом не моргнете, а она уже внутри вас, в мозгах, в мышцах, в печени. И в глазах. А у страха глаза сами знаете какие… Прежним вы уже не станете, не надейтесь, и на мир отныне будете смотреть по-другому. Потому что даже когда страх уйдет, те глаза, охваченные им, останутся…

Почему страх буро-желтый? А черт его знает! Таким он показался Зойке между ударом в ухо увесистым кулаком размером с кувалду и диким ревом мужа, из которого она поняла, что если они еще раз хоть пальцем ее тронут, то Саша достанет их даже с того света. Один из нападавших с силой пнул Сашу под ребра носком ботинка на толстой подошве – с гортанным «гых!» муж извернулся и подтянул колени к животу как можно плотнее – насколько был в состоянии, лежа на полу вниз лицом cо связанными за спиной руками.

Зойка не успела собрать разлетевшиеся от удара мысли, как ее схватили за волосы, стянутые на затылке резинкой, и снова поставили.

– Где деньги?! – злобное рычание оглушило пульсирующее от боли ухо.

Резкий мускусный запах окончательно вернул ее в реальность – эта скотина вылила на себя Сашкины духи, но на нем они не пахли, на нем они воняли. Впрочем, сейчас он – хозяин. Он – властитель их жизней. Козел! Вонючка!

Вместе с реальностью вернулась трезвость мысли, и сердце утешительно екнуло – Таня у дедушки! Но успокоилась она ненадолго, все снова поглотил страх, и Зойку накрыло ощущение, что в желудке образовалась глыба колючего льда. Глыба эта медленно тает, и капли ледяной воды так же медленно попадают в кровь. Зойку начинает трясти от холода. Она хочет крикнуть: «Я все отдам, только не трогайте мужа!» – но не может: голосовые связки парализовало. И всю ее парализовало. И нет в ней ни костей, ни мышц, ни суставов, ни крови, а только страх. Уже не буро-желтый, а бело-голубой, и в ушах звенит так, что и думать больно, и языком больно шевелить, но отвечать надо. Она открывает рот, но вместо слов из горла выскакивают одни хрипы.

– Эй ты, глаза не закатывай! – Вонючка больно дергает за волосы и тянет вверх и назад. Зойка вскрикивает и, мелко перебирая ногами, становится на цыпочки.

– Отпустите ее! – Саша бьется на полу, как рыба, выброшенная на берег. – Оставьте мою жену в покое!

И снова получает удар по ребрам.

Он скрипит зубами, дергает головой:

– Деньги в сейфе… Зоя, отдай все…

Хвост отпускают, и долю секунды Зойке кажется, что голова не станет на место, а упадет на пол и, подпрыгивая, с глухим стуком покатится к Саше. Она обхватывает голову руками, и звон в ушах спускается с высокой ноты на среднюю. Она боязливо косится на рот-щель уродливой силиконовой морды, которую позже майор УБОП Денис Ильич назовет «маской убийцы», а потом на мужа, лежащего возле столика с хрустальными флаконами, наполненными коньяками, виски и вином.

– Где деньги, сука?! Говори! – снова хватают ее за волосы.

– В сейфе! – вылетает из Зойкиного горла. – В спальне… прошу вас… – Извиваясь, она перетаптывается на носочках и старается не шевелить головой. – Сашу не трогайте… Мы все отдадим… Пожалуйста…

Острая, внезапная боль простреливает правый висок, и Зою трясет еще сильнее.

– Конечно отдашь! – снова гаркают в ухо и хвост отпускают. – Давай вперед! Где спальня?

– Там… – Зойка протягивает дрожащую руку, – в конце коридора…

– Пошла!

Толчок в спину – и она летит в дверной проем, больно ударяясь плечом о косяк.

– Пошевеливайся! – Снова толчок.

Изо всех сил пытаясь сохранить равновесие, Зойка пролетает мимо кабинета мужа, гостевого туалета, двери в сауну, и ее полет заканчивается возле кладовки. Там ее хватают за плечо и тащат в конец коридора.

Грабители в ярости: они не ожидали найти в доме неслабо зарабатывающего менеджера айтишной компании какие-то хреновы, как они выразились, тридцать две тысячи гривень и золотые швейцарские часы. Эти часы Павел Павлович, Сашкин дед по материнской линии, когда-то выиграл в покер и подарил внуку в знак своей поддержки – вопреки желанию родителей, Саша поступил в институт радиоэлектроники, а не в медицинский, как они хотели. Вопреки, потому что его родители, оба едва сводящие концы с концами преподаватели ветеринарного института (мама – кафедры философии, папа – паразитологии), видели сына только врачом-урологом – таким, как их сосед, который после пол-литра водки рассказывал, что на удалении аденомы простаты он имеет штуку баксов, а аденом этих не счесть.

Сашка вздыбился, считая себя человеком технического склада ума, и в разгоревшемся крупном семейном скандале его поддержал только Павел Павлович, инженер-проектировщик жилых и промышленных зданий. К тому же более успешный, чем его дочь и зять – Сашины родители, – повернутые на антиквариате (боже упаси продать самую маленькую серебряную ложечку, это ж кощунство, ведь из нее кормили еще Сашкиного прадеда!) и всегда охочие до ленивого потягивания двойного кофе, обсуждения последних политических и литературных новостей, пренебрегая при этом зарабатыванием денег и практичным подходом к жизни.

В то время как они с восьми тридцати до четырех двенадцати чинно ходили на государственную службу, оплачиваемую по ничтожному государственному тарифу, рано овдовевший дед покинул разваливающийся институт и основал частную проектную фирму, дал коллегам работу, а заработанное тратил на отдых и путешествия по миру с дамочками, которых Сашины родители, ясное дело, люто ненавидели.

– Успокойтесь, – сказал Павел Павлович в ответ на аргумент, что Саша с дипломом программиста будет просить милостыню в переходе метро, – вот увидите, очень скоро толковые программисты не только составят конкуренцию урологам по востребованности, а и значительно их обгонят.

Предвидение деда подтвердилось – Саша, высокооплачиваемый менеджер компании по разработке компьютерных игр, зарабатывал намного больше хирурга-взяточника. Зарабатывал официально. Жаль только, Павел Павлович этого не увидел – он умер накануне своего шестьдесят шестого дня рождения.

Притащив Зойку обратно, Вонючка бросил ее на диван и присел на корточки возле Саши:

– Давай колись, где остальное прячешь? И быстренько.

– Больше у нас ничего нет.

– Что, золотишка нет? – хихикнул один из грабителей.

– Нет, – простонал Саша, отрывая щеку от пола, – мы равнодушны к золоту.

– Равнодушны? – переспросил главарь. – Слышь, пацаны, они равнодушны к золоту. Ну мы попали! – И они заржали как кони. – А часики? Милое исключение?

– Это подарок деда.

– Это правда, у нас нет золота, – заныла Зойка.

Саша не лгал – он ценил не золото, но хорошую одежду, комфортабельные курорты и автомобили. Насчет Зои он тоже не лгал – ее родители не привили ей любви к золоту, ради которого люди и деньги большие тратят, и голову иногда теряют. Временами какие-то эксклюзивные вещи ей нравились, но были не по карману, однако то, что было по карману, она бы и даром не взяла.

И еще золото у нее ассоциировалось с Иркой, с детства обвешанной побрякушками, как новогодняя елка. И с ее мамашей, Галиной Ивановной, надевающей на себя все сразу: кольца, браслеты, цепочки, серьги – разве что в носу кольца не было. По ее родному поселку до сих пор ходили сплетни, сколько всяких украшений Галина Ивановна оставила на пляжах советских курортов: серьгу с внушительным бриллиантом, два кольца, цепочку с кулоном, потому как без золота считала себя практически голой. Правда, на отдыхе за границей с нынешним, третьим мужем, Андреем Михайловичем, она почему-то золото на себя не цепляет – поначалу было нацепила, а потом как отрезало. И нарядов стала брать меньше, а если и брала, то попроще – джинсы, майки, шорты. Секрет раскрыла ее родная сестра, Катерина Ивановна, мол, Галка хочет, чтоб ее принимали за европейку. Желательно за итальянку.

С кем золото никогда не ассоциировалось, так это с Зойкиной мамой, Надеждой. Зойке было десять, когда мамы не стало, и бабушка спрятала ее тоненькую, в ниточку, золотую цепочку. Галина Ивановна и Катерина Ивановна еще при жизни Зоиной мамы потешались, мол, чем такое носить, так лучше вообще ничего. Еще бабушка спрятала два колечка, обручальное и с камешком, мамин потертый кошелек, губную помаду и ночную рубашку, ту, в которой Надя спала в свою последнюю ночь, – ее так и не постирали.

Все это, завернутое в марлю и пропахшее лавандой, бабушка Марта чуть ли не каждый день доставала из глубин платяного шкафа, садилась на край дивана и раскладывала на коленях, а Зойка сразу бежала подальше от дома, потому как не могла слышать ни ее причитания, ни рыдания. И не могла смотреть бабушке в глаза – было в них что-то такое, от чего девочке становилось страшно. И еще она удивлялась: раньше бабушка все время маму ругала, обзывала, даже била, а теперь плачет и чуть ли не каждый день на кладбище ходит. Там она молится и кричит «прости меня!», а дома другой темы, кроме как про памятник, не существует. Не успеет зять прийти с работы – он в школе историю преподает, – как бабушка вместо «сядь, Степушка, поешь», ни к кому не обращаясь, начинает голосить: «Не доживу я до памятника… Ой, не доживу!» Скорбное лицо сделает и сидит, перед собой смотрит.

– Марта Юрьевна, ну что вы такое говорите? Вы еще сто лет жить будете, – говорил Степан и мысленно подсчитывал, сколько еще денег на памятник не хватает. Просто не было у Зойкиного отчима сил объяснять неугомонной теще, что земля еще не осела.

– Послал бы ты ее подальше, – советовала ему Наталья, соседка и бывшая Надина подружка, – она всю жизнь кровь Надькину пила, а теперь – памятник? Думает, Бог ей все простит? Смотри, Степа, не позволяй ей на шею садиться, она только и ждет этого.

Никто не знает, чего ждала от зятя Марта Юрьевна, но тот ее жалел – чувствовалось в ней нечто, что терзало душу: незаживающая, кровоточащая рана, обида, растерянность, обескураженность, ну и злость. Ее муж, которого она любила до беспамятства, бросил ее ради юной девчонки, поэтому она страдает и злится, а до его ухода была доброй. А на ком можно злость выместить? На своем ребенке: он не ответит, сдачи не даст. Не судья он Марте Юрьевне и вообще никому не судья, а сердце у Степана жалостливое, и в конце июня на Надеждиной могиле уже стоял памятник.

Марта Юрьевна в порыве благодарности отдала зятю дочкины украшения, мол, скоро все равно помирать, пусть у тебя будут, насадила цветов и воспряла духом – теперь у нее была забота, чтоб с апреля по октябрь не переводились на могиле цветы. Забота эта поглотила не все ее существо, часть себя Марта Юрьевна отдавала внучке – не девочка, а непонятно что: ни шить, ни вязать не умеет, а только мяч с мальчишками гоняет. И вся в падлючью породу своего родного отца, Виктора.

– Мама, ну зачем вы так? – защищал Степан падчерицу. – Она же Надина копия.

Но теща его не слушала, ей было больно, что все так в жизни сложилось: Надя влюбилась в Виктора, парня из семьи, о которой Марта всегда думала плохо. Чует ее сердце – приложили они руку к горю в ее семье, но к делу этого не подошьешь и никому об этом не скажешь.

А сколько слез Надя пролила! Она уже глубоко беременной была, уже надо было думать, как дальше жить, а он бросил ее и уехал. Надя – к его родителям, а они: знать не знаем, где он, и вообще, что тебе тут надо?

Вернулся Виктор, когда Зойке было восемь месяцев, к дочке не пришел, а когда Марта к нему с претензией явилась, то спрятался и вскоре снова исчез, люди сказали, что куда-то на север завербовался. Так в доме у Марты одно предательство наложилось на другое. И в беспомощности своей, в невозможности исправить ни свою ошибку, ни дочкину, она обозлилась на весь свет и лютовала до своего последнего часа.

– А ты не обижайся на бабушку, ей тяжело, не дай бог хоронить своего ребенка, – уговаривал Степан Зойку, не позволяя Марте Юрьевне замахиваться на нее полотенцем или веником. Он – официальный опекун, и на нем ответственность за девочку, говорил он теще. И грозился, мол, если будете кровь ее пить, заберу и уеду. Куда? Найдет. Друзей у него много, пропасть не дадут. Теща губы пожует, глазами повращает, слезу пустит и отступит. И на какое-то время становится доброй и ласковой. Степа, конечно, никуда не уезжал – его дом здесь, и не только этот, а и дом его детства, в котором он рос и к которому прикипел всей душой.

Перед пятой годовщиной Надиной смерти баба Марта сильно сдала, похудела, стала кашлять, особенно по ночам, но к врачу идти отказывалась. И окончательно, вдрызг рассорилась с бабой Феней, матерью Катерины Ивановны и Галины Ивановны. Но то не было неожиданностью – дня не было, чтоб они не грызлись, а корни этой грызни уходили в их молодость, во времена, когда Феня и Марта не поделили мужика.

Мужик этот, будущий Надин отец, предпочел Марту, а еще более эта вражда усугубилась после того, как он ушел от Марты к молодухе. О, тут Феня вовсю распоясалась и беспрестанно проезжалась по одиночеству соседки – сама тогда еще не овдовела. Бывало, стоят обе кверху задом, каждая на своем огороде, вид делают, что одна другую не замечает, а потом как сцепятся! Благо забор высокий – муж Марты поставил его вместо низенького плетня, после того как Феня перемахнула через него и женщины едва не поубивали друг друга в драке.

А в тот последний день баба Феня, к тому времени уже овдовевшая, в стотысячный раз выкрикнула: «Чтоб ты сдохла, сука старая!» А Марта в стотысячный раз ответила: «Чтоб тебя черви поели!» И на том рано состарившиеся женщины – а было им тогда чуть больше шестидесяти – разошлись навеки, потому что на следующий день Марта умерла. Собирала в огороде опавшие листья, упала, и все. Как оно произошло в точности, никто не знает – Степа и Зоя были в школе, а от соседских глаз ее закрыла эта самая куча листьев, и она пролежала там до возвращения Зойки. На вскрытии обнаружили злокачественную опухоль в правом легком и тромб в легочной артерии. Зойка до сих пор не может забыть, как нашла бабушку и какое у той было лицо, – после этого девочка сразу заболела непонятно чем: ни кашля, ни насморка, а только температура высокая. С этой температурой она провалялась два дня, ничего не ела, не пила, а потом встала – и никаких следов.

Когда Зойке исполнилось шестнадцать, Степан Сергеевич протянул ей марлевый сверток и сказал, что отныне она может носить и цепочку, и колечко с камешком.

– Все это твое, – сказал он, добавив, что мама была бы рада, и надел колечко с маленьким сапфирчиком на Зойкин палец.

Зойка посмотрела на руку – подарок неожиданный, но не очень желанный, вот если бы новые кроссовки, а то в старых носки и подошвы стерлись, да и жмут сильно. Ну и кисточки новые нужны, а то уже рисовать нечем.

– Папа, я его потеряю и цепочку тоже могу потерять, – сказала она жалостливо, будто уже потеряла.

– Ты не обязана все это носить, просто пусть у тебя лежит, о маме напоминает. – Он шмыгнул носом и отвел глаза в сторону.

Зойка поняла – он уже выпил, значит, скоро добавит, а потом спать ляжет. Ей стало одиноко и обидно. Но не так обидно, как раньше. После того как она поняла причину его пьянства, она его жалела. Но как он сам не понимает – он же школьный учитель и должен всем пример подавать? А тут какой пример? Наверное, все это было написано на лице Зойки, потому что Степан Сергеевич бросил на нее виноватый взгляд и, покашливая в кулак, произнес:

– Я утречком к мамке твоей ходил, с твоим днем рождения поздравил.

– Спасибо…

– Ну, прячь свое наследство, будешь доставать и маму вспоминать.

– Я маму и так помню, – огрызнулась Зойка и завернула украшения в марлю – не любила она, когда отец даже чуть-чуть пил.

Зойка помнила и маму и бабушку, они просто жили в ее сердце, и память о них с каждым годом все более наполнялась жалостью и сожалением – отношения в семье были напряженными, и обе женщины ушли, оставив после себя привкус недосказанности и нелепости.

Мамины украшения жили в глубинах шкафа, они и сейчас были там – не могла Зоя ни цепочки надеть, ни кольца, а потом наступило время для первого обручального. Зойка недолго его носила – брак с Алексеем продержался год и месяц, а фактически и того меньше, а кольцо до развода не дожило: Алексей сдал его в ломбард, чтобы было на что пойти с дружками в кабак. Сдал хитрым образом – спрятал куда-то, и Зоя решила, что она его потеряла. Выходя замуж за Сашу, она остановила свой выбор на широком кольце из золота и эмали авторской работы, а Сашка – на тоненьком и без эмали. Кольца эти безмерно удивили Сашкиных родителей – по их мнению, кольца должны быть одинаковыми.

– Это плохая примета. – Анна Павловна вскинула тонко выщипанные брови и перевела взгляд на молодых.

– Мамочка, это все суеверия, ты же умница, философ. – Саша поцеловал Анну Павловну в пергаментный, с синими прожилками висок.

Но Анна Павловна занервничала не на шутку. Она в задумчивости опустилась на диван, на котором сиживал в подгузниках еще Сашкин дед по отцовской линии, и застыла в горемычной позе – видимо, гибель марксистско-ленинской философии, а с ней и Коммунистической партии кардинально повернула ее мировоззрение в сторону мистицизма. Надо же чем-то заполнять образовавшуюся пустоту.

– Аня, ну что ты в самом деле? – Муж погладил ее по плечу. – Времена меняются…

– Петенька, – она строго посмотрела на мужа, – времена, но не традиции. Традиции нарушать нельзя, не к добру это, – ее голос дрогнул, и она поджала тонкие, выцветшие губы, не знавшие другой помады, кроме гигиенической.

Но молодые не только эту традицию нарушили – они не пригласили гостей, а просто рванули на недельку в Грецию. Анна Павловна и тут расстроилась, но Саша снова поцеловал ее в висок и напомнил, что у них обоих это второй брак.

– Да, да… – И Анна Павловна снова застыла в той же горемычной позе – поводов посидеть за столом становилось все меньше.

* * *

– Говоришь, золота нет? – враждебным тоном произнес Вонючка. – А у нас другая информация.

– Вас обманули, – процедил Саша сквозь зубы.

– Меня никто не может обмануть, слышишь, ты? – Вонючка легонько шлепнул его по коротко стриженному затылку. – И учти, меня лучше не злить.

– Я не хочу вас злить, я говорю…

Саша не закончил фразы – Вонючка поднял кулак и с силой опустил его на Сашкин затылок. Сашка стукнулся носом о пол и вскрикнул, а по паркету потекла тоненькая струйка крови.

– Саша! – Зойка сорвалась с дивана.

– Сидеть!

Пылая негодованием, Зойка сцепила кулаки и села. Вонючка поднялся и пнул Сашу ботинком в бедро.

– Даже не думай обмануть меня, – он наклонился над ним. – Мы сейчас тут все перевернем. Храни вас бог, если что-то найдем. Ты понял?!

Снова удар ногой, снова «гых!». Саша дернулся, изогнулся и громко хлюпнул носом.

– Не бейте его! – Зойка вскочила, но ее тут же толкнули обратно.

Вонючка направил на нее указательный палец:

– Заткнись или…

– Что – или?! – завопила Зойка. – Вы ж видите, у него кровь хлещет!

– Ничего, в человеке девять литров крови. Эй, дайте тряпку! Из него течет, как из крана! – Вонючка нетерпеливо взмахнул рукой.

Один из бандитов, стоящий возле холодильника, бросился к рулону бумажных полотенец, прикрепленных к стене, оторвал кусок и сунул Саше под нос.

«Вонючка грязная», – вертелось в Зойкиной голове – надо же было о чем-то думать, чтоб, глядя на кровь, растекающуюся по полу и пятнами проступающую на полотенцах, не сойти с ума.

И тут перед Зойкиными глазами, будто из-под земли, выскочил другой Вонючка – педофил из детектива, который она иллюстрировала. Как-то само собой книжный Вонючка перетек в стоящего перед ней грабителя, и Зойка, прикусив губу, подняла глаза на маску.

– О чем думаешь? – враждебно спросил Вонючка, медленно приближаясь к Зое.

– Сказку вспомнила.

– Какую сказку?

– «Али-Баба и сорок разбойников», – соврала Зойка, отмечая, что к ней возвращается смелость.

– И что в ней интересного?

– А вы ее не читали? В ней про разбойников.

– Во-первых, мне мама сказки на ночь не читала. Ей некогда было, она всю жизнь работала как каторжная и маникюры не делала.

– Я тоже маникюр не делаю, – холодно сказала Зоя.

– Не смей перебивать, когда я говорю! – рявкнул Вонючка и после короткой паузы продолжил: – А во-вторых, мы не разбойники, мы воспитатели. Поняла?

– Да, – покорно ответила Зоя, чувствуя, как снова возвращается страх.

– Повтори: вы – воспитатели.

– Вы воспитатели, – тихо произнесла Зоя.

– Громче!

– Вы воспитатели! – заорала она.

– Молодец. А теперь скажи: «Спасибо за хорошее воспитание».

Зоя нахмурилась и тут же получила затрещину. И снова в левое ухо.

– А в правое нельзя? – вскрикнула она, стиснув зубы и наливаясь злостью.

И получила в правое. Слезы сами выкатились из глаз, и Зойка заплакала не столько от боли, сколько от ненависти, отчаяния и бессилия.

– Не трогайте мою жену! – закричал Саша.

– А мы не трогаем, мы только разминаемся. Ты даже не представляешь, как мы умеем трогать. Итак, я жду вежливое «спасибо».

– Спасибо, – выдавила Зоя.

– За что ты меня благодаришь?

– За хорошее воспитание.

– Молодец. И без моего разрешения на меня не смотри, я этого не люблю.

– Да, конечно…

– Что «да»?! Что «конечно»?! – Он наклонился и схватил Зойку за волосы. – За хорошее воспитание надо платить! Где бабло?! Где золото?!

– Ничего нет… – простонала Зойка, – мне… больно…

– Это еще не больно! – маска была совсем рядом с ее лицом.

– Послушайте, бога ради, в доме больше ничего нет! – закричал Саша.

– Не поминай Бога всуе, – назидательно произнес Вонючка, разжал пальцы, и Зойка плюхнулась на диван. – Значит, нету? Эй, берите его! – Вонючка махнул рукой, и двое подхватили Сашу под мышки.

– Куда вы? Оставьте его! – заорала Зойка.

– Заткни пасть, иначе мы его убьем!

И Сашу потащили в коридор. Зоя привстала, чтобы видеть, куда они его тащат, и получила довольно сильный удар кулаком в плечо.

– Сидеть! – рыкнул оставшийся в комнате грабитель, самый низкорослый. – Только рыпнись, и я тебя порву!

Господи, все это происходит не с ней, это какое-то безумное кино. Сейчас она закроет глаза – и все исчезнет. Она прижалась спиной к диванной подушке, закрыла глаза и тут же получила оплеуху.

– Смотри на меня! – коротышка наклонился к Зойке и медленно подвел к ее глазам два пальца, растопыренные в виде латинской буквы V, а потом поднес к своим глазам, вернее, к отверстиям в маске: – Сюда смотри!

Зойка покорно уставилась на щели для глаз.

– То-то. – Он попятился и взобрался на край стола.

Она не знала, куда повели мужа, но по звуку защелки догадалась – в сауну. Глядя на сидящего на столе грабителя, она прислушивалась, но бесполезно – дверь в сауну закрывалась очень плотно. Только бы его не били! Время как будто остановилось, и от неожиданного щелчка открывающейся двери Зойка вздрогнула.

Первым вошел Вонючка, за ним – Саша, которому тут же приказали сесть на пол. Новых ссадин на его лице не было заметно. Зоя нашла в себе силы ободряюще улыбнуться, но Саша на нее не смотрел.

Вонючка согнал со стола коротышку и взял из вазы яблоко.

– Мытое? – спросил он.

– Да, – ответила Зоя.

Но он не поверил – тщательно вымыл яблоко под краном, вытер бумажным полотенцем, оттянул низ маски и сунул под нее яблоко. Он съел яблоко в полной тишине, огрызок швырнул на пол и вынул из кармана черной спортивной куртки смартфон. Снял синюю хирургическую перчатку и провел по экрану пальцем:

– Она у вас прехорошенькая, – он поднес смартфон к Зойкиным глазам.

– Саша… – дрожащим голосом простонала Зойка, не в силах отвести глаз от фотографии. – Саша! У них Танина фотография!

Зойка всхлипнула и зажала рот рукой.

– Зоя, молчи, – выдохнул Саша и получил ногой ниже поясницы.

– Молчать?! – Зоя затрясла руками в воздухе. – У них фото Тани! Ты понимаешь это?! – И она зарыдала в голос.

– Заткнись! – прикрикнул на нее Вонючка.

– Чего вы от нас хотите?! Что вам надо?! Говорите, черт бы вас побрал! – выкрикивала Зойка, давясь рыданиями.

– Ух ты какая смелая! – Вонючка захихикал. – Ну я тоже стану смелее, – с угрозой в голосе произнес он, повернулся к Зойке спиной, сунул смартфон обратно в карман, натянул перчатку и взял из рук подельника обрез.

И направил дуло в голову Саши.

– Не надо! – закричала Зоя, не сводя глаз с черного узкого дула с поблескивающим металлическим ободком.

Вонючка взвел курок.

– Прошу вас… – Зойка сложила руки в молитвенном жесте. – Пожалуйста… Не нужно… Пожалуйста…

– Считаю до трех. Раз…

Зойка не помнила, как вырвалась из цепких рук коротышки и оказалась на коленях возле мужа, – все случилось крайне неожиданно, ноги сами несли ее.

– Прошу вас! Не надо! Он хороший человек… Он никому ничего плохого не сделал! – переводя умоляющий взгляд с одной маски на другую, она прижимала голову Саши к своей груди. Слезы потоком лились из ее глаз. – У нас нет ни денег, ни золота, это правда, мы все вам отдали… Этот дом… Мы в долгах… У нас кредит… Ну почему вы нам не верите?! – Ее голос сорвался на крик.

Она замолчала и еще крепче прижала голову мужа к груди, будто таким образом могла его спасти. Повисла тишина. Первым ее нарушил Вонючка:

– Ты уверена, что твой муж хороший человек?

– Да!

– И ты уверена, что он никому ничего плохого не сделал?

Зоя опустила руки и с мольбой посмотрела на мужа:

– Саша, о чем он говорит?

– Я не знаю.

– Не знаешь? – Она безуспешно пыталась поймать взгляд мужа. – Саша, прошу тебя… Кому ты сделал плохо?

– Я никому плохо не сделал! – Саша смотрел ей в глаза. – Никому!

– Тогда почему он так говорит?

– Зоя, верь мне, прошу…

– Заткнитесь оба! – рыкнул Вонючка, держа обрез на плече. – Вы мне надоели. Менеджер, смотри на меня. Во сколько ты оцениваешь жизнь своей дочери? Давай, думай быстрее, нехорошо доводить жену до слез.

Саша шумно глотнул и исподлобья уставился на Вонючку.

– Давай думай! Ты всему знаешь цену и людям тоже. Ты знаешь, кто дорого стоит, а кто дешево. Я прав?

Молчание.

– Я тебя спрашиваю, ублюдок, я прав?! – прогремел Вонючка, рывком снимая с плеча обрез.

– Да, вы правы, – на лице Саши заострились скулы.

– Я всегда прав. Отвечай, сколько стоит твоя дочка? – И снова бьет Сашу ногой в спину.

– Ребенок не может стоить! – вырывается у Зойки. – Не может!

В животе необычайно пусто, в голове рой пчел гудит, и кажется ей, что она находится в эпицентре вихря, а вокруг нее все быстрее и быстрее закручиваются спирали, отливающие холодным металлическим блеском, точно таким, как в Сашиных глазах. И ей снова хочется думать, что все происходящее нереально, что это фильм и что надо только закрыть глаза – и все закончится.

Тем временем в кармане Вонючки зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и вышел из комнаты на веранду, плотно закрыв за собой двери. Оживленно жестикулируя, он пару минут расхаживал по веранде, а потом вернулся в комнату.

– Значит так, сейчас мы прошвырнемся по вашим апартаментам. – Он воззрился на Сашу сверху вниз, вернее, воззрилась маска. – А вы пока молитесь, чтобы мы ничего не нашли. Вперед! – скомандовал он подельникам, и те горохом рассыпались по дому. – А ты снимай кольцо! – Он протянул к Зойке руку.

Зойка поспешно стянула колечко с безымянного пальца правой руки и, с трудом остановив волну обжигающего желания швырнуть его грабителю под ноги, вложила кольцо в ладонь, обтянутую хирургической перчаткой.

– Оно не ценное. – Она бросила взгляд на руку Саши и добавила: – Муж свое кольцо давно не носит, оно лежит в ящике его письменного стола.

– Не тебе решать, что имеет ценность, а что не имеет, – хмыкнул Вонючка. Несколько секунд маска пялилась на колечко, потом оно исчезло в кармане черных джинсов. – Сидите тихо, и я вас не трону.

Они сидели безмолвно, и на какое-то время Вонючка потерял к ним интерес – он ходил по комнате и выглядывал в окна, осторожно отодвигая спущенные ролеты.

– Вот скажите, зачем вы построили этот дом? – спросил он после долгой паузы, во время которой Зойку снова начало потряхивать. – Эй, отвечай, я с тобой разговариваю!

– Я выросла в частном доме… – вскинулась Зойка.

– Я не с тобой разговариваю!

– Чтоб жить, – глухим голосом ответил Саша.

– Жить… – главарь сунул руки в карманы джинсов и качнулся с пяток на носки, – а что ты понимаешь в жизни?

Снова пауза.

– Ни черта ты не понимаешь. И цену жизни не знаешь, но мы тебе укажем цену. – Он потянул вверх рукав куртки и посмотрел на часы. – Даю им еще шестнадцать минут. – Он опустил рукав, и снова воцарилась тишина, нарушаемая шмыганьем Сашкиного носа.

Шмыгал он до тех пор, пока Вонючка одним движением руки не смахнул флаконы с напитками на пол. Все мышцы Зойки парализовало – сейчас снова будут бить, подумала она. Пульсирующие и местами отливающие мертвенно-фиолетовым глянцем размышления прервали грабители, с громким топотом и криками «шо такое?!» влетевшие в гостиную с пластиковыми пакетами, Сашиной спортивной сумкой, набитой до отказа, и двумя большими дорожными чемоданами. Из одного пакета выглядывал рукав любимого Зойкиного жакета.

– Ну, что нашли? – Вонючка расставил широко ноги и упер руки в бока.

– Клевый прикид. Уйдет на раз. – Говорящий хихикнул и полез в сильно оттопыренный карман спортивной куртки.

– Клевый прикид? – переспросил Вонючка, и в его голосе звучала угроза.

– Ну да… Ты ж сказал… Вот еще нашли…

И он вывалил на столешницу содержимое кармана – Зойкины часики, обручальное кольцо Саши и старинную серебряную солонку, подарок Сашкиных родителей. (Чтоб карман был сильно оттопыренный☺)

– Ого! – Вонючка взял за ремешок часы и покачал ими, как маятником. – А вы говорили, ценностей не любите.

– Они не золотые, – ответил Саша.

– Но что-то же стоят. А что ж это за кольцо такое? – он поднес обручальное кольцо к своим щелям для глаз. – Не стыдно тебе, менеджер, такую дешевку носить? – Он спрятал часы, кольцо и солонку в карман и повернулся к подельникам: – Так, что еще нашли?

– Ценного ничего больше, у них даже столового серебра нет.

– Идиоты, – снисходительно бросил Вонючка. – Ты идиот. – Он показал пальцем, обтянутым перчаткой, на бандита со спортивной сумкой на плече, застывшего возле обеденного стола, и перевел взгляд на другого, с чемоданом: – И ты идиот… И ты тоже.

Покончив с оценкой умственных способностей подельников, он снова повернулся к Саше:

– Сто тысяч долларов за жизнь дочки. Тебе позвонят и скажут, куда и когда ты должен привезти бабки. Диктуйте номера ваших телефонов.

Саша продиктовал, и Вонючка по очереди набрал сначала Зойкин, а потом Сашин номера, проверяя, не обманули ли они его.

– Видишь, мое воспитание действует, – удовлетворенно сказал Вонючка, – мы еще бэху заберем, хорошая тачка. Телефоны не смейте отключать и будьте паиньками, в полицию ни-ни, иначе дочку по кусочкам собирать будете.

Зойка вскрикнула, зажала рот рукой и тут же получила две симметричные и одинаковые по силе затрещины. Наотмашь. Ладонью и ее тыльной стороной. Ее снова хватают за волосы, снова дергают, в шее что-то хрустит. Ее ставят на колени и рассказывают, что будет, если они не заплатят. Или обратятся в полицию.

Зоя уже не может ни кричать, ни плакать, ни дышать и вдруг понимает, что она не на полу, а в кресле и никаких бандитов нет, а напротив нее за письменным столом сидит давний знакомый Денис Гришко. И это не гостиная ее дома, а кабинет Дениса в управлении по борьбе с организованной преступностью.

* * *

– Зоя, ты меня слушаешь?

– Да! – Зойка выпрямляет спину.

– А мне показалось, ты где-то витаешь.

Гришко смотрит на нее с пристальным вниманием.

– Нет, Денис, я нигде не витаю, я вспомнила, как все было… – Она втянула носом воздух. – Ну… я круглая дура.

– Перестань! – Денис хмурится.

Она поднимает руку в протестующем жесте:

– Послушай, мы с тобой не одну рюмку водки выпили, так что могу сказать правду: я все понимала, только признавать не хотела. А давай я кое-что угадаю.

– Давай.

– Они познакомились в декабре прошлого года. – Не мигая, она смотрит майору прямо в глаза. – Двадцать первого декабря. Правильно?

Денис Ильич подается вперед, заглядывает в лежащие перед ним бумаги и удивленно вскидывает брови:

– Да, твой муж и Марина Дудина познакомились двадцать первого декабря.

– Ну вот, – Зоя усмехается и разводит руки в стороны, – все совпадает. Двадцать первого днем он позвонил с работы и сказал, что отправляется в срочную командировку. И я уже тогда по его голосу поняла: что-то не так. Потом звонок в начале одиннадцатого, мол, они уже в Киеве. Они – это он и Владимир, и я снова уловила ту самую интонацию. Видишь, я тот день по минутам помню. – Она задумывается на пару секунд и продолжает: – Саша вернулся двадцать третьего, и вот тогда я почувствовала, что он был с женщиной. Денис, мы ведь это всегда видим. – Она криво усмехается. – Мы видим измену точно так же, как любовь. И предательство видим. Вопрос только в том, быть честными с собой или нет. Да… Это вопрос. – Она подняла вверх указательный палец. – И еще вопрос: что делать, если все понятно и прозрачно? Знаешь, что я сделала, когда он вернулся? Я улыбнулась, будто ничего не произошло. А он меня поцеловал, точнее, клюнул в щеку, как петух, – она коротко засмеялась, – и я вернулась к приготовлению ужина. А нужно было взять Таню за руку и уйти к чертовой матери. – Ее взгляд темнеет. – Да, уйти сразу… Почему я не ушла? Потому что всегда надеешься на лучшее. – Зоя ударяет кулаком по подлокотнику кресла. – Он сволочь, – гневно цедит она сквозь зубы, глядя в пространство перед собой, – скотина, животное! Из-за грязной шлюхи подставить под удар жизнь дочери! Я убью его! – Она вскидывает подбородок, и на ее раскрасневшееся лицо наползает маска вызова. – Покажи мне все, что у тебя есть. Меня уже мало чем можно напугать.

Зоя поворачивается к экрану и скрещивает руки на груди.

– Знаешь, – произносит она, пока Денис открывает папки на большом экране, подключенном к ноутбуку, – я даже не могу точно сказать, что сейчас чувствую.

Она хмурится и трет пальцами лоб.

– Понимаю, это все тяжело.

– Нет, – она медленно качает головой, – уже не тяжело. Ты мне все рассказал, так что я вижу, куда следует двигаться. Неизвестность позади, а страшнее неизвестности ничего нет. Денис, я же видела, что он вел себя неадекватно, но мне в голову не могло прийти, что он как-то связан с вымогателями. Это что ж у человека в голове, а? Чтоб с такой бабой связаться?

Всего лишь на пару секунд ее лицо мрачнеет, а затем она распрямляет плечи:

– А что ему будет за вранье, за намеренное неоказание помощи следствию? – Она усмехается одними губами.

– Что ему будет? Его действия подпадают под статью о сокрытии информации от следствия, наказание будет, но условное.

– Жаль. – Зойка барабанит пальцами с коротко стриженными ногтями по деревянному подлокотнику, и Денис слышит ее шумное дыхание. – Вот сволочь!

Стены его кабинета сотни тысячи раз были свидетелями подобных разговоров, но привыкнуть к ним и оставаться равнодушным к невинным людям он так и не научился. Хотя абсолютно невиновных в своей беде не существует – каждый невиновный, сам того не сознавая, в какой-то мере становится соучастником преступления против себя.

– Надо же… Пятнадцать лет коту под хвост… Денис, а сколько светит этим сволочам?

– По статье сто восемьдесят девятой части четвертой Уголовного кодекса Украины за вымогательство и угрозы жизни предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок от семи до двенадцати лет с конфискацией имущества.

– Жаль, что не пожизненное.

– Согласен, таких ублюдков тюрьма не меняет. Смотрим?

– Да.

– Это протокол допроса Марины Дудиной.

Ему нелегко наблюдать за Зоей не потому, что он давно знает ее и всю ее семью, а потому, что за полтора месяца непрерывного шантажа Зойка, веселая, талантливая художница-иллюстратор, превратилась в скелет, обтянутый кожей, и на нее теперь страшно смотреть – даже макияж не скрывает изможденность и невероятную усталость. Да, многие мужчины ходят налево, но чтобы вот так, как ее муж, связавшись со столь омерзительной особой… Это надо постараться. Или захотеть. Захотеть сильно. Ох, сколько тараканов в головах людей! С виду приличный человек, а внутри труха.

Зое нельзя отказать в наблюдательности – ее муж, Александр Петрович Гняздо, полгода назад, двадцать первого декабря, познакомился с Мариной Дудиной, блогершей, обучавшей женщин искусству «развода» мужиков. Знакомство тут же переросло в бурную связь, и Александр Петрович залип на Дудину. Из беседы с ним выяснилось: он понимал, что с Мариной связываться нельзя, но его член жил отдельной от хозяина жизнью и настойчиво тащил его к Марине.

– Ты ведь знаешь, у меня очень напряженная работа, – рассказывал Александр Денису Ильичу тихим, задумчивым голосом, – на мне огромная ответственность, договоры, деньги. Расслабиться очень трудно. Зоя – жена, а это семья, обязанности. А Марина… Это праздник. Я звонил ей, и она не отказала ни разу. Утром, вечером, ночью – пожалуйста! Ей нравятся приключения, придуманные имена. Она действовала на меня как наркотик, – он искривил губы в ухмылке, – с ней я отдыхал. В какой-то мере. Иногда я говорил себе: все, хватит, но снова шел. С ней я открыл в себе… – он прищурился, глядя на Дениса, – я открыл в себе неизвестную мне доселе сторону, темную… Это здорово помогло в работе: я подготовил за короткое время пять шикарных проектов. Кстати, в одном проекте я показал Марину и себя. Ну, не в точности, сам понимаешь, но наш совет одобрил. – Он помолчал и продолжил: – Скажи, а ты знаешь свою темную сторону?

Денис не ответил.

– Молчишь? Ну как хочешь, можешь не говорить. – Он самодовольно улыбнулся. – А я буду откровенен с тобой… Эта женщина меня влекла безумно, я отрывался от земли, меня уносило, я все забывал. Все вокруг казалось никчемным, ничтожным. Вместе с тем я подспудно чувствовал себя в опасности, и это меня возбуждало. Это как прикоснуться к чему-то запретному. – Он снова откинулся на спинку стула. – Скажи, только честно, у тебя никогда не возникало такого чувства?

– Мне на работе хватает прикосновений к запретному, – холодно ответил Денис, не удивленный неожиданной откровенностью Саши, с которым за десять лет приятельских отношений никогда не касался в разговорах ничего личного.

Это обычное явление – раскрытие сокровенной тайны человека толкает его на вселенские откровения. Убийца, кроме одного убийства, сознается еще в трех. Вор вместо двух краж берет на себя еще одну, и только мошенники не открывают свои души. Что это? Бахвальство? Душевный эксгибиционизм, за которым кроется крик души, жаждущей еще более глубокого, более интимного разговора? И сколько раз, продолжая с пойманным преступником разговор уже в доверительном тоне, Денис Ильич наталкивался на что-то такое в его судьбе, что временами несчастного просто хотелось погладить по голове.

– Скажу тебе, это интересно. Это пробирает до мозга костей, спасает от ненужных мыслей. Это острее, чем самая увлекательная компьютерная игра.

– Но это не игра, это жизнь, – возражает Денис.

– А что наша жизнь? – Саша грустно усмехается. – Игра. А по-крупному мы играем, когда реальность становится костью в горле. – Его глаза загораются, и он смотрит на майора с превосходством человека, переступившего грань, к которой многие даже подойти боятся.

* * *

– Зоя, может, тебе чаю, кофе? – спрашивает Денис.

– Нет, спасибо.

Она читает протокол допроса Марины Дудиной и медленно опускает руку на подлокотник – рука внезапно становится тяжелой, и усталость снова наваливается на плечи. Не та, за полтора месяца ставшая привычной, вязкая и мутная, как трясина, вселяющая ужас от незащищенности и непонимания происходящего, а вполне очевидная, с четкими формами, цветами, звуками, текстовыми сообщениями, фотографиями и именами. Ох!.. Как же тяжко знать правду, да еще такую, но это лучше, чем вообще ничего не знать.

– …Как вы познакомились с Александром Гняздо?

– Нас познакомил Владимир Кучер, он работает с Гняздо в одной фирме.

– Где состоялось знакомство?

– В караоке-баре. Гняздо хорошо поет, у него приятный баритон. У меня тоже хороший голос.

– Вы сразу назвали стоимость ваших услуг?

– Да, сразу. Гняздо нравилось платить и требовать: сделай то, сделай это. Ему нравился грубый секс, нравилось приказывать.

– Вы знакомили Гняздо с вашим братом?

– Нет.

– Почему?

– Потому что Леониду во всей этой истории отводилась определенная роль.

– Вы с самого начала знали о его роли?

– Да.

– …В соответствии с задокументированными показаниями потерпевших ваша преступная группа требовала от потерпевших сто тысяч долларов. Откуда вы получили информацию об их материальном положении?

– А что, это не было видно? Бедные не строят дома с бассейном.

– Отвечайте на вопрос.

– От Владимира Кучера.

– …В соответствии с показаниями вашего брата вы спланировали преступление после ссоры с Александром Гняздо. В чем заключалась ваша ссора?

– Он оскорбил меня.

– Отвечайте конкретно.

– Он сказал, что я проститутка.

– Вы с этим не согласны?

– Этот вопрос к делу не относится.

– …Кто планировал преступление?

– Владимир Кучер…

Тишину нарушает голос Дениса:

– Ты прочла?

– Да. Скажу тебе, Марина уж слишком откровенна.

– Мои тертые ребята на допросе краснели. Идем дальше или хватит?

– Идем дальше. – Зойка решительно кивает.

– Хорошо. – Его пальцы бегают по клавиатуре. – Это переписка по «Вайберу».

Вот и шестнадцатое января. В этот день Саша позвонил с работы, мол, сегодня у него важная встреча с заказчиками, вернется поздно, ждать не стоит. На тот момент Зоя уже не верила мужу и себе тоже не доверяла: что-то произошло с ней, с ее ушами, глазами, чувствами, сердцем – это было проклятое время полного неверия. Она будто болталась между небом и землей, болталась, как марионетка, а кто-то неизвестный дергал за веревочки, привязанные не только к ее мыслям и сердцу, а и к ногам и рукам. Висишь и понимаешь: происходит что-то нехорошее, но ты этого не видишь, а только чувствуешь. Ты обескуражена, пытаешься разобраться, но в чем? И что остается? Ждать, когда же шлепнешься с небес на землю и расшибешься. Возможно, в лепешку. А как может быть иначе после стольких лет, казалось бы, вполне счастливого брака? В этом состоянии она не верила ни во что, сомневаясь даже в том, что утром взойдет солнце, а ведь она считала себя сильной женщиной. Она успешно боролась с любыми проблемами, будь то болезни родных, протекания водопроводных труб или неполадки машины. Но те проблемы были как бы осязаемы, предметны – измерить папе давление, заглянуть Тане в рот, сделать Саше массаж, вызвать сантехника, поехать на СТО, а тут… При всей ее интуиции и подозрениях, основанных не только на собственных умозаключениях, но и вызванных поведением мужа, его интонациями, взглядами, жестами (измена была ей видна во всем, даже в том, черт возьми, как он вилку держит!), она тем не менее отрицала бросающийся в глаза факт, что у Саши кто-то появился. Почему? Потому что признать это ей было тяжело. Она любила его. Пусть не так страстно, как в первые годы, но любила – он ее муж, друг, отец ее ребенка… И он ее любил – из-за нее пошел на развод! Хм… Чушь какая-то…

Шестнадцатого января она поработала в студии и легла спать. Около семи утра проснулась, но мужа все еще не было. Нигде. Позвонила и услышала в ответ: «Зараз немає зв’язку…» Спустившись в гараж и не увидев там его машины, она сильно испугалась и набрала Вову. Правда, в отличие от мужа, она не считала Вову другом. Да, они работают в одной фирме, но это нельзя было назвать дружбой, это с первого дня было соперничеством. Раньше оно было вполне безобидное – кто быстрее съест пиццу или переплывет речку. Но чем дальше, тем все более неприятным душком несло от их взаимоотношений – у Вовы хороший костюм, а я куплю лучше; у Саши дорогие часы, значит, очень скоро у Вовы появятся еще дороже. Саша злился, если не мог достойно противостоять, и Зойка успокаивала его, уговаривала не обращать внимания на все это, мол, Вова тебя дразнит, и это доставляет ему удовольствие. Но Саша супругу не слушал, и все продолжалось.

В какой-то момент Зоя махнула рукой: мужчины – те же дети, беспечные, глупые и хвастливые, пусть себе резвятся. Разница лишь в том, что в детстве они хвастают папами-мамами и машинками, а позже – часами, костюмами и машинами. И еще ей было жалко Сашку – его родители благоговейно вытирали пыль с бронзовых скульптур, с придыханием взирали на дубовый резной буфет середины восемнадцатого столетия, с умилением касались пылевым веничком миниатюрной чашечки, из которой, по семейной легенде, пил кофий сам кайзер Вильгельм, с многозначительным видом потягивали кофе из треснувших чашек и ели из тарелок, отмеченных по краям словом «Общепит» и клеймом «Сорт 3», а разговоры о деньгах и одежде считали неприличными и даже оскорбительными, потому ни особых денег, ни приличной одежды в доме не водилось.

– Человек имеет то, что считает достойным себя, – декларировала Анна Павловна – она была выше мирской суеты.

Еще его родители частенько пропадали в самой популярной кофейне города, где высокоинтеллектуальный бомонд создавал довольно пеструю толкучку. Иногда они брали с собой маленького Сашку – он смотрел на эту публику, слушал заскорузлые диссидентские разговоры – завсегдатаи кофейни отказывались признавать, что Совок уже почил в бозе, потому как вместе с этим признанием рухнет весь уклад их жизни, насквозь пропитанный антисоветским трепом, – и, наслушавшись этих разговоров, поклялся себе, что таким, как они, не станет ни за что.

Так что пусть немного расслабится, думала Зоя, он же работает как вол, а деньги за это получает не очень большие. Но она ошибалась в своих мыслях. Саша решил добить Вову, строящего, как и они, дом, и с хитрым видом сообщил Зойке, что было бы неплохо подкорректировать свой проект.

– Мы что-то забыли?

– Да, мы забыли бассейн.

– Бассейн? – воскликнула Зоя, распахивая удивленные глаза. – А мы потянем бассейн?

– Потянем. Он будет маленьким, но с установкой для создания волн. А как ты относишься к сауне?

– Хм… Хорошо отношусь. – Зойка расплылась в улыбке – она обожала париться. – Это было бы здорово.

– Да, это было бы классно! И еще… Давай объединим столовую с гостиной и добавим еще десять метров.

– Десять метров? – Зоя пристально смотрит на мужа, и ее разгулявшееся воображение возвращается к уже утвержденному проекту. – Саша, мне кажется, ты что-то не то говоришь. Дом и так большой. Это нерационально, это лишние расходы на отопление, электричество. Каждый год энергоносители дорожают. А если мы не сможем содержать его, тогда что? Продавать? Но тот, кто сможет выложить такие деньги, захочет построить на свой вкус. И потом… Таня окончит школу и будет жить отдельно.

– Дорогая моя, – Саша сжимает ее руку, – ты говорила, что хочешь жить в красивом доме? Ты же сама его нарисовала.

– Да, нарисовала, но в нем не было бассейна.

– Но ты хотела?

– Да, хотела, но не все наши желания исполняются.

– А твое исполнится. А уж как Танюшка обрадуется! И теперь вот что, – он не давал Зойке и рта открыть, – закрой глаза и представь себя в большой гостиной.

Зойка повиновалась, но большая гостиная, а это с десятью добавленными метрами означало уже целых сорок, почему-то не возникала в воображении.

– Не получается, – разочарованно произнесла она.

– Это потому что ты выросла в маленькой сельской хатке. Мне это тоже сложно: я вырос в квартире, заваленной всяким хламом, значит, мы просто обязаны сломать наши стереотипы. Зойка, любимая, у нас для этого все есть – здоровье, амбиции, деньги. Ну, ты согласна?

– Согласна.

Зойка кивнула и счастливо рассмеялась. Несколько мгновений Саша молчал, а потом задумчиво улыбнулся и обнял Зою:

– Ты не представляешь, как я счастлив!

Саша всегда старался казаться более успешным и более состоятельным, чем был на самом деле, и Зойке это нравилось. Она всячески поддерживала его в этом, подхлестывала: давай, у тебя получится, ты самый лучший! И у него получалось все, что он задумывал. Она радовалась его успехам – ему это нужно было как воздух, – и однажды он признался, что бывшая жена его не понимала, тормозила его развитие, а вот Зойка понимает.

То, что они строят бассейн, было для их друзей тайной. Правда, гостиную оставили прежнего размера. И через месяц после новоселья у Вовы (изюминкой его дома стала бильярдная, зато бассейна и сауны не было) состоялось новоселье у Саши и Зойки, на котором произошла неприятная ситуация: Саша предложил Вове плыть против искусственных волн до тех пор, пока кто-то из них не выбьется из сил. Проигравший платит сто баксов. Гости поддержали, загалдели, объявили тотализатор – кто-то поставил на Сашу, кто-то на Вову, и они прыгнули в воду. Состязались они отчаянно, но Вова проиграл. Смеясь и приговаривая, что зря столько съели и выпили, они выбрались из воды, и, пока вытирались полотенцами, одни гости шумно аплодировали Саше, а другие ворчали на Вову – мол, зря на него поставили. Зоя тоже аплодировала, смеялась над этой шуткой, но вдруг, взглянув на Вову, едва не поперхнулась – в его взгляде, направленном на Сашу, читалась ненависть. Она сказала об этом мужу, мол, берегись. Саша обнял ее и поцеловал:

– Пусть завидует. Главное, я его умыл.

Но несмотря ни на что, это была прекрасная пора, когда понимаешь, что твоя мечта уже не мечта, а реальность и ее можно пощупать. Особенно счастливой была Танюшка: у нее теперь своя комната, она может плавать сколько захочет, и для этого никуда не нужно ехать. Правда, выезжать в город ей все равно приходилось – она занималась синхронным плаваньем. Но вот беда: друзья детства остались в прежней школе, и Таня сильно по ним тосковала. Здесь она пока не обзавелась друзьями – в этом районе дети по улицам не бегали, друг к другу в гости не ходили и сосед не всегда знал соседа. В итоге Танюшку пришлось перевести в ее старую школу, и утром ее на учебу отвозил Саша, а забирала Зойка.

Они потихоньку обустраивались, давно рассчитались со строителями и стали возвращаться к жизни без постоянных сомнений: а правильное ли решение планировки они приняли в этом месте? А не ошиблись ли в другом? Все шло хорошо. Пришел декабрь, а вскоре наступил и памятный день – шестнадцатое января.

– Пусть выспится, он сильно устал. – Голос Вовы уверенно звучит по телефону. – Вчера были трудные переговоры, закончились под утро. Он не хотел будить вас с Таней, и я предложил поехать ко мне, поскольку мои сейчас в Египте.

– Понятно…

Зойка трет лоб, и ей кажется, что она разделилась на двух Зоек, друг друга ненавидящих, – одна словам Вовы верит, а другая не верит: «Дура, разуй глаза!» «Я уже не знала, что и думать», – успокаивает себя Зойка-один. «Да все ты знала! – рычит Зойка-два. – Неужели ты веришь, что он у Вовы? Ага!»

– Он мог эсэмэску скинуть, – лепечет Зойка-один в трубку, запихивая Зойку-два в угол сознания.

– Не волнуйся, все отлично, – голос Вовы звучит бодро, – его телефон разрядился прямо на переговорах, а потом мы так закрутились…

– Как проснется, пусть позвонит.

Саша позвонил через полчаса. Сказал, что не заметил, когда телефон разрядился, а ночью, когда увидел это, решил уже ее не беспокоить.

– Ладно, – ответила Зоя, – только прошу на будущее – предупреждай меня. Я очень испугалась.

– Конечно, дорогая, больше это не повторится. Прости!

Больше такое не повторялось. Он ездил в командировки, звонил регулярно, а если задерживался, то обязательно предупреждал. Все было как обычно – обнимались, чмокали друг друга в щечки, обменивались подарками, ходили в гости. Секс был привычный. Правда, реже. Она походила по специальным сайтам и успокоилась – да, такое бывает, особенно у тех, кто много работает и много нервничает.

А однажды Таня спросила ее:

– Мама, а почему папа так часто в командировки уезжает?

– Потому что этого требует работа.

– А у вас все хорошо?

– Конечно.

Смутившись, Зойка нырнула в холодильник. А повернувшись, натолкнулась на задумчивый взгляд дочери.

Когда Саша возвращается из командировок, Таня тоже как-то пытливо поглядывает на него, будто пытается что-то в нем рассмотреть. Зойка интересуется, как у него дела, и Саша непринужденно рассказывает, а она старается активно включиться в обсуждение нового проекта. Она уже участвовала в нескольких проектах его компании в качестве художника-аниматора и понимает, что к чему. Единственное, что ее не удовлетворяет как профессионала, – то, что каждый блок компьютерной игры давно прописан в мельчайших подробностях, поэтому назвать работу творческой можно с большой натяжкой, но эти беседы развеивают тень сомнения дочки, она постепенно начинает интересоваться их общей работой, и Саша показывает ей на компьютере важные детали новой игры. И кажется, что все у них в порядке.

И вдруг в апреле – первая крупная ссора между Таней и Сашей: он обещал и не приехал на Танины соревнования по синхронному плаванью. Зоя ждала его до последней секунды, звонила, но он не отвечал, хотя был в сети. «Значит, совещание или еще что-то важное задерживает его», – успокаивала себя Зоя и именно так сказала приехавшим папе, Анне Павловне и Петру Петровичу. А позже отправила мужу сообщение и получила краткий ответ: «Я на совещании».

Раньше Саша в подобных ситуациях просил у Тани прощения – каждый родитель хоть однажды может не выполнить своих обещаний, – и все возвращалось в прежнее русло. Но в тот день он наорал на дочь и обвинил ее в эгоизме. И в том, что она неблагодарная: ведь он работает как проклятый, лишь бы она ни в чем не нуждалась. В Тане прорвался юношеский максимализм, и она заявила, что ей ничего не нужно и что она вообще может уехать к дедушке Степе. Насовсем.

– Отлично! Мне тоже от тебя ничего не нужно, можешь ехать к своему дедушке, – бросил Саша и вышел из столовой, громко хлопнув дверью.

Зоя от их перепалки едва не потеряла дар речи – создавалось впечатление, будто Саша забыл, что он отец, а Таня – его дочь. Он разговаривал с ней так, словно ему тоже было четырнадцать. Но это она потом ему выскажет, а сейчас Зоя сидела напротив Тани и должна была что-то сказать в защиту ее отца.

– Доченька, папа очень много работает, на предприятии от него многое зависит, поэтому не злись, пожалуйста, – произнесла Зоя, глядя на стеклянную крышку обеденного стола, в которой отражался мягкий свет боковых светильников.

Таня махнула ресницами и, приподняв бровь, тихо сказала:

– Родители всех девочек пришли, и только он…

– Танечка, но ведь приехали дедушка Степа, дедушка Петя, бабушка Аня…

– А папа не приехал! – В глазах Тани стояли слезы.

– Ну и что? Посмотри вокруг – ты живешь в шикарном доме, с бассейном и лужайкой. Все твои друзья живут в таких домах? – спросила Зоя и тут же пожалела – ох, нашла что сказать… Нехорошая это фраза, даже мерзкая. Она сама знает, что не это главное, и не хочет, чтобы дочка кичилась всем этим.

– Танечка, прости, я сказала глупость, – тут же стала оправдываться Зойка.

– Ну да… – с насмешкой произнесла Таня. – Вижу, ты не туда загнула. Вот что, мам, мне не нужно все это, и вообще… Раньше было лучше: папа был другой, он был папой, а теперь я даже не знаю, кто он…

– Таня, ну что ты такое говоришь, – голос Зои звучал неуверенно, – папа устает…

– Мам! Перестань! Ты же сама в это не веришь, – дочка сверкнула на Зойку глазами, – он стал другим!

Она хотела еще что-то добавить, но промолчала и ушла к себе.

Зойка убрала посуду и поднялась в студию. Она долго сидела на высоком табурете, переводя взгляд с одной работы на другую, а потом взяла кисти – так она успокаивалась и могла разобраться в своих мыслях. Она не участвовала в групповых чатах, где обсуждались темы типа «Как узнать, есть ли у моего мужа любовница?», потому что считала подобное невероятной глупостью и пустой тратой времени. А вот передать холсту то, что чувствуешь, это совсем другое – это вдохновение, рождение новых идей, улучшение техники. Она мечтала о персональной выставке, она жаждала большого признания, оно было нужно ей как воздух. Но она уже давно не принимала участия в выставках – много эмоций и времени забирало воспитание Танюшки, дом, а между делом хорошего не напишешь. Танюшка уже выросла, дом построили, и вот… Началось черт знает что, и она чувствовала, что уже не будет писать так, как раньше, когда ее сердце было наполнено безоблачным счастьем, за спиной хлопали крылья и мир казался прекрасным. В то время, наблюдая за птицами, она взлетала вместе с ними до небес, глядя на облака, парила в небе, растворяясь в тумане, плакала с дождем, сияла с солнцем – она вся была наполнена счастьем.

А сейчас… Это не картины, а мазня. А вот те девять, которые она так и не повесила на стены, – то были ее лучшие работы. Не все они написаны в лучшие Зойкины времена, четыре из них – в самые тяжелые, но все – с открытым сердцем. Когда с радостным, когда со страдающим, но всегда с открытым. А ее любимый преподаватель, Вадим Львович, встретив ее как-то на улице, сказал, что не видит в ней ту Зойку, которая у него училась.

– Дорогая моя, вы должны вернуться к своему настоящему «я». Это трудно, но иначе нельзя. Постарайтесь, пожалуйста… Мне будет очень жаль, если я больше вас не увижу, – он сделал ударение на слове «вас».

Таня рисовать не умела, и к этому ее никогда не тянуло.

– Мам, я в этом ничего не понимаю, – разглядывая Зойкину картину, дочка морщила нос, – наверное, это талантливо, раз тебя покупают.

Но одну глупость Зоя все же совершила – взяв фотографию Саши, она отправилась в Великий Бурлук, поселок под Харьковом, к гадалке. Спросить, что происходит с Сашей, какая муха его укусила. Она осознавала: ее ожидания эфемерны, поездка, скорее всего, будет бесполезной, однако поехала. Даже не понимая, на что рассчитывала, потому что гадалкам, экстрасенсам и всяким колдунам не верила: люди эти в лучшем случае прекрасные психологи, говорят страждущим то, по чему их душа страдает, а выпроводив за дверь, прячут деньги, зевают и усмехаются. Но поехала, как это делают тысячи женщин в надежде услышать то, что хотят, – муж твой самый верный на свете. И вот сидит Зойка напротив молодой, наверное, тридцатилетней ведьмочки, которая, глядя на фото, говорит:

– Его опутала черная дама. Опутала сильно. Так, что он дохнуть не может…

Зойка не дослушала, вскочила, вырвала фото из пальцев, унизанных массивными перстнями, бросила на стол заранее приготовленные купюры и – к выходу. В машине обозвала себя последними словами и тему эту для себя закрыла. Она начала открываться сама душным июньским вечером, перед ужином, когда в дом ворвались четверо в «масках убийц».

* * *

Надо бы перенести разговор на завтра, подумал Денис, глядя на Зою. Пусть все переварит – новость для нее действительно ошеломляющая. Такая новость может потрясти любую женщину, но в Зойке он был уверен – она не заплачет, не впадет в ярость и не будет крушить все подряд. Она – человек с крепкими нервами.

Да, ее случай особый – с самого начала Денис понял: что-то здесь не так. Хотя если разложить все по полочкам, то ничего особенного в нем не было: нападение с целью запугивания, звонки с угрозами жизни, требование заплатить деньги и не обращаться в полицию. Но, несмотря на угрозы, потерпевшие рано или поздно приходят в полицию. Это в кино отец семейства оказывается спецназовцем на пенсии, разрабатывает с такими же пенсионерами четкий план, и они точечными выстрелами прореживают ряды бандитов, а самого главного головореза после красивой драки убивает сам отец семейства.

На самом деле в жизни все более прозаично – заявление, написанное дрожащей рукой, поступает в полицию максимум через три дня после начала угроз: человек не может долго находиться в незащищенном, подвешенном состоянии, нервы просто не выдерживают, и он ищет защиту.

Что же было не так в Зойкиной ситуации? Первое: в течение двух недель они с мужем сидели тихо, и Зоя позвонила Денису только после того, как за сутки на ее телефон поступило шесть звонков и множество сообщений с угрозами. При этом Саша идти в полицию не хотел, Зоя притащила его чуть ли не за руку.

– Денис, извини, – с порога начал Александр, – я не хотел тебя беспокоить, это все Зоя…

Они сели и, перебивая друг друга, упрекая в неточности повествования, принялись рассказывать.

– Зоя, прошу тебя, не накручивай, – говорил Александр.

– Я не накручиваю, все так и было!

– Давайте так, – предложил Денис, – сначала я выслушаю одного из вас, а другой потом его дополнит и выскажет свою точку зрения.

– Хорошо, – Зоя кивает и начинает рассказывать.

– Значит, вы сразу обратились в полицию не по месту жительства, а по знакомству? – уточняет Денис, после того как оба супруга закончили говорить.

– Да, мне согласился помочь друг, у него в полиции связи, – отвечает Александр.

– Друг? – восклицает Зоя. – Вова тебе не друг, он твой злейший враг! Я всегда тебе говорила…

– Ну опять ты за свое! – Муж с раздражением перебивает Зою и поворачивается к Денису всем торсом: – Извини, мы уходим… Мы не должны были тебя беспокоить. – И он поднимается.

– Не должны? – лицо Зои превращается в неподвижную маску, и она ровным, не терпящим возражения тоном произносит: – Александр, делай что хочешь. Ты давно уже делаешь что хочешь. И я тоже буду делать что хочу. Можешь идти, я сама напишу заявление. Денис, все доказательства здесь.

Она кладет на стол смартфон и открывает сообщения, пришедшие на «Вайбер» с разных номеров, но с одинаковым текстом: «Сто тысяч зеленых или будешь собирать свою дочку по кускам. Срок истекает через тридцать шесть часов…», «…тридцать пять…»

– Где сейчас Таня? – спрашивает Денис, прочтя сообщения.

– В Закарпатье с моим отцом, в маленьком селе, там безопасно.

– Вы с ней каждый день на связи?

– Да, мы купили им другие симки, и себе тоже купили, – отвечает Зоя.

– Это правильно. Что вы сказали Тане?

– Она давно туда хотела съездить, сейчас появилась возможность, – ответил Александр. – А по поводу новых номеров я сказал ей, что мой смартфон взломали хакеры, и в целях безопасности надо купить новые. Степану Сергеевичу мы, конечно, сказали правду.

– Владимир – это тот самый, с которым ты в бассейне соревновался?

– Да.

– С кем он тебя свел?

– Денис, извини, но я не могу сказать, это высокий чин из твоего руководства. Пойми, подключать тебя к делу будет неэтично. Я говорил об этом Зое, а она – за свое!

– Но, судя по сообщениям, у вас осталось совсем мало времени. – Денис кладет на стол Зойкин смартфон. – Думаю, эти люди не шутят. Скажите, а ваши телефоны сейчас на прослушивании у полиции?

– Да, – ответил Александр.

– На прослушивании? – Зойка повернулась к мужу. – Ты мне об этом ничего не говорил.

– Я не хотел тебя волновать, ты и так на грани срыва.

– Я не на грани, это ты на грани! Если твои так называемые друзья видят эти сообщения, – она показала рукой на смартфон, – почему не принимают меры?

– Они принимают меры.

– Я тебе не верю!

– Зоя, пожалуйста, успокойся! – Саша хмурится. – Нашей проблемой занимаются.

– Вас охраняют? – поинтересовался Денис.

– Да.

– Это бред какой-то! – вскрикнула Зоя и уставилась на мужа. – Кто и когда нас охраняет?!

– Послушайте, – Денис вскинул руки в примирительном жесте, – я могу узнать, что сделано на данный момент, – произносит он и наталкивается на враждебный взгляд Александра.

И Денис Ильич, оперативник с почти сорокалетним стажем, понимающе хмыкает: а ты, дорогой мой, врешь…

– Спасибо, не нужно, – говорит Александр, – меня держат в курсе. Зоечка, идем, не будем отрывать Дениса от дел.

Александр поднимается, берет жену за локоть, тянет за собой.

Резким движением Зойка вырывает руку и смотрит на мужа с нескрываемой враждебностью.

– Ты можешь идти, а я остаюсь. Я хочу знать, что сделано по твоему заявлению.

– Идем, прошу тебя, – в голосе мужа чувствуется усталость.

– Повторяю – я остаюсь.

Денис Ильич выходит из-за стола:

– Вот что. Я проверю по своим каналам, на каком этапе находится ваше заявление. Поверьте, никто ничего не узнает, – он посмотрел Зойкиному мужу прямо в глаза и увидел в них замешательство.

Именно из-за этого замешательства и вследствие того, что Саша не назвал фамилии своего благодетеля, Денис начал поиски, но так ничего и не нашел: в полиции заявление Саши не было зарегистрировано и дел о нападении, угрозе жизни и угоне внедорожника БМВ не было заведено. А это означало, что Зойкин муж официально ни к кому не обращался. Денис вцепился в расследование как бульдог – получил разрешение на прослушку телефонов Александра и Зои и довольно быстро увидел всю картину маслом, в которой ничего удивительного для себя не нашел: Александр Петрович, человек в безупречном костюме и дорогом галстуке, с маникюром и хорошими манерами, время от времени опускается на дно жизни. Как и многие бизнесмены его уровня. Потому что время от времени им позарез нужно вываляться в дерьме как шелудивым псам. Но псы валяются, чтобы блохи отпали, а люди, наоборот, чтобы их набраться.

* * *

– Зоя, может, продолжим завтра? – спрашивает майор.

– Ни в коем случае! – Зойка отрицательно мотает головой. – Я слишком долго ждала. Покажи мне фотографии, – ровным голосом произносит она, и Денис Ильич замечает в ее глазах искорки любопытства, те самые, что периодически вспыхивают во время их общения.

С Зоей Денис познакомился через Колю, известного автора детективов, вернее, через его вторую жену Наташу – Зойкина покойная мама когда-то дружила с Наташей, поскольку их дома стояли рядом. Автор этот, сосед Дениса по подъезду, начинал с криминальных новостей в желтой прессе, позже стал писать обзорные статьи, а потом замучил Дениса просьбами, мол, расскажи, что да как в твоей жутко интересной работе. Мол, я задумал детективный роман.

Было это в начале девяностых, Денис тогда расследовал серию заказных убийств бизнесменов и депутатов и пообещал, что, как только будет дозволено сверху, он все обязательно Коле расскажет. А пока – вот тебе преступления на почве ревности и разделения наследства: в эти самые девяностые вражда между женами внезапно почившего в бозе нувориша показала постсоветской юриспруденции, на чем впредь можно будет очень плодотворно пастись.

Воображение и фантазия Николая не знали границ, и скудную информацию от Дениса он превратил в захватывающий детективный роман, отправив рукопись в разные издательства. Рукопись приняли, договор подписали и спросили, есть ли еще что-то интересное у писателя в столе. Писатель сказал, что полно интересного, и снова пристал к Денису – уже не за просто так, а пообещал оплачивать его помощь денежными знаками и в каждом детективе выражать ему благодарность.

– Благодарностей не надо, а то мне голову оторвут за раскрытие служебных тайн, а вот деньги – это другое дело.

Отношения завязались, писатель пошел в гору и платил Денису, если считать помесячно, почти полторы его зарплаты. А потом произошел случай, благодаря которому он познакомился с Зоей.

На момент этого самого случая у Николая уже выходило до шести книг в год. Денису, если честно, его детективы, написанные по одному шаблону, ставшие схематичными и предсказуемыми, перестали нравиться, но деньги они приносили хорошие, причем никаких документов Денис с автором не подписывал – все их сотрудничество держалось на честном слове. Коля хвастался, что можно и по десять книг в год выпускать, но это будет уже слишком, а однажды, за бутылкой, поделился, что сам давно не пишет, а раскидывает по литературным рабам синопсисы, а в образовавшееся в гигантских объемах свободное время наслаждается жизнью.

Предаваясь наслаждениям, он оставил жену, с которой нажил двух прекрасных мальчиков, и переехал к Наташке, состоятельной вдове известного харьковского академика, и в качестве свадебного подарка преподнес ей поездку на Сейшелы. И сейчас, рассказал Николай, живет он как у бога за пазухой – Наташка, истосковавшаяся по мужской ласке, пылинки с него сдувает, по подругам таскает, хвастается его талантом. Из косметологического кабинета собственной клиники Наташка не вылезает и уже запланировала липосакцию бедер и лазерную блефаропластику верхних век – она старше супруга всего-то на три года, но, по выражению самого Николая, он «все еще пацан, а она, простите, уже тетка».

И вот на фоне полного благополучия пасмурным ноябрьским утром вдруг раздается телефонный звонок, и Коля узнает, что все подписанные с ним договоры на выпуск новых книг аннулируются. Что? Как? Почему? «А потому, что так нужно», – был ответ, после чего бросили трубку. Автор в недоумении прыгнул в самолет – и в издательство, а в издательстве ему не рады и просят подписать акты о расторжении всех договоров. Автор в шоке – ему позарез нужны деньги. У Наташки деньги есть, но она, во-первых, баба прижимистая, а во-вторых, ему нужны свои деньги. И вообще он привык жить широко и гулять сам по себе. Этого он, конечно, не озвучивал, а, сунув руки в карманы винтажных джинсов, изо всех сил старался убедить собеседников, что не менее десяти издательств готовы прямо сейчас подписать с ним договоры, так что стоит хорошенько подумать, кого они теряют.

Но его не слышали, и вообще обстановка была какая-то странная – владелец издательства, он же главный редактор, не проявлял к маститому автору никакого интереса, к тому же имел затравленный вид. Прояснилось все вечером, когда к Коле в номер пришла коллега и пояснила, что недавно издательство нарушило закон об авторском праве и на него наехали бандиты. Не местные, а корейские.

На обложке Колиного детектива разместили фотографию какого-то полуголого то ли китайца, то ли корейца – руководству по вкусу пришелся звериный оскал парнишки и его спортивный торс. Книга вышла, народ разметает тираж, и тут на пороге появляется то ли кореец, то ли китаец в черных мятых штанах, тонкой рубашке и пластмассовых шлепках на босу ногу, хотя на улице ноябрь и город уж очень северный. Чего надо, спрашивают, а он им книжку в нос тычет и говорит, что на обложке его родной брат изображен. Они не поверили – им все узкоглазые на одно лицо, все кажутся родными братьями. А гость им: завтра заплатите за нарушение авторского права. И произносит сумму, вызвавшую у главного редактора приступ истерического хохота.

Гость подождал, пока редактор угомонится, таким же спокойным голосом повторил просьбу, назвал свою фамилию, которая никому ни о чем не говорила, и добавил, что из всех, чьи фамилии указаны в выходных данных книги, выпустит кишки, если они не заплатят. И спокойно ушел.

И тут к редактору вбегает сотрудница с иностранным журналом – «Гугла» тогда еще не было – и показывает фото известного бойца тхэквондо из Южной Кореи: мол, это он, только на обложке он еще совсем юный. Редактор обматерил художника-иллюстратора и помчался в полицию. Там его внимательно выслушали и сказали, что вмешиваться не будут и что авторские права защищены законом. В итоге сумму все же собрали, и издательство закрылось навсегда, а хозяину пришлось продать все, чем он владел, и переселиться с семьей к старушке-маме в тесную квартирку.

Коля подписал акты, сказал себе «Не фиг париться, все путем» и отправил рукописи в другие издательства. И получил кукиш: все утверждено на два года вперед. А одно особо крупное и авторитетное издательство ответило, что его рукописями не интересуются. И внизу издевательски подписали: «Желаем творческих успехов».

Неизвестно что было бы с горемыкой, если б не Наташка – она обожала своего мужа. Она стойко вытерпела его недельный запой и в минуту его просветления, стоя вместе с ним под прохладным душем, пообещала все устроить. Но было одно условие – он должен переписать заново все четыре возвращенные рукописи, а то они, на ее взгляд, гроша ломаного не стоят.

Коля кочевряжился недолго – уж очень убедительный огонь горел в Наташкиных глазах – сел и переписал. Наташка все распечатала и позвонила Зойке, мол, помоги, у меня в издательском бизнесе никого нет. Чем быстрее, тем лучше, а то от Коли на нервной почве уже половина осталась.

Особо помогать не пришлось – все четыре детектива взяли в печать. Напуганный неприятностями от непредсказуемых поворотов судьбы, Коля тут же озвучил свое единственное условие: никаких фотографий на обложке – и обосновал это красочным рассказом о мстительном корейце.

Вот так Зойка начала иллюстрировать его детективную серию, непосредственно познакомившись с Колей на его дне рождения, куда был приглашен и Денис. И как-то постепенно сложился образ частного детектива Николая, полковника милиции в отставке, главного героя Колиной серии, и образ этот сильно смахивал на Дениса своей квадратной фигурой, высоким лбом, массивной нижней челюстью и внимательными глазами – если честно, то Денис сильно смахивал на бульдога.

Между Денисом и Зойкой завязались приятельские отношения на почве любви к изобразительному искусству. У Дениса эта любовь выливалась в покупку картин молодых художников, и Зойка в этом вопросе была ему крайне полезна своими знаниями и знакомствами. Ее картины он тоже покупал – в них, написанных в манере импрессионистов и, на первый взгляд, дилетантских, заключался глубокий смысл и недосказанность – она работала в стиле Моне, а Денис обожал его. И удивлялся: ее ранние работы – это было нечто, но она почему-то не хотела их продавать.

* * *

Денис открыл папку с фотографиями, навел курсор на первое фото, и Зоя с ненавистью уставилась на фотографии членов банды.

– Кто из них главный?

– Вот этот.

Денис навел курсор на лицо, никак не соответствующее голосу, звучащему из-под «маски убийцы».

– Леонид Дудин, родной брат Марины, – объявил он.

– Надо же, – Зоя хмыкнула, – говорил как образованный, а лицо… Клоун какой-то.

– Этот клоун окончил юридический университет.

– Да, наш «юрка» кует отборные кадры, – хмыкнула она, вспомнив Ирину и то, как о ней отзываются в поселке, мол, за деньги любой вопрос решит. И о Никите идет слава непобедимого адвоката – что ж, может, он действительно мир спасает, как и мечтал.

– Ты права, в этом плане наш юридический уступает только одесскому.

– Что, там дебилизм и коррупция выше?

– Там все выше. Но вернемся к нашим делам. Первая судимость Леонида Дудина была связана с профессиональной деятельностью – взятка за прекращение уголовного дела. После отсидки он вернулся другим человеком, то бишь окончательно стал собой нынешним. Позже снова был привлечен к ответственности за имущественное преступление. Он хороший манипулятор, читает Юнга, Ницше, Гитлера, «Майн Кампф» цитирует. Его сестра тоже далеко не простолюдинка, мы сейчас дойдем и до нее. У тебя есть вопросы по другим обвиняемым?

– Нет.

– Идем дальше?

– Да, конечно.

Прижав к губам указательный палец, Зоя кивает, и Денис переходит к другому файлу.

Читая тексты, Зойка шевелит губами, как маленькая девочка, и он давит в себе улыбку умиления – она годится ему в дочери.

– Ой… – вырывается у Зойки, и она застывает с открытым ртом.

С экрана на нее смотрит пышнотелая жгучая брюнетка лет тридцати пяти, волосы длинные, гиалуроновые губы уточкой, в черном кожаном топе, из которого, как тесто из квашни, выпирает грудь не менее пятого размера. На левой груди татуировка в виде черной пики, а под грудью собралась мясистая складка – тоже выпирает, как тесто из квашни, и толстым кольцом ложится на широкий пояс черной кожаной мини-юбки, впереди на пуговицах. Три нижние пуговицы юбки расстегнуты, в просвете – рубенсовские ляжки в черных чулках с кружевной резинкой. И завершают картину сапоги-ботфорты на платформе и высоченной шпильке.

– Черная дама… – выдыхает Зойка.

– Пиковая дама, – фыркает Денис.

Это какая-то чертова фантасмагория, думает Зойка, внимательно глядя на юбку. Неужели?.. Да, юбка точно такая! Бли-ин…

…Через пару недель после ссоры Тани с отцом из-за соревнований – дочь как раз получила хороший табель за восьмой класс – между ней и Сашей вновь вспыхнул очередной конфликт. Но тогда Зойка не поняла его причину.

– Сними немедленно, и чтоб я не видел эту пошлятину! – орет Саша.

– Ты что, пап, это нормальная юбка, все девчонки такие носят, – удивленно лепечет Таня, опустив голову и рассматривая свою черную кожаную юбку.

– Она вульгарная! – Он со стуком опускает чашку на блюдце, и кофе выплескивается на стол. – Я сказал, сними! – Он делает шаг к Тане.

– Саша, – Зоя с удивлением смотрит на мужа, – это классическая модель…

Но Саша не дал ей договорить:

– В этой юбке она никуда не пойдет!

В глазах Тани – слезы, она хватает рюкзачок и – в коридор. Но лямкой цепляется за стул, и этого мгновения достаточно – Саша ловит ее за руку и дергает на себя с такой силой, что дочка аж зубами стучит.

– Сними немедленно эту гадость! – рычит он. – Или сиди дома!

Таня пытается вырвать руку, но у нее ничего не получается. И Зоя понимает – сейчас будет беда. И беда приходит.

– Не сниму! – кричит Таня, и воздух разрезает звонкая оплеуха.

А дальше происходит то, о чем Зойка даже вспоминать не хочет: Саша сорвал с дочки юбку – пуговицы так и посыпались на пол, швырнул на разделочную доску и тут же порезал. Точнее, порубил топориком для мяса. Тани в столовой уже не было – полоснув по отцу взглядом-лезвием, она убежала на второй этаж и больше в этот день не вышла. И ужинать отказалась. Саша недолго топтался у двери ее комнаты, запертой на ключ.

– Таня, давай поговорим как взрослые люди!

Но Таня ему не открыла. Он досадливо махнул рукой и пошел в сауну. Убирая посуду, Зоя пребывала в недоумении – юбка на Тане хорошо сидела и совсем не выглядела вульгарной. Зойка хотела поговорить с Таней, успокоить, но дочка и ей дверь не открыла и не ответила на телефонный звонок. «Спокойной ночи», – написала Зоя и добавила смайлик, но Таня и на это не ответила.

Утром, как только Саша уехал на работу, дочка спустилась в столовую и объявила, что уезжает к деду.

– Я отвезу тебя, – предложила Зоя, – у меня сегодня занятия в детском доме.

– Спасибо, не нужно, я поеду на маршрутке.

– Танечка, пожалуйста… Вчера получилась действительно некрасивая ситуация, но у отца сейчас стресс…

– У него всегда стресс! – заорала дочка. – Все, что он вчера сделал, классифицируется как домашнее насилие! Я никогда ему этого не прощу! Никогда! И не смотри на меня так, я знаю, что говорю!

«Да, Таня права: это домашнее насилие, а мне даже в голову не пришло так классифицировать ссору», – думала Зоя, с изумлением глядя на дочь.

Она другая, она из поколения, радикально отличающегося от Зойкиного, воспитанного на старой идеологии, подавляющей в ребенке самоуважение и гордость. Идеология ушла в прошлое, но Зойкино поколение отравить успела.

– Доченька… – начала Зоя и запнулась, – все не так ужасно.

– Все ужасно! Я не останусь здесь ни на минуту! – голос дочки сорвался на фальцет. – Я на все лето уеду, а там… Там посмотрим, может, я останусь у дедушки, там хорошая школа, а вы тут наслаждайтесь бассейном и лужайкой.

– Кстати, неплохая мысль, – ответила Зоя, – дедушка будет рад, он тебя обожает. А как насчет тренировок? В нормальную погоду еще можно ездить, а зимой, в гололед, автобусом? – Посматривая на дочку, Зоя крутилась между холодильником, плитой и столом.

– Многие ездят зимой в гололед автобусом, – отрезала Таня и с грохотом отодвинула стул.

Надменное выражение сохранялось на ее лице до конца завтрака, и атмосфера за столом была такой, будто не Саша вчера устроил скандал, а Зоя.

После завтрака они прошли в гараж к машине, Таня открыла заднюю дверь, а Зойка не пригласила ее на переднее сиденье: не хочешь вперед садиться – не нужно, сзади даже безопасней. За все время, пока они добирались до дедушки (а это почти час в дороге и около часа в супермаркете – Зоя всегда привозит отцу много продуктов: с его больной ногой ему пришлось бы таскать их из магазина не один день), дочь не проронила ни слова. И Зоя не ждала, что Таня, как обычно, будет восхищаться загородными пейзажами, полями с едва взошедшей пшеницей, васильками и маками вдоль дороги, остановками, украшенными керамической мозаикой, что она обязательно сделает замечание насчет трубы ТЭЦ на горизонте, выпускающей черно-серый дым. Как городской ребенок, она всегда трещала без умолку, стоило им покинуть город, фотографировала, просила остановиться, чтобы сделать интересное селфи, а теперь ее молчание убеждало Зойку в том, что они обе наступили на очень острые грабли.

Конечно, Зоя хотела помирить мужа с дочкой, но как это сделать? Саша утром был хмурый, а когда Зоя напомнила, что сегодня у нее занятия в детском доме и она вернется поздно, он с явным недовольством спросил, зачем она ввязалась во все это. Что, не могла преподавать где-то поближе? Мол, на бензин тратит больше, чем зарабатывает, и целый день на все это уходит.

– Мне нравится с ними работать, – ответила Зоя, – среди них есть очень талантливые ребятишки.

– А мне не нравится, что Таня весь день будет предоставлена самой себе, – огрызнулся Саша. – Ты видишь, что с ней происходит?

– Нет, не вижу. Но вот с тобой действительно что-то происходит, – спокойно возразила Зойка.

– Пожалуйста, не начинай, у меня сегодня тяжелый день.

– Я не начинаю, я констатирую факт. Ты не должен так себя вести, ты не прав и ты это знаешь.

– Я сказал, не начинай!

И муж так сверкнул глазами, что Зоя тут же заткнулась.

Зоя смотрела на дорогу и вспоминала себя маленькой девочкой, той, что наблюдала ссоры между мамой и бабушкой. Той, что плакала и просила их замолчать, но они ее не слушали и год за годом ссорились, можно сказать, насмерть. Вернее, бабушка ругала маму. Это было настоящее домашнее насилие, но тогда об этом никто не говорил, и считалось, раз бабушка ругает, значит, по делу, она же старше. Значит, мама заслужила и обязана молчать, терпеть и слушать. А Зойке так хотелось улыбающихся лиц в доме, смеха и счастья, радостного, по-настоящему доброго утра, тихого семейного вечера! Но ничего этого не было, а было тягучее время между скандалами. Время странное, обманчивое и в детском воображении похожее на желе, но не на то, что мама делала из вишни, а на какое-то грязно-серое. Пришло время, когда Зойка уже не просила бабушку – она ж ее все равно не слушала. Тогда Зое казалось, что после вот этой, только закончившейся ссоры они с мамой точно навсегда уедут, но они не уезжали и снова садились с бабушкой за один стол. Бабушка разговаривала, будто ничего не было, а Зойка недоумевала и страдала: почему мама позволяет так с ней обходиться? И она терпеливо ждала следующей, более страшной ссоры, а вдруг эта ссора будет такой, что терпение мамы лопнет? Новая ссора приходила с теми же криками и теми же словами, но ничего не менялось: мама по-прежнему плакала, бабушка орала. Ссора своей беспощадностью уносила последние крупицы надежды на семейное счастье, и маленькая девочка мечтала о счастье вне дома. И оно пришло…

Военный аэродром остается позади, на развилке Зоя перестроилась и, проехав под пешеходным мостиком, повернула налево. Еще десять минут – и она у ворот родного дома. Папа рад несказанно:

– Зоечка, а я ждал тебя не раньше двух часов! Ой, Танюшка, – он обнимает внучку, – решила деда проведать?

– Я у тебя поживу.

– Правда? Вот здорово! Слушай, вода в реке как парное молоко. Да, приехали твои друзья. Тараса вчера видел, он сдал сессию.

– Тоже мне новость. Тетя Ира позвонила, и ему все оценки поставили.

– Танечка, зачем так говорить? Ты же не знаешь.

– Деда, я знаю, он мне рассказывал, как тетя Ира устраивала его в «юрку».

– Ну ладно…

Степан Сергеевич махнул рукой и пошел к машине, где в багажнике рылась Зойка.

– Давай помогу, – предложил он.

– Папа, мы сами, – мягко ответила она.

– Зоя, – Степан Сергеевич берет пакет, – я хоть и хромой, но мужчина и женщине тяжести носить не позволю. – Опираясь на трость, он направляется к калитке. – Я только из школы пришел, борщ поставил варить. Вы ж, небось, голодные? – крикнул он через плечо.

– Не сильно мы и голодные, – ответила Таня. – Деда, я сначала купаться, а потом поем!

Багажник разгрузили, и Таня помчалась на речку.

– Чего это она такая хмурая? – спросил Степан Сергеевич, высыпая печенье в коробку.

– С Сашей поссорилась.

– Из-за чего?

– Саше ее новая юбка не понравилась.

– А что за юбка?

– Нормальная юбка, кожаная, мы с Таней вместе покупали.

– А что не так с этой юбкой?

– Не знаю, – Зойка пожала плечами, – он говорит, что вульгарная.

– Вульгарная? Хм… Слишком короткая?

– Нет, хорошая длина, впереди на пуговицах.

– Тогда не волнуйся, помирятся. Может, ты тоже поплаваешь, а я пока стол накрою? – Степан Сергеевич складывал пустые пакеты в ящик стола.

– Я не хочу купаться, я лучше тебе помогу.

– А домой когда?

– Сегодня.

– Может, завтра?

– Я бы с удовольствием, но дел полно.

– Доченька, ты так редко ночуешь у меня, – с обидой в голосе произнес отец, – мы бы завтра с утра на кладбище сходили, потом на пасеку к Нестору – он такой замечательный липовый мед накачал – пальчики оближешь!

– Прости, но я правда очень занята: надо доделать большую работу.

– Ну тебе видней.

Отец наклоняется к коробке с луком, стоящей под навесом у входа в летнюю кухню.

Да, ей видней. С тех пор как Никита достроил дом и стал папиным соседом – а это было прошлым летом, – у нее нет желания тут маячить. В сердце уже ничего не шевелится, но вот плюнуть Ирке в рожу все еще хочется, но, чтобы не скатиться до такого дешевого проявления чувств, лучше поменьше бывать на улице, чтобы случайно ее не встретить.

Зойка застилает скатертью деревянный стол под разлапистым орехом, режет хлеб, чистит чеснок. Отец разливает борщ по тарелкам, спешит за укропом в огород, строгает замерзшее сало, спрашивает, вкусно ли. Стараясь не смотреть на дочку, сидящую на другом конце большого стола, Зоя как можно беззаботней отвечает на вопросы отца о работе, о том, как дела у Саши, где собираются провести отпуск, какое варенье они хотят в этом году, а сама думает, что совсем не хочет ехать домой. И что пора навести в семье и в собственной голове порядок.

Таня сказала, что хочет вишневое варенье, и после обеда опять на речку умчалась – друзья у нее там. Уже улыбается – ну вот и хорошо. Зоя помогла отцу убрать со стола, помыла посуду и засобиралась в детский дом.

– Увидишь Нестора, скажи, что завтра я приду к девяти часам: подоконники новые привезли, надо ставить, – попросил отец.

– Ты сам позвони, а то я могу его не увидеть.

– Не увидишь – тогда позвоню. Хотя он сейчас все время на месте, сама знаешь, сколько надо успеть за лето.

– А что спонсоры – помогают?

– Зоечка, а кто спонсоры? Бывшие детдомовцы. Остальных как ветром сдуло. Ничего, сами управимся. Материалы мы купили, но вот за работу платить нечем, так что все своими руками. Старшая детвора при деле: я научил их штукатурить, шпаклевать, обои клеить. Девочки постельное белье шьют, шторы, так что все хорошо.

Зоя обняла отца:

– Пожалуйста, не обижайся, мне действительно надо домой.

– Брось, – папа махнул рукой, – тебя муж ждет, езжай… Привет ему.

– Присматривай за Таней.

– Не волнуйся, присмотрю, – обещает отец, и его добрый, всепонимающий взгляд задерживается на Зойке.

Она садится в машину и до самого поворота смотрит в зеркало заднего вида на одинокую сухопарую фигуру, опирающуюся на трость.

Дети ждали ее у ворот детского дома – у нее девятнадцать учеников от семи до шестнадцати лет. Трогательные, старательные, улыбчивые, услужливые – дверь машины откроют, сумку возьмут, зимой в классе обогреватель заранее включат, и к приезду всегда на тарелке ее ждут три булочки. И еще один мальчик ждал ее, двадцатый, но он пока не был учеником.

– Он влюблен в тебя, – сказал директор детского дома, Нестор Адамович, поглаживая по белобрысенькой головке трехлетнего Костю-аутиста.

Она тоже его любила и однажды предложила Саше:

– Давай возьмем его.

На какое-то время Саша задумался, тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой:

– Твое желание необдуманное, импульсивное. Оно пройдет.

Как же оно может пройти, если она встречается с Костей два раза в неделю? И муж будто прочел ее мысли:

– Может, тебе туда не ездить?

Нет, она будет ездить – во-первых, ей это нравится, во-вторых, ее попросил об этом папа, а в-третьих, пусть у детей появится возможность выражать свои эмоции в рисунках.

Она сказала папе о своем желании усыновить Костю, и отец отрезвил ее:

– Зоя, ты хороший человек, хорошая мать, но лишь в тех условиях, в которых живешь. Он нездоров, он требует огромного внимания, самоотдачи, самопожертвования. Подумай над этим.

Она подумала и поняла – нет, она действительно не сможет. Возможно, кто-то другой сможет. И с той минуты чувствовала себя предательницей и немного неполноценной.

Костя и сейчас стоял впереди всех и первый кинулся к машине. Он ничего не говорил – он вообще не разговаривал, он просто обнял ее ноги. И еще он никогда не смотрел ей в глаза. Он никому не смотрел в глаза.

– Солнышко мое, – воскликнула Зоя и взяла малыша на руки, – как я рада тебя видеть!

Он обнял ее за шею обеими руками и прижался щекой к ее щеке.

На уроке он сидит рядом с Зойкой – притащит стул, заберется на него, к ее боку прижмется и сидит. Когда Зоя встает, он сползает со стула и ходит следом. А если взять его на руки, он цепляется за Зойку, как обезьянка, и от нее идет только к одному старшему мальчику, его тоже Костя зовут. После занятий дети провожают ее, наперебой рассказывают новости, и Зойке горестно и одновременно радостно слышать, что кого-то забирают приемные родители. Горестно, потому что в глазах остающихся столько недетского отчаяния и безысходности… А радостно, потому что кто-то обретет дом и семью. Она садится на корточки, обнимает молчаливого Костю, в его отведенных в сторону глазах стоят слезы.

– Костик, ужинать пора, – говорит старший Костя и берет младшего Костю на руки. – До свидания, Зоя Степановна!

До свидания, мои хорошие!..

Она идет в домик директора, передает слова отца и, стараясь не смотреть на детей, сидящих на скамейках, как галчата, направляется к машине. Она выезжает на трассу и до поворота к пешеходному мосту в ее голове неотступно крутится мысль: может, вернуться? Вот папа обрадуется!

«Поворачивай обратно и поговори как следует с дочкой! – ворчит Зойка-два. – Спроси у любого своего ученика: смог бы он сердиться на родителей? Да он бы даже вопроса твоего не понял! На родителей? Родители – это святое… Возвращайся и укажи ей на ее место, нечего нервы трепать. Ишь, дорогую юбку в четырнадцать лет нацепила! А на чьи деньги она куплена? То-то, пусть прощения просит. Насилие в семье? По заднице ей надо надавать, чтоб дурь вся вылетела!»

С Зойкой так бы и поступили – бабушка Марта когда-то отлупила ее, четырнадцатилетнюю, сапогами, купленными на рынке. Сапоги эти были на каблучке, впервые в ее жизни, они их вдвоем с папой выбирали. Папа одобрил, они на радостях по мороженому съели, бабушке ее любимые конфеты купили, «Скворцы». Но бабушка как увидела сапоги, как на Степу накинулась: мол, что ты из девчонки шлёндру делаешь. Конечно, она ж тебе не родная! Тебе мало, что она с Никитой по углам зажимается? Побитая Зойка поплакала и смирилась с тем, что сапоги бабушка продала, и, встречая их новую обладательницу, молча глотала слезы – уж очень хотелось ей пройтись по поселку в этих сапожках. А главное, чтоб Никита увидел. А вот по углам она с ним не зажималась, тогда они еще просто дружили, это все воображение бабушкино нарисовало.

Степа упреки эти принимал близко к сердцу, и единственное, что мог сделать, так это выпить – после смерти Нади он начал пить, но это никак не отражалось на его работе. Пил он обычно по субботам, в одиночестве, во флигеле – высосет грамм двести водки или самогона – и спать, он худой, ему много не надо. Все было нормально, но однажды он упал и разбил голову, и это сильно испугало Зойку.

– Папочка, пожалуйста, не пей! Если с тобой что-то случится, я в детский дом уйду, я тут не останусь, – плача и дрожа всем телом, сказала ему Зоя.

Он послушал дочку и стал пить понемногу, грамм по сто. Бабушка за это к зятю не цеплялась – в лужах не валяется, постель не мочит. Зарплата приличная – полторы ставки: кроме ставки учителя истории и права, у него было еще полставки учителя природоведения и биологии плюс за внеклассную работу тренера баскетбольной секции. Рукастый, все умеет, машина есть, хоть и старенькая. Марту возит, куда она скажет. Марта только это брала во внимание, а мысль о том, что Степа живет здесь лишь потому, что все еще любит ее покойную дочку, любит по-настоящему, от себя гнала – ее-то саму муж оставил ради молодой девки. Уехал, и все, будто не было его вовсе. И каким-то совершенно непостижимым образом она даже после смерти дочки завидовала Степановой любви. Откуда в ней было это? Кто знает, но она себя лучше чувствовала, когда дочка одна была. Марта себе в этом не признавалась, боже упаси, а если б кто сказал ей такое, то она б того убила. И каждый день после похорон ждала, что Степан уйдет, женится, заимеет собственных детей. Но он никуда не уходил, над Зойкой трясся. А ведь девчонка ему никто. И Марта, не привыкшая к верности и любви, усматривала в поведении зятя коварный план.

– Думаю, Степа решил жену себе вырастить, – делилась она с бабами, – Зойка ж на Надю очень похожа.

– Неужто? – квохтали бабы.

– А зачем ему неродное дитя? Нормальный мужик своих хочет.

– Ай, какой хитрозакрученный… – шепелявили подруги, и каждая прикидывала, куда б эту новость отнести.

А зять был не из хитрозакрученных – Марта не знала того, что знала только Надя. Он очень хотел собственных детей, но не имел на это права: его мама болела шизофренией, а заболевание это наследственное. И однажды во время очередной депрессии она повесилась на глазах пятилетнего Степы. После этого его отец запил и как-то однажды, уснув с сигаретой во рту, сгорел. Степа увидел дым из спальни, дверь открыл, а там огонь. Он выбежал на улицу, стал кричать, соседей звать, пока приехала пожарная, дом сгорел дотла. Никто из многочисленных родственников брать его не захотел – о болезни мамы знали, да еще две такие психологические травмы у ребенка, – и он попал в детский дом. Там его никто не проведывал, а когда приходили усыновители, то его обходили стороной.

Он любил только детский дом, друзей, с которыми делил скудный паек, и Надю. Он считал, что эта любовь к ней защитила его от шизофрении. Зойку он считал родной дочкой и своих друзей тоже родными. Выросший в большой семье под названием «детский дом» – а этот детдом был как раз таким, – он не отделял понятие кровного родства от родства по любви – они были для него одним целым.

Фразу эту Марта услышала от Степана в кабинете начальника районного управления по делам сирот – это был его ответ на вопрос начальницы, миловидной дамы с копной рыжих волос: «Расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с Зоей». Марта страшно разозлилась, когда Степана, а не ее назначили опекуном внучки. Во-первых, деньги мимо нее пошли, а во-вторых, она никак не ожидала увидеть невероятно счастливую улыбку на лице внучки после слов начальницы: «Бабушка не может стать твоим опекуном из-за инвалидности». Инвалидность Марта получила, когда после развода образовалась злокачественная опухоль, и ей удалили матку, яичники и лимфоузлы.

– Кого ты хочешь в опекуны? – спросила рыжая дама. – Может, крестную маму? У тебя есть крестная?

На глазах Зойки проступили слезы, и она опустила лицо.

– Нет у нее крестной, – процедила Марта.

Крестной у Зои действительно не было – мамина лучшая подруга Наташа на тот момент в поселок не приезжала, и Надя попросила одноклассницу быть крестной. Та согласилась, но вскоре уехала и больше в село не вернулась.

– Тогда вы подумайте, кто мог бы взять на себя опекунство, и приходите. Зоя, ты поняла? – спросила начальница и улыбнулась перепуганной девочке.

Не поднимая глаз, Зоя кивнула, а когда они вышли из здания, заплакала – ей стало так горько, так одиноко. Особенно страшно было, когда ее попросили стать у стены и фотографировали – фотографии делают для того, чтобы найти ребенку опекуна из чужих. Мысль эта не давала девочке покоя – ее отдадут чужим. А тут еще бабушка твердит, что папа уедет.

– Ты ж ему никто, – выдала бабушка после похорон, – и не разрешат ему, он теперь одинокий. А ты уже почти девушка, вон какая вымахала! – довольно двусмысленно добавила она.

И Зойка уже верит, что он уедет, иначе зачем бы ее фотографировали? Чтоб чужим отдать. А бабушка только обрадуется – она столько раз говорила маме, что спит и видит, как бы одной пожить. В холодный, с заиндевевшими окнами автобус набивается много людей, они оттесняют бабушку, и Зоя оказывается рядом с отчимом.

– Не плачь, – шепчет Степан, – все будет хорошо.

Но от этих слов слез еще больше.

– Зоечка, не плачь, пожалуйста… Мы сделаем как ты захочешь.

Она глотает слезы, вытирает рукавичкой щеки, но они снова мокрые, и шея уже мокрая.

– Зоечка, – Степа наклоняется к ней, – не плачь. Ты маму огорчаешь, она ж все видит.

Зоя горестно мотает головой – она хочет попросить Степу, чтоб он не уезжал, но не может – бабушка сказала, что теперь она ему совсем чужая. И вдруг Степа говорит:

– Хочешь, я буду твоим опекуном?

Не веря услышанному, Зойка какое-то время внимательно смотрит Степе в глаза, а потом расплывается в счастливой улыбке – не зря она его папой называет!

– Ты не уедешь, да? – спрашивает она, а сердечко вот-вот из груди выскочит.

– Конечно не уеду. Мне некуда ехать, меня никто не ждет, у меня, кроме тебя и твоей мамы, никого нет.

И Зойка видит в его глазах слезы.

– А тебе разрешат стать опекуном?

– Конечно, а чего ж нет?

Зойка удивленно хлопает глазами, снова трет щеки рукавичкой, и ей становится тепло-тепло в холодном автобусе. Степа поправляет Зойкин капюшон:

– Прикрой нос шарфом, а то простудишься.

Она прикрывает, и из ее глаз вновь катятся слезы. Но это уже слезы счастья.

Зойка сбавляет скорость и прижимается к обочине – она должна вернуться. Включает левый поворот, перестраивается и едет до разрыва двойной осевой линии. И вот она уже входит в отцовский двор.

– Ты чего? – спрашивает Таня, вскакивая с бревен, с давних пор лежащих во дворе.

Ее голос звучит удивленно и настороженно, но Зойка улавливает в нем нотки радости. Зоя щурится в лучах заходящего солнца:

– Поеду завтра.

Таня проводит рукой по мокрым волосам, на ее губах блуждает едва заметная улыбка, и Зоя ловит себя на мысли, что она правильно сделала.

– Доченька, ты вернулась! – Из сарая выходит отец.

– Да, решила остаться, а дела подождут.

– Вот радость! Тогда я в магазин за вином, – отец подмигивает.

– Деда, я с тобой, – восклицает Таня, – я только в сухое переоденусь, хочу пепси купить.

Вечером, после ужина, сидя на бревнах и слушая стрекот сверчков, Зойка сказала дочке (если б не выпила вина, не сказала бы), мол, отец не хотел ее обидеть, он просто о ней беспокоится. Она – девочка привлекательная, а в той юбке даже очень. Хотела добавить «сексуальная», но осеклась – нет, это слово Тане пока не подходит. Или уже подходит?

Фигурой Таня в Зойку: тоненькая, гибкая и высокая. Мама смотрит на профиль дочери и продолжает говорить, что ее папа наверняка сейчас обо всем жалеет и не отвечать на его звонки глупо. А потом добавляет, что взрослые часто ошибаются, что они сделаны из того же теста, что и дети, и они имеют право на ошибку и на прощение. Зойка не видела глаз Тани – дочь сидела к ней в пол-оборота, да и сумерки уже сгустились, но по ее спине, по кивку головы Зоя поняла – она уже и без того знает, что взрослые ошибаются. Знает, что они могут испортить ей жизнь и что она не в силах этому противостоять. И в Зойке шевельнулось чувство уважения к дочке.

Зоя погладила ее по плечу и спросила:

– Ну ты поняла?

– Поняла. – Таня повела плечом, и Зоя убрала руку. – Я спать хочу, спокойной ночи! – И дочка ушла в дом.

Зоя вымыла посуду и села на бревна рядом с отцом.

– Зоечка, может, у Саши синдром усталости? Он слишком много работает.

– Не знаю, папа… Все может быть.

– Вы в этом году никуда не ездили, не отдыхали…

– Не получилось, – отвечает Зоя и снова смотрит на экран смартфона. Она четыре раза звонила мужу, но он не перезвонил. – Папа, а что баба Феня, все в том же духе? – Она кладет смартфон рядом и уводит разговор в другое русло. – Что-то я ее сегодня не слышала.

И Степан Сергеевич со смехом рассказывает об очередных нападках соседки на него и на всех, кто ей под руку попадется, а сейчас она вообще с катушек слетела из-за забора.

– Кусок земли захватила и считает, что так и нужно, – фыркает он.

– А помнишь, как она на меже уборную поставила?

Уборную сельсовет заставил перенести, судом пригрозили. Возле магазина баба Феня встретила Зоину маму и пристала к ней, рассчитывая на поддержку. Мама ей: «Не лезьте на чужое, два куба земли вам все равно гарантированы». С минуту баба Феня соображала, какие такие два куба, а как сообразила, так и кинулась на маму. Платье на ней порвала, обзывать начала. Зоя, стоя рядом, закричала, люди из магазина высыпали и оттащили от мамы задиристую соседку. А потом – цветы с кладбища на пороге, падение мамы с крыльца…

– Они уже переносили этот забор, – добавила Зойка, – они никогда не успокоятся, такие уж люди – глаза завидющие, руки загребущие.

Но разговор о событиях в поселке не спасал от грустных мыслей, и Зоя думала о том, что Таня входит в тот период жизни, когда начинается разрушение самых светлых девичьих надежд и мечтаний. Разрушение наивного мира ребенка, потеря сказки, столкновение с реальностью, а они, родители, должны помогать детям адаптироваться в мире взрослых. Реальность эта, как голодный крокодил, уже стремится переломать слабенький хребет неоперившегося человечка, спящего в доме, и ее, Зойкина задача – защищать своего ребенка, но как это сделать? Как научиться не переступать ту грань, за которой ты становишься на тропу войны против своего дитяти?

Папа однажды сказал Зое: «Я не знаю, что такое отец, я вырос в детском доме, но я буду стараться». И он старался изо всех сил. Зоя тоже не помнит, что такое мама, она не знает, что такое женщина в доме, – покойная бабушка не была хозяйкой, теплом, солнышком, она была вечным напряжением и вечным недовольством. И что же Зойке теперь делать? Она тоже старается. Но отец окончил педагогический институт, он изучал психологию, а Зойка ничего не изучала. И как сказать папе о том, что происходит с мужем? Он же с ума сойдет… Да, она сказала – ссора вспыхнула из-за юбки, но ни слова о том, что Саша юбку эту топором порубил и какие бешеные у него при этом были глаза.

– А насчет юбки не переживай, – тихо говорит отец, и Зойка вздрагивает: он ее мысли читает? – Может, рано ей еще такое носить, это ж дорогая вещь.

– Да все ее подружки носят, – так же тихо отвечает Зоя.

– Ну, тогда не переживай… Скорее всего, Саша за нее волнуется, просто не знает, как это правильно выразить. Знаешь, мне тоже иногда хочется забыть про педагогику и поубивать всех моих учеников, – он смеется, – но я стараюсь быть добрым.

– У тебя это получается, потому что ты самый добрый человек на планете, – Зоя обнимает отца, – ты уникальный. Я очень тебя люблю.

Она лежит на старой кровати и смотрит в белый потолок, но чувство такое, будто под ней не матрац с изношенными пружинами, а облако. И еще запах. Бесценный, неповторимый запах родного дома. Запах чистоты, побелки, лаванды, свежевыстиранных гардин, реки, плещущейся в конце усадьбы, груши, растущей под окном, и печки. Печь вычищена, подготовлена к зиме, и если открыть дверцу, то внутри запах дыма и золы. И еще пахнет дровами, они горкой лежат рядом с печкой – а вдруг посреди лета начнутся холода? Уже давно в доме стоит газовый водонагреватель, но папа печь не разбирает, с ней уютно, говорит он, особенно в стужу.

Старый дуб во дворе поскрипывает, щупальца лунного света медленно передвигаются по дощатому полу там же, где она наблюдала их еще совсем малышкой, прислушиваясь к дыханию мамы. В лесу ухает сова, и оттуда же шум воды, прибывающей в лоток, излюбленное место купания детворы, – на языке специалистов это звук от гидроудара. И от всего этого – от щербинок на досках, от потертостей на пороге, от рисунка, сделанного на обоях Зойкой в четыре с половиной года маминой помадой и голубыми тенями (кусок обоев вырезали и сунули в рамку под стекло, и теперь эта «картина» висит над кроватью), а также оттого, что этот дом ее всегда радушно принимал, – Зое хорошо здесь, как больше нигде в целом мире.

И еще ей хорошо оттого, что дочка рядом, – чего еще может желать материнское сердце? Щупальца лунного света подобрались к рассыпавшимся по подушке волосам Танюшки, и Зоя будто увидела себя, будто это ей четырнадцать и будущее еще так прекрасно. И она должна защитить своего ребенка, защитить все прекрасное.

Ее глаза наполняются слезами, она зажмуривается, вытирает влагу с виска, и тоскливое чувство невозвратимых потерь заполняет ее душу – так бывает всегда, когда она здесь, лежит на этой кровати, в этой комнате, свидетельнице ее девичьих переживаний, ее первой любви, так глупо и внезапно оборвавшейся…

* * *

– Это и есть пиковая дама? – хмыкает Зойка.

Она хочет показать, что женщина на экране, затянутая в черную кожу, в ней ничего, кроме брезгливости, не вызывает. Она хочет сказать что-то насмешливое, пренебрежительное, но у нее не получается, и она с трудом сдерживает себя, чтобы не сорвать экран телевизора со стены и не потоптаться по нему.

– Да, это Марина Дудина, – говорит Денис, – тридцати шести лет, в Харьков приехала из Курской области. Поступила в педагогический институт, на третьем курсе была отчислена по причине академической неуспеваемости. Занималась проституцией, содержала бордель, имела связи в милиции – поставляла девочек ночным патрулям, начальство обслуживала. После преобразования милиции в полицию связи не оборвались, но теперь она не бандерша, а блогерша.

Экран мелькает.

– Вот ее блог.

Зойка пробегает взглядом по тексту:

…Даже если на мужике пиджак и галстук, он все равно остается грязным и похотливым самцом-охотником, и ему нужна добыча. Я знаю, как раздразнить и не дать, я знаю, как держать мужика в тонусе. …Запишитесь на мой курс, и я научу вас, как в сексе все время быть на шаг впереди всех, как избавлять мужиков от денег, как делать лучший на свете минет, как получить «бентли» в подарок. И как выйти замуж за миллиардера. Помните: ваши враги окружают вас, они дышат вам в спину. Всегда помните о них и будьте сексуальней! Помните: что наша жизнь? Игра! Так играйте по-крупному!

К горлу подступает противный ком, и Зойку вот-вот вырвет.

– Знаешь, я даже не ревную, – бодрится она, – ревновать тут глупо… Ну, что еще интересного ты мне покажешь?

– Пока все.

– Понятно. Денис, а ты уверен, что вы взяли всех участников банды?

– Да.

– А если кто-то остался на свободе и решит нам отомстить?

– По нашим данным, группа состоит из шести человек: Марина и Леонид Дудины, Владимир и те трое, которые были в вашем доме. В соответствии с программой защиты потерпевших, способствующей пресечению криминального преступления, твоя семья остается под нашей защитой до конца судебного процесса. Александр тоже, – добавляет он после короткой паузы.

– Значит, нам с Таней не о чем волноваться? Она может возвращаться домой?

Денис положил локти на стол:

– Зоя, все не так просто… Насчет Тани… – он кашлянул, будто прочищал горло, – забирать ее еще не время.

– Не время? Почему? Вы же всех поймали.

– Мы должны еще кое-что проверить. Пойми, если бы не наши с тобой отношения, ты бы пока ничего не знала. Я встретился с тобой для того, чтобы тебя успокоить.

– А что именно вы еще будете проверять?

– Связи Леонида Дудина.

Зоя сдвинула брови:

– Ну… Вам виднее. А наши телефоны вы еще прослушиваете?

– Да. Прослушку снимем только после окончания суда.

– Понятно… Подождем. А до первого сентября она сможет вернуться?

– Не могу гарантировать. В такой ситуации лучше перестраховаться. Я понимаю, все это крайне неприятно…

Зоя подняла руку, и он замолчал.

– Денис, к черту лирику! Таня приедет, когда ты скажешь, – решительным голосом произнесла она, и в ее глазах полыхнул огонь.

А в ней набирала обороты ярость самки в ее чистом виде, когда нет слов, а только желание перегрызть глотку зверю, посягнувшему на ее детеныша. Тем более если зверь этот является отцом ее детеныша.

– Ого! Уже начало четвертого, – она смотрит на часы на запястье, – я просидела у тебя почти два часа. Денис, скинь мне, пожалуйста, все это на почту.

– Извини, нельзя.

– Тогда хоть тексты распечатай. Разговоры, переписку.

– Ты уверена, что тебе это нужно?

– Да, уверена.

– Хорошо, но никому об этом не говори.

Он отталкивается ногами от пола, и кресло отъезжает назад, к принтеру, расположенному на приставном столике.

– Не скажу.

Он водит мышкой по столу и бросает на Зойку короткие взгляды. А потом – пристальный:

– Надеюсь, ты будешь вести себя благоразумно.

– Я же пообещала – никому.

– Я не об этом, я об Александре.

– Ой, перестань, ты боишься, что я убью его? – Она искривляет рот в брезгливой усмешке. – Не бойся, я руки марать не буду. Еще чего не хватало!

Зоя хмыкает, наблюдая за тем, как принтер заглатывает бумагу.

– Вот… Готово. – Денис скрепляет распечатки степлером, засовывает в файл и кладет на стол.

– Еще раз спасибо, – она прячет файл в сумку и поднимается.

– Это не мне спасибо, это оперативникам. – Он выходит из-за стола.

– Тогда им спасибо.

– Зоя, вот еще…

Денис что-то вынимает из маленького пакетика и кладет на стол.

– Что это? – спрашивает Зойка.

– Твое кольцо. Дудина его сплющила молотком.

– Мое кольцо?

– Да, она поручила банде забрать его у тебя.

– Забрать у меня обручальное кольцо? – Зоя поднесла к глазам бесформенный диск. – Хм… Дура… Блогерша хренова… Ох, как же ей замуж хочется!

Она криво усмехается:

– Это вещественное доказательство?

– Да.

Зоя кладет диск обратно на стол.

– Потом мы отдадим тебе.

– Спасибо, не нужно, выкинь.

В глазах Зойки сверкает шальное озорство, то самое, с которым прыгаешь в реку с обрыва, с которого давно хотелось прыгнуть, но страх не позволял, или, отважившись, выкладываешь что-то важное и начистоту, невзирая на последствия.

– Скажи… По роду своей деятельности ты сталкиваешься со всяким сбродом. – В голосе Зойки звучит утверждение.

– Да, сталкиваюсь. – Денис выжидательно кивает.

– И… – Она запинается, хмурится, трет пальцами висок.

– Что – и? Спрашивай.

Она опускает руку:

– Скажи честно: из твоих знакомых кто-то ходит к шлюхам?

– Вот этого я не знаю.

– А как ты думаешь?

– Думаю, что ходят.

– А зачем мужчины ходят к шлюхам?

– У каждого на то своя причина.

– Своя причина? Значит, у моего мужа тоже есть своя причина?

– Скорее всего, – Денис кивает. – Его ведь не на аркане к ней притащили. Прости, что я так откровенно, но ты просишь честно.

– Можно еще вопрос?

– Давай.

– Наша семья… Мы с Александром… Какие мы со стороны?

– Ну, до всего этого я считал, что у вас все нормально. Оба увлеченные работой, между собой ладите, дочка хорошая, достаток есть. Что еще нужно? Обычная добропорядочная семья.

– Ага… Добропорядочная… – Зоя искривила рот в ухмылке.

– Скажу тебе. Мы наводили об Александре справки – он талантливый менеджер, на работе его уважают, считают честным.

– Что? – Лицо Зойки вытягивается – меньше всего она ожидала услышать сейчас о муже что-то положительное. – А обо мне вы тоже наводили?

– Да, это наша работа.

– И что вы обо мне узнали? – Зоя приподнимает бровь.

– Что ты талантливая, исполнительная. Мы и про Таню узнавали.

– Неужели?

– Зоя, это наша работа.

– И что Таня?

– Наркотики не употребляет, сомнительных друзей нет.

– Фух! – Зойка усмехнулась. – Ну прямо хоть на хлеб нас мажь! Идеальная семья! – Она поправила сумку на плече. – Ну спасибо тебе, успокоил.

– Всегда рад помочь. Кстати, ты в курсе, что сегодня твоему мужу должны вернуть автомобиль?

– Понятия не имею, – пренебрежительно фыркает Зоя, – и, пожалуйста, больше не называй его моим мужем.

– Хорошо, не буду. И вот еще… Запасись терпением: суд может растянуться не на один месяц. И не падай духом. – Он крепко сжимает ее руку в своей.

– А то! – бодрым голосом отвечает Зоя и выходит из кабинета.

* * *

Не упасть духом получилось только до выхода из управления – едва за спиной захлопнулась массивная дверь с латунной скобообразной ручкой, как Зойка отчетливо поняла сразу две вещи: первое – мир, терпеливо создаваемый ею в течение пятнадцати лет, рухнул. И второе – она участница игры, о которой даже не подозревала.

Она повернула ключ в замке зажигания и поняла, что ехать-то некуда – уютный, построенный с любовью дом перестал быть ее домом. И еще она поняла: этот разрушительный процесс начался не в тот миг, когда Зойка услышала топот ног, щелканье затворов и крики «на пол! лицом вниз! руки за спину!», а задолго до того, двадцать первого декабря прошлого года.

Что же делать теперь, когда догадки и предположения превратились в факты? Как жить под одной крышей со лжецом? Как жить в стенах, впитавших в себя полтора часа животного ужаса, непривычно острый запах собственного пота, звуки, стоны и крики? Даже когда она идет по улице, из глубин ее памяти время от времени выныривает: здесь на меня едва машина не наехала, на этом углу толкнули, в этом магазине обслужили по-хамски. Но улица, перекресток и магазин – всего лишь крошечные точки на карте города и едва заметные вкрапления, образовавшиеся в ее жизни. Но как быть, если вкрапления эти – весь твой дом? Если ты просыпаешься, и первое, что ловит глаз, – это дверь шкафа, о которую тебя били головой? Если завтракаешь в столовой и видишь место, где растекалась лужа крови? У Зойки до сих пор в спальне не только голова может внезапно разболеться, а и зубы – после того как она открыла сейф, Вонючка очень сильно ударил ее по лицу, у нее аж искры из глаз посыпались.

Да, призраки того вечера преследуют ее на каждом шагу, и дом перестал быть для нее колыбелью души. Так говорит папа, а уж он знает в этом толк – он так и не смог жить в доме, где умерла мама. Он продал квартиру, полученную от государства после выхода из детского дома, и купил такую же, но на другом конце города.

Что значит колыбель души? Это место, где можно спрятаться от не всегда доброго мира, где ничего не боишься, где можно быть собой и где все стабильно. Это не только место, это уверенность в том, что окружающие стены и люди надежны. Что утром, еще не открыв глаза, она услышит ровное дыхание мужа, а халат будет ждать ее на том же месте, где она оставила его вечером. Она включит чайник, окликнет дочку, и Танюшка тут же весело отзовется. Откроет шкаф, а в нем все на своих местах – стоит только протянуть руку. Все это называется надежным счастьем. В чем оно, надежное счастье? В уверенности, будто высеченной в камне, что никто и никогда не сможет это разрушить, и в доверии к тем, кто рядом.

Метров за сто до дома Зойка остановилась и выключила двигатель – пока ехала, мысленно выкладывала Саше все, что накипело, но выложенное вдруг – фьють! – и без следа выветрилось из ее головы. И среди множества мыслей, все еще назойливо жужжащих, явственно проступила одна: семье пришел конец, и надо думать в этом направлении.

…С Сашей они познакомились на компьютерных курсах – он проводил в ее группе уроки фотошопа и веб-дизайна. Преподавал свой предмет с той же страстью, с какой рисовала она. Его одержимость нравилась Зойке как ученице, желающей в совершенстве овладеть программным обеспечением, используемым художниками, – к тому времени она уже пережила развод с Алексеем и иллюзий в отношении мужчин не питала. Нельзя сказать, что на тот момент она в принципе была лишена страсти – Зойка могла рисовать до потери сознания или легкой гипогликемической комы, но на мужчин страсть не распространялась.

На Сашу, симпатичного, стройного и амбициозного – амбициозность его была видна во всем, начиная с манеры разговаривать и заканчивая сверкающим безукоризненной чистотой автомобилем, на котором он подкатывал к зданию компьютерного колледжа, – девушки из группы сразу обратили внимание. И тут же скисли – на его правой руке сверкало обручальное кольцо. Скисли все, кроме Зои, – выражаясь языком пользователей программного обеспечения, к ее матрице тогда ничья матрица не подходила, и она видела в Александре Петровиче не мужчину, а всего лишь хорошего препода. Однажды после занятий она шла с подружкой к метро, а та ей говорит, что Саша на нее как-то по-особенному смотрит – Александр Петрович сразу сказал всем, чтоб к нему обращались на «ты» и по имени.

Зоя скривилась, рукой махнула, мол, перестань. Но на следующий день поймала на себе его пристальный и заинтересованный взгляд. И сердце застучало чуточку сильнее. Зойке было приятно внимание препода, но он был женат, а зачем ей женатик? Разве только для постели. Ну да, она уже не помнит, когда целовалась.

И вдруг сам женатик догоняет ее на машине прямо у метро, рукой машет, мол, разговор есть. Посидели в кафе, поговорили об отличиях между векторной и растровой графикой, как раз сегодня они разбирали эту тему, обменялись номерами телефонов, и в субботу утром он позвонил и предложил прогуляться. Прогулялись, снова в кафе зашли. В следующую субботу договорились в кино пойти. И в темноте кинозала он взял ее за руку и посмотрел в глаза. И Зойкино сердце дрогнуло. Оказалось, он старшее нее на шесть лет, и это было приятно – ее ровесник Алексей оставил по себе отвратительную память.

Однажды она сообразила, что в ее присутствии он стал сбрасывать звонки жены. Потом пропало обручальное кольцо, оставив светлую полоску у основания безымянного пальца. Он красиво ухаживал, с ним было тепло и уютно, и в какой-то момент в Зойкином сердце растаял последний кусочек льда. Был и неприятный период – период его развода. Нет, его жена никаких пакостей не чинила, Зойку не вычисляла: детей у нее с Сашей не было, и они расстались спокойно. Развод состоялся, но еще до него Саша переехал со съемной квартиры, в которой прожил с супругой почти четыре года, в Зойкину, вернее, в квартиру ее отца.

Поженились, родилась Танечка. Был трудный период – Саша оставил преподавательскую работу и начал поиски чего-то более перспективного, интересного для себя. А чего конкретно, он и сам не знал. Брался за любую работу: писал программы, рисовал и даже верстал. А потом его нашел сокурсник по институту и предложил заняться созданием компьютерных игр. Успех и деньги пришли не сразу, но когда пришли – это была фантастика! Сразу и много. И успеха и денег.

О, с каким наслаждением Зойка поехала в родной поселок на собственной машине! Она себя еще покажет! Так покажет, что Ирка от зависти удавится, а Никита умрет от горя. Правда, это шальное время оставило в душе Зойки гаденькое ощущение собственной непорядочности и стыда: ладно, на Никиту и Ирку она точила зуб, но подружки-художницы при чем? Зачем перед ними она кичилась тряпками, планами на отпуск, стоимостью своей косметики? Девчонки слушали, хлопали глазами, и потихоньку их компания распалась. И она осталась одна. Вернее, только с мужем и дочкой.

* * *

Зойка вынимает из сумки распечатки, и уже с первых строк у нее возникает ощущение, что всю ее, с головы до ног, вываляли в дерьме. Саша говорил ей, что едет в караоке-бар, а сам, оказывается, отправлялся к Марине, чтобы получить «лучший на свете» минет. Боже мой, он звонил Марине даже в годовщину их свадьбы! Он мог инфицировать Зойку чем угодно, даже ВИЧ… Надо сдать анализы… Какой ужас!

С каждой строкой она все глубже погружалась в мир, который всегда подсознательно отталкивала, – в мир бесстыдного флирта. Он и в юности был ей не по душе. Может, где-то это происходило не так, как в их поселке. Она не раз наблюдала его среди гостей на свадьбах, новосельях и даже на похоронах, и очень часто флирт имел продолжение в ближайших кустах или в сарае. Бывало, полюбовников поймают на горячем, и такое начинается… Тут тебе и зубы выбитые, и клочья волос ветер гоняет, и ближайшие друзья разругиваются навеки. А через какое-то время Зойка смотрит – снова те же пары сидят за одним столом, и как будто ничего и не было… Но это все неправильно, потому что не по-человечески. Да, человек – существо полигамное, но ведь не животное же! А самым тошнотворным был для нее Иркин флирт, и Никита на него повелся.

Она переворачивает страницу – их переписку вполне можно использовать в качестве субтитров к фильму с жестким порно. И распечатку телефонных разговоров тоже можно использовать. Вот и разговор на следующее утро после налета – сплошной мат с обеих сторон. Когда он мог с ней разговаривать? После налета они весь день провели дома – убирали, мыли, раны зализывали… Наверное, когда ванну набирал:

Марина: Ты понял, я слов на ветер не бросаю!

Саша: Я понял, что ты редкая сука.

Марина: Да, я редкая сука, но я не шлюха.

Саша: Я тебе этого не прощу!

Марина: И что ты мне сделаешь? Пальчиком погрозишь? Попробуй – и в твой дом снова придут гости.

Саша: Я тебя убью! Я тебя…

Марина: Слушай, ты, придержи язык, а то я подниму плату за оскорбление. Запомни: за все надо платить. И еще запомни: ты неграмотный, хоть и считаешь себя великим психологом. Это ты шлюха, а не я. Твои мозги трахают люди, которых ты ненавидишь, и ты это терпишь. Ты – терпила по жизни. Ты фальшивка, ты поддельный, а я настоящая. Я не шлюха, я куртизанка, и не забывай: куртизанки командовали королями!

Саша: Ты сама виновата. Если б ты не лезла к тому бычаре на моих глазах…

Марина: К кому хочу, к тому и лезу! Я не твоя собственность, а за базар надо отвечать.

Саша: Я считал, у нас отношения.

Марина: Ой, не надо, я то я умру от смеха (смех). Тебе нравится меня трахать, а мне нравятся твои деньги, вот и все отношения!

Фальшивка… Мы кривимся, улавливая фальшь в фильме, – фу-у, плохой фильм. Или в книге – ну и козел же автор! Мы выключаем фильм и закрываем книгу, чтобы больше к ним никогда не возвращаться. Поймав фальшь в человеке, мы перестаем с ним общаться. Но если мы чем-то связаны с этим человеком, то можем закрыть глаза на фальшь. Одно дело, если это ваши родители или дети – их не выбирают. Но если муж, жена? С ними все иначе: да, мы можем выяснить что к чему, можем выслушать их лживые объяснения, и, какими бы они ни были, мы положим эти объяснения в прокрустово ложе собственных пределов допустимого, аккуратненько отсечем то, что нас не устраивает, и отсеченное выбросим. И успокоимся, и будем жить дальше, потому что не хотим смотреть правде в глаза, не хотим нарушать привычный ход вещей, не хотим верить в закон вселенной, что самая маленькая фальшь порождает великий обман и не менее великий самообман. Ну и имущество делить – это такая морока и такие потери!

А что делать, если фальшь внутри тебя? А ничего не делать. Прятать подальше. Зойка знает свои тайны и свою фальшь – каждый человек знает, что у него внутри, но не каждому удается это тщательно прятать. И в каждой семье есть тайны – это так же естественно, как дышать. Есть тайны, которые со временем мы сами раскрываем. Есть такие, которые умирают вместе с нами, – их время никогда не придет. А есть тайны зловонные – сначала незаметно, а потом все сильнее. А потом – бах! – и все вокруг в дерьме.

Вот и она в дерьме. А впереди – развод и раздел имущества. Ох, какие колючие слова – прямо наждак. И этот наждак начинает снимать шелуху вранья с их внешне благополучной семьи.

И с Анны Павловны тоже снимет – ну не любит она Зойку. Сына и внучку обожает, а Зою… А вот тесть – Петр Петрович Гняздо – огорчится: Зойка с ним в нормальных отношениях. Он человек незлобивый, но Степана Сергеевича, выходца из детдома и преподавателя сельской школы, считает ниже себя, доцента, и всячески это подчеркивает. И все понимают: между сватами существует незримая стена. А Зойке смешно, когда родители Саши довольно демонстративно козыряют в присутствии папы знаниями в области симфонической музыки и классической литературы. Папа может им ответить, но не хочет.

– В детдоме мы таким темную устраивали, – спокойно поясняет он Зое, – пусть выпендриваются, меня от этого не убудет.

У папы всегда обитает какая-то животинка – то ворона покалеченная, то голубь, то еж, то кот приблудный, и он всех успешно вылечивает. Еще ребенком он таскал в детский дом всякую живность и получал за это нагоняи от нянечек. Но с Сашкиным отцом, доцентом кафедры внутренних болезней ветеринарного института, он не советуется по поводу лечения. Один раз попытался, но Петр Петрович дал совет таким тоном, что Степан Сергеевич зарекся к нему обращаться, сделав вывод, что у мужика в голове большие комплексы. Догадки подтвердились: Сашкин отец мечтал выучиться на стоматолога, но не набрал баллов и, чтоб не загребли в армию, поступил в ветинститут.

Что было у обоих общего, так это любовь к генеалогии – Петр Петрович своему древу уделял не меньше внимания, чем старинному фарфору. Но то все неодушевленные вещи, а вот его генеалогическое древо буквально дышит жизнью – он знал всех предков по обеим линиям до тысяча семьсот шестьдесят второго года и скорбно качал головой, когда кто-то не знал, кем был его прадед.

– Это неприлично, – сказал он Зойке, когда та призналась, что ничего не знает ни об одном своем прадеде. – Ты должна спрашивать у людей, которые еще живы, из тех, кто их знал. Пойми, это нужно Тане, это важно для нее. Если человек не знает историю своей семьи, он не знает себя, а это непостижимо!

Он был прав, и Зойка все же кое-что знает о семье, но хотела бы больше, да не успела бабушку расспросить, а больше расспрашивать некого. И остается только рассматривать безмолвные фотографии, в большинстве своем даже не подписанные.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.