Петр Ингвин

Ольф. Книга четвертая

Часть первая. Люба

Глава 1

Люба-номер-два вернулась на работу, по пути она довезла меня до остановки в моем квартале, где я выходил в прошлый раз. Показывать дом, где живу, не хотелось. На вопрос, где лучше высадить, я указал на тротуар у соседней пятиэтажки. Предложенная работа устраивала меня полностью, мало кому удается совмещать удовольствие и заработок, но на душе было муторно. Прежде чем бросаться в омут головой, нужно еще раз все взвесить и просчитать.

Выходя из машины, я пообещал завтра или послезавтра прийти с документами, Люба-номер-два поцеловала меня и на прощание зачем-то погрозила пальцем.

Небеса решили, что дарованной городу передышки достаточно, и снова повалил снег. Во дворе ребятня играла в снежки, около превратившейся в сугроб песочницы бабушка с внуком лепили снеговика. Посреди дороги стояла легковушка – водитель-сосед по лестничной площадке расчищал заваленное за день место стоянки около мусорных баков. Рядом с ним курил одолживший ему лопату дворник. Двор жил своей обычной жизнью.

Войдя в квартиру, первым желанием было рассказать Маше про обманщика Юру, про его шашни в салоне Любы-номер-два и про все, что я видел собственными глазами. Пусть порвет с подлецом. Она достойна большего. Лучшего случая, чем сейчас, не придумать.

Но если подумать…

Она влюблена. Каждый удар по отношениям приводил к психическому срыву. Полный разрыв обеспечит мне в соседках алкоголичку в постоянном запое. Или, что еще хуже, Маша пустится во все тяжкие, и квартира превратится в проходной двор. Когда нет сдерживающих факторов, человек способен на все. Мало того, в таком состоянии он ни на что не обращает внимания. «Пролетарию нечего терять, кроме своих цепей», – говорили в прошлом веке, и когда цепи потеряны…

Лучше не представлять.

Придержу известия при себе. До поры до времени.

Обычно под вечер Маша уезжала на работу, но сейчас оказалась дома. Она сидела на кухне.

– Алик, мне скоро уходить, зайди, пожалуйста, на минутку.

Голос ее был усталый, тихий, с просительной интонацией.

– Зачем? – спросил я из прихожей.

– Надо поговорить.

– Больше не с кем?

Вышло слишком резко, такого я от себя не ожидал. Надо быть аккуратнее со словами, а то сначала грубость пришла в мысли, затем в написанные тексты, теперь выливается на ближних. Того и гляди, до Любы дойдет.

И чего, собственно, я ополчился на Машу? За шуры-муры с приятелем брата? Он у нее не первый и, увы, не последний, пора привыкать. Жизнь Маши – ее жизнь, так же как моя – только моя. И разве я сегодня не «отомстил»?

Все равно возникала обида. Маша свое жизнелюбие не скрывает, а мне, узнай кто-то о Любе-номер-два, придется всеми конечностями отпинываться. Несправедливо.

Маша сама вышла ко мне. На ней были привычные футболка и трусики, но сегодня то и другое отличала плотная ткань, не просвечивающая, как обычно, и, в выбранном фасоне, не слишком облегающая. В сравнении с прежним одеянием – ощутимый прогресс. Если представить на миг, что это сделано ради меня…

Нет, конечно, это каприз самой Маши. И все же. Мне не нравились ее откровенные наряды, я сторонился чересчур буйных проявлений ее странного понятия о веселье, Маша это знала. В таком случае, переход на более плотную ткань – шаг в нужном направлении. Шаг за шагом, деталь за деталью, и однажды…

А оно мне теперь надо, это «однажды»? Пару месяцев назад я грезил об исправлении Маши, мне мешали ее неприемлемые заскоки, а, к примеру, разрешение поставить в ванной защелку казалось мне мечтой номер один, к которой надо стремиться и которую всеми силами приближать. Времена изменились. Теперь от вида и выходок Маши я получал удовольствие. Мне не хотелось ничего менять. А сейчас, конкретно в эту минуту, ее вид меня вообще не интересовал. После невообразимого дня, насыщенного событиями, видами и ощущениями…

– Я чувствую, что ты меня избегаешь. – Маша встала в дверях кухни. – Это из-за того, что было у нас в ванной?

У нас в ванной ничего не было. В ванной у меня было с Любой-номер-два.

– Все нормально, – сказал я.

– Неправда, но пусть будет так. Есть хочешь?

Я вдруг вспомнил, что кроме завтрака в кафе ничего не ел. В желудке заурчало. В течение дня события неслись таким вихрем, что о еде не думалось.

Я поинтересовался с невольно пробившейся брезгливостью:

– Шашлык?

– Шашлык тебе не понравился, поэтому сегодня я заказала пиццу. Какую хочешь, «Маргариту» или «Четыре сезона»? Осталось по половине той и другой.

Почему «или»? Мне, пожалуйста, Маргариту в течение всех четырех сезонов.

Однако, странные у меня ассоциации с едой возникают в последнее время. Двумя Маргаритами – симпатяшками Ритой и Марго – я сегодня уже наслаждался, причем именно сегодня слово «пицца» рисовало перед внутренним взором совсем другие картинки. Весь день прошел под знаком пиццы. Пиццатый день.

– Хочу «Маргариту», – объявил я.

Маша едва сдержала смешок.

– Прозвучало двусмысленно? – Я на это и надеялся. Спасибо, Маша, что заметила.

– Напротив, смело и даже нагло. Никаких двусмысленностей.

Она не сдержалась и хихикнула в голос.

Невольно вспомнилось недавнее: «Все на Свете не получится, зато на Маше…» Заранее кляня себя за безумство, выходящее за любые рамки, я выдал очередную дерзость:

– И даже не прозвучит «Маргариты нет, зато есть Маша»?

Невероятно, но в глубине души теплилась надежда: «А вдруг?!»

Недопустимо.

Но до чертиков желанно.

Я перешел «красную черту». Что сделает Маша? От ее ответа зависит, куда пойдут события и быть ли нам дальше друзьями.

Маша поняла, что я имел в виду, и не обиделась. Она рассмеялась:

– Теперь до конца жизни будешь напоминать?

– Нет, только по случаю.

Маша заговорила четко и размеренно, и стало ясно, что она кого-то цитирует:

– «Никогда один сосед не понимал другого, всегда удивлялась душа его безумству соседа».

– Это откуда?

– Из той книжки, которую я читала последней.

– Злободневно.

– И вот еще: «И даже мне, расположенному к жизни, кажется, что мотыльки и мыльные пузыри и те, кто похож на них среди людей, больше всех знают о счастье».

– Красиво.

– Говорят, ты тоже пишешь. Я не знала. Дашь почитать?

– Возможно.

– То есть, тебя еще и упрашивать надо? И что же ты хочешь взамен?

Атмосфера снова накалилась. Один речной порог наша лодка беспечного сосуществования миновала, не разобьется ли о второй?

На этот раз ситуацию разрядил я.

– Мне достаточно бартера на пиццу.

Усевшись за стол, я нашел файл с текстом в своем телефоне и протянул Маше, расположившейся рядом.

«Перфекционистка»

«Собранная со стула и пола одежда всей охапкой отправилась в шкаф. Мусор – под диван. Веник с совком – для ускорения процесса – туда же. Впервые встретились в одной стопке книги, на которые не хватало времени. Беспорядок, царивший в комнате до звонка Алины, на глазах исчезал из картины мира вместе с планом до ночи мурыжить автореферат диссертации. Все еще кандидатской. А чуть обогнавший в возрасте брат Ярослав в свои тридцать два защитил докторскую. Уже доцент. Со дня на день станет профессором. Еще он блестящий оратор, красавчик и душа компании. Тьфу. Нельзя быть столь безупречным. Робот с телом пловца и мозгами суперкомпьютера – как жизнелюбивой Алине с таким жить? Виктор знал, убежденный трудами классиков: личностью делают не достоинства, а недостатки.

Впрочем, Алина тоже идеальна внешне и внутренне, истинная Мисс Совершенство. Любопытно: что у двух совершенств могло случиться в ночь перед свадьбой? Поссорились? Она уходит от Ярослава? Уходит к нему, к Виктору?

Мечты, мечты.

Пылесос выводил арию лесопилки, в ванной билась в припадке стиральная машина, но Виктор не слышал. В голове звучал короткий телефонный разговор – бесконечно повторяемый, закольцованный с конца в начало:

– Ты один?

– Да.

– Скоро буду.

Алина не поинтересовалась, есть ли у него кто-то сейчас. Даже не поздоровалась. Виктор не жаловался. Увидеть Алину – счастье. Увидеть после того, как брат перестал общаться, не удостоив даже приглашением на свадьбу, – больше, чем счастье. Нечто выше. Названия чему еще не придумали.

"Ты один? – Да. – Скоро буду". Ух. Нет слов.

Алина была идеальна от золотой (в смысле цвета и сообразительности) головы до кончиков ногтей. Мучимая в спортзале фигура заставляла прохожих оглядываться, а дразнящая походка – спотыкаться. Вопреки расхожему мнению, ум природной блондинки соответствовал красоте, а мысли, что высказывались редко, но метко, – влекущим обводам. Васильковые глаза поражали глубиной, затягивали в омут чувственности, а там утопшего добивало веслом интеллекта.

Сначала пришедшая после университета ассистентка работала с Виктором. Он боролся за внимание, ухаживал, уламывал, умолял… Не получилось. Они были разными: Виктор жил настоящим, Алина – мечтами. Она с детства ждала идеала. Идеал нашелся. Обидно – Виктор сам их познакомил, хотелось произвести на девушку впечатление достойным братом. Получилось. Ярослав забрал сногсшибательную сотрудницу на свою кафедру. Через пару месяцев Алина переехала к Ярославу.

С тех пор прошел год. Виктор не женился. Даже подружку не завел. Не мог. Болезнь «Алина» сковала мысли и желания. Чуточку полегчало, когда объявили о помолвке.

Алина и Ярослав – чудесная пара. Про таких говорят – перфекционисты. У них все по высшему разряду, все как надо – слова, действия, планы. Будущих племянников уже жалко, их с пеленок будут пичкать самым лучшим и дорогим – от марки памперсов до учебного заведения, которое подберут задолго до получения аттестата.

Брат не сомневался, что Алину с Виктором связывала не только работа. Смешно, но Виктор полжизни отдал бы за то, чтобы это было правдой. В бытность ассистенткой Виктора Алина, соглашаясь на походы в кафе и в кино, не допускала даже поцелуев. Ярослава, к сожалению, разуверить не удалось, и между братьями будто черная кошка пробежала.

Звонок в дверь заставил вздрогнуть, взгляд на часы – усомниться. Откуда бы Алина ни добиралась – слишком быстро. Может, не она? Уборка только вышла на финишную прямую, Виктор не успел привести в порядок ни комнату, ни себя. Как был, в халате поверх голого тела, он прошлепал к двери. В зеркале прихожей мелькнул мутный двойник, ступни ощутили грязь коврика. Виктор приник к глазку.

С той стороны глядели необычайно светлые глаза с поволокой. Алина. Напряженное лицо, решительный взгляд, прикушенные губы… Ниже – скромное декольте над нескромным содержанием и теребящие сумочку нервные пальцы. Безукоризненную фигуру обтягивало красное, до пят, вечернее платье. Голову венчала необычная прическа. Сказочная принцесса явилась на бал покорять принца.

Покорять не требовалось. Виктор бездумно отпер, только тогда сообразив, что голые ноги и стянутый пояском единственный предмет одежды как бы намекают…

Щеки бросило в жар.

– Не ждал так рано. – Извиняющимся жестом он указал в комнату, оккупированную пылесосом. – Проходи, я переоденусь.

Алина протиснулась мимо него, Виктор закрыл дверь и шагнул в сторону ванной. Пытался шагнуть. Девичьи руки перехватили его за плечи и обернули к себе.

– Я ненадолго, такси ждет. Ты один?

Виктор тупо кивнул. На большее не хватило сил. Смысл, тон и взгляд подразумевали…

Но это невозможно!

– Никто не должен прийти? – упал следующий вопрос.

Виктор отрицательно помотал головой.

Они стояли во тьме прихожей. Ни один из них не захотел включить свет. Ни один не шелохнулся. Только взгляды – застрявшие друг на друге, неотрывные, пронзительные. Только полыхавшее во взглядах безумие. Сумочка Алины тихо опустилась на пол. У Виктора поплыло перед глазами, дыхание перехватило, сердце забилось в режиме боевой тревоги, что пахла блаженством и неприятностями. И пусть грозят неприятности. Пусть мир летит к чертям. Взлетевшие руки сами собой оплели гостью. Прижали. Замерли. Лицо зарылось в щекочущие волосы.

Ответные объятия сомкнулись на его шее. Это было невозможно, но было.

Ни о чем не хотелось думать, но как не думать? Что-то же случилось, если в ночь перед свадьбой…

– Ты уверена? – спросил он для очистки совести.

Алина кивнула. Она всегда знала, что и зачем делала. Если что-то происходит – риски оценены, плюсы-минусы сведены в сальдо, итог признан рентабельным.

Впитанная телом фигурка высвободилась, на ладонь Виктора лег квадратик из фольги, где прощупывалось мягкое кольцо.

Не то чтобы Виктор настолько любил Ярослава, но Алина – девушка брата. Завтра может стать женой. Что-то явно произошло.

– Почему ты здесь? – глухо спросил он.

– Мне это нужно.

– Он изменил тебе? Хочешь отомстить?

– Глупости. Если бы изменил, я уже ехала бы к родителям. Ярик не может изменить. Он… Да что же такое, что мы, вообще, обсуждаем? Говорю же, машина ждет. Нужно успеть, пока меня не хватились.

– Девичник?

– Да.

– А Ярослав?

– У него мальчишник. Не теряй время.

Нежные пальцы развязали пояс на халате Виктора.

Слова больше не требовались. Сумбурно произошли два одновременных процесса: пока вынутое из фольги раскатывалось, подхваченное снизу платье в противофазе взмывало к пояснице. Алина повернулась спиной. Одной ладонью она уперлась в дверь, второй придерживала платье, собранное выше талии. Открылось ничем не прикрытое чудо, о котором грезилось, но о реальности которого даже не мечталось.

– Девичник… – Организм требовал погружения в счастье, но Виктор медлил. – Завтрашняя свадьба не под сомнением?

– Сплюнь. Это мечта жизни, и она осуществится, даже если Луна упадет на Землю – если не прямо на голову. – Алина нетерпеливо взбрыкнула серединой. – И если ты сейчас же не начнешь…

Виктор не узнал, что будет в противном случае. Он "начал".

Тела дернулись, пробил сладкий электрический разряд. Словно открылись врата в мир, где время и чувства живут по другим законам. "Она совершенна", – витало в оставшейся вменяемой части мозга.

А сам Виктор? Бледная тень брата, недокандидат наук, вместо денег и признания к тридцати годам заработавший только сутулость и осень на голове. Почему же Алина сейчас здесь, с ним?

– Вы поругались?

– С Яриком нельзя поругаться. – Алина впитывала удары, как пляж океанские волны, уложенная прическа приказала долго жить, витые пряди свалились и размеренно колыхались. – Он понимает с полувзгляда, чувствует состояние, мысли и желания. Я купаюсь в неге и восхищении. В целом мире мне нужен только он один. Мой Ярослав.

– Если он настолько идеален…

– Он почти идеален, – поправила Алина.

– Почти?

– Поэтому я здесь.

– Проблемы в постели?

Если Алина пришла за добавкой или новым опытом… Чего же не давал Ярослав – нежности? Жесткости? Длительности? Размера? Буйства фантазии? Разнузданности и наплевательского отношения к чувствам партнера или, наоборот, мазохистской покорности?

– В постели он ангел. – Обернувшись, насколько позволила анатомия, Алина закатила глаза – не от ощущений, что обидно, а от воспоминаний. – И бес. По очереди и одновременно. Когда мы вместе, я улетаю в космос, я кричу и реву, я рву простыни и царапаю мебель. Он единственный, кого я хочу, и быть с ним – единственное, о чем мечтаю.

– Значит, быт заел? – догадался Виктор.

Думал, что догадался.

– Ярик бросается на помощь, едва увидит, что я за что-то взялась. Когда отгоняю – настаивает, ходит кругами, грозится нанять домработницу. А мне не нужно! Есть обязанности сугубо женские, которые нельзя доверить мужчине. Вот это, – она пошевелила разносимым вдрызг богатством, в котором с боков увязли пальцы Виктора, – со временем меняется не в лучшую сторону, красота блекнет, а женщине нужно оставаться для мужчины необходимой. Чтобы он не представлял жизни без моего присутствия рядом. Я воюю с Яриком за право делать по дому как можно больше, но когда мы чем-то занимаемся вместе… это лучшие часы жизни.

– Тогда ничего не понимаю.

Алина отвернула лицо, ее поза проиллюстрировала оставшееся непроизнесенным: "И не надо".

Разговоры разговорами, а движения не прерывались. Партнерша стоически выносила любовь не того, чью идеальность декларировала. Может, не настолько брат идеален? Не зря Ярослав ревновал к Виктору. Будто предвидел. На последней встрече он высказал с пренебрежением: "Посмотри на имена. Алина и Ярослав. Тем, что находится между А и Я, можно описать все, внутри заключена Вселенная. Между вашими А и В – только Б". Сказанное выглядело плевком в душу, но Ярослав, как всегда, был прав.

– Ты же любишь его. – Ощущения заставляли сердце Виктора биться люстрой об пол, и только разговоры сбивали накал. – Любишь так, что при выборе "он или все остальное" даже не задумаешься. Почему же?

– Потому что он – единственное, что есть, что было и что будет. Ради него все отдам, на все пойду. Он – мои потрясающие восходы и до изнеможения сладкие закаты. Безоблачные дни, не повторяющие друг друга, и "ночи, полные огня". Мой редкий лед и частый жар. Обнимать его – держать в руках весь мир. Любить Ярика – это обрести смысл жизни.

Приторные фразы пролетали мимо ушей, Алина говорила искренне, но говорила не о том.

– Ревнует к каждому столбу? – шумно дыша, выпихнул из горла Виктор.

– Никогда. Я не даю повода.

Это так. Проще экскаватор заставить летать, чем раскрутить Алину на маленькое удовольствие. Тем непостижимее происходящее. Но больше не хотелось ни говорить, ни думать – только чувствовать. Только двигаться. Только наслаждаться моментом. Виктор ушел в ощущения, с головой окунулся в их вкус, цвет и аромат, утонул в них… Цепная реакция снесла последние барьеры, прихожую сотрясло рычание, перешедшее в вой дикого опустошения.

Виктора с силой отпихнуло, Алина распрямилась освобожденной пружиной.

– Мне пора.

– Когда? – спросил он. – Когда увидимся еще раз?

– Никогда. Я приходила из-за Ярика. – Алина умолкла на миг, вести беседу и одновременно изворачиваться всем телом, возвращая обтягивающую ткань на место, оказалось сложно. – Он не верил, что у нас с тобой ничего не было.

Виктор включил свет, чтобы Алина привела себя в порядок.

– Спасибо. – Она сосредоточенно покрутилась перед зеркалом и достала расческу. – Ярик всегда просчитывает на сто шагов вперед. Он знает все. Не было случая, чтобы он был неправ. – Вернув прическе приемлемый вид, Алина огладила платье и еще раз придирчиво оглядела себя. – Ярик не переживет, если поколебать эту уверенность. Факт, что между мной и тобой ничего не было, означал, что мой мужчина ошибся. Если ошибся в одном – есть вероятность, что ошибается в прочем. Мироздание рухнет и погребет Ярика под обломками. Он не сможет быть прежним. Начнет сомневаться во всем. Станет как все. – Виктора коснулся прощальный поцелуй в щеку. – Я не могла этого допустить.

Дверь открылась, Алина сказочным видением выпорхнула наружу. Уже на площадке она обернулась и закончила со счастливой улыбкой:

– Теперь он идеален».

Было видно, что Маша прочитала до конца. Она молчала. Телефон с текстом застыл в левой руке, глаза глядели в сторону, зубы покусывали ноготь большого пальца поднятой к лицу правой кисти. Никогда я не видел Машу такой вдумчивой и серьезной.

От пиццы давно не осталось ни кусочка, но я продолжал сидеть рядом за кухонным столом в ожидании, пока Маша поделится впечатлениями.

– Что скажешь? – не выдержал я.

– Главный герой тебе никого не напоминает?

– Виктор?

– Ярослав.

– Его вообще нет в рассказе.

– Он там есть, он – главный герой. Описанная ситуация мне не нравится, но описана она хорошо, я в нее поверила.

– Спасибо. Есть еще какие-нибудь мысли о прочитанном?

– Знаешь понятие «ложь во спасение»?

Слишком хорошо знаю. В последнее время моя жизнь устроена по этому принципу.

– И что?

– Как думаешь, ложь во спасение – зло или благо?

Ответ висел у меня на языке, но правда некрасива, ее можно понять превратно.

– Ложь – плохо, – сказал я, – спасение – хорошо. Итог зависит от вектора.

– То есть, при всей своей безумной правильности, ты признаешь, что иногда ложь необходима?

– Иногда. Строго точечно, а не ковровыми бомбардировками. Когда действия продуманы, а последствия просчитаны. Когда по-другому нельзя.

– И ты солгал бы Любе, если бы вскрывшаяся правда угрожала будущему счастью? – Маша глядела на меня пристально, с беспокойным вниманием.

– Люба почувствует, если я солгу.

– И все же ты ей лжешь. Ты не рассказал Любе, как помогал мне, когда прищемил мне пальцы?

– Не рассказал – не значит соврал.

– Это отговорка. Ты пользуешься лазейкой в юридической формуле-клятве говорить правду, только правду и ничего кроме правды. В стороне остается вариант «говорить всю правду». Скрыть – равно соврать, поскольку означает не сказать правды, разве не так?

– Ты слишком глубоко копаешь.

– Закопанное неглубоко быстро протухает.

– Почему ты заговорила про ложь во спасение?

– В твоем рассказе описан его вариант. Измена во спасение. Ты допускаешь в своей жизни такой вариант?

Перед глазами – джакузи с обращенным ко мне тылом Любы-номер-два. Смятая кровать в ее гостевой на второй этаже. Кожаный диван в ее кабинете. Диван у нее дома после дня стажерства.

– Нет, – со всей возможной искренностью ответил я.

Давно сказано: «Самые честные глаза – у мошенников и соблазнителей». Я не считал себя ни тем, ни другим. Но если вдуматься… Кто же я тогда? Жертва соблазнения? А второй визит к Любе-номер-два, в таком случае, – проявление Стокгольмского синдрома?

Моя ложь во спасение зашла слишком далеко и превратилась в измену во спасение, Маша права. Но как она догадалась?

А догадалась ли? А если она намекает, что у нас с ней тоже возможно что-то «во спасение»?!

– Если по невероятному стечению обстоятельств я когда-нибудь изменю Любе, – сказал я, – это будет измена во спасение наших отношений.

Маша задумчиво проговорила:

– Я читала, как в средние века случилась одна история. Замужняя дама с незапятнанной репутацией узнала, что некий подросток, у которого вскоре должен был сломаться голос, добровольно идет на кастрацию ради сохранения тонкого голоса и карьеры певца. Она успела перехватить его до того, как произошло непоправимое, отвела в спальню и показала пареньку, что он в таком случае потеряет. Утром подросток отказался от кастрации. О причине узнали в обществе, был скандал. Об этой женщине говорили многое и разное, но, в конце концов, ее простили.

Маша посмотрела на часы, вздохнула, отдала мне телефон и вышла из кухни. В последний момент она обернулась.

– Ты точно на меня не сердишься?

– За что?

Маша улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй:

– Идеальный ответ.

Глава 2

Утром в глаза бросились яркие открытки в прихожей. Ночью Маша вернулась с работы и, раздеваясь, забыла их на полочке. Оглянувшись на вторую спальню, я быстро осмотрел открытки. Их было две, обе пришли по обычной почте – наверное, Маша вытащила их из почтового ящика. На обеих в разных вариантах изображались цветы и красное сердечко, получателем числилась Маша, а подписи состояли из букв. Одно сердечко прислал известный мне «З», второе – не менее известный «Ю». Видимо, позаботился заранее. Что ж, в равнодушии к Маше его не упрекнешь. Старается.

Правильно, на днях ему официально возвращаться, нужно напомнить о себе приятным образом. А по поводу «З»… Не сдается парнишка. Я мысленно пожелал ему удачи. Зря Маша говорила, что у Захара нет стержня. Я себя даже поставить на его место не мог, Захар мыслил и поступал одновременно предсказуемо и нелогично, и этим он меня восхищал.

Маша вышла из спальни через час, сонная, непричесанная, в обычной домашней одежде. Я обедал на кухне. Из окна слепило зимнее солнце, батареи под окном полыхали жаром, по помещению плыл запах растворимого кофе. Маша улыбнулась:

– С праздником.

– Каким?

– День Святого Валентина. Сегодня ты будешь моим Валентином.

Честно говоря, я не в курсе, что это значило. Мы с Любой этот, с позволения сказать, праздник игнорировали, у нас «День Святого Валентина» был перманентно, без перерывов. Вчера что только ни лезло в одурманенные мозги, я даже представлял, как у нас с Машей может быть что-то более, чем родственное, но сегодня, на свежую голову…

Для снятия гормонального напряжения у меня теперь есть Люба-номер-два. Люба-номер-один о ней никогда не узнает. А если у меня вдруг что-то произойдет с Машей… Мне до скончания века жить с ней в одном кругу родственников, не стоит об этом забывать. Народная мудрость говорит, что шила в мешке не утаишь.

«Сегодня ты будешь моим Валентином». Не вопрос, а уведомление. А надо было сначала спросить меня.

– Откажусь сразу, чтобы не было недоразумений.

– Из-за Любы?

Я кивнул.

– У всех есть какая-нибудь Люба, и что? – в голосе Маши проявилась неожиданная пылкость. – День Святого Валентина – день одиноких и неприкаянных, он ни к чему не обязывает, это повод скрасить единственный официально неприемлющий одиночества день в году фикцией дружеского участия. Люди делают вид, что у них все хорошо и что они любят друг друга. Влюбленные пары дарят своим половинкам подарки, невлюбленные проводят вместе вечер или ночь, чтобы развеять тоску.

Зацепило: «Влюбленные пары дарят своим половинкам подарки». Наш с Любой затянувшийся «День влюбленных» подарков не предполагал. От цветов и глупых безделушек Люба отказалась сразу же, на первом этапе знакомства. Зачем тратить деньги впустую? Такой подход меня восхитил, Люба целиком разделяла мое мнение о бессмысленности подарков. Конечно, подарки в нашей жизни были: на дни рождения, на Новый год, на двадцать третье февраля и восьмое марта. Мы всегда дарили что-то нужное. Например, парфюмерию и косметику из того, чем пользуемся и что на тот момент заканчивалось. Я бы не возражал против подарков в физическом плане, они не предполагали трат, но, увы мне и ура Любе, она твердо держалась позиции, за которую я ее любил, ценил и из-за которой ей полностью доверял. Сам я оказался недостойным чистоты своей избранницы, но после свадьбы ситуация исправится. Зачем чужое, если есть свое?

– Как бы ни выглядело здорово на словах, – я выразительно развел руками, – ничего из того, что ты сказала, к нам с тобой не применить.

Маша фыркнула:

– Ты рассуждаешь как мой брат Санька, он тоже во всем искал скрытый смысл, из мухи делал слона и ханжески нудел по поводу и без повода. У меня его нотации поперек горла стояли, я сбежала именно от этих его и родительских нравоучений, которые выдавались за истину в последней инстанции. А тут теперь ты начинаешь. Алик, улыбнись миру, и он улыбнется тебе! Все не так, как ты себе внушил. Ты далеко от любимой и потому одинок. У меня от моей личной жизни на душе кошки скребут и хочется забыть обо всем хоть на миг. Что нам с тобой мешает сделать из серого дня маленький праздник и приятно провести время?

– Что ты предлагаешь?

Вот он, момент истины. К чему Маша ведет, чего хочет? Догадывается ли, чего хочу я, временами сам не знающий, чего хочу? Например, вчера мне хотелось одно, сегодня хочется другое. Точнее, сейчас, при свете дня и общей легкости организма, меня не тянуло к тому, что до зарезу требовалось вчера. А если и тянуло, то не настолько, чтобы забыть Любу, совесть и принципы. Повторенная вчера, по точному определению Маши, «измена во спасение» вернула меня в мир благоразумия и стабильности.

Быстрее бы сыграть свадьбу. Чтобы больше никаких «спасений».

– Как понимаю, повторять старые игры тебе неинтересно, новых ты испугаешься не меньше чем прежних… – Маша сделала вид, что задумалась, хотя глаза выдавали: у нее заготовлено, что сказать. – Надеюсь, от предложения пообедать в ресторане ты не откажешься? Я приглашаю. Вчера аванс получила.

– Ты и так вкладываешь в наш быт намного больше меня.

– Забудь про быт, я говорю о походе в ресторан. Душа хочет праздника. И меня гложет совесть – давно хочу сделать тебе приятное за постоянную помощь и отзывчивость. Ты мне не просто родственник и близкий человек, ты больше чем родственник.

Больше чем родственник – этот как? Выяснять я не стал.

– Если тебе хочется, то с удовольствием составлю компанию.

– Ура! Тогда я звоню?

– Куда?

– Ну… – Маша на миг замялась. – Как это «куда»? В ресторан. Бронировать столик.

– Звони.

– И закажу такси. Не в сапогах же с солидное заведение топать. У тебя есть костюм?

Костюм у меня был. Черный, блестящий от преобладания синтетики в составе ткани, он был куплен на школьный выпускной, размер специально брался с запасом, чтобы служить долго. В этом костюме я планировал быть на свадьбе. Невесте нужно новое красивое платье, это принципиально, а жених обойдется тем, что уже носилось, это тоже принципиально – не тратить денег в тех случаях, когда тратить их не надо.

Маша переоделась. Я впервые увидел ее в вечернем платье. Чудесница. Обольстительница. Звезда телеэкрана и мужских грез. Внизу ярко-синее платье опускалось ниже коленей, что одновременно придавало образу ореол скромности и невинности и демонстрировало точеные ножки. Еще меня порадовало небольшое декольте. Грудь Маши мне, конечно, нравилась, но любоваться прикрытыми сейчас прелестями получалось и дома, а в ресторан мы идем с другой целью.

После свадьбы мы с Любой обязательно будем выбираться куда-нибудь, где ходят в костюмах и платьях. Выглядело это непередаваемо здорово. Словно картинка с обложки журнала.

Маша заметила в моих глазах восторг и одобрение и специально прокрутилась передо мной. Мой вид в костюме ее тоже восхитил.

– Прямо-таки Джеймс Бонд!

– Если это похвала, то спасибо, сударыня, премного благодарен.

– Алик, ты супер!

Маша потянула меня к выходу. Таксист только что известил о прибытии, мы вышли из подъезда в туфлях при теплых куртках и шапках. На улице, как и вчера, валил снег, основательно прохватило морозцем, потрескивали «бенгальские огни» от штанг проходивших троллейбусов. Я подумывал ехать в зимних сапогах, а туфли взять с собой. Маша сделала презрительное «Фи!», и сапоги остались дома.

Мы сели на заднее сиденье. Голоногая Маша продрогла по пути от квартиры к такси, она прижалась ко мне, я обнял ее за плечи. На душе возникло странное спокойствие, какого не было давно, с тех пор, как в моей жизни, кроме Любы, появились Маша в качестве пряного дополнения и Люда-номер-два как временный заменитель. Так бы ехать и ехать…

– Надеюсь, обнимать родственницу не входит в число запретов, которые придумывает тебе Люба, которая сидит в твоей голове.

Зря Маша напомнила о Любе. Всему свое время, а в эту минуту мне хотелось думать о чем-нибудь другом. Даже о ком-нибудь. Но…

Сказанного не вернешь. Объятие потеряло сладость и стало механическим.

– Не входит, – буркнул я.

Вот же ж, дышло ей в тарантас и коромысло в прорубь, а ведь Маша права. Стоило Любе вернуться в мысли, и глупости развеялись, родственные отношения вернулись на верный уровень, и все встало на места. Я парень своей девушки, Маша – близкая родственница этого парня, как она и окружающие считают. Обнимашки с родственницей не должны приносить чувственных удовольствий.

– Благодарность родственницы за помощь в этот список тоже не входит? – зачем-то уточнила Маша.

«Смотря какая благодарность». Впрочем, имеется в виду родственная, ни на что иное даже намеки невозможны.

– Помощь не требует благодарности, иначе это не помощь, а бартер и торговля. Искренняя благодарность не может оказаться под запретом.

– Хорошо, а то я переживала. Ты у нас такой непостоянный.

Я?! Это говорит человек, у которого кроме любовника (он же чужой муж) в моем присутствии были близнецы, писатель, друг старшего брата, и это лишь те, кого я застал?!

Улицы заметало колючей крупой, на столбах до сих пор перемигивались оставшиеся с Нового года гирлянды – они будут радовать глаз до ближайшей оттепели, когда мастера смогут к ним взобраться. Водитель резко выкрутил руль влево, машина развернулась поперек присыпанной снегом сплошной полосы: разметка не видна, ни один гаишник не подкопается. Отфыркиваясь снежными брызгами, такси остановилось у входа в один из довольно известных ресторанов. У Маши неплохой вкус. И запросы. Что ж, она сама пригласила. Я отплачу лишь тем, что закажу что-нибудь не особо дорогое.

Несколько метров, отделявших машину от дверей заведения, мы пронеслись бегом. Пока бежали, вдохнули морозного воздуха. В легкие словно бы впились когти монстров, чтобы разорвать изнутри. Под ногами ругался последними словами раздавленный снег. В заиндевевших дверях нас встретил швейцар в ливрее, в зале услужливый официант проводил к столику в отдельной нише, отгороженной от остального зала легкой полупрозрачной занавесью. Мы сделали заказ. От алкоголя я отказался, выбрав фруктовый коктейль и колу, Маша взяла себе бокал белого полусладкого. Выбор блюд я доверил Маше – ничего не понимаю во французских названиях, а нормальных в перечне не обнаружилось.

Ресторан состоял из центрального зала и отдельных ниш, одну из которых занимали мы с Машей. Звучала мягкая музыка, большинство видных из ниши столиков пустовали. Впрочем, на каждом белела табличка «Заказано». Народ соберется к вечеру. Праздник, все-таки. В нашей нише стены походили на каменный грот, что в сочетании с изысканной мебелью и почти антикварной посудой, достойной стола королей, выглядело волшебно. Мы будто в сказку попали. Тьма и свет, мрак и великолепие. Длинный стол, рассчитанный на четверых, а то и на шестерых, покрывала идеально белая скатерть, спускавшаяся почти до пола, с двух сторон к столу примыкали мягкие диваны с подушками. Мне хотелось сидеть рядом с Машей, но она опустилась на край дивана, перекрыв проход к соседнему с собой месту, и я сел на противоположный диван. Сидеть напротив тоже неплохо. Смотреть в лицо, а иногда, возможно, «случайно» касаться ногой…

Брысь, глупые мысли.

Пока заказанное нами готовилось, Маша попросила прочитать еще какой-нибудь из моих рассказов.

– Если можно, что-нибудь позитивное.

– Есть юмористический.

– Отлично. Кстати, если что – помыть руки, поправить одежду и сделать все прочее можно вон там. – Маша кивнула в сторону уводившего из зала узкого коридорчика.

Сбросив ей на телефон файл с рассказом «Сын своей матери», я отправился мыть руки и, как она выразилась, делать все прочее. «Сделать все прочее можно вон там», сказала Маша. Моя фантазия разыгралась. Если откопать в словах намек…

Как же плохо иметь богатую фантазию.

Туалет оказался шикарным, под стать дворцу падишаха или императора – блеск инкрустированной плитки, позолоченные краны, огромные кабинки, больше похожие на люксовые номера в пятизвездочном отеле…

Кабинки, как им полагалось, закрывались. «Сделать все прочее можно…» Да, можно. В ресторане почти пусто, и так легко вдвоем прошмыгнуть в одну из кабинок никем не замеченными, и здесь, никем не видимыми, никому не нужными, запертыми на защелку – «делать все прочее»…

Может быть, Люба-номер-два права, и я маньяк? Собственной девушкой посаженый на голодный паек, я до желудочных колик хотел есть – все, что дадут и до чего дотянутся руки. Есть, жрать, запихивать в себя огромными кусками, глотать без пережевывания и требовать еще. От возможного употребления Маши давно удерживала не совесть, а опасность разоблачения. Не будь у нас с Машей необходимости всю жизнь пересекаться, я давно рассказал бы ей о тайне нашего неродства, и жизнелюбие бывшей родственницы могло выплеснуться на меня – человека самого близкого в территориальном плане. Соседняя комната и соседняя кровать – что может быть ближе?

И все же я не расскажу. Никогда. Даю слово.

Но собственным здоровьем или будущим счастьем с Любой не поклянусь. Не потому, что не верю себе, а потому что никому не верю. Человек слаб. А я не слаб, я предусмотрителен и ответственно отношусь к данному собой слову.

Когда я вернулся, расторопный официант уже сгрузил с подноса заказанные яства, налил в пустой бокал из протертой бутыли и удалился, кивнув на прощание и задернув за собой занавеску.

Маша подняла глаза от экрана.

– Ты удивляешь меня все больше и больше.

– Дочитала?

– Еще нет. У меня сразу вопрос к названию: разве у литераторов не принято бороться со словом «свой»? Ты нарушаешь канон и заранее выглядишь неумехой. Слово «свой» безусловно лишнее, без него смысл сохраняется, а читается лучше. Например «Я кивнул своей головой» – та же ошибка.

– В твоем примере не только «свой» лишнее, для передачи смысла достаточно местоимения и глагола. Кивать чем-то, кроме головы, невозможно. А название рассказа перекликается с выражением «сын своего отца». Дочитай, тогда поговорим.

– Хорошо. – Маша подняла свой бокал. – За тебя, Алик, и за твой успех на любом поприще, за что бы ты ни взялся!

Я поднял высокий стакан с коктейлем, чокнулся за приятный тост и не удержался, чтобы не высказать:

– Ты обещала не пить.

Маша протянула мне через стол свой бокал:

– Попробуй.

– Я не пью алкоголь.

– Потому и говорю – попробуй. Я заказала безалкогольное вино!

Я сделал глоток из бокала Маши, придерживая ее руку своей. Терпкий сладенький вкус. Спиртом не пахнет.

– Тогда такой же тост за тебя! – провозгласил я ответно.

– И чтобы у меня все получилось.

– Именно.

Маша отпила, отставила стакан и поерзала, будто ее что-то напрягало.

– Алик.

Интонация говорила о серьезности момента. Я встревожился. Когда все хорошо, любое изменение ведет только к худшему.

– Что?

– Дай руки. Положи перед собой на стол.

Не понимая смысла, я протянул руки вперед, оставив благоухавшую тарелку посередине, Маша так же положила свои и через стол сжала мои ладони:

– Поклянись, что не отпустишь меня в течение пяти минут, что бы ни произошло. Сможешь?

– Не вижу проблемы.

– Обещаешь?

– Конечно.

– Запомни, ты обещал. Закрой глаза.

Я закрыл. Голос Маши приказал:

– Считай до трех.

– Один. Два. Т…

Я подавился звуками и замер, не в силах вымолвить ни слова, ни полслова. «Вжик!» – сказала под столом ширинка моих брюк. Маша сидела напротив и держала меня за руки, а под нами, между четырех ножек стола и четырех наших ног, был кто-то еще.

Мои глаза, видимо, сказали многое. Маша покачала головой:

– Тсс! Молчи!

Я нервно вобрал в себя в воздух, не в силах поверить и в ошеломлении от невозможности не верить в жарко ощущаемое происходящее.

– Расслабься, все хорошо, а будет еще лучше. – Маша погладила мои одеревеневшие ладони. – Закрой глаза и отрешись от всего. Забудь все, стань как окружающее ничто, растворись в нем. Теперь открой глаза. Видишь, все осталось по-прежнему, ничего не изменилось. И не изменится. Есть только миг, который здесь и сейчас, больше ничего, остальное мираж, а впереди только лучшее. Теперь опять закрой глаза, а себя открой – открой миру, открой тому, что происходит, что происходит только здесь и только для тебя и чего больше никогда не повторится. Ты этого достоин. Как никто другой. Только ты.

Магия успокаивающего шепота работала, она гипнотизировала, сознание плыло и соглашалось с каждым словом. То, чего не бывает – будет. Да. То, чего категорически не может быть. Нужно лишь победить свои страхи и тянущие ко дну комплексы. Взломать закостеневший консерватизм и согласиться на безумство, будоражившее воображение и достойное только тех, кто летает.

Столик покрывала низко свисавшая скатерть, это не позволяло заглянуть вниз, и я весь обратился в чувства – каждым вставшим дыбом волоском, каждым нервом, каждой клеточкой. На столе стыла еда. Я сидел в чуть съехавшей вниз позе, с дурным и почти отсутствующим взглядом, то и дело сбивающимся на глупую радость ребенка.

– Надо же было как-то отблагодарить? – говорила Маша с другого конца стола, а внизу я чувствовал колыхание длинных волос, тонкие пальцы и обнимающие губы. – Поход в ресторан с родственницей на твои отношения с Любой повлиять не может, а то, что у родственницы есть богатая фантазия и понимающая подруга – не твои проблемы. Подними стакан. Выпьем за взаимопомощь. Смотри на меня. Именно это останется в твоей памяти – то, что ты видишь. Остальное – игры твоего воображения, сон, глюки подсознания.

Стакан в отпущенной Машей моей правой руке поднялся машинально, будто рукой управлял не я, а голос Маши.

Бред. Жуть. Сон. Шик. Безумие. Меня хотели исследовать – я ждал этих исследований. Хотели покорить – я послушно отдавался невидимой покорительнице. Хорошо, что Маша упомянула про подругу, а то фантазия у нее действительно богатая. Теперь я был спокоен. Почему-то знание, что под столом мной занимается особа женского пола, показалось мне оправданием.

Маша не отрывала от меня, напряженного и нелепого, своего взгляда – серьезного, благодарно-спокойного, с искоркой лукавства. Лицо игриво пряталась за хрустальным телом бокала. На взгляд постороннего, не знающего, что происходит, ничего необыкновенного не происходило, но мое лицо, как понимаю, выдавало многое. Все, о чем я думал, что ощущал и чем жил. Восторг и мука, и ликующее предвкушение, и стыд, и отстраненное, но явное согласие с колюще-режущим ощущением невозможности что-то изменить, и жадное нетерпение, и жгучее желание сумасшедшего чуда, и наслаждение этим сбывающимся желанием, и подгоняющее кровь телесное счастье, настигшее в самый, казалось бы, непредназначенный для этого момент…

Судорожный вздох передернул мое одновременно взлетающее и опадающее тело.

Я проявлялся в окружающей реальности с трудом и с огромным нежеланием, как старая полароидная фотография. Реющий в дымке мираж становился явью, наполнялся мощью и материей, обретал конструктивную жесткость и надежность овеществленной картины мира. Я в ресторане. С Машей. На столе – остывшие блюда. Сколько продолжалось застолье – видимое и невидимое, верхнее и нижнее, материальное и нематериальное – я бы не смог сказать.

– Привет. – Маша улыбалась.

«Но я никуда не уходил…»

Она права, я уходил.

– Привет.

– Помыть руки, поправить одежду и сделать все прочее можно вон там. – Как и вечность назад, Маша с улыбкой произнесла ту же фразу и так же указала мне на дверь в конце коридора.

Тяжело переступая на ставших ватными ногах и медленно приходя в себя, я вышел «помыть руки».

Случилось невозможное. Теперь с этим жить. С этими ощущениями. И с наблюдавшими за апофеозом моей агонии глазами Маши. Перед Любой мне не стыдно, она ничего не узнает. Никогда. Мне было стыдно перед Машей.

Вернулся я минут через пять и, первым делом, провел ногой под столом. Там никого не было.

– Зачем?

Это был единственный вопрос из оставшихся у меня. Сначала их было много, но все рассыпались, растаяли, испарились. Все стало вторичным, кроме главного: зачем?

Маша пожала плечами:

– Люблю удивлять. Особенно – удивлять приятно.

– Это не полный ответ. Благодарность за помощь – предлог, на самом деле есть что-то еще.

– А что мне было делать? – Озорство исчезло из глаз Маши. – Ты так смотришь на меня в последнее время, что, я боюсь, в любую минуту забудешь, что мы родственники. С Любой тебе плохо, без нее тебе плохо, а чтобы стало хорошо, ты ничего не предпринимаешь. Я помогла. Потому что ты мне небезразличен. Люди должны помогать друг другу, особенно когда другому плохо. И я знаю, что когда помощь понадобится мне, ты мне поможешь. Ведь поможешь?

– Да.

«Если просьба будет разумной». Маша это понимала, пояснять вслух не требовалось.

– Спасибо. Кушай, а то совсем остыло.

Пока я жевал, глядя в тарелку, Маша дочитывала рассказ:

«Сын своей матери»

«Двор замер в предвкушении. С тех пор, как во флигеле поселились Сидоровы, редкая неделя проходила без концерта. Что раньше показывало кино, теперь разносилось под свинцовым небом Севера, словно Одесса переехала с Черного моря на Белое.

О скором начале спектакля сообщали распахнутые створки окна, в котором курсировала взад-вперед Роза Марковна. Она готовила речь. Пучок иссиня-черных волос почти задевал потолок пристройки, цветастое платье подчеркивало худобу и пело некролог юности, в которую стремилась душа, но вернуться в беззаботность которой не позволяли семья и годы. Красота, в свое время сразившая Сидорова-старшего, еще влекла взоры, но уравновесилась изможденным изломом губ, сварливым настроем и вечно недовольным взглядом. Розе Марковне, как и главе семьи, было чуть за сорок, но апломба в узнаваемом всем городом голосе звучало минимум на шестьдесят, причем депутатских. И с мнением о том, кто именно глава, она бы убедительно поспорила.

С трех сторон двор охватывала клешня побитых временем пятиэтажек, с четвертой не сдавался плану застройки бревенчатый дом, заставший еще царя, пусть и не лично, а временем сосуществования. Слева к обветшалой стене притулилась щитовая пристройка, у нее имелся собственный, обнесенный палисадом, дворик, внутри которого сверкала намытыми боками недавно приобретенная Лада – единственное достояние Сидоровых, если не считать совместно прожитых лет. Пристройку, где обосновались Сидоровы, в народе красиво назвали флигелем – новым словом в суровом северном крае.

С некоторых пор флигель стал центром культурной жизни городка, в котором не было даже кинотеатра. Сгущался вечер короткого лета, с моря несло йодом и пронизывающей сыростью, но горожане не расстраивались – все говорило о том, что день пройдет не зря. Зрители заранее занимали места на лавочках у подъездов, а в квартирах приглушали звук телевизоров, чтобы не пропустить начала «концерта».

Когда в промежутке между домами показались две возвращавшиеся из магазина фигуры, Роза Марковна встала наизготовку, как ведущая ток-шоу перед прямым эфиром: взгляд сосредоточился, а руки, сжавшиеся в кулаки, опустились на подоконник, будто на руль огромного мотоцикла.

Таймер начала представления отсчитывал последние секунды тишины.

Мужчина и подросток ни о чем не подозревали. Каждый держал по объемному пакету с продуктами, оба чему-то смеялись. Сидоров-младший, в следующем году заканчивавший школу, внешне походил на мать – такой же худой, высокий, чернявый. Сидоров-старший, соответственно, являл противоположность жене и сыну: светлые волосы безуспешно боролись с наступавшей пустыней, а роскошное брюшко через год-другой грозило избавиться от ласкательно-уменьшительного звучания. Занятые разговором, отец и сын прошли за калитку, и у стоявшей во дворе машины их накрыло знакомым голосом:

– И здрасьте вам, идет, мишигене недоделанное, паралич тебе зибен мозгес. И знаете, какой он фортель выкинул? Тут такой цорез, что балконом по темечку пошло бы за райскую благодать по сравнению с этим известием.

Острие речи направлялось на мужа, но обращалась Роза Марковна одновременно и к нему, и ко всем, кто в силу вовлечения в процесс был обязан, по ее мнению, встать на защиту поруганной добродетели. Не сразу улавливалось, кому она говорит в каждый конкретный момент, это становилось понятно позже, из контекста.

– И как вам это нравится? Когда надо, он без мыла в тухес пролезет, а сейчас посмотрите – имеет припереться до меня чистый ангел, только крылышки в другом месте. Прикинулся шлангом, выпятил свой курган над могилой павшего героя и думает, что одной уксусной физиономии на морде лица таки достаточно, чтобы собрать порванное на кусочки сердце родной жены.

Как обычно в таких случаях Роза Марковна «включила маму». Ее мама, Софья Соломоновна, недавно приезжала в гости, город помнил. Пусть о визите не сообщали в новостях, но на кухнях обсуждали до сих пор, приезд Сидоровой тещи стал событием городского масштаба. Недельку пообщавшись с горожанами, Софья Соломоновна в равной степени обогатила лексикон местных гопников и интеллигентов, отчего теперь их легко путали, если костюм не соответствовал заявленному статусу. Не признававшая авторитетов гопота с удивлением узнала, что наименование она получила от Одесского ГОПа – городского общества призрения. Нежданчик произвел фурор, и Софью Соломоновну неформально возвели в ранг почетного жителя, пообещав не трогать, даже если среди ночи она пройдет по улице в кольцах и золотых серьгах.

После отъезда Софьи Соломоновны поток словесных изысков Розы Марковны резко возрос и превратился в рог изобилия, будто в него вдохнули вторую жизнь, а для разгона смазали скипидаром. Сейчас в ожидании новой порции в домах открылись окна и форточки; жители квартир, что выходили окнами на другую сторону, заняли позицию на балконах и детской площадке, несколько человек подтянулось из соседнего двора.

Мужчина и подросток остановились около машины. Идти дальше не имело смысла: пока Роза Марковна не выговорится, не спасут ни бегство, ни взывание к здравому смыслу. Чувство собственного достоинства у Розы Марковны выражалось альтернативно общепринятым понятиям и не всегда понималось даже членами семьи. Скандал на полгорода с ором и перетряхиванием семейных тайн Роза Марковна относила к средствам воспитания и, как догадывались горожане, развлечения. Оба Сидоровых – старший и младший – знали, что торг или капитуляция на условиях победителя возможны не ранее, чем закончится взывающая к совести обличительная часть. И, в любом случае, пока речь не высказана до конца, дверь в дом не откроется.

Роза Марковна вещала как жрица ацтеков на пирамиде перед человеческим жертвоприношением: взгляд горел кровожадностью, взвившиеся к небесам руки умоляли высшие силы обратить внимание на взывающую и посильно оградить от подлости и ничтожества тех, с кем приходится жить.

– Говорила мама, что судьба слепа, и с такой фамилией Сидорову Розу ждет тот же гембель, что Сидорову козу. И что мне было не послушать родную маму?

Тема концерта еще не вскрылась, зрители переглядывались: вечер обещал что-то новое. Обычно Сидорову-старшему доставалось за то, что испортил жизнь и похитил лучшие годы. В таком случае виновник кивал, пошатываясь, поскольку ответить внятно не мог по техническим причинам, кои вызывал одноименный с причинами спирт – его бесплатно выдавали на производстве для протирки аппаратуры. А Сидоров-младший становился объектом оральной терапии, когда утаскивал деньги, рвал одежду или где-то пропадал, вместе с телефоном отключив «сострадание к умирающей от волнения родной маме, которая все морги и больницы обзвонила». Последнее представляло не больше, чем красивую фигуру речи, поскольку в городке они являлись единым и единственным заведением.

Сегодня старший Сидоров стоял прямо, младший выглядел достойно, и причина концерта оставалась загадкой.

– Сидоров, не делай форшмак из моих нервов, с тобой разговаривать – нужно объесться гороховой каши. Оно мне надо?

Сцена затягивалась, а смысл не прояснялся. Не выдержав, Сидоров-старший поднял лицо к окну:

– Роза, да что случилось, в конце концов?

– И этот гомик-сапиенсик спрашивает, что случилось. И кого спрашивает? Меня спрашивает, чмурик малахольный. Дыши носом, поцадрило чиканутый, клиент сотой бригады. Думает, что сделает полный рот фалов, подарит Розочке розочки, и родненькая Роза растает, как китайские носки под утюгом, и забудет, как на ее жизни сплясали коровяк. Да чтоб ты был так здоров, как делаешь мне счастье. Нет, только представьте, а лучше не представляйте: решила у машины сделать чисто и таки нахожу под сиденьем грязную резинку, и не подумайте, что от трусов. Лучше бы трусы нашла, остался бы шанс для поговорить за превратности бытия. Но этот хосэ-аркадио тихо-мирно отаврелианил там какую-то ремедию, но вознестись вслед позабыл, шлемазл задрипанный, и теперь – посмотрите на него – съежился до размеров цуцика на морозе, и это чмо лохматое имеет наглость спрашивать, что случилось.

Сын покраснел. Все же наполовину он был Сидоров, и причуды половины с фамилией Раппопорт нервировали его не меньше, чем Сидорова-старшего. Стоя плечом к плечу с отцом, он встрял в разговор:

– Мама, уймись. Может быть, папа не виноват.

К родительнице сын обращался уважительно, но на ты. В этом он тоже был больше Сидоровым, чем Раппопортом.

– Ой, я тебя умоляю, – принеслось из окна. – Пусть он такие дешевые мансы бабушке рассказывает.

– Не лезь, сынок, – тихо сказал Сидоров-старший, – мама у нас Паганини скандалов, ей не интересно, что говорят другие, ей интересно самой говорить.

У Паганини оказался отличный слух.

– Ты посмотри на него, открыл свой фирменный рот на ширину плеч. Так ты скажи, если найдешь, что сказать за этот случай, и будешь иметь, что послушать.

Сидоров-старший не отказался.

– А ты не думала, что твоя находка от старых хозяев осталась?

Зрители воодушевились и зашумели: хорошая версия, машина куплена как бывшая в употреблении, и мало ли в каком качестве ее употребляли раньше.

Поднявшийся рейтинг мужа заставил Розу Марковну грозно переставить руки на бока.

– Слушай сюда, выпускник школы номер семьдесят пять. Последний раз я там смотрела, когда ихние кинды трусили ковры, – последовал кивок на соседскую жилую часть, – это было в понедельник, и кроме киндов, ковров и понедельника в тот день таки ничего не было. Хватит морочить мою полуспину, одень глаза на морду и думай теперь за свое светлое будущее.

Налившуюся злостью речь перебил голос Сидорова-младшего:

– Мама, перестань ругаться на папу, он вполне может быть ни при чем. Тогда ты будешь выглядеть глупо.

– Ой, я тебя прошу, – отмахнулась Роза Марковна, – не делай мне смешно.

Зрители ждали развития интриги. Серьезность обвинений давно разрушила бы любую другую семью, однако здесь главный посыл речи – "что мне за это будет?" – четко угадывался всеми. Роза Марковна привычно "делала гешефт". Каждый концерт в итоге давал ей что-то в материальном или бытовом плане. Сын исправлялся отметками и уборкой квартиры, муж – покупками вещей и походами в ресторан.

Сегодняшние обвинения вышли за рамки прежних, которые казались теперь наивными и по-детски безобидными. Среди зрителей начались споры: что Роза Марковна потребует за невероятный прокол? Раньше грозилась выгнать, теперь самое время выгонять, но тогда в чем смысл закатывать сцену перед посторонними?

Сидоров-старший опустил лицо, кусание губ и играющие желваки сопровождали работу мысли.

И тут произошло невозможное. Сын-старшеклассник опустил взгляд и процедил:

– Мама, хватит. Под сиденьем было мое.

В телерепортажах это называют эффектом разорвавшейся бомбы. Двор погрузился в тишину. Только на соседней улице кто-то стучал молотком, и где-то лаяла собака.

Роза Марковна сокрушенно опустила руки.

– Э-э… да? Масик, кто же знал? – Она с минуту помолчала, что явилось событием одного ряда с Тунгусским метеоритом и зарождением жизни на Земле. – Вот так, мальчик вырос, а родная мама не заметила. Одно слово – сын своего отца. Чего встали, когда на улице такой зусман, идите ужинать, жидкое стынет.

Окно захлопнулось.

Бурно обсуждая новости, зрители потянулись по домам. Сидоров-старший, прежде чем двинуться, шепнул младшему:

– Спасибо.

Сын на миг замер, глаза расчетливо сощурились.

– Сочтемся, пап. – Сидоров-младший любовно погладил блестящий борт источника конфликта. – Надеюсь, в этой теперь м о е й машине такого больше не повторится?»

В прежнем рассказе Маша нашла «измену во спасение». Что найдет в этом, который тоже об измене?

Дочитав, она подняла на меня глаза:

– Скажи что-нибудь по-одесски.

– Не умею.

– У тебя герои так разговаривают!

– То герои, а то я. Автор должен знать, о чем пишет, но ему не обязательно перевоплощаться в героя и думать или говорить как он. У героя своя жизнь, от автора требуется только достоверность. К достоверности претензии есть?

– Но нельзя придумать такой живой и сочный язык! Некоторые выражения я слышала в кино!

– Я читал рассказы Бабеля, захотелось написать что-то столь же колоритное. Большинство нужных слов взято из кино и литературы, недостающие фразы составлены из других местечковых выражений, несколько слов придуманы в соответствующем ключе. Главная героиня, Роза Марковна, могла работать, к примеру, учительницей или библиотекарем, и псевдоодессизмы, вытащенные из Маркеса и Кортасара, в ее речи смотрятся органично. Еще вставлена пара исторических фактов, и получился рассказ про Одессу, в которой я никогда не бывал.

– Круто. А почему тема опять про ложь во спасение?

Надо же. Когда я писал, об этом не думал. История была о женщине, привыкшей из всего извлекать выгоду, о муже-изменщике и о сынке – истинном сыне своей матери. А непредвзятый читатель увидел жертвенность сына, пусть и за определенные «плюшки», но спасшего родного отца и, тем самым, семью.

– Тема жертвенности и помощи ближнему неисчерпаема, – сказал я. – Сколько о ней ни говори, всегда найдется, что сказать еще.

Маша подняла бокал, где оставалась пара глотков:

– За успех и взаимопомощь!

Я поддержал.

О чем бы мы ни говорили, разговор упорно сползал на тему помощи. Наверное, это знак свыше. Сейчас или никогда. В салоне мне показали некоторые профессиональные секретики, о которых я бы никогда не догадался сам. Пусть мне открылись не все тайны профессии, но полученного опыта было достаточно, чтобы чувствовать себя подкованным в вопросе.

– Маша. – Я отвел глаза и прокашлялся. – Если понадобится помощь как в прошлый раз…. ну, когда с ушибленными пальцами… Обращайся. Я узнал, как это делать правильно.

– Ты и тогда сделал просто божественно. Нет-нет, я не отказываюсь. Конечно же, я согласна. Сама хотела напроситься, но не знала, как подступиться. Вопрос такой деликатный, а ты бываешь такой суровый и неприступный, просто дрожь берет, и мне казалось, что при повторной просьбе пошлешь меня далеко и навсегда. А чтобы помочь в твоей вечной проблеме с финансами, я рассказала приятельницам на работе, что у моего брата невероятно легкая рука, и нашла тебе двух клиенток. Оплата, конечно, будет в разы меньше, чем если бы они сходили к известному специалисту, но выше, чем за твое виртуальное репетиторство. И ездить, кстати, тоже никуда не надо, к тебе сами приедут. Со второго раза плату можно поднять, достойный труд должен оплачиваться достойно. Написать, что ты согласен?

Она взяла в руки телефон и включила.

Отказаться от такого предложения?! Естественно, я кивнул. Работа в салоне у Любы-номер-два отменяется, туда больше незачем ходить, кроме как к хозяйке для снятия напряжения. Возможно, визиты к хозяйке в планах останутся, но предложенную ей работу вычеркиваем, она подразумевает оформление и ответственность, и, когда дело дойдет до свадьбы, «сухим из воды» мне не выйти. Утаивание – тоже ложь, и если что-то выплывет, Люба не простит. Лучший выход – не лезть туда, откуда не выбраться, просчитывать каждый шаг и не допускать ситуаций, от которых останется нечто более весомое, чем слова. Мои слова против чужих слов – итог в мою пользу, Люба поверит мне, а не кому-то постороннему. Любить – значит, верить.

– Будешь безалкогольное вино? – спросила Маша.

– За что хочешь выпить?

– Для начала укрепим прежний тост.

– «За взаимопомощь»? Давай. И за то, чтобы у нас всегда все получалось.

Маша обернулась к выходу из ниши в центральный зал:

– Официант!

Глава 3

По пути домой я попросил остановить у магазина с отделом парфюмерии. Маша со своими голыми ногами осталась в такси с работавшей печкой, а я приобрел более профессиональную бритву с запасом лезвий, дорогой прозрачный гель для бритья и рекомендованный в салоне увлажняющий крем. Если мое новоявленное хобби превращается в бизнес, к делу следует подойти основательно.

Совмещать приятное с полезным – лучшее дело на свете.

«И на Маше», – хихикнув, напомнила память.

«И не только», – добавило подсознание, облизываясь в предвкушении.

Вечером Маше надо идти на работу, до срока оставалось больше трех часов, но мне не терпелось. К «помощи» я приступил сразу, как мы вернулись. Машу я известил об этом в прихожей, запирая дверь:

– Если готова, можно сейчас.

– Хорошо.

Просто и буднично. Ничего личного и стыдного. Обычная помощь. Маша включила набираться воду в ванной и ушла переодеваться, я снял костюм, с которым теперь столько связано, и вернул в шкаф – дожидаться следующего парадного выхода. Если не случится новых чудес, это будет день свадьбы. День, когда прошлое останется в прошлом.

До этого дня далеко, целых полгода. Я снова достал костюм и понюхал брюки. Они пахли женскими духами. Запах был нежным, сладковатым, мягко обволакивающим. Надо его запомнить. Маша сказала – «подруга». Из ее подруг мне известна только Даша, собирательница острых ощущений и любительница людей творческих профессий. Оба факта намекали, что в ресторане могла быть она. Я представил Дашу под столом. Картинка рисовалась приятной, но расплывчатой – перед глазами стояло лицо Маши. Ее взгляд. Внимательное разглядывание меня, ее волей отправляемого в небеса. Ее приоткрытые губы и язык. Маша сказала – «взаимопомощь». Отблагодарив неописуемым способом, она подталкивала меня к ответной благодарности, и у нее получилось. Сейчас я шел помогать ей. Так сказать, ответная услуга. Понимала ли Маша, что «услуга» желанна и воспринимается не трудом, а блаженством? Надеюсь, что нет. Пусть Маша по-прежнему воспринимает меня нелюдимым ханжой-домоседом, повернутом мозгами на правильности. Так лучше для всех.

Особенно для меня.

Когда я пришел в плавках, она лежала, распаренная, в горячей воде. Маша сдвинулась к дальнему бортику, я занял место перед ней, она, как в прошлый раз, съехала спиной в воду и взгромоздилась нижней частью на мои сдвинутые ноги.

Я гордо продемонстрировал покупки – новую бритву и гель для бритья.

– Чем не устраивала пена? – спросила Маша.

– Гель – прозрачный. Чтобы лучше видеть.

На этот раз стеснения и волнения было меньше. Остатки сковывающего напряжения выветрились, едва я начал работу. Глаза не боялись смотреть, руки – трогать и гладить, для проверки качества проникая во все складки. Маша, казалось, тоже получала удовольствие от процесса. Ей нравилось мое деловитое, с небольшим нескромным подтекстом, жаждущее почитание, оно не отвлекало и не раздражало, а, скорее, придавало ситуации нотку ненавязчивого эротизма. Как же без эротизма в ситуации вроде нашей? Маша – женщина, я – мужчина. Главное – не нарушить атмосферу безмятежности, хрупкую и волшебную, окружившую нас флером покоя и невероятной в таком сочетании фривольности. В какой-то момент Маша даже посоветовала:

– Не мучай себя, сними плавки, ничего нового я не увижу. Я помню про твою Любу и гарантирую, что все будет предельно прилично.

«Прилично». Три раза «ха».

– Мне так спокойнее, – объяснил я.

– Наверное, ты прав, – задумчиво согласилась Маша. – Мне тоже.

По завершении работ взгляд Маши с сомнением застыл на флаконе с увлажняющим кремом. В прошлый раз до этого не дошло, мазаться она уходила в свою спальню. Сейчас все было иначе, мой кураж не спадал, жажда чувственных приключений звала на новые подвиги. Я набрал густую массу на правую ладонь и, помогая и придерживая левой, втер крем как полагается, нежно и на совесть. Если Маша скажет, что ей не понравилось – соврет, нагло и безбожно. Такое не может не понравиться.

Она ничего не сказала по поводу моей инициативы. Она сказала «Спасибо», но довольные глаза подтвердили мою догадку: ей понравилось.

Когда Маша завернулась в полотенце, прогремел звонок в дверь.

– Это, наверное, Арина и Даша, твои клиентки. Открой, я пока приберусь.

Я на миг онемел.

– Э-э… клиентки? Уже?

– Смены у нас сегодня совпали, ты согласился, и я написала, чтобы они приезжали.

– Что им сказать?

– Пусть проходят в комнату.

– Нет, – перебил я, – ты встречай, а я тут приберусь и, как только закончу, сразу приглашу.

Маша пожала плечами и вышла.

Пока вода заново набиралась в очищенную мной ванну, я тупо смотрел в зеркало. Неужели это не чья-то, а моя собственная жизнь так бурлит и пенится? До сих пор такие события я называл приключениями, у меня их быть не могло просто потому, что не могло. О них читалось в сети или смотрелось по телевизору, а в отношении себя лишь тайно мечталось. Подспудные мечты сбылись, жарко и непоправимо. Я оказался не готов. По-моему, никто не готов к внезапно сбывающимся мечтам. Хотя бы потому, что сбываются они не только внезапно, но и не так, как представлялось. Смысл, возможно, тот же, а наполнение…

– Войдите, – позвал я, приоткрыв дверь.

Первой вошла Даша. Она подготовилась, ее одеждой служило банное полотенце, а остальное, скорее всего, осталось в спальне у Маши.

– Привет. – Даша скинула полотенце и перешагнула бортик ванны.

– Привет. Ложись, распаривайся. – Одетый в жутко жмущие плавки, я остался стоять. – Маша предупредила, что я специалист, но не дипломированный?

Даша с блаженством погрузилась в горячую воду.

– Она сказала, что у тебя божественные руки. Талант от Бога важнее бумажки с печатью.

У Даши были длинные черные волосы, белая кожа, грудь с крупными сосками и роскошные бедра. Темнота волос оставила след и там где не надо, едва пробившаяся поросль бросалась в глаза. Я осматривал клиентку взглядом профессионала, и сердце радовалось. Спасибо судьбе за такой подарок. В жизни все странно и до невозможности взаимосвязано. Не поругайся я с родителями… Не оставь бабушка Вера квартиру в наследство… Не случись у «родственницы» Маши неправильного романа… Не оттолкни меня Люба в плотских желаниях… Не потеряй я ключи, чтобы оказаться в ночном клубе… Не окажись Люба-номер-два хозяйкой специфического салона… Не произойди с Машей мелкой на вид, но судьбоносной неприятности, когда понадобилась моя непредставимая помощь…

Цепочка, звено за звеном, привела к счастливому для меня итогу, жизнь взбурлила и наполнилась.

Даша не скрывала, что ей нравится моя работа. Не результат, которого еще не было, а сам процесс. Я старался. Я был чутким и заботливым, руки превратились в бабочек, нежность исполнения зашкаливала. По-моему, чувство, с которым я относился к дарованному небесами объекту труда, нельзя назвать иначе как любовью. Я любил каждую выпуклость, каждую складку и каждую родинку. Каждое мое движение дышало любовью. На интимные части чужого человека, с которым ничего интимного у меня не было и никогда не будет, изливались нерастраченные чувства, годами копимые для моей любимой и единственной. Любе до определенного срока они не требовались, поэтому достались посторонним.

Не таким уж посторонним, если вдуматься. И мое упоминание Даши в качестве человека, с которым у меня не было ничего интимного, не соответствовало истине. Запах ее духов ударил в нос, едва она вошла: нежный, сладковатый, мягко обволакивающий. Уверенность, что под столом в ресторане была именно Даша, росла. Это подстегивало фантазию. Игры воображения сказывались на действиях, движения становились не просто ласковыми, а страстными, как у любовника, сгорающего от неутолимой жажды касаний и проникновений.

Даша ушла в абсолютном восторге, следующей вошла Арина. Тоненькая, с «прыщиками» грудей, фигурой она походила на подростка, но возраст – Арина была примерно моей ровесницей – выдавало лицо: взрослое, с лучиками морщинок у глаз и намечающимися кругами, с которыми Арина боролась косметикой. В ярко освещенной влажной ванной косметика не работала, я видел правду. Но я обращался с Ариной не как с много повидавшей сверстницей, а как с юной принцессой, впервые попавшей на бал, или как с мотыльком, случайно подлетевшим к огню – оберегал и трогательно заботился в каждом движении и поглаживании. По окончании процедуры Арина сказала:

– Спасибо. Маша права, у тебя невыносимо нежные руки, таких просто не бывает.

Когда я закончил с уборкой и чисткой ванны и, отдышавшись, вышел наружу, в квартире было пусто. Девушки ушли на работу.

Лечь спать? Да кто же уснет после такого дня?

Душа болела. То, что со мной происходило, мне нравилось, но оно было неправильным. Люба, конечно, виновата, что в физическом плане бросила меня на произвол судьбы, но я виноват больше, я этим произволом воспользовался – пусть не сразу, а под давлением обстоятельств. Я себя не оправдывал. Виноват и раскаиваюсь. Но…

Пока Люба держит меня на расстоянии, я буду пользоваться этим расстоянием. Как говорится, не я такой, а жизнь такая.

На тумбе под телевизором лежали несколько купюр. Плата за «работу». В кавычках, поскольку разве же это труд? Будучи школьником, однажды я пошутил: «Кем буду? Не знаю, но найду себе высокооплачиваемую работу, не связанную с трудом». Мечта сбылась.

Лежавшая передо мной сумма превышала плату за три виртуальных урока. О, кстати, уроки. Я начисто забыл про них, а время…

Пропущено всего пять минут. Я открыл ноутбук и включился:

– Добрый вечер. Прошу прощения за опоздание, у меня кое-что случилось, но больше такого не повторится. Начнем. Тема сегодняшнего урока…

А после урока я мечтал о Любе и нашем будущем с ней счастье.

Люба. Любимая. Единственная. Несравненная. Когда же я смогу дотронуться до тебя так же, как дотрагиваюсь до других?

Я открыл ноутбук, фантазия включилась, родись новые герои и ситуации. Рассказ получился в жанре фантастики.

«Контактный зоопарк»

«Когда лежишь дома в постели, на улице – ночь, а рядом в мерцающем ореоле проявляется посторонний, первая мысль – кирдык тебе, болезному. Умер. За тобой пришли.

Игорь подумал именно так. Прищурившись, он всмотрелся в сияющий силуэт, и волосы зашевелились: некто, возникший из ниоткуда, с плотоядным интересом встречно разглядывал его.

Посланец небес, больше некому. Особенно если учесть, что запертая на замки квартира находится на восьмом этаже, а посланец появился в ней… Посланец? Гм. Посланка. Первой в глаза бросилась грудь, большая и безупречная. И вторая такая же. Они как бросились, так и держали внимание, вцепившись насмерть. Потому что живые и ничем не прикрытые, чего давненько не наблюдалось в берлоге новоявленного холостяка. После ухода жены…

Игорь поморщился, словно больной зуб растревожили, и вновь сосредоточился на замершей между кроватью и одежным шкафом посланнице. Не только грудь у нее была сказочной, остальное соответствовало. От чувственных обводов почернели бы от зависти все примы Голливуда. Длинные оранжевые локоны напоминали языки пламени и словно облизывались в предвкушении. На коже вспыхивали и моментально исчезали узоры или неизвестные письмена. Глаза… Впрочем, какие же это глаза? Это двери в мир без правил – манящие, искристые, бездонные. Это приглашение в рай. Или в ад.

Так ангел перед Игорем или?..

Теперь без разницы. Он-она-оно уже пришло за ним, и до ответа на вопрос осталось совсем немного.

Взгляд Игоря скользнул в середину посланницы высших сил.

Пупочек. Милый такой, уютный, игривый. Будто жаждущий пошалить.

Неувязочка, огнетушитель ей в пекло. Небесные создания не рождаются греховным путем. Отсюда вывод: гостья – не ангел, не дух бесплотный и не призрак. Скорее, плод воображения, доведенного вынужденным воздержанием до края, за которым всякая чертовщина является – вот такая, оранжевоволосая и почти нагая.

Но до чего же приятная чертовщина. Единственной одеждой чертовщине служило нечто похожее на фартучек, что обрамленным бахромой треугольником свисал с тесьмы, которая опоясывала талию. Не выпил ли Игорь вчера лишку? Логичная версия, но неверная. Не пил ни капли. Все выходные он работал на дому, а в такие дни спиртному вход в дом и, тем более, в организм заказан.

В уши втек ласковый голос, пробравший до печенок:

– Я здесь.

"…ессссь…" – шипяще прошелестело и опутало, словно змея подкралась к мышке. Голос обволакивал, убаюкивал и одновременно будоражил. Захотелось откинуть руки за голову и забыть обо всем, отдавшись на волю судьбы.

Плод воображения повел роскошной грудью, которой явно бравировал и едва не тыкал в лицо. А тыкаемое лицо, если честно, ничуть не возражало зарыться в теплый студень и утонуть там физически и ментально.

Игорь сделал над собой усилие.

– Простите, я как бы никоим образом не возражаю против вашего визита, но не ошиблись ли вы адресом? Возможно, в соседней квартире вас ждут с намного большими основаниями, поскольку…

Горячий палец накрыл его губы:

– Не надо слов. Ты звал, я пришла.

Палец был настоящим.

Кровь вскипела, щеки запылали, как у невесты на выданье, пульс забился в истерике. До Игоря дошло, что он находится в замкнутом помещении с реальной девушкой, лежит обнаженный, и она почти такая же, и пришла она именно к нему. И если продолжить логическую цепочку…

– Кто ты?

Вместо ответа прозвучал прежний тезис:

– Ты звал, я пришла.

– Затем ты здесь?

– Ради тебя.

Безукоризненные руки поднялись, то ли указывая на него, то ли призывая.

Это должен быть сон, в жизни так не бывает. Но если не сон…

А что тогда, если не сон?!

Протертые ладонями глаза подтвердили: не кажется.

Хорошо, что Игорь дома один. Случись такое до развода, жена ушла бы раньше, и повод звучал бы не столь глупо: "Не сошлись характерами". Если докапываться, то характеры ни при чем, не сошлись идеалы: Лиза мечтала об уютном семейном очаге, у Игоря первое место занимала работа. Он категорически не понимал, почему нельзя совместить. Чем носки под диваном мешают счастью?! Почему упавшая месяц назад полочка может стать поводом для развода?!

Пришелица сделала шаг вперед, и выполнявшее роль во всех смыслах фигового листка как-то незаметно, как положено во сне, исчезло с ее бедер. Оранжевой магии в комнате прибавилось.

Аксиома, знакомая любому ученому: если проблема не решаема – надо ждать, пока она решится сама. Игорь сделал, как недавно собирался: закинул руки за голову и закрыл глаза.

То, что за этим последовало, не забыть до конца жизни. Чудесный сон только однажды дал сбой, когда среди ночи понадобилось в туалет. За дверью Игорь нос к носу столкнулся с аналогом того, что ждало его в постели, но мужского рода. Одежды на новом госте было столько же – тесьма с лоскутом, прикрывавшим необходимое. Про остальные детали внешности рассказать трудно. Стать, лицо, харизма… Женщины складывались бы у ног штабелями. Если взять самых накачанных и романтичных красавцев всех времен и перемешать, получится вот такой экземпляр – идеальный во всех отношениях, одновременно брутальный и нежный, надежный и безрассудный, готовый как устроить совместные сумасбродства, так и отдать жизнь во имя любви.

Игорю не пришло в голову прикрыться, это же сон, а кого стесняться во сне? Сон или галлюцинация, если, к примеру, вечером съел что-то некачественное – потом само объяснится, а пока нужно взять от похожего на реальность бреда как можно больше. А вот красавцу-мачо в грезах Игоря делать нечего, тот явно не в нужном сне оказался.

Игорь кивком поздоровался с очередным призраком и прошел мимо.

– Я не по этой части, – догнал сзади недоуменный голос.

– Я – тем более, – заверил Игорь. – Подтверждение тут рядом, под одеялом.

– Тогда два вопроса, риторический и насущный: зачем я пришел, и что теперь делать будем?

– Ничего не будем. – В том выпотрошенном состоянии, в котором пребывали тело и сознание, Игорю вообще ни о чем не думалось. – Иди туда, где тебе будут рады.

Гость увидел на стене фотографию – ту единственную, что не по работе. Два улыбающихся лица, фата, свадебный букет…

– Супруга?

– А ты из полиции нравов? – Игорь нетерпеливо потоптался – время идет, скоро просыпаться, а мерзавец отвлекает от приятных дел.

– Понятно. Тогда – я пошел?

– Иди, любезный.

Мечта миллионов женщин развернулась и растворилась в воздухе, как полагается добропорядочному привидению или другому заскоку разума. Вот и ладненько. Через минуту Игорь вернулся, и самые разнузданные фантазии воплотились волшебно, разнообразно и неоднократно.

С утра ночное приключение не забылось, как бывает со снами. Не только память, каждая клеточка сообщала, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Что именно? Игорь обязательно разберется – когда придет в себя. Пока можно радоваться, что дело ограничилось ярким глюком, а не вызовом "Скорой помощи" по печальному случаю.

До последней капли выжатый организм отказался делать зарядку, час валяния в приятной истоме сил не прибавил. Из постели поднял зверский аппетит. После кофе с шестью бутербродами Игорь, наконец, вернулся к прерванному вечером занятию.

Не желая терять выходные, он взял работу на дом. При везении зревшая в голове идея если не прославит в веках, то основательно поднимет в глазах научного сообщества. Одно дело никому не известный молодой ученый, от которого даже супруга сбежала, другое – человек, расшифровавший этрусские письмена.

Рабочий стол с ноутбуком и тематическим материалом занимал весь угол комнаты, из окна слепили прямые лучи, но едва сознание сосредоточилось на листке с надписями, за спиной скрипнул пол…»*

Дело шло быстро. Наконец, финальная точка поставлена, и стало ясно, что рассказ получился опять о лжи во спасение, на этот раз для оправдания измены во спасение. Любимая женщина далеко, искушения близко, герой оправдывает приключения и грезит о любимой. Отсылать Любе получившийся текст нельзя, слишком явно торчат уши чего-то неправедного в моей жизни. И герой слишком свободомыслящий, мы с Любой не такие. В общем, сплошное «слишком»…

Под утро в мою спальню раздался стук.

– Алик, ты спишь? Ты один? Можно войти?

– Одну минуту.

Ночью я сплю без нижнего белья, поэтому быстро натянул трусы и впрыгнул обратно под одеяло.

– Заходи.

Странный вопрос: «Ты один?» Оптимистка, однако. Но тут дело в другом: Маша судит по себе.

Она двигалась как сомнамбула. Душа, казалось, улетела из одетого в футболку и трусики усталого тела. Руки безвольно свесились, как ветви березы, глаза глядели в пол, ноги казались чужими и едва переставлялись. Маша прошла к кровати и присела на край.

– Мне плохо. Я полежу рядышком? – Не дожидаясь ответа, она влезла мне под бок. – Обними меня, пожалуйста. Спасибо. Не подумай ничего, я просто полежу и пойду.

Я ничего и не думал. Я вообще не думал. В такой миг противопоказано думать, и я просто наслаждался теплым соседством.

– Юра вернулся, – сказала Маша, – завтра придет. А сейчас он с женой. Так хочется напиться… – Она вздохнула в моих объятиях, и я сжал руки крепче, как бы удерживая ее от неверного шага. – Я больше не пью. Тянет выпить, но я дала слово. Тяжко. Пакостно на душе. Как думаешь, Юра женится на мне?

Сказать правду? Скажу, но обтекаемо:

– Мне в это не верится.

– Мне временами тоже. Например, сейчас.

До меня дошло: Маша ревнует любовника к жене, ей плохо от того, что любимый человек не с ней. В таком случае, я для нее – подушка, в которую можно поплакаться.

Только ли подушка? А если – средство отомстить?

«Не подумай ничего, я просто полежу и пойду». Сказано без намеков и двусмысленностей, но как сказано? Так наводят на нужную мысль. «Не смотри на меня», «не лезь в этот шкаф», «не бери эти конфеты», «не читай эту книгу», «ни в коем случае не смотри этот фильм». Ага. Запретный плод сладок.

«Ты выздоровеешь, – в незапамятные времена сказал мудрец султану, – только если ни ты, ни твои родственники не будут думать о белой обезьяне». Понятно, что султан помер. Значит, дело не только в запретном плоде, но и в обычной людской психологии. Не зря же специалисты по воспитанию детей советуют формулировать приказы без отрицательной частицы, которую детское сознание (только ли детское?) не запоминает, а иногда просто не замечает. «Играй там, где чисто» вместо «Не лезь в грязь». «Тихо!» вместо «Не кричи!»

«Не подумай ничего, я просто полежу и пойду» – из той же серии. Естественно, все мысли сосредоточились именно на том, о чем мне не советовали думать.

– Можно задать личный вопрос? – Маша не шевелилась и смотрела в потолок, как и я. – Дай слово, что ответишь честно. Хотя бы иногда ты видишь во мне женщину, или всегда только родственницу?

– Отвечу при условии, что ты так же честно ответишь на мой вопрос.

– Согласна. Говори.

– В первую очередь я вижу в тебе изумительную красивую женщину, обаятельную и соблазнительную, и только потом родственницу. Иногда это напрягает.

– Спасибо за честность.

Я почувствовал теплое пожатие ее руки.

– Встречный вопрос. В твоей комнате мне бросилась в глаза одна штука. – Чтобы договорить до конца, потребовалась вся сила воли. – Силиконовая игрушка. Тебе не хватает мужчин?

Что последует в ответ? Брезгливое «фи»? Отстранение? Рассказ с подробностями? А если, как в некоторых моих жарких фантазиях, подтверждение с последующей просьбой помогать при возможности? На что бы я ни рассчитывал, вышло иначе, Маша равнодушно объяснила:

– Подарили, было интересно, попробовала.

Я видел несколько следов. Распробовала? Это второй вопрос. Продолжить «игру в правду» я не рискнул. Неизвестно, куда она выведет. У меня тоже рыльце в пушку.

Маша протянула:

– Завести бы будильник на май…

Э-э… А, дошло. Аллегория.

А у меня недавнего желания подгонять время не возникало. Наоборот, с некоторых пор каждый день ощущался как последний. Летом – свадьба, до нее хотелось успеть больше. Еще вчера казалось, что впереди безумное количество времени, целых полгода, а сейчас оставшиеся месяцы пересчитывались по пальцам одной руки. Февраль заканчивается, затем три месяца весны и – лето!

Как просто сказать: «Маша, не стесняйся возможных порывов, мы не родственники»…

Я не сказал. Как не рассказал и про Юру. Всему свое время и место, а кое о чем лучше вообще не говорить.

Полежав у меня на плече еще пять минут, Маша ушла.

Она долго не могла уснуть, как и я. Слышались скрипы от того, как она ворочалась. Меня бросало в пот. Я прислушивался: кровать или шкаф? Не сглупил ли я? Возможно, именно сегодня стоило открыть правду. «Маша, мы не родственники!» – и…

Допустим, открою я правду. Даже допустим, что на Маше этот факт скажется представляемым мне образом, особенно если рассказать еще одну правду, про Юру. К кому бросится за утешением оставшаяся без любовника барышня? Ближайшая кандидатура – я. Допустим, мы с ней отомстим подлому обманщику. А потом? У меня есть Люба, у Маши не останется ничего. Получится, что все мужики козлы, и я тоже. К тому же, Маша может отомстить и мне – например, рассказав окружающим о наших с ней отношениях. Люба, конечно же, не поверит, но осадочек останется.

Здравый смысл говорил, что я поступил верно. Некий внутренний голос не соглашался. Совесть молчала. Она молчала давно. Я ее не будил. Разбужу перед свадьбой, а то хлопот не оберешься.

*(Полный текст рассказа «Контактный зоопарк» есть в сети, в том числе в аудио-формате)

Глава 4

В последующие дни работник бритвы и крема решительно вытеснял из меня репетитора, времени на работу с учениками не хватало, пришлось сократить количество уроков. Зато рос доход. Раньше невозможно было представить, что деньги зарабатываются так быстро и, главное, приятно. Даша и Арина стали постоянными клиентками, кроме них появились черненькая Жанна и русая кудряшка Аглая. Жанна как две капли воды походила на Машу, но в варианте брюнетки: такая же стройная и фигуристая, такая же боевая и жизнерадостная, такая же улыбчивая и веселая. Аглая больше напоминала Александру из салона Любы-номер-два: задумчивая блондинка, томная, меланхоличная, она разговаривала тихо, а чаще просто молчала. Девушек радовало соотношение моих цены и качества, меня радовали сами девушки. Взаимовыгодное сотрудничество росло и ширилось. Кроме редких пропусков процедуры, о чем клиентки предупреждали меня заранее, они приходили по два раза в неделю, а Даша – три раза. Так же трижды в неделю я занимался Машей, но ее я, естественно, обслуживал бесплатно. Можно сказать, что на бартер за мои услуги она стала моим продюсером и администратором: рекламировала среди тех, кто нуждался в такого рода услуге, и договаривалась о размере оплаты. Расценки пусть не быстро, но росли, как и мои умения, а слух о божественно нежных руках несся, как говорится, впереди паровоза.

К Любе я не поехал ни в субботу, ни в воскресенье, ни в будни, ни на следующих выходных. По моему поведению и просто по виду она поймет, что произошло что-то ужасное или значительное, хотя это не так. Не ужасное, а приятное, и ни в какой степени не значительное. Для меня все, что случилось ранее, и то, что происходило ныне, ничего не значило в глобальном смысле. А Люба поймет иначе.

Вариант, чтобы прикрыться сказкой о свалившей меня болезни, я отмел сразу же. Люба всполошится и станет переживать. Лучший аргумент – сказать, что я взял новых учеников, много работы. Типа, мальчик вроде как стал взрослым, зарабатывает в поте лица, копит на свадьбу, приближает счастливое будущее. Конечно же, я приближал счастливое будущее всей душой, но Люба была далеко, а жить хотелось здесь и сейчас. Я позвонил ей и отговорился невероятным количеством работы, которую на себя взвалил в преддверии свадьбы. Люба посочувствовала мне и порадовалась за нас. Больше денег – меньше занимать.

К третьей неделе к числу постоянных клиенток прибавились темненькая Белла-среда-пятница, пышная девица моего возраста, сумевшая при лишнем полуцентнере веса сохранить грациозность, живость и спортивность, включая продемонстрированный мне в ванной «шпагат», а также посубботняя Оксанка, рыжее улыбчивое солнышко в конопушках – юное, грудастое и чрезвычайно пластичное, и повоскресная Милана – светленькая, высокая и тоже до безумия гибкая. Еще пять девушек приходили разово, пообещав и в будущем сообщать через Машу о желании привести себя в порядок моими руками, если наметится особое событие на личном или трудовом фронте.

Разовые работы Маша оценила дороже, а для остальных хотела ввести абонемент. Плану помешала нестабильность работы как женских организмов, так и заведений, где трудились мои клиентки. Мероприятия, где следовало показать себя во всем блеске, проходили не ежедневно, и количество намеченных на неделе процедур не всегда соответствовало предзаказу.

Я купался в удовольствии. В салоне красоты мастер обязан обслуживать любого, кто придет, невзирая на внешность, возраст и характер. У тех, у кого есть деньги платить профессионалу в специализированном элитном заведении, упомянутые внешность, возраст и характер, как правило, отличаются не в лучшую сторону. Мои же клиентки сами только-только начали пробиваться к деньгам и славе, все они работали танцовщицами или официантками (если Маша не обманывает) и, как на подбор, были молодыми и симпатичными.

Уроки стали мешать. Сначала я отказался от выездных, а через неделю и от виртуальных, сохранив связь только с семьей директорши гимназии, где планировал работать в будущем. Однажды мне едва не поплохело от мысли, что случилось бы, приди эта дамочка в салон «Сизиф», где я мог в поте лица и прочего трудиться под руководством Любы-номер-два. Конец карьере, конец репутации, «очаровательные» отзывы под моими объявлениями в сети, которые, наверняка, читает Люба…

Все хорошо, что хорошо кончается. Работа в индивидуальном порядке при связи через Машу – лучшее, что можно придумать. Никаких ниточек в мою сторону. А с девицами вроде моих клиенток Люба не пересечется, она и они обитают в параллельных вселенных.

Однажды, после очередной процедуры, Маша вернулась ко мне из спальни, задумчиво прикусывая губу:

– Алик, у меня к тебе просьба. Ты не можешь не понимать, как сложно носить белье на второй-третий день, когда ткань цепляется за растущие волосы. В первый день, вообще говоря, тоже не рекомендуется, чтобы не вызывать раздражений. Не возражаешь, если нижнюю часть я буду носить только в особые женские дни?

Я не возражал. Это привело к тому, что другие клиентки, глядя, как Маша расхаживает по квартире в одной футболке или в длинной и, зачастую, до полупрозрачности тонкой майке, тоже не стеснялись меня вне рабочего места. Из-за этого новых клиенток сразу интересовало, не «голубой» ли я, но первая же процедура расставляла все по местам. Мой организм реагировал на женскую красоту, клиенток это умиляло и забавляло. И никто не возражал. Бестактное выпирание моей мужественности даже помогало. Придя во второй раз, похожая на подростка Арина попросила обслужить в долг, у нее не оказалось с собой денег. У меня на языке вертелось «Согласен работать бесплатно, для меня это не труд, а удовольствие», вслух же я произнес:

– Хорошо, принесешь в следующий раз.

В следующий раз Арина пришла сразу после пышной Беллы. Мои руки и глаза еще помнили тыл предыдущей клиентки – обширный, пухло-правильный, такой, что если всколыхнуть, он будет долго дарить глазам наслаждение бесподобными, медленно угасающими колебаниями. Арина была полной противоположностью. Ровная и тонкая, она состояла, казалось, из одних локтей и коленок. Впрочем, не только, не только. За что и нравилась. На нынешнем этапе жизни мне нравились все, у кого есть «не только», каким бы ни было остальное.

Дело продвигалось быстро, а в мой любимый момент, когда клиентка разворачивается тылом и нагибается, Арина заговорила:

– По поводу оплаты. Скажу правду, а ты решай. У меня сложная ситуация. Деньги срочно понадобились на другое, а выглядеть идеально нужно и на работе, и на личном фронте. У меня появился богатый поклонник, и чтобы соответствовать, пришлось вложиться в дорогую одежду. Сейчас я вся в долгах, лишних денег нет и не предвидится, но мне нравится ходить к тебе, я не хочу терять эту возможность. Маша сказала, что у тебя нелады с твоей девушкой, поэтому ты глядишь на всех с такой плотоядностью. Давай поможем друг другу.

Я гляжу на всех с плотоядностью?! Маше за меня, как выясняется, даже извиняться пришлось и искать оправдания. Сюрприз, однако. Но это никому не мешало, а сейчас привело к неожиданному результату. Как утверждает народная мудрость, все к лучшему.

Выставленная мне угловато-крепенькая задняя выпуклость Арины казалась отмасштабированной от средневзятой в сторону уменьшения, что особенно бросалось в глаза после пышной Беллы. Мне, оставленному без сладкого еще на долгие месяцы, как я уже говорил, нравились любые. Сейчас передо мной открылся новый мир: компактный, узенький, какой-то ненастоящий, с соломинками уходящих вниз тонких ножек. Посередине его разделяла не трещина глубокого ущелья, а, скорее, обмелевшее русло реки с цветными ямками и плавными пологими берегами.

Арина ждала. Я судорожно сглотнул. Руки с новым чувством огладили предлагаемое.

Мы все сделали тихо, снаружи об этом никто не узнал.

Вскоре такая же ситуация сложилась с рыжей Оксанкой. Веснушчатое солнышко чуть не с плачем поведало мне о финансовых проблемах и поинтересовалось, не найдется ли каких-то вариантов. Варианты нашлись.

После тоненькой Арины и плотненькой мелкой Оксанки захотелось разнообразия, и к пышнотелой спортсменке Белле я сам вышел с предложением:

– У меня проблемы на личном фронте, и если у тебя возникнут затруднения с оплатой, иногда я согласен на бартер.

Высказанное деловым тоном сообщение было выслушано, обдумано и к следующему разу одобрено.

До сего дня, бывало, у меня возникали мысли о визите к Любе-номер-два, теперь я задвинул их подальше. Жизнь наладилась во всех областях. И никуда ходить не надо. Красота.

Соображение о том, что я соучастник обмана неких неизвестных мне парней, чьим «половинкам» предоставлялись услуги по бартеру, у меня даже не всплыло. Девушек с нормальными стабильными отношениями среди моих клиенток не было, все они – работницы ночных клубов, привыкшие к демонстрации себя и, как оказалось, в некоторых случаях не только к демонстрации, и те из них, у кого случилось в жизни что-то большое и серьезное, мгновенно выбывали из когорты. Оставшиеся ждали своего счастья, перебиваясь случайными знакомыми, от которых при такой работе отбоя не было. Другими словами, от нашего бартера никто не страдал, скорее наоборот.

Про Любу я, конечно же, не забывал. Из заработанных денег я купил ей золотое кольцо, осталось собраться с силами и съездить, чтобы подарить. И все же поездку я, как мог, оттягивал, предпочитая общаться в сети.

У меня появилось прозвище. Джава. Как все прозвища, оно возникло случайно и быстро ушло в народ. Ко мне приходили ради нежных рук, и сначала возникло сокращение НеРу. Оно не склонялось, плохо ложилось на язык, а в длинном виде, как «Нежные Руки», несло ненужный оттенок. Если некоего мужчину, ни разу вами не виденного, называют таким прозвищем, возникает мысль о его альтернативной ориентации или на ум приходит картинка чего-то воздушно-тщедушного и женственного, не от мира сего. Я был нормальным, выглядел нормально, а нежные руки оказались единственным талантом, за который передо мной раздевались красотки, разрешали себя трогать, а потом за это платили, деньгами и не только. В конце конов, кто-то выяснил, что был некогда известный политик с фамилией Неру, звали его Джавахарлал. Так я стал Джавахарлалом и, почти сразу же, просто Джавой. Так клиентки теперь называли меня между собой, так обращались ко мне, а имя Алик осталось для Маши. И еще Даша по-прежнему называла по имени на правах старой подруги – все же с ней мы познакомились раньше и, возможно, между нами даже что-то было, если вспомнить историю в ресторане.

Иногда «мастера Джаву» звали поработать на выезде. Я отказывался. Современные технологии позволяли оставить след о таком событии, а мне сюрпризы не нужны. В моем доме видеокамер нет, процесс моей работы никто не запечатлеет, чтобы однажды предъявить компромат будущей супруге. Всех денег не заработаешь, а береженого, как известно, Бог бережет. К тому же, я работал не ради денег, на первое место вышло удовольствие от жизни. Потом все это уйдет в прошлое, затушуется, испарится, за него станет стыдно… Но это потом.

Как я уже сказал, в пределах квартиры меня не стеснялись, началось это с Маши и вызвало цепную реакцию. Глядя на Машу, клиентки перестали заматываться в полотенца или накидывать на себя что-нибудь, и когда кто-то приезжал раньше, квартира напоминала нудистский пляж. Впрочем, это некорректное сравнение, на нудисткий пляж ходят в основном те, кто к ощущению свободы тела пришел с возрастом, а мой дом больше походил на дворец владельца «Плейбоя» в эпоху его процветания. Глядя, как по квартире курсируют голые подружки, Маша плюнула на остатки приличий и перестала надевать даже майку. Спала она, как и я, без одежды, так же выходила в туалет, на кухню и по любым делам, кроме выхода на улицу. Мой стиль одежды тоже сменился. Майка и спортивные штаны ушли в прошлое, я обзавелся длиннополым халатом с капюшоном, какие видел в кино у выходивших на ринг бойцов, под халатом постоянно прописались плавки, если намечалась работа, или обычные трусы.

Единственным временем, когда рай для моих глаз отменялся, были вечера вторников. Юра по-прежнему дурил голову Маше, она глядела на него влюбленными глазами, а у меня не хватало воли открыть правду. Любовнички со скандалом разбегутся или, вопреки логике, помирятся, а виноватым в любом случае останусь я. Не хочу.

Говорить Юре о способе моего заработка я запретил под угрозой оставить Машу без помощи. На время его визитов процедуры не назначались или проводились с единственной посвященной в наши дела – с Дашей, давней и единственной близкой подругой Маши. Чтобы у Юры не возникло лишних вопросов, Маша сообщила ему, что у меня с Дашей тайный роман. О том, что у «брата» Маши есть невеста, Юра знал, но в его сознании невеста и дополнительный роман друг другу не мешали. Он даже порадовался, что «братец» наконец-то перестал быть роботом. Все это я узнавал от Маши, а с Юрой мы больше не пересекались. Когда он был в квартире, я закрывался в спальне или, если на процедуру приходила Даша, в ванной. Пока Даша была со мной, нас никто не беспокоил.

Так было и сегодня. Маша вместе с пришедшим к ней Юрой уединились в ее спальне, я понял это по звукам за дверью ванной комнаты. Даша была у меня уже не менее получаса, наступил тот же любимый мной момент, когда клиентка отворачивается в коленно-локтевой позиции, предоставляя тыл моим глазам и рукам. Дашин тыл впечатлял. Чувствовалось, что склонное к полноте тело держат в ежовых рукавицах. Любимые мужчинами места оставались у Даши пышными, остальное утягивалось и истязалось фитнесом и диетами.

– Тебе не обидно, что в соседней комнате вовсю салютует жаркий праздник, а у тебя из-за твоей недотроги – вечный облом?

Знала бы Даша, как по-настоящему выглядит мой «вечный облом», на сегодняшний день включавший в себя Арину, Оксанку, Беллу… И это, повторюсь, на сегодняшний день, а жизнь продолжалась.

– А как дела на личном фронте у тебя? – ответно поинтересовался я.

Разговаривать о делах на личном фронте не с лицом человека, а с предметом дел личного фронта было восхитительно. Сами собой возникали мысли о вмешательстве в чужую войну.

Ответ прозвучал основательно и четко, как цитата:

– Увы, «на личном фронте без перемен».

– Перефразируешь Ремарка? Приятно поговорить с начитанным, кхм, человеком.

Место, куда я глядел, начитанностью не блистало, оно звало к иным развлечениям, но любовь к литературе у другой части тела, совмещенной в одном организме с ближайшей ко мне, заставило воспринять Дашу несколько серьезнее. Постоянного парня у нее нет, разовые не вдохновляют, хочется кого-то надежного и правильного – такого, как в книгах. А где их взять? Все давно заняты или живут где-то в параллельных мирах, где их не видно и не слышно. Я ответил бы, что надо сменить круг общения, и нужный парень найдется…

Такой ответ – не в мою пользу. Даша соскучилась по празднику, ее слова, не обидно ли мне за отсутствие праздника у меня – тонкий намек на толстые обстоятельства. Я рискнул:

– Даша, под столом была ты?

«Под каким столом?», «Ты о чем?» и тому подобное. Ничего из этого не прозвучало. Даша ушла от ответа.

– Глупый вопрос.

Я усмехнулся:

– Глупый ответ.

– Тогда отбрасываем ложную скромность и говорим начистоту. У тебя есть девушка, о которой ты постоянно твердишь и которую никто не видел, а нормальной живой девушки в твоей жизни нет. А у меня нет нормального парня, с которым можно было бы поговорить о чем-то кроме… Короче, хоть о чем-то поговорить. К сожалению, мы с тобой находимся в деловых отношениях, ты делаешь мне красиво, я оплачиваю, поэтому предложить бартер не могу – это покажется неэтичным, словно я предлагаю себя в обмен на деньги. – Даша на миг умолкла. – Что-то я заговорилась. Подвожу итог. Ты мне нравишься, я хочу твоей дружбы и не хочу терять твоей помощи. У тебя действительно самые нежные руки в мире.

Пусть и многословно, но главное прозвучало. Даша хочет перевести отношения в более тесные и не платить за работу «самых нежных рук в мире». Ответ на это у меня был, решение я принял давно, еще при писателе, за тонкой стенкой впечатывавшим Машу в кровать для пополнения ее «золотого фонда». Едва Даша показала, что заинтересовалась мной, я захотел получить ее в свою постель. Даже раньше. Как только она вошла в квартиру с мужиком, который ей не пара.

Я тоже не пара. Мне не нужны отношения. Но мне нужна Даша – в физическом плане. Нужна вся выставленная передо мной роскошная красота, нужны каждая выпуклость и каждая впадинка, каждое вширь и вглубь. Даша нужна мне не как Даша, а как женщина – то есть, как все остальные. Но ведь нужна.

Я ответил делом. Бритва и флакончики отправились на полочку, нежные руки стали очень нежными, чрезвычайно нежными, нежными насколько только возможно, затем еще более нежными, а затем – грубыми.

Даша шумно задышала и потянулась к сумочке на стиральной машинке:

– У меня там…

– Не беспокойся, у меня есть.

Жестом фокусника я достал защиту из кармана халата. Халат лежал поверх всех вещей карманом вверх, открытой частью в мою сторону. Я был необыкновенно предусмотрителен.

Очередная мечта сбылась. В особо яркий момент Даша не сдержала эмоций, звуки привлекли внимание вышедшей на кухню Маши. Как и я в свое время, застукав их с Юрой, Маша постучала и почти сразу открыла дверь.

– Ой, пардон, я думала, что ослышалась. Не буду мешать.

Сегодня у Даши рабочий день, и когда я провожал ее в прихожую, удостоился объятия и поцелуя. Денег Даша, естественно, не оставила, зато оставила номер телефона. Мы ни о чем не договаривались, а новые отношения ограничились возможностью позвать, если захочется. И в любом случае через два дня она придет за очередной порцией нежности моих рук.

Юра с Машей все еще миловались в запертой спальне, сегодня Маша стонала особенно ожесточенно, словно из нее душу вытрясали. Финальным аккордом стал оглушающий вопль блаженства, слышный, наверное, и в соседней пятиэтажке.

Я усмехнулся. Актриса. Похоже, мои шашни с Дашей ее задели. Неужели ревнует? Тогда мы квиты. Не имея на Машу никаких прав, я тоже ревновал ее ко всем, с кем заставал и на кого думал. Получается, совместное проживание наложило отпечаток на обоих, каждый считал соседа своей собственностью. Гм. Любопытное наблюдение. Осталось понять, куда оно нас заведет.

Я ушел к себе. Маша проводила Юру и на обратном пути постучала ко мне.

– Алик, только один вопрос. А как же Люба?

– Она сама виновата.

Глава 5

Жизнь текла своим чередом. Желания пойти к Любе-номер-два не возникало, я даже не вспоминал ее. Как взрослый человек, она все поймет правильно. Она стала на меня давить, и я исчез из ее жизни. Мужики – как тюбики зубной пасты, надави – обратно не затолкнешь. В моей жизни осталась только Люба, просто Люба, Люба-номер-один. Любимая и единственная.

«Фантазер»

«Ты далеко, но разве расстояния – проблема для разговора двух любящих душ? Наше вынужденное расставание – ненадолго. Поболтаем, родная, о том, о сем. Потом пофантазируем друг о друге. Потом встретимся. И…

До «и…» нужно дожить, пока только поговорим.

Бытие, Гл 29: 20. "И служил Яков за Рахиль семь лет, и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее". Так и у меня. Время летит, до счастья осталось немного. А тело горит постоянным желанием. Дело в том, что я воспринимаю тебя сразу в двух ипостасях, перенося видение тебя-безумствующей в моих фантазиях на тебя-реальную. Ты ангел, чистый ангел с белыми крылышками, каждый день, ежечасно и ежеминутно – кроме запредельных мгновений, которые мы в моих фантазиях проводим в постели. Постелью может служить и стол, и пляж, и стесняющий движения (но не мое воображение) салон автомобиля. Тогда ты демон. Ты – черный плащ судьбы, и я сдираю его вместе с нижним бельем, оставляя тебе только то, чем наградила мать-природа и чему не нужно ничего более – ты самодостаточна. Ты прекрасна. Ты божественна.

Ты – волшебна. Ты одновременно фея и Золушка, так как можешь подарить и себя, и чудеса, и целый мир в придачу. Обожаю мечты, где из одежды на тебе только я, ни один кутюрье не предложит ничего лучше. И обожаю, когда на мне только ты – достигается тот уровень свободы, выше и ниже которого мне не хочется ни прыгать, ни падать. Я плаваю в нем, как кит в океане, иногда высовываясь наружу для глотка воздуха или необходимости заработать на жизнь.

Я обожаю тебя. Такую, какая есть, и такую, какой бываешь в моих фантазиях. Я не могу без тебя – как человек и как мужчина. Мне плохо без тебя, я разучился жить без тебя, моей неотъемлемой части. Моей лучшей половинки. Мне грустно и одиноко, мне не хватает тебя, как собственных ног, и без тебя я не двинусь никуда – поскольку не на чем. Ты одновременно мой движитель и мой пассажир, мое средство транспорта в будущее и цель путешествия. Иногда я придумываю тебя такой, какой ты ни при каких условиях не станешь, такая ты только здесь, в моих фантазиях. Я наслаждаюсь такой тобой, поскольку знаю, что скоро ты придешь – настоящая, цветущая, родная, чистая – и фантазии станут не нужны.

Иногда приснится неприятная вещь, но открою глаза, вспомню о тебе, и все как рукой снимает. Достаточно видеть тебя рядом или просто чувствовать, что ты есть. Но когда тебя рядом нет, наступает сон разума. Тогда-то и вылезают из трясин подсознания мои неприличные мохнатые фантазии. А с тобой мне не нужно ничего. У меня есть все, что мне нужно от жизни и для жизни – моя ты».

В один из свободных дней я набрался храбрости и съездил к Любе. Разница между ее обществом и сворой окружавших меня девиц была разительной. Как выловленную рыбу, меня словно бы бросили обратно в воду, я восторгался привычными мелочами и радовался прогулкам, глубокомысленным разговорам и теплому соседству на диване, в молчании держа друг друга за руку. Я подарил Любе кольцо – мой первый серьезный подарок. Главным было, что он куплен на деньги, заработанные собственным трудом. Я хотел показать, что не зря ошиваюсь в другом городе, за тридевять земель от своей любви. Люба сразу надела кольцо и больше не снимала. При всей ее нелюбви к подаркам. Золотое украшение – вещь, в сущности, бесполезная, но кольцо, подаренное любимым – нечто большее, чем красивая безделушка. Это символ.

Потом мы съездили в городской ЗАГС и подали заявление. Торжественное бракосочетание назначили на двадцатое июня, родственники обещали все подготовить к этому сроку. Нам оставалось только ждать.

Проведя день счастливо и спокойно, вечером я вернулся в «веселую» квартиру. Меня ждали. Жизнь опять закипела паровозным котлом, поршни пришли в движение, паровоз понесся вперед, иногда оглашая окрестности могучим гудком.

С клиентками я вел себя все более свободно, нежные руки раздавали нежность все более страстно, клиентки откликались на это все более активно. Черненькая Жанна, брюнетистый клон нашей Маши, столь же боевая, жизнерадостная, улыбчивая и фигуристая, естественно, тоже привлекала меня. Я предпринял меры, и в ближайшие же дни она пала жертвой моих чар. То есть, рук. С каждым разом уровень моей нежности повышался, и однажды Жанна не выдержала. Все случилось в тишине, без единого слова. А позже на тумбочке меня ждала плата с неплохо добавленными «чаевыми». Сюрприз, однако. Приятный. Стало обидно за процедуры по бартеру. Можно, оказывается, и вот так. Жанна стала моей самой любимой клиенткой.

К меланхоличной Аглае я тоже подкатывал с чувственным намеком, ответ последовал предельно расчетливый: бартер не получится, стоимость услуг неравна. Возможно, следовало пересчитать соотношение по сегодняшнему курсу, и мы достигли бы соглашения. Я пожал плечами и сделал вид, что разговора не было. А чтобы понять, о чем шла речь, пришлось залезть в сеть, перерыть горы лишней для меня и откровенно противной информации, чтобы узнать расценки в нашем городе. Да, стоимость услуг древнейшей профессии и моих услуг разнилась солидно, но первые из них Аглая взяла по максимуму, из расценок элитных заведений. Отсюда возникает следующий вопрос: откуда ей известны расценки?

Даже думать не хочется. Плевать на Аглаю, мне хватало остального. Арина, Оксанка, Белла, чудесная Жанна и – с намеком на что-то более тесное – Даша. Ночами я спал как убитый, утром долго не мог встать, а на завтраках-обедах-ужинах Маша удивлялась моему аппетиту.

– Ты уверен, что Даша – то, что тебе нужно? – спросила Маша однажды.

Она знала только про Дашу, остальное удавалось держать в тайне.

– Даша – не то, что мне нужно, но она дает мне то, что нужно, – честно ответил я.

– Не позволяй ей сесть тебе на шею.

– Спасибо за предупреждение.

Приятно, что Маша обо мне заботится.

Предупреждение было излишним, я не разрешал Даше даже остаться на ночь. Она мне никто. А летом, после свадьбы, исчезнет даже из воспоминаний.

Утром очередной пятницы Маша сидела на кухне и никуда не собиралась.

– Сегодня не пойдешь в свое тайное место? – поинтересовался я.

– Там что-то не срослось, и в этот раз барщина придет ко мне.

– Кто? – переспросил я.

– «Что».

– В каком смысле «барщина»?

– В прямом. В школе учился? Впрочем, ты историк, должен знать.

– Потому и спрашиваю, что не вижу смысла.

– А он есть.

Последняя фраза вылетела с раздражением. Продолжать разговор я не стал.

«Барщина» – отработка у хозяина. Это если не вложить в слово другое наполнение. Снова нахлынули неприятные подозрения. Кажется, о Маше я знаю не мало, а практически ничего. Вопросы к ней на щекотливые темы у меня копились, но каждый ждал определенных обстоятельств. Сказать что-то не к месту – значит, похоронить надежду на ответ и, если тема неприятна или временно запретна, даже испортить отношения.

На следующий день с самого утра Маша куда-то собралась или кого-то ждала. Она ходила по дому в обтягивающем оранжевом топике и клетчатой юбке.

Из-под юбки торчал лисий хвост.

Меня бросило в жар. Тяжко знать способ крепления, одновременно он сообщал об отсутствии нижнего белья под юбкой. Со стопроцентной уверенностью можно заявить, что сегодня Маше предстояли захватывающие приключения.

Язык не повернулся спросить, к чему она подготовилась.

Разговор начала Маша.

– Алик, ты никуда не собираешься?

– Через час у меня он-лайн урок с учеником.

Это был единственный ученик, который у меня остался. Сын директрисы гимназии. Чуть заторможенный туповатый мальчик, в работе с которым требовалось невероятное терпение.

Маша потерла пальцем поджатые губы.

– А в другом месте позаниматься с ним не можешь?

– К тебе должны прийти? Мне нужно быть дома, «других мест» в этом городе у меня нет.

– Ладно, придумаем что-нибудь.

Однако, Маша никуда не ушла. Ее гость явился до того, как у меня начался урок. Пока я готовился, дверь моей спальни оставалась открытой. У Маши на телефоне прозвучал вызов, вместо ответа она сразу прошла в прихожую. Когда входная дверь отворилась, у меня отвисла челюсть. Не узнать было невозможно, второго такого «шкафа с антресолями» в городе не найти. Это он однажды принес пьяную Машу. С двухметровой высоты на меня равнодушно и цепко, как на таракана, глядел громила в шикарном костюме. Взгляд сообщил, что меня могут не заметить или раздавить, выбор зависит от моего поведения. В руке громилы был серый титановый чемоданчик.

– Валера, это Алик, мой брат. – Маша указала в темноту моей комнаты, где я сидел с ноутбуком поверх кровати.

Факт, что Маша встречала посторонних с ярким хвостом между ног, ее не смущал. Как бы шкафообразный Валера не решил, что хвост она вставила для меня – «таракана», подглядывавшего, словно из засады.

– Не брат, а племянник, – поправил Валера. – Алик, выключи ноутбук и телефон.

– У меня скоро он-лайн урок, техника мне понадобится.

– Включишь, когда понадобится.

Тон был таким, что руки у меня без участия мозга выполнили команду.

Валера удостоверился, что техника отключена, и моя личность перестала его интересовать. Он открыл чемоданчик, что-то проверил с помощью небольшого приборчика и удовлетворено кивнул.

– Чисто. Алик, закрой свою дверь.

Я закрылся. В квартиру кто-то вошел, Маша проводила «кого-то» к себе, и в мою комнату снова пожаловал здоровяк Валера:

– Здесь слышимость излишняя, тебе лучше пройти на кухню или посидеть внизу в машине. Компьютер можешь взять с собой.

– На кухню.

Урок я проводил на фоне кухонных штор под чужим пристальным взглядом. Через некоторое время у Валеры звякнуло пришедшее на телефон сообщение, он закрыл меня на кухне и попросил не выходить пару минут. Через минуту входная дверь хлопнула, и все затихло. В окно я увидел отъехавший от подъезда черный седан представительского класса. Простые люди в таких машинах не ездят, даже у небедного Юры машина дешевле. Любопытство лезло из меня как пена из вскрытой газировки, а Маша из своей комнаты не выходила. Стучаться к ней с вопросами я посчитал ниже своего достоинства. Подожду.

Маша вышла в ванную через час, без хвоста и, как стало принятым у нас в последнее время, вообще без всего, если из упомянутого «всего» в данный момент ничего не требовалось. Я поджидал на кухне, похлебывая остывший чай.

– Не представляешь, как я заинтригован. Кто это был?

– Мой работодатель, один из совладельцев клуба.

– И как объяснить ваше «рандеву»?

Вопрос прозвучал ревниво, но Маша не заметила, ее мысли витали далеко, а общий вид молил о покое.

– У нас с ним договор, – устало сказала она. – Подожди минуту, я сейчас приду. Если не трудно, сделай чай и бутерброды.

Вскоре разговор продолжился на кухне.

– Расскажу правду, потому что устала врать. Вру всем: родителям, Юре, себе… Если посмотреть на происходящее со стороны, будет выглядеть, что я поступаю отвратительно. Все очень сложно, но, к сожалению, так сложились обстоятельства. Константин Георгиевич молод, что редкость для большого босса, и хорош собой, но он женат, а жена ревнует его к каждому столбу. Любая измена грозит разводом и потерей репутации. Разводиться он не хочет, в браке его все устраивает, только прежних развлечений не хватает. Помнишь, я рассказывала об истории с моими некрасивыми снимками?

– История, из которой выпутывали брат и его приятель?

Маша отхлебнула чай и кивнула.

– Часть снимков попала к Константину Георгиевичу. Когда я пришла устраиваться на работу, он, так сказать, открыл все карты: заявил, что знает о моем прошлом и может испортить настоящее, но делать этого не будет. Если я дам слово один раз в неделю приходить к нему, он уничтожит оставшиеся снимки немедленно, положившись на слово.

Она согласилась?! Насколько же мы с Машей разные. И как же я рад, что моя Люба – другая.

Маша вздохнула.

– В клубе очень строгие правила, все держится на слове и репутации. Константин Георгиевич на моих глазах стер файл со снимками, и я со своей стороны тоже держу слово.

– Он мог соврать!

– Мог. А зачем? Говорю же, слово у нас выше любого документа.

– И до каких пор тебе отрабатывать эту «барщину»? До скончания века?

– Наш договор действует до моего увольнения или официальной свадьбы. Давая слово, я надеялась, что Юра устроит это быстро, и «барщина» закончится, едва начавшись. Не получилось. Поэтому я держу слово. – Маша впервые с начала разговора подняла на меня глаза. Вместо чувства вины и раскаяния я заметил в них странный блеск. – Можешь не верить, но большей частью мне это нравится. Константин Георгиевич такой придумщик… С ним никогда не бывает скучно. Каждая встреча в его офисе напоминает квест: необходимо пройти многочисленные уровни охраны, скрыться от слежки, не попасть в зону действия видеокамер, найти убедительный повод оказаться в нужном месте в нужное время… А жена Константина Георгиевича в это время сидит в соседнем кабинете. – Маша хихикнула.