Максим Ефимкин

Истины нет. Том 2

Часть 2.

1.

Илур, постоянно подгоняемый мерной поступью Аватара, шел к изумрудному столбику, который из смутного марева постепенно превращался в удивительно красивый, переливающийся столб лучезарного света. Он разгонял серую, мрачную тоску этого места, окрашивая ее в свой цвет жизни и теряясь в вышине, среди переплетений нитей, местами толстых и грубых, словно смоляные корабельные канаты, а местами хрупких и тонко звенящих, как струны на лютне. Иногда на пути встречались жуткие, удивительные, невообразимые создания: каменные, огненные, парящие в небе, огромные, крохотные, одноглазые, многоногие, со змеями вместо рук, с зубастыми пастями вместо голов. С некоторыми Энглуд обменивался приветственным жестом, иные скалились и угрожающе переливались всеми цветами радуги. Отдельные облизывались при виде викария, но тут же отступали, понурив то, что могло быть головой, при виде ступающего в паре шагов Аватара. У вешки еще больше подобных существ являлось взору Илура. Только в ее свете даже самое жуткое и мерзкое творение невесть каких богов становилось Небесным чудом. И даже неприкаянные, которых он уже научился отличать от идущих Тропой, преображались и уже не выглядели потерянными слепцами. Мягкий свет словно обрамлял их фигуры таинственной аурой, делая больше похожими не на бездушных големов, а на сказочных существ.

Но чем ближе Илур подходил к вешке, тем больше его сердце наполнялось ощущением безысходности и тоски. Как у женщины, потерявшей мужа и отца ее детей, которая не в состоянии прокормить их и вынуждена продаваться за кусок коровьего легкого или свиного сердца плешивому старому священнику, ощущая запах дешевого вина, лука и гнилых зубов, вздрагивая от похабных прикосновений грязных крючковатых пальцев.

«Все кончено, – думал он. – Все совершенно точно кончено. Как только я стану не нужен… Все решено. Игания или Мертвое Королевство. И все, что происходит, всего лишь отсрочка. Я как безнадежно больной или приговоренный к смерти. А этот поход всего лишь своеобразная уродливая разновидность последней трапезы, не более чем отсрочка, оттягивание неминуемого».

Он украдкой оглянулся. Аватар неумолимо шел вперед, и каждый шаг приближал Илура к концу его пути во всех смыслах. От этого внутри становилось все тоскливее, хотелось сесть и разрыдаться, просить о прощении, умолять, услышать какие-то добрые теплые слова поддержки и надежды. Надежды на благоприятный исход. Но вместо этого из пустоты вдруг на мгновение проступали костлявые контуры загонщиков, будто кто-то приподнимал пыльную тяжелую занавеску, и страх перед кривыми зубами и чудовищной неминуемой расправой разгонял подобные мысли.

– Вешка близко? – глубокий голос Аватара выдернул викария из раздумий, как уда на тунца выдергивает пескаря, и бывший охотник на ведьм вдруг понял, что Аватар не видит ее. А раз не видит он, не видит никто из тех, кто попадается им по пути. – Ты связан проклятием с ним, потому ты зреешь. Или ты, или другой ходящий.

– Я связан проклятием? – Илура перекосило.

– Да. Это можно назвать только так на понятном тебе языке. Он проклял тебя и предал твою душу Радастану.

– Но я ведь…

– Совершенно точно заслужил его гнев. Я уверен, – и, опередив следующий вопрос, добавил: – Но даже если бы это было не так, я не смог бы полностью снять его.

– И потому вы ищете его? Чтобы наказать?

Аватар искренне расхохотался, но тут же вновь сделался спокоен.

– Хотя это не твоего ума дело, но нет. На нем другая провинность, а то, что он сотворил с тобой… Я бы сотворил то же самое, повстречай я такого червя в миру.

Илур словно потух. Плечи опустились, и он сутуло побрел дальше, все ближе к первой вешке.

– Как дойдешь, скажи, – произнес Аватар без малейшей эмоции в голосе. – Мы отстаем от него, это бесспорно, но едва ли он будет убирать их за собой. Тратить время и силу он не станет, тем более они сами исчезнут вскоре.

Викарий едва заметно кивнул, но, дойдя до вешки, оказался настолько заворожен чудными переливами и порхающими близ толстого, в два обхвата ствола маленькими светлячками, словно вылетевшими из сказочных сновидений, что, поколебавшись самую малость, осторожно коснулся ее пальцами. В тот же самый миг его рука оказалась оплетенной гибкими тонкими жгутами. Они потянули Илура, причиняя накатывающую волнами тупую, давящую боль. Викарий вдруг с ужасом увидел, как столб покрывается мельчайшими заусенцами с кривыми крючками, и не успел даже вскрикнуть, как сильным рывком руку, по самое плечо, затянуло внутрь. Боль пропала, и лишь легкое покалывание да приятная нега разлились внутри него. Илур жалобно пискнул, словно мышонок, которому отдавили хвост.

– Глупец! – выпалил Аватар, одним прыжком оказавшись рядом с викарием. – Сказал же!

Прикосновение Аватара подействовало, как ведро студеной воды, вылитое на мирно спящего, моментально выдергивая его из сладостной дремы, повергая в смятение, а затем заставляя вскочить, роняя последние капли сна.

Илур широко открытыми глазами смотрел, как в глубине столба его рука плавилась и исчезала прямо на глазах, поедаемая сотней невидимых глоток, как дорогая восковая свеча от чадящего фитиля, как кусок коровьего масла на раскаленной сковороде. Но боли не было, лишь легкое покалывание. Это было настолько ужасно, что Илур, крича от ужаса, попытался освободиться, но рука не слушалась, и латная рукавица Аватара все крепче сжимала его плечо, казалось, лишая даже малейшей надежды на освобождение.

– А-а-а-а! – Илур зашелся в крике ужаса. – Господин, моя рука-а-а-а!

Но Энглуд не отвечал. Илур повернул к нему искаженное страхом лицо и заверещал пуще прежнего: Аватар, склонив голову и прикрыв глаза, явно впал в некое состояние транса. Через прикрытые веки сочился медовый свет, а лицо застыло, словно искусная бронзовая маска, какими укрывали лица умерших королей в южных странах – фараонов.

– О-а-о-а-а, – верещал Илур, наблюдая, как рука постепенно исчезает в недрах столба, как растворяется, перевариваемая им, словно кролик в брюхе анаконды. – Господи-и-и-н! Во имя Неба-а-а-а….

Энглуд медленно открыл глаза и легко, как пушинку, отшвырнул Илура в сторону. Тот, покатившись, уперся в костлявые лапы загонщика, выступившего из ниоткуда. Викарий ошеломленно посмотрел на свою левую руку, вернее, на то, что от нее осталось: жалкий обрубок, оканчивающийся гниющей культей чуть повыше локтя. Воспоминание о том, что даже жуткие пытки на Тропе в Радастан не оставили и царапины, да нависшая над ним зубастая пасть заставили его заорать еще громче, хотя казалось, что это уже невозможно.

– Сгинь! – рявкнул Энглуд.

Загонщик послушно отступил в туман, гадко осклабившись.

– Господин, Небо, Живущие Выше… – Илур полз к ногам Аватара, не в силах подняться. Он по привычке пытался действовать обеими руками, и оттого его движения напоминали червя, покалеченного лопатой крестьянина.

– Дурак, – Энглуд презрительно наморщил нос. – Скормить бы тебя вешке – больше пользы было бы.

– Господин, – Илур уже шептал, испуганный пуще прежнего, – вы же не бросите меня этим тварям?

– Вставай, иди вперед, пока вешки еще стоят.

Илур, подгоняемый голодным насмешливым ворчанием незримых загонщиков за спиной, поспешил вперед Аватара. Пройдя несколько десятков шагов, викарий понял, что больше не слышит тихого хохота псов Радастана, а вместо этого ощутил, как его спина холодеет и одновременно поджаривается от чьего-то взгляда. Он не выдержал и осторожно обернулся. Около пройденной вешки клубился пурпурно-черный туман, в котором смутно просматривалась человеческая фигура, только гораздо выше обычного. И хоть облако не имело головы, викарий мог поклясться, что ее взгляд направлен в их сторону. Илур сбился с шага, споткнулся и застыл. Энглуд остановился и, проследив за обрубком руки, тычущей в направлении первой вешки, вдруг напрягся и шумно выдохнул. В тот же миг туман был сметен, открыв взгляду высокого мужчину в слепяще-белой мантии с кроваво-красной подкладкой. Его руки с длинными тонкими пальцами, украшенными перстнями с драгоценными камнями, терялись в широких треугольных рукавах. Необычайно бледное лицо, обрамленное долгими прямыми волосами, свободно ниспадающими на плечи, с тонкими губами и ровным узким носом могло бы быть неестественно красивым, если бы не полное отсутствие глаз, вместо которых был лишь ряд черных точек, из которых свисали и легко трепетали бурые сяжки. Тем не менее незнакомец уверенно смотрел на Энглуда.

– Здравствуй, Перерожденный, – голос тихий, спокойный, ласковый, но заставляющий холодеть кровь, донесся, несмотря на расстояние.

Энглуд молчал, лишь лицо его все больше темнело, словно дикий ветер нагнал хмарь отвращения и ярости, а руки все крепче сжимали рукоять меча, но незнакомец, видимо, не ждал ответа, так как тут же добавил:

– Что же ты отобрал законную добычу у моих котят? Негоже так поступать.

– Яви настоящий облик, – громыхнул Аватар, – чтобы я мог сокрушить тебя во имя Него!

– Ну, это еще вопрос.

При этих словах незнакомец коснулся рукой вешки, и Илур ахнул, затрясся и осел, обхватив рукой кованый сапог Аватара: вешка заколыхалась, как паутина под весом паука, и вдруг рассыпалась градом искорок. Исчезла, растворившись в пустоте.

– Как видишь, я тоже обладаю некоторыми возможностями. Даже смею утверждать, что они несколько, – тут он саркастически дернул краешком губы, – превосходят твои. Но так и быть, выполняй свой долг, Перерожденный.

– Зачем явился тогда? – сквозь зубы процедил Аватар. – Проклятый останется со мной, и его ты не получишь.

– О нет. Оставь его себе.

– Тогда зачем?

– Поглазеть, – незнакомец снова ухмыльнулся.

Ноздри Аватара раздувались от гневного, яростного дыхания.

– Уж поглазел! – рявкнул Энглуд. – Доволен?

– Ты прости, светоносец, я убрал все вешки.

Илур непроизвольно глянул за спину: изумрудного сияния больше не было. Незнакомец не соврал.

– Всякому путнику из Великого Кольца на пути в Нейтрали надлежит другому оказать помощь, коли потребно. Стих пятый, третья песнь. Ходящий помогает мне, я помогаю ему. Это цикл жизни.

Незнакомец вдруг неожиданно посмотрел на Илура и встретился с ним взглядом. Викарий вздрогнул и закричал от ужаса: он увидел не ряженного в белые одежды мужчину, а косматый густой туман, будто вся нежить встала облаком, закружилась и завертелась. Показалось чудовищное лицо из змей, и холодный страх наполнил каждую его клеточку. Страх, тянущийся из самого детства: с момента, когда висящий на крючке плащ кажется безголовым мертвенем, а каждая тень похожа на кикимору или многоножку.

И все в мгновение исчезло.

– К-кто это был? – пролепетал Илур, пытаясь подняться, но ноги все еще не слушались. – И он видел вешку, и смог убрать ее. Это и есть один из ходящих? Он сказал, что помогает ему.

– Нет. Вставай, – прошептал Аватар в глубокой задумчивости. – Но он тоже видит. Вставай, идем. Ты еще нужен, проклятый. Теперь ты нужен как никогда.

2.

В это свежее утро, наполненное большими каплями росы и ленивым солнцем, ворота Святого Бенета уже были перегорожены цепями, несмотря на обычаи. И за ними на виду, хоть и в тени, стоял ряд городского охранения из тридцати гвардейцев. «Красные мундиры» – сплошь дворяне первого клина, правда, не самого высшего сословия, но зато самого преданного почившей королеве. Начальник городской стражи был человеком бывалым и следовал мудрой мысли: любое скопление людей может вызвать волнения и беспорядки, а потому заранее предупредил их, значительно и, главное, демонстративно усилив охрану.

И действительно, возле ворот уже собралась порядочная толпа: со всех дорог и тропок на южный тракт прибывали все новые люди: торговцы, пилигримы, монахи, пешком, в повозках, верхом – все толкались и недовольно вопрошали, когда откроют въезд в город. Среди общего недовольного гула время от времени раздавались агрессивные высокие возгласы. Однако к цепи никто приближаться не осмеливался.

Небольшие группы людей, съехав с тракта, маленькими островками стояли вдоль дороги, переговариваясь, иногда вытягивая головы, пытаясь разглядеть, что же творится за воротами. Но один путник, завернувшись в плащ, цепким взглядом осматривал не то, что делается в Гилладе, а толпу, то и дело поедая взглядом горизонт с черными точками прибывающего народа. Рядом с ним оживленно беседовала пара, очевидно, местных буржуа, похожих друг на друга и манерой держаться, и внешне: оба лысеющие, в дорогих, неуместных на такой жаре одеждах, и оттого тяжело дышащие и краснеющие.

– Еще раз говорю, что это точно из-за будущей коронации, уважаемый Джермэйн, – говорил один, немного гнусавя. – Говорят, должен прибыть и Марк Ирпийский, да еще граф Этруско не приехал. Только непонятно, чего держат-то народ. Слышишь, люди говорят, что и на других десяти воротах тоже пропуска не дают.

– Боятся чего-то, – кратко отозвался тот, кого назвали Джермэйном. – Тебе, куманек, не кажется, что затевается какая-то заваруха?

– Отчего бы это? – куманек тяжело выдохнул и расстегнул камзол еще на две пуговицы, позволяя кружевной рубашке неряшливо вылезти наружу. – Спроси кого угодно – герцог Ирпийский королем и станет. Чего народ терзать?

– Много ты понимаешь, любезный Клетус. На корону-то он давно метит, только право наследования никто не отменял. И не отменит.

Джермэйн ступил на пригорок, пытаясь через головы толпы заглянуть за ворота.

– Право наследования, – хмыкнул Клетус, – много ты видел у королевы, почти Небо прах ее, наследников?

– Бастардов до коронации редко увидишь.

– Как и королеву, что сможет укрыть тяжесть, да и дитя произвести незаметно, – Клетус тоже попытался заглянуть поверх голов, но, даже встав на цыпочки, ничего не разглядел. – Откуда взяться им?

– Глупости не болтай. Король, почивший давно, мог еще в то время наплодить ублюдков, и сидели они чинно-мирно где-то на выселках или в монастыре, укрытые от всех глаз. Только вот уверен, что этот проходимец Этруско что-то задумал. Слыхивал я, что видели, как к нему сам Ворон наведывался. Уж не знаю, правда или вымысел. Но коли так, то зачем?

– Вранье, – уверенно изрек Клетус

– Может, и вранье, а вдруг и нет?

– Вдруг лишь кошки рождаются.

– Всяко может быть, так что я думаю, что бастард уж точно будет предъявлен. Чего ради весь переполох городить с цепями? – Клетус пожал плечами, но Джермэйн не дал ему ответить и продолжил: – А я вот думаю, что цепи – чтобы не допустить рыцарей Марка Ирпийского в город. Слыхивал я, что он прибудет с десятком копий. А это, на минуточку, в каждом копье: оруженосец, кутилье, пяток лучников и квартет копейщиков. Чай двенадцать солдат. Вот и считай, что это больше сотни воинов. Клин почти. И это если там нет баннерета, а он, скорее всего, будет. А тот и сам может иметь вассалов рыцарского звания и не десяток мечей, а три. Спрашивается – зачем?

– Опять-таки, слыхивал, а кто видел-то?

– Зачем? – не обратив внимания на вопрос, продолжил говорить Джермэйн. – А я скажу: Марк не дурень, и совершенно точно умнее этого щеголя, и куда как больше подходит для правления, чем, пусть покоится дух ее, Эна Мно. Он ведает не менее нашего, и ежели он прознал про бастарда, то запросто может начать заваруху, а народ-то в большем его и поддержит. Вот тебе и зачем… А вы что, уважаемый, скажете?

Буржуа неожиданно обернулся к молчаливому незнакомцу, как бы приглашая его к беседе.

– Думаю, что ничего не будет, – голос незнакомца был хрипловатым, но уверенным.

И то, как он быстро ответил, говорило лишь, что, несмотря на видимое равнодушие к разговору, ни одного слова он не пропустил.

– Не будет ни бастарда, ни волнений.

– А чего ради все перекрыли?

– Вы же и отвечали на данный вопрос, милейший Джермэйн.

– Мы знакомы?

– Помилуйте, ваш собеседник называл вас по имени, добавляя при том «уважаемый», – спокойно ответил незнакомец.

Клетус скривился, словно устыдился недогадливости своего друга.

– А перекрыли, потому что боятся, будто Марк Ирпийский явится с вооруженным отрядом и затеет переворот. Только зря. Этого не будет.

– Что же так? Неужели ему вот так просто отдадут корону? – Джермэйн скривился и подмигнул другу, мол, смотри, какой самоуверенный прыщ.

– Просто так не отдадут. Права наследования никто не отменял, как вы изволили говорить, – цепкий взгляд задержался на появившемся из-за горизонта скоплении черных точек. – Но решат, что выбора другого нет.

– Что, вот так просто? – усмехнулся Клетус.

– Более-менее, – коротко ответил незнакомец.

– А что это там вы разглядываете? – Джермэйн проследил за взглядом собеседника. – Ох, смотри, Клетус, никак граф прибывает.

Черные точки постепенно обретали очертания небольшой конной процессии: пара крепких суровых всадников, которые бесцеремонно раздвигали толпу конями, не стесняясь пускать в ход нагайки. За ними на изящном жеребце сам граф в дорогом, украшенном самоцветами костюме. Следом еще пара всадников. А за ними крытая повозка с графскими львами и башенками на дверках, запряженная четверкой тяжеловозов. На повозке рядом с кучером сидел сурового вида солдат с тяжелым арбалетом на коленях, а на крыше спиной вперед – еще один. Все оконца повозки были наглухо завешены плотными вишневыми шторами. А замыкала процессию еще одна пара конников. Граф, улыбаясь, приветствовал толпу, кивал под одобрительные возгласы и наигранно злился на охрану, которая грубо, но надежно управлялась с толчеей. В этот самый момент раскрылась дверца сбоку от ворот и из нее высыпало два десятка копейщиков. Растолкав зевак древками копий, они встали по обе стороны дороги, с каждой по десять, и, соорудив живую изгородь, замерли. Цепь гулко брякнула о дорожные камни, открывая проезд.

– Экий франт, – прошептал Клетус. – Не высокородец, а жиголо, хорошо хоть не потащил всех своих фрейлин и фаворитов.

– То, что мот, это точно, – поддержал товарища Джермэйн и вдруг испуганно глянул на незнакомца, не подслушивает ли, но тот словно ничего не замечал, кроме приближающейся кареты.

Взгляд, острый и пронзительный, сверлил карету, казалось, насквозь, и под сведенными бровями, между которых бороздками проявились морщины, появлялась легкая дымчатая тень. Впрочем, это продолжалось не более нескольких ударов сердца, после чего незнакомец язвительно улыбнулся и, показав белые зубы, словно оскалившись, произнес:

– Ничего не будет, уж теперь-то точно.

– Что вы сказали, любезный? – Джермэйн обернулся.

– Я говорю, что ничего не будет, – уже без гримасы, спокойно и уверенно произнес незнакомец.

– Эх, уважаемый, нам бы вашу уверенность, – Клетус достал платок и вытер лицо и шею от пота.

– Сейчас еще Марк пожалует, – уверил Джермэйн.

– С чего ты так решил? – удивился второй буржуа. – Или ты тоже вдруг провидцем стал?

Человек в плаще быстро глянул на собеседников, но понял, что Клетус сравнил своего друга с ним, и отвел взгляд.

– Пресвятая Дева Небесная, милейший Клетус, не выставляйтесь уж таким глупцом, особенно перед людьми, вам незнакомыми, – фыркнул Джермэйн и пояснил: – Этруско уж проехал, но цепь поднимать не спешат, охранение не уходит. Значит, оповещены, что именно этой дорогой прибывает Марк Ирпийский. Не западной, не восточной, а именно этой. А потому как Марк – последний из претендентов, то ждут именно его, иначе цепь бы уже подняли.

В доказательство ткнул рукой за горизонт:

– Смотри уж.

Из ряда суетящихся, как мошки, черных точек все яснее проступали контуры десятка всадников. Впереди знаменосец, а за ним полное рыцарское копье, среди которого сверкал начищенными доспехами сам Марк Ирпийский. Герцога приветствовали куда теплее, и толпа сама расступалась перед ним, сопровождая его одобрительными возгласами.

– Смотри-смотри, – веселился Клетус, – чего стоят слухи-то. Люди языками метут, как помелом машут. Десяток копий, да еще баннерет. Что-то не видно их.

– Это и к лучшему, – не смущаясь, ответил Джермэйн. – Кому охота, чтобы в городе душегубство началось.

Тем временем рыцарское копье Марка приближалось. Незнакомец без страха вышел вперед, одним прыжком перемахнул через плетеную изгородь, что очерчивала край дороги, и направился прямо к рыцарям.

Буржуа удивленно выдохнули:

– Стой! Ополоумел?

Незнакомец спокойно дождался, когда всадники приблизятся. Один из них вывел из-за крытой грубой тканью телеги с припасами оседланную лошадь. Человек в плаще запрыгнул в седло и, ткнув коня каблуками, поравнялся с герцогом. Тот склонился, внимательно выслушал сказанное ему шепотом и недовольно цыкнул.

– Ах! – воскликнул Клетус, явив этим восклицанием все эмоции, которые комом скатились ему на голову.

– Чтобы я еще заговорил с первым встречным, да еще о политике, – пробурчал Джермэйн, переборов страх.

Марк Ирпийский проехал в ворота. Зазвенела поднимаемая цепь. Народ снова недовольно заголосил, ибо это означало, что до завтрашнего утра больше никого в город не пустят. Если до этого по толпе гуляла надежда, что это временная мера, дабы высокородные особы спокойно прибыли на Созыв, то теперь стало ясно, что это не так, а потому недовольные возгласы взвились на новую высоту, сопровождаясь проклятиями и руганью. Но делать было нечего, и большая часть потянулась назад по дороге. Кто-то спешил в ближайшие трактиры, чтобы успеть снять комнаты на ночь или просто покутить. Другие съезжали с дороги, чтобы разбить стоянку в ожидании следующего дня. Немногие так и остались под стенами, потрясая кулаками и бранясь, однако, глядя на каменные лица охранения, приближаться не дерзнули.

3.

В соответствии с традициями и этикетом о прибытии в город столь знатного гостя должны были предупредить звонкие горны. Но сегодня башни молчали. Город скорбел: отменены были все гуляния, празднества. Трубадуры и уличные артисты ворчали, сидя по трактирам, но выходить на улицы не рисковали: повсюду расхаживали патрули и грозили штрафами или даже заключением в башню за нарушение траура. Многочисленные флажки и стяги были приспущены, и обнаженные флагштоки печальными иглами стремились ввысь.

Марк исподлобья смотрел на это, всем видом показывая участие и скорбь, вопреки волнительному трепету, который разгорался внутри. Вот она – единственная его мечта, сейчас она как никогда близка: стать монархом и наконец-то объединить своей волей разрозненные графства. И его даже не смущало, что косвенно это с его дозволения Эна Мно была жестоко убита. И хоть достоверно он знать не мог, но отчего-то был абсолютно уверен, что убийца королевы сейчас едет рядом.

– Герцог, – зашептал Призрак, нарушив молчание, сопровождаемое лишь стуком копыт по мостовой, – беспокоиться не о чем.

– Верю, хотя ты же сам сказал, что Этруско привез бастарда.

– Это ничего не меняет, – Призрак усмехнулся. – И когда Этруско представит его двору, у вас станет на одного конкурента меньше. А на площади появится эшафот.

– Ужели?

– Клевета на царскую семью, обман Созыва, попытка кривдой узурпировать власть – такое тянет на десяток казней, а все это сделает один человек.

– Любой об этом знает, – уголок губы Марка дернулся, – и уж подготовится основательно. Уверен, что грамоты, печати, старинные письмена, гербы и даже фамильный меч молодого короля будут более чем убедительны.

– Вы правы, этот Этруско давно целился и лишь ждал удобного случая. У него все приготовлено, так что вам никогда бы не взойти на трон.

Марк зло глянул на Призрака, но тот не дал заговорить.

– Успокойтесь. Что будет с охотником, который готовился к встрече с волком тщательно и как полагается и уж никак бы не мог быть им повержен, но вместо пса получил в соперники Князя Зверей?

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что сейчас напротив него встанет не волк, но медведь. Все идет по плану.

– По плану? – Марк сплюнул. – И чей же это план? И кто я в том сценарии?

– Король, – Призрак почтительно склонил голову, но от Марка не ускользнул насмешливый злой огонек, проскочивший в глазах подручного кардинала.

– Король на шахматной доске – самая бесполезная и ничтожная фигура, – с нажимом произнес он. – Даже пешка способна стать ферзем…

– Порой лучше быть королем на шахматной доске в выигрышной партии, чем проигравшим игроком. Доверьтесь мне, и вскоре играть будете уже вы.

– Довериться? Нет, – Марк поманил Призрака ближе и угрожающе прошипел: – Если твой кукловод втравил меня в неприятности, ты умрешь первым, а затем мои люди отыщут твоего хозяина, и тогда он позавидует мертвым. Даже если я перешагну через Ирзен.

– Договорились, – нимало не смутившись, ответил Призрак с неожиданно доброй улыбкой. – И повторюсь, беспокоиться не о чем. Вскоре вы станете королем и будете решать, казнить или помиловать этого ряженого павлина. Я бы на вашем месте казнил.

– Мне бы твою уверенность.

– Королю не стоит сомневаться в себе.

Марк презрительно задрал голову, выставив широкий подбородок.

– Вы уже почти король. Еще раз: все идет по плану. И в случае чего народ поддержит именно вас. Я достаточно пробыл перед городом: смотрел, слушал и понял настроение толпы. Для беспокойства нет причин, – Призрак чуть отъехал, словно говоря, что короткая беседа завершена, и добавил, чуть повысив голос: – Вот и дворец.

Дворец королевы сейчас больше походил на мрачный замок из детских сказок: прикрытые гербы, спущенные флаги, черные повязки на щитах охранения, задрапированные стрельчатые окна, которые делали большое светлое строение похожим на слепого калеку. Окрестности, словно реку в разливе, заполнило уныние. Решетка дворцовых ворот была наполовину опущена с таким расчетом, что проехать под ней было невозможно и в любом случае следовало спешиться. Если кто-то из гостей горделиво вскипел от того, что ему, словно простолюдину, придется пройти пешком, то обиду пришлось проглотить: церемония и традиции были превыше всего. Рота почетного караула «Серебряные пики», обычно сверкающая яркими нагрудниками с искусными золотыми гербами, а сейчас облаченная в простые черные бригантины, в два ряда стояла вдоль широкой, мощенной белым камнем дорожки. На кончиках копий вместо ярких прапоров подрагивали в легком ветерке угольные ленты. Пройдя несколько сот шагов по этому живому коридору, Марк остановился у начальника стражи, который предложил пройти с ним, взяв по традиции лишь одного сопровождающего и оставив оружие. Герцог кивком головы приказал своим людям подчиниться и, несмотря на удивленные взгляды, взял с собой не известного никому человека, который в последнее время слишком часто находился рядом с ним.

– И что, – прошептал Призрак, – вот так просто? Нас не разместят и не покормят с дороги?

– Каждый из прибывших на Созыв имеет во дворце собственный угол, а на созыве всегда накрыт стол – это закон. Хотя мне кажется, что есть тут никто не будет, – тихо ответил Марк. – Кроме того, мы прибыли к самому его началу. Созыв назначен на сегодня, и уверен, что все уже собрались и ждут только нас.

Герцог отстегнул перевязь с широким кинжалом и протянул ее начальнику стражи. Призрак показал руками, что он безоружен, но ему не поверили и тщательно обыскали. Затем оба прошли на витую широкую лестницу со ступенями из светло-серого мрамора. В конце лестницы у большой двустворчатой двери их поджидал стареющий мажордом с квадратной бородой и строгим колючим взглядом из-под густых бровей. Он учтиво, но холодно, в соответствии с этикетом, приветствовал прибывших. Убедился еще раз, что при них нет оружия, и приглашающе повел рукой в сторону двери. Стража, разведя бердыши, стала смирно. Два шустрых лакея потянули за бронзовые кольца, и массивные, украшенные бронзовыми вензелями и золотой чеканкой двери на удивление легко отворились. Пахнуло тяжелым духом трав.

– Зверобой и бородатый мох, – прошептал Призрак, ухмыльнувшись, и прошел следом за Марком, с интересом разглядывая богатое, но сейчас частично укрытое черными пледами убранство, – а должен быть ладан. Как в насмешку над самими собой.

– Ты о чем? – Марк замедлил шаг, чтобы Хэйл мог с ним поравняться.

– Зверобой – священная трава лесных жрецов, – Призрак шептал тихо-тихо, чтобы лакеи, которые делали вид, что им нет никакого дела, не услышали ни единого слова. – Отгоняет окаянных и диббуков, а бородатый мох используется все теми же жрецами для изгнания злых духов и должен приносить удачу хозяину жилища.

– Ты хочешь сказать…

– Что архиепископ Женуа – лицемер. Казнить за еретические травы и самому же их использовать, поскольку это эффективно, – что это, как не двуличие?

– Не вздумай только выступить с разоблачительной речью.

– Как изволишь, король, – Призрак нарочито криво поклонился, полностью исковеркав церемониальный поклон.

Марк зло одернул Хэйла и снова ушел вперед, наказав шутнику идти за ним и следовать этикету.

Большой зал для Созыва был подобающе украшен, и тут широкие окна были не завешены и отворены, так что духа трав не ощущалось. Несмотря на то, что они пропускали огромное количество света, который с самого утра заливал половину комнаты и постепенно захватывал все большую площадь, говоря о том, что пропадет лишь к полудню, укрывшись за большой башней, свечей горело немыслимое количество. Посреди стоял внушительных размеров круглый стол из черного дерева на затейливых кудрявых ножках, украшенных серебряными прожилками, укрытый толстой дорогой скатертью цвета серого тумана, на которой были вышиты гербы всех графств Алии. Стояли серебряные кувшины с вином и водой, золотые и хрустальные бокалы, украшенные драгоценными камнями, дивные блюда с различной снедью: дичью, рыбой, фруктами и овощами. Вокруг стола стояло девятнадцать пар кресел: одно богатое, с высокой резной спинкой, мягкими подлокотниками и укрытое аксамитовым покрывалом с гербом отдельного графства, и попроще, называемое «стулом болтовни». Каждая пара находилась на расстоянии трех шагов от следующей, условно разделяя стол Созыва на девятнадцать частей. Но теперь одна пара была укрыта глухим парчовым пледом красного оттенка, на котором золотые и серебряные нити вышивки смотрелись особенно ярко, и стол напротив не был сервирован, лишь тускло горела толстая высокая свеча в массивном бронзовом подсвечнике.

Когда Марк вошел в помещение, один из лакеев вышел вперед и громко, торжественно объявил:

– Герцог Марк Кент Клиффорд Ирпийский, Марк Матерый, владетель графства Ирпийского, претендент на корону.

Лакеи, поклонившись всем присутствующим, сразу и удалились, плотно закрыв за собой двери. Герцог с вызовом обвел взглядом всех присутствующих, беседующих у окон или пробующих вино на вкус: престарелая графиня Джер Файет, тихий граф Аллан Воган, лучезарный лорд Кадмус Лэндон, усыхающий граф Эйзби Сеймур, раздражительный виконт Дван Кэйд, смазливый граф Талбот Этруско, растерянный лорд Шилох Тейгу, краснолицый барон Редклиф Спенсер, властный герцог Крон Лауциз, миленькая графиня Рио Андабар, самовлюбленный граф Баз Фарлей, прямой лорд Тристран Вард, одноглазый граф Оллен Рэт, элегантный виконт Дад Патси, нелюдимый виконт Коден Вистен, широкоплечий барон Дюк Хуффри, скучный граф Вьят Брэди.

Если бы не существовало наследников трона, из всех присутствующих за титул могли бы поспорить лишь двое – он и герцог Крон Лауциз. Но последний всегда обладал ничуть не меньшей поддержкой среди членов Созыва и потому смотрел на Марка с не меньшим вызовом. Он был моложе, обладал горячим темпераментом и острым умом. И он не поднялся, чтобы приветствовать другого претендента на корону, что выглядело как дерзость. Марк заметил это и ухмыльнулся: он уже думал над тем, что стоит вызвать его на рыцарский поединок и убить. Но это сразу привело бы к гражданской войне, которая ввергла бы Алию в пучину хаоса. Победителей бы не оказалось. А соседи-стервятники растащили бы земли по кусочку. Понимал это и Лауциз, а потому между двумя сильнейшими сохранялся холодный мир. Но каждый понимал, что плохой мир гораздо лучше хорошей войны.

Марк с гордо поднятой головой прошел к своему месту. Тишину, возникшую при появлении герцога, нарушил сухой и жилистый священник – архиепископ Гилладский.

– Приветствую последнего из претендентов на корону, – Бенегер Женуа поклонился, и тут все последовали его примеру.

– А этот зачем тут? – едва слышно одними губами прошептал Марк.

Призрак усмехнулся, давая понять, что он догадывается, но предпочитает молчать.

– Прошу всех занять свои места, – добавил стоящий рядом с ним другой старик, одетый богато и опирающийся, впрочем, совершенно для виду, на дорогой, инкрустированный самоцветами посох. – Я Берг Конфлан, могу говорить от имени двора королевы. И именно я засвидетельствую происходящее на Созыве.

Присутствующие, прекратив перешептывания, заняли свои места.

– Мрачные события, темные и неожиданные, собрали всех владетелей графств в этом зале, – продолжил говорить юстициарий, – но скорбь и траур не могут длиться вечно, и нам надлежит сделать, что должно. Наша большая и великая страна не может оказаться в раздоре, без головы и раздираемая на части гражданскими волнениями, ибо это на руку всем нашим соседям, которые не преминут откусить по куску.

По залу прокатился несогласный ропот.

– Тишина! – рявкнул Конфлан, словно перед ним были не высокородные мужи и дамы, а первогодки-студиозусы. – Этого площадного, базарного вздора я не допущу! Несмотря на то, что некоторые из вас имеют вспыльчивый норов, а другие считают себя выше остальных, и кто-то и вовсе уже мнит себя королем. Никто еще не король! Все равны один одному в этом зале. И без моего согласия, благословения архиепископа Женуа и общего голосования никто не прикоснется к короне Алии. Каждый из вас получил пригласительную грамоту на Созыв. Каждый отправил гонца с уведомлением о готовности прибыть и следовать всем церемониям. Так держите свое высокородное слово.

Конфлан выдержал паузу и произнес:

– Объявляю Созыв открытым.

Стало тихо: всякий осознавал, что́ на кону и что у юстициария хватит решимости и силы выполнить то, что надлежит.

– А сейчас, как и положено, все скажут, что думают, если того пожелают, начиная с графини Файет, – Конфлан указал на первое кресло по левую руку от себя, в котором сидела пожилая графиня с вьющимися золотистыми волосами, аккуратным овалом лица, маленьким ртом, неестественной бледностью, достигнутой натиранием лимонным соком, и выбритыми бровями – всеми элементами идеала женской красоты, – и заканчивая графом Брэди.

После этого юстициарий назвал всех присутствующих претендентов по имени, словно они были незнакомы, но такова была традиция. Каждый при этом вставал и кланялся Созыву, женщины приседали в глубоком книксене.

– И я скажу, – после недолгой паузы заговорила графиня, поднявшись и расправив плечи с широкими подвесками, на которых поблескивали драгоценные камни. – Мы все скорбим об утрате и проклинаем того, кто сотворил это. Уверена, что вскоре убийца будет найден, кем бы он ни был. Я же клянусь своим родословным древом и душами предков, что не причастна к смерти королевы.

Все, включая Марка, закивали, присоединяясь к словам графини, и произнесли «клянусь». Графиня молча обвела взглядом присутствующих, зло улыбнулась и продолжила:

– И хоть все вы поклялись, я уверена, и это не только мое мнение, но и многих в этом зале, что убийство – это дело рук кого-то из находящихся здесь.

По залу прошел гул, смешанный из одобрительных и возмущенных выкриков, графиня повысила голос, и тот взвился над ропотом:

– И доколе заказчик сего убийства не будет выведен на чистую воду, я лично подозреваю каждого. Я понимаю, что ни мое древо, ни положение, ни земли, ни долги, оставленные моим непутевым мужем, не позволят мне бороться за корону, но я не отдам своего голоса ни за кого из вас.

Графиня указала прямым сухим пальцем в каждого, повторяя: «Нет».

– И я требую, чтобы все, кто претендуют на трон, открыли нам свою душу, зашли в исповедальный круг и ответствовали перед Живущими Выше, архиепископом и всем Созывом.

– Ты предлагаешь нарушить святость исповеди? Предлагаешь будущему королю исповедоваться перед всеми? – вскричал герцог Крон Лауциз. – Не бывать этому, чтобы я, наследник величайшего из древних родов, владетель многих земель, лично бившийся по правую руку от почившего короля и не один раз деливший с ним трапезу, открылся перед кем бы то ни было, кроме святого человека!

Зал взорвался мгновенно. Кричали, махали руками, ударяли кулаками о стол, чей-то стул опрокинулся, когда кто-то резко встал, и гулко ухнул спинкой о пол. Кто-то размахивал свернутыми родословными грамотами с большими геральдическими печатями, но нашелся тот, кто молча и с напряжением вжался в кресло: это был юноша или девушка, что прибыл с графом Этруско, – монашеская ряса да глубокий куколь полностью скрадывали фигуру и лицо, оставляя видимыми лишь тонкие гладкие пальцы рук, говорящие о молодости. Пальцы со звериной силой обхватили подлокотники так, что побелели. Призыв юстициария успокоиться утонул в этом хаосе криков и ругани, смерчем носившемся вокруг стола.

Призрак усмехнулся и, наклонившись к самому уху Марка, что гневно вскочил и таращился на графиню, прошептал:

– Самое время. Соглашайтесь.

– Что? – Марк резко обернулся, красный от гнева.

– Не будьте дураком, – змеей шептал Призрак, почти не разжимая зубов, – соглашайтесь, я вас прикрою в случае чего, но, будьте покойны, до вас очередь не дойдет.

– Ты предлагаешь…

– Небеса, спрячьте гордыню подальше, – Призрак зло оскалился. – Вы же здравомыслящий человек. Делайте, что я говорю. Эта разваливающаяся шутиха, сама того не подозревая, распалила тот костер, что заготовил Его Высокопреосвященство, и тем самым сыграла нам на руку. Соглашайтесь.

Марк колебался еще пол-удара сердца и, переборов страх и неуверенность, решительно подавшись вперед, оперся руками о стол и прокричал:

– Стойте! Я согласен!

В этот самый момент на него снизошли уверенность и спокойствие. Перед глазами мелькнула легкая дымка и быстро растворилась в трепещущем видении. Но герцог успел разглядеть, как над его головой чьи-то руки поднимают широкое золотое кольцо, как и в тот раз много лет назад на охоте, когда он в прыгающем перед глазами флере увидел таранящего кусты секача за мгновение до его появления. Плечи сами собой расправились, грудь выпятилась, подбородок поднялся, и такие убеждение и вера потянулись от него, что в один момент смолкли все.

– Я согласен, но при условии, что каждый находящийся в этой комнате поклянется на том же кругу, что все произошедшее здесь останется здесь. Нет ничего дороже сохранности, целостности и порядка, а потому я согласен. Хотя моя родословная и мои предки ничуть не менее достойны уважения, нежели герцога Лауциза.

– Только наследников у тебя нет, – кольнул Марка герцог.

– За этим дело не станет, ежели преграда будет только в этом, – Марк усмехнулся, – графиня Андабар, например, легко согласится обручиться со мной.

Графиня вздрогнула и покраснела.

– Что за вздор?! – только и смогла воскликнуть она неожиданно подрагивающим голосом.

Прокатился смешок, разряжающий обстановку. Призрак улыбнулся: «Теперь она точно проголосует за герцога. Молодец, Марк Ирпийский». Но это понял не только Призрак. Тонкие губы Крона Лауциза презрительно скривились.

– Я бы согласился, если бы дело касалось кого-то из нас, – заговорил граф Этруско загадочным и вкрадчивым тоном. – Но позвольте мне высказаться, пока не начнутся предъявления грамот, бумаг и бряцанье титулами да орденами.

– Ежели претенденты, что идут по очередности, не против, – сказал Конфлан.

Этруско выждал и, увидев лишь позволительные жесты, продолжил.

4.

– Спасибо. Всем вам известно, кто я такой. Да – я хлыщ, щеголь, бабник и мот. Я вычурно одеваюсь, и многие за глаза называют меня павлином. Что ж – пускай. Но никто не может отнять у меня моих заслуг перед страной и преданности ей. Да, я не ходил с вами в походы. Я не начинал фланговые атаки вместе с Марком Ирпийским и не рубил врага вот этой рукой с холеными изнеженными пальцами! – Этруско злорадно ухмыльнулся, потирая жесткие мозоли, оставшиеся от постоянного упражнения на мечах. – Но разве уважаемый Конфлан не просил меня многократно о различных услугах для двора? Разве не я выполнял их с рвением и бескорыстно?

– Да уж, – буркнул лорд Шилох, – бескорыстно.

– Лорд, будьте добры, – сделал замечание юстициарий. – Простите, Этруско, продолжайте.

– Можно как угодно к этому относиться, – не обратив внимания на реплику, продолжал как ни в чем ни бывало Этруско, – но я всегда был привержен традициям и чтил их. Ведь что такое традиции? Это звенья цепи, которые можно назвать наследием. Они возникли в далекие времена и уже тогда стали важнейшей частью человеческой жизни. Нашей с вами жизни. Смысл, обычаи, таинства, мировидение сохраняются и передаются от поколения к поколению лишь благодаря тому, что есть люди, которые изо всех сил стараются ради этого. Кто-то скажет, что это прошлое, но это наше прошлое. Оно унаследовано нами от наших дедов и отцов. Передано нам с молоком матерей. И нам надлежит исполнять их, чтобы обеспечить духовную связь с душами наших предков. Уверен, что и сейчас они смотрят на нас. Да, традицию можно прервать, как уже неоднократно мы и поступали, и что мы получили взамен? Толпища еретиков? Наводненные злыми духами и волколаками леса? И что же сейчас? Мы хотим вернуть часть тех древних традиций, только вот они могут длиться, развиваться, могут даже отмирать, но не воскреснуть. Они как река, в которую нельзя войти дважды.

Этруско чувствовал на себе любопытные взгляды.

– Все помнят, как появились в Алии два самых красивых и больших аббатства: Святой Эллаики и Святого Грегуара? Конечно. Лорент Первый Угрюмый и его жена Эна Карберийская построили эти две обители – мужскую и женскую. «Венчаные души поклялись друг другу в верности до самого последнего вздоха, и в знак доверия и любви друг к другу пришли к Живущим Выше, и заложили два аббатства, которые просвещали, но и хранили древние устои и традиции…», – процитировал Этруско. – Эти строки известны всем от первой до последней буквы. Но вот историю, настоящую историю от последней до первой знают лишь несколько человек. И она так бы и ушла в холодную землю, если бы не случай. Множество книг и научных трудов было переписано и сохранено в скрипториях этих монастырей. Множество лекарей и ученых обучено, и укрыто навеки множество тайн.

Загадочно понизив голос, словно лицедей уличного театра, граф произнес:

– Но одну из таких тайн я смог открыть. Так уж оказалось, что аббат Ретэ – мой духовный наставник еще с младенчества. Много раз беседовал он со мной, приглашал к себе, и мы проводили ночи напролет в богословских беседах. Он пытался уговорить меня отринуть блуд и чревоугодие и совершить постриг, но мне кажется, что ему нужны были лишь мои земли.

Этруско улыбнулся.

– Однажды наша дискуссия достигла необычайного накала, и тогда отец-настоятель послал за книгами, цитаты из которых должны были переломить ход спора. Среди принесенных фолиантов я случайно увидел то, что было укрыто от посторонних глаз, чудом затерялось оно между томов и было вынесено на свет божий невнимательным послушником. Только теперь мне думается, что он сделал это намеренно. Лишь на краткий миг мелькнуло оно и было убрано спешно аббатом в складки рясы. Но я успел заметить королевский герб, золотую нить и красную печать.

Тут Этруско в полной тишине обернулся к отцу Женуа:

– Простите, отец, ибо я согрешил. Я подкупил умелых людей, и те хитростью и ловкостью выкрали нужный мне свиток из скриптория.

Бенегер Женуа побледнел и выпрямился, по залу легким ветерком пронесся ропот.

– Прочитав его, я был настолько же ошеломлен, насколько уверовал. Также я понял, что в аббатстве Святой Эллаики должен быть такой же. И я приказал добыть мне и его.

На стол медленно легли два свернутых трубочкой свитка из дорогой толстой бумаги. Они были перевязаны золотыми нитями и запечатаны красными сургучовыми печатями с королевскими гербами.

– Вот они. Пусть юстициарий, уважаемый Берг Конфлан, прочтет их перед всеми.

Этруско взял свитки и, обойдя стол, передал их в руки юстициария, затем так же не спеша вернулся на свое место. Конфлан бережно и нежно отложил один из свитков и аккуратно раскрутил другой. Лист был исписан прямым строгим шрифтом с резкими изломами и замысловатыми пересечениями линий.

– Дева Всемилостивая, – ахнул юстициарий, – я сотни раз видел этот почерк. Король. Собственной рукой. Без сомнения.

– Мы не можем, – вступил архиепископ, – именем Прощающего Грехи, я настаиваю на сожжении этих свитков. Тайна, которую король доверил скрипторию, должна была там и оставаться.

– Ваше Высокопреосвященство, – ответил Конфлан смиренно, но твердо, – мы не сделаем этого, ибо первая же строка, что я успел прочесть, гласит: «Для потомков моих, чтобы помнили, осудили, но простили, ибо я был прощен моей королевой».

Женуа хотел что-то сказать, но передумал и отступил на шаг, всем видом показывая согласие с юстициарием.

– Читайте уже, – послышался нетерпеливый голос.

Призрак склонился к Марку и шепнул:

– Прекратите бледнеть, государь, петля затягивается. Все идет так, как надо.

Слова Призрака подействовали: Марк откинулся на спинку и произнес:

– Чего уж там. Раз Небом было дозволено, чтобы они покинули тайное место, пусть даже лихостью и обманом. Читайте, мудрейший Конфлан.

Юстициарий облизал пересохшие губы и, подняв свиток перед собой, прочитал:

– Для потомков моих, чтобы помнили, осудили, но простили, ибо я был прощен моей королевой. Свершил я грех по глупости и в разуме, замутненном вином. Нарушил я святую заповедь Небесную, принудив к соитию молодую послушницу. Боль и мучение моей души оказались столь сильны, что я открылся данной мне Небом благоверной и поклялся пред святыми мощами Прощающего Грехи, что коли простит она меня, то будет заложена обитель во имя Святого Грегуара во искупление. Сие признание написано собственной моей рукой и будет первым свитком в скриптории аббатства. Свиток надлежит хранить тщательно, дабы потомки могли осудить меня, но не современники. Десятого апреля тысяча двести пятьдесят восьмого года от Восхождения. Король Лорент Первый.

Тягучая тишина заполняла зал, пока Конфлан сворачивал свиток и брал в руки другой.

– Рука королевы, – произнес он, развернув его подрагивающими пальцами. – Читаю. Для потомков моих, чтобы помнили, не осуждали и простили, ибо я простила. Муж мой свершил грех по глупости и в разуме, замутненном вином. Нарушил он заповедь святую Небесную, принудив к соитию молодую послушницу по имени Нара. Придя на коленях, просил он прощения и перед мощами Прощающего Грехи каялся в содеянном. И в знак прощения будет заложено женское аббатство во имя Святой Эллаики. Сие прощение написано собственной рукой и будет первым свитком в скриптории обители. Свиток надлежит хранить тщательно, дабы потомки не осудили мужа моего, Лорента Мно Первого. Десятого апреля тысяча двести пятьдесят восьмого года от Восхождения. Эна Мно Карберийская.

– И что нам с этого? – не дав тишине снова расползтись, сказал Лауциз. – И что, что король по седине блудил? Так кто из нас этого не делал? Простите, Ваше Высокопреосвященство. Вон графиня Файет при еще живом графе сколько мехирей обскакала.

Графиня вспыхнула, но Лауциз продолжал:

– И что набожным сделался более обычного, как сошелся с Карберийским родом, ни для кого не секрет древних захоронений. Суть-то в чем? Что от этого аббатства стали неугодны Богу? Как это относится к Созыву?

– Я не закончил, герцог, – спокойно, но надменно произнес Этруско.

– Продолжайте, – Конфлан рукой указал Лауцизу замолчать.

Но тут вступил Марк, снова не дав Этруско продолжить.

– Так что же, граф, ты представишь нам королевского ублюдка? Что же он с самого начала таится под хламидой? Встань, юноша! – внезапно скомандовал герцог. – Покажись.

Фигура в рясе послушно встала и скинула капюшон. Перед заинтересованными взглядами открылось совсем молодое лицо, испуганное, но с волевым подбородком, твердым взглядом и чуть курносым носом. Черноволосый юноша прятал взгляд и быстро и часто дышал. Зал оживился, зашуршал. Скрипнули кресла, когда в них взволнованно заерзали.

– Похож, – протянул герцог, задумчиво проводя большим пальцем по щеке.

Медленно поднялся и не спеша обошел стол, приблизившись к юноше на расстояние шага, приподнял указательным пальцем его подбородок, рассматривая, словно жеребца.

– Определенно похож.

– Марк Ирпийский… – гневно начал было Этруско.

Но герцог отмахнулся и продолжил:

– Расскажете нам, граф, где вы нашли этого юношу? И чем можете доказать, что именно он является королевским отпрыском?

– Я собирался…

– Вы собирались и дальше ездить нам по ушам своими напыщенными речами, заходя издалека со строем барабанщиков и отрядом горнистов. Просто выкладывайте все, что у вас есть.

– Герцог Ирпийский, попрошу вас не вмешиваться и вернуться на свое место, – вступил юстициарий.

Марк бросил небрежный взгляд на Конфлана и вернулся на место под одобрительное шушуканье.

– А вас, граф, попрошу больше не терзать нас длинными речами.

– Конечно, – Этруско поклонился в сторону юстициария. – Но дальше должен говорить не я, а архиепископ Бенегер Женуа. Думаю, что его словам и историческим записям, что сохранил наш уважаемый Конфлан, Созыв доверяет?

Удивленные, смущенные, заинтересованные взгляды устремились на архиепископа. И снова по залу прокатилась волна шепота. Бенегер вышел вперед к столу и, гордо выпрямившись, разложил перед собой пять свитков. Взял один и приготовился предъявить его Созыву. Призрак воспользовался моментом и прошептал:

– Вот и все. Попросите его сотворить исповедальный круг и говорить в нем, ну и наслаждайтесь зрелищем.

Марк несколько секунд смотрел на Призрака в упор, словно не решаясь выполнить сказанное им, но справился с неуверенностью и твердо произнес:

– Стойте.

Герцог поднялся, расправляя плечи. Юстициарий гневно сморщился. Рука архиепископа, разворачивающая пергамент, застыла на полпути.

– Я требую, чтобы уважаемый Бенегер Женуа сотворил исповедальный круг и говорил из него.

– Вы – что? – воскликнул юстициарий одновременно с архиепископом.

– Я требую, чтобы столь важное заявление делалось из исповедального круга, – тон Марка не оставлял сомнений в твердости намерений добиться своего. – Ведь только что многие из нас готовы были стоять в нем, дабы доказать свою непричастность к смерти королевы.

– Архиепископ отвечает перед Живущими Выше! – воскликнул Конфлан. – Ему незачем исповедоваться перед смертными.

– Есть зачем, – Марк зло посмотрел на юстициария. – Если он этого не сделает, я откажусь признавать любое решение Созыва. Знаете, чем это грозит?

– Вы угрожаете Созыву? – вспыхнул Конфлан.

– Да, уважаемый юстициарий.

– Вы не посмеете!

– Это не та просьба, из-за которой стоит начинать междоусобную войну за престол, – настаивал Марк. – Столько лет ничего не было слышно об этом ублюдке. Не было признания его королем, он не был приближен ко двору. Отчего нам знать, что это все не интрига?

– Слова архиепископа для вас ничего не значат? – прорычал Этруско.

– Слова вообще значат мало, граф, кто бы их ни произносил. Я много за свою жизнь слышал вымысла от самых разных людей самых высоких сословий, так что ничему не удивлюсь. И раз уж кто-то осмеливается на Созыве по такому щепетильному вопросу предъявлять бастарда, то и доказать это надобно полностью.

Марк пренебрежительно ухмыльнулся.

– И пусть Его Высокопреосвященство решит. В конце концов, я не много прошу. Пусть всего лишь зачитает бумаги, кои он назовет доказательствами, в Исповедальнике перед свидетелями.

– Я с герцогом Ирпийским, – графиня Файет поднялась, а за ней встали и другие, исключая лишь графа Этруско, который демонстративно сел.

– Созыв, как мне думается, сказал свое слово, – глаза Марка победоносно сверкнули.

– Я и не думал отказываться, – произнес архиепископ, бережно укладывая документ рядом с остальными. – Мне нечего таить. Я чист пред Небом, значит, чист и пред Созывом. Круг сейчас будет готов.

Женуа отошел от стола в глубь комнаты и принялся создавать исповедальный круг. Большинству этот обряд был незнаком, да и нечасто приходилось видеть настоящего обладателя Истинной Силы, и потому почти все заинтересованно наблюдали за заклинаниями и молитвенными плетениями слов. На полу проявлялся круг диаметром два шага, испещренный знаками и святыми символами. Постепенно он стал настолько ярок, что у наблюдателей перед глазами поплыли синие пятна, будто они глянули на полуденное солнце. На зал снизошли благодать и умиротворение. Его окутала благоговейная тишь. Архиепископ взял первый свиток и ступил в круг. Послышался ропот: одежды Женуа заволокло желтое сияние. Он в полном молчании развернул бумагу. В то же мгновение круг погас, свет стал тьмой, а сияние – сизо-черным дымом. Хлопнули, закрываясь, окна. Потянуло подвальной сыростью. Женщины закричали, но звук застыл, замер в воздухе, мужчины вскочили, хватаясь руками за несуществующие рукояти мечей. Самые расторопные кинулись к выходу, но ноги их вязли в химерической гати, руки оплела паутина, и они повисли над полом, словно угодив в невидимые тенета.

– Нет, нет, нет! – отчаянно прокричал архиепископ.

Граф Вьят Брэди упал первым. Лицо его посерело, осунулось, а глазницы сделались пустыми, черными. Слышно было, как треснул череп от удара о мрамор пола.

Бенегер поднял святой столб, зачитывая молитвы. Круг подернулся свечением, но лишь для того, чтобы мгновением позже излиться густым угольным дымом. Графиня Файет в судорогах осела в кресле, замерев в неестественной позе. Архиепископ упал на колени, вознося руки и молитвы. Одежда его засверкала, рассыпаясь солнечными зайчиками, но они оказались не способны проникнуть через невидимую стену, очерченную кругом. По очереди опустились на пол Эйзби Сеймур, Коден Вистен, Дад Патси, Оллен Рэт. Вот уже скорчились шесть недвижимых тел с искаженными мукой лицами. Архиепископ бился со всем отчаянием человека, единственного понимающего, с чем он столкнулся, и осознающего, насколько бесполезны его смехотворные попытки. Его молитвы и заклинания разбивались одно за одним о незыблемую стену, раскалывались светящимися осколками, стекали по рукам рыжими потоками меда, исчезали сетью молний в пустоте. Еще двое – Шилох Тейгу и Редклиф Спенсер – распрощались с жизнями. Призрак перехватил полный ужаса взгляд Марка Ирпийского, улыбнулся и успокаивающе моргнул. Но Марк перевел взгляд в сторону, и губы его затряслись, посерели, он хотел вскочить, бежать без оглядки, но не мог сделать ни шагу: мертвые рваными движениями стали подниматься. Вот поднялся первый и потянулся, словно сомнамбула, к кругу, за ним последовали остальные. Архиепископ закричал что-то дурным голосом, но звук потонул в пространстве, как дробина в киселе. Мертвые по очереди доходили до круга и касались невидимой преграды, распадаясь в пепел. Марк успел лишь зацепить краешек мысли: «Пятеро из них могли проголосовать против». И вдруг все закончилось.

5.

Как в дурмане, Марк, скорчившись на полу, смотрел на медленно срывающиеся с края стола капли вина. Чуть дальше беззвучно молила о помощи графиня Андабар. Тишина. Марк, собрав в кулак всю волю, с трудом понялся, цепляясь за поваленное кресло. Оставшиеся в живых все еще стонали, постепенно приходя в себя. В голове герцога пульсировала тяжелая мысль, что кардинал втравил его в нечто страшное и порочное. Также Марк понимал, что хода назад уже нет. Встретился взглядом с Призраком, и вспышка ярости буквально расколола герцога: тот спокойно прохаживался вокруг стола, помогая людям встать. Галантно предложил опереться на его руку графине, пододвинул кресло и налил вина. Марк взмахом руки привлек его внимание и указал на окно. Призрак что-то ответил, но давящая тишина все так же заполняла все вокруг. Тем не менее брат Хэйл понял, что хотел от него герцог, и широко растворил одно из окон.

Трупный смрад закружился в вальсе со свежим ветерком, и вскоре дышать стало легче. Потом из-за окна постепенно послышалось пение птиц, шелест листвы, пощелкивание в порывах ветра вымпелов, отдаленные голоса, выкрики, лай собак, стук копыт, скрип телег – и ни единого намека на тревожный горн или барабанную дробь. Все, что произошло в зале, оставалось в зале, не являя бедствия для всех, кто был снаружи.

Лауциз тяжелым шагом обогнул стол и подошел к силящемуся опереться на руки и привстать графу Этруско, схватил того, дернул и грубо швырнул в кресло. Граф крякнул и, не успев опомниться, ощутил, как его сгребли за грудки и стали дергать в такт вылетающим словам:

– Это из-за тебя? Признавайся! Это ты, гнида, натворил? Кто этот щенок? Ведьмин сын! Что это было?

– Аббук, – послышался уставший голос архиепископа.

Старик, опираясь на руку Призрака, подошел к герцогу и глянул на Этруско:

– Только едва ли этот юноша до конца понимал, что делает.

Марк вдруг испугался, что архиепископ сейчас обвинит его, и небезосновательно, но тот присел рядом на «стул болтовни» и продолжил:

– Свитки, что торжественно передали мне, до церемонии оказались закляты. И да, я не смог этого опознать, ибо столь искусное ведовство, тонкое и крепкое, мне не узреть. Уже много недель, как я становлюсь сильнее. День ото дня. Но даже сейчас я не смог почувствовать ловушку. Пять свитков, что сейчас лежат на столе, плюс те два, которые зачитал граф, всего семь. Уверен, что они составляют пентаграмму мертвых. Но пентаграмма без застежки не сработает. И этот мальчик, – Бенегер медленно указал на бастарда, – являлся ей.

Чья-то рука потянулась было к одному из свитков из крайнего любопытства, но одернулась. Высокородные господа и леди, затаив дыхание, слушали святого отца.

– Я не знаю никого, кто бы мог сделать их в нашем Миру, но они каким-то образом оказались в этом помещении. И когда я сотворил круг, истончив тем самым грань с Нейтралью, дабы призвать Высших Судей, Аббук ногой вынес дверь, если так будет понятнее, и прошел в наш Мир.

– Но как? – послышались взволнованные голоса. – Ведь это невозможно! Мертвени и демоны, как и ангелы, как и другие духи не могут в своем обличии явиться в наш Мир!

По залу покатился удивленный вздох, обильно сдобренный паническими нотками. И если у кого-то еще была мысль тотчас покинуть Созыв, она испарилась.

– Не знаю, – архиепископ сокрушенно качнул бородой. – Но факт остается фактом. Он не просто занял место у окна, чтобы следить за нами. Он не пытался овладеть душой кого бы то ни было. Он проник в наш Мир на несколько минут, превратив его в свой, и сделал все, что хотел. Хотел бы убить всех – убил бы. Никто из нас не в состоянии с ним биться. Но спросить я хочу не об этом. Аббук ждал. Он точно знал место и ждал. Он был настолько уверен, что сможет пройти, именно пройти, что даже не дал мне полностью отворить дверь.

Бенегер Женуа поднял голову и ткнул сухим пальцем в юстициария, который вдруг оказался ближе всех к двери, незаметно крадясь к ней с того момента, как Лауциз добрался до графа Этруско:

– Взять его.

Юстициарий взвизгнул и пустился наутек, но первым его настиг поверенный Марка Ирпийского. Он одним прыжком сиганул на стол, сделал несколько шагов и коршуном спикировал на спину беглецу, прибив того к полу. Рывком поднял на ноги, не обращая внимания на идущую из сломанного носа Конфлана кровь, и пинком отправил его в цепкие руки набежавших мужчин. А архиепископ продолжил:

– Мы все должны поклясться пред Небом и перед друг другом, что сия тайна не выйдет за стены. Также кто-то из присутствующих должен выйти королем. Таково слово церкви.

Бенегер повернулся к юстициарию, которого бросили на колени перед святым отцом.

– Говори. И не лги.

– Святой отец, Ваше Высокопреосвященство, клянусь именами всех ангелов Небесных и именем самого Господа, что не ведал…

– Ах ты, гнида! – заревел виконт Кэйд и от души врезал кулаком по столу. – Да я…

– Виконт, – спокойно произнес архиепископ, – умерьте пыл. Пусть договорит.

– Я не ведал, что свитки зачарованы, – угасшим голосом закончил Конфлан, склонив голову.

Кровь тягучими капельками сбегала к кончику носа и нехотя срывалась на пол.

– Я тщательно проверил их, едва отыскав в королевском скриптории.

– Отыскал в скрипториях? Учти, это была твоя последняя ложь, – без малейшего раздражения проговорил Женуа.

Юстициарий уже чувствовал прикосновение холодного лезвия к шее. Хотя нет. Его казнят не мечом. Его повесят, как обычного бродягу. Вот Этруско, может быть, обезглавят, но точно не его.

– Однажды ко мне явился незнакомец, – залепетал он. – Лицо его было скрыто капюшоном, но он сказал, что пришел от Ворона, что он его правое крыло. Он проник в самое сердце дворца незамеченным и предложил сделку. Он обещал достать доказательства того, что у короля есть бастард, и указать место, где он скрывается. От меня лишь требовалось найти того, кто согласится представить его ко дворцу после смерти королевской семьи.

– А взамен? – мрачно спросил Марк.

– Я не знаю. Но они угрожали, – юстициарий молящим взглядом обвел окруживших его людей. – Я согласился, иначе они убили бы меня. И всех, кто в родстве со мной. Мое древо бы зачахло. Я…

Марк наотмашь влепил Конфлану оплеуху:

– Врешь! Ты наверняка думал лишь о том, что в тени этого несчастного ребенка станешь править сам.

– Но в нем течет кровь короля, – просипел юстициарий.

– Это уже не важно, – заговорил архиепископ, поднимаясь. – По краю громадной пустыни текла небольшая речушка. Она была хила и слаба, и с каждым днем земля отбирала все больше сил у нее. Но от ветров, что пролетали над ней, она ведала, что на другом краю лежит ее сестра, полноводная и могучая. И тогда речушка спросила у ветра, не знает ли он способа перебраться через пустыню, чтобы она могла соединиться с сестрой, но ветер ответил: «Нет. Пустыня велика, и жаркое солнце иссушит тебя еще в начале пути». Тогда из высокой травы показался черный змей. Он сказал: «Позволь мне отравить тебя. Ты станешь черной и тяжелой. Станешь мертвой водой. Мертвую воду не тронет ни солнце, ни земля. Так и доберешься до другого края пустыни». Но речушка ответила: «Уж если умереть, то пусть я умру в белом солнечном свете». И потекла она через пустыню, и испарило ее солнце. Превратилась она в облако, и ветер перенес его через пески. И пролилось облако на другом конце дождем, и речушка слилась с сестрой. А ты, несчастный, позволил себя отравить. Поддался на уговоры своего змея… Я принял решение.

Бенегер взял со стола подсвечник с тройкой толстых свечей и направился к свиткам. Десятки глаз наблюдали, как в желтом пламени корчатся свернутые трубками грамоты. Все семь.

– Повторяю: все, что произошло, именем Господа, остается в этом зале, – железным голосом проговорил архиепископ. – Простите, дети мои – граф Этруско, юстициарий Конфлан и несчастный неизвестный юноша. Если хотите исповедоваться, я послушаю вас.

Приговор прозвучал, и никто не стал его оспаривать, даже приговоренные. Лишь дрожали от плача плечи у двоих: граф гордо смотрел на происходящее, не вымолвив за все время ни слова.

– Пусть будет так, – сокрушенно покачал головой архиепископ.

Несколько пар крепких рук, не церемонясь, подтащили всю троицу к архиепископу и поставили на колени.

– Дети мои, я отпускаю все ваши грехи и сохраню вашу Стезю в Высокое Царство. Наша вера милостива. Пусть теплый свет и Небесная благодать озарят ваш путь. Пусть души ваши, незапятнанные и не тронутые демонами, пройдут через Высокие врата.

Архиепископ положил ладонь на лоб юноши. Тот большими удивленными глазами посмотрел на Бенегера и тут же упал бездыханным. По залу пронесся удивленный вздох. Еще два прикосновения, и казнь была завершена.

* * * *

Подавленные и ошеломленные, люди разбрелись по своим местам: все происходило слишком быстро и ужасно. Архиепископ стал во главе стола.

– Помолимся за эти несчастные заблудшие души, замутненные Нечистым, – произнес Женуа и склонил голову, складывая переплетенные пальцы на груди.

Каждый повторил это действие. Несколько минут слышен был лишь едва уловимый шепот. Затем святой отец продолжил:

– То, с чем мы сегодня столкнулись, нарушает наши представления. Оно ставит под угрозу не только государство, но и общий уклад жизни. Впервые за все время слуга мертвых своим телом ступил в наш спокойный Мир. И не просто ступил, а появился в столь ответственный момент, когда решается судьба всей страны. Это ли не знамение, что сейчас, как никогда, нужно забыть все дрязги и сплотиться? Все сейчас видели мертвеня, как он есть? Нет? Но зато каждый увидел, на что способен всего лишь один мертвень в своей стихии, пусть и один из сильнейших, в его истинном обличии. И я сейчас говорю: мне было видение – они придут снова! И начнут приходить чаще, и тогда, как никогда прежде, понадобится единый кулак, способный раздавить выползающую нежить. И ежели допустить панику, неустройство и дрязги, то весь наш Мир падет. Все наши верования, могилы предков, дети, будущее – все будет пожрано черным пеплом иль пламенем войны, когда иноземцы решат, что сейчас мы слабы и беспомощны. Церковь не может смотреть на это отстраненно, но и указывать, как поступить, не может. Я, от лица духовенства церкви Прощающего Грехи, как архиепископ могу лишь напутствовать, образумить и освятить то здравое решение, которое сейчас будет достигнуто. Созыв просто обязан завершить начатое. И да поможет нам в этом Бог. На том я беру на себя ответственность и право предложить кандидатуру, которую одобрит церковь.

Архиепископ кашлянул и закончил:

– Герцог Марк Кент Клиффорд Ирпийский, Марк Матерый.

Созыв замер. Кто-то уперся взглядом в стол прямо перед собой, кто-то нервно шевелил желваками. Оставшиеся без хозяев пажи, советники, духовные наставники беспомощно оглядывались по сторонам. Это было самое долгое молчание. Его нарушил герцог Крон Лауциз:

– Марк Ирпийский, никогда ты мне не нравился. Ты это знаешь.

Марк криво и натянуто улыбнулся.

– Но идти против церкви – да чего уж там, почти все мои союзники мертвы. Ежели все произошедшее не было бы настолько невероятным, я бы решил, что это ты все затеял. Но обвинять архиепископа в сговоре – язык не повернется. Даже оставшись в одиночестве, я бы бросил тебе вызов и не подчинился. Но сейчас не могу так поступить. Все это настолько чудовищно! Мы сегодня лишились стольких королевских вассалов и ставленников, что единственный возможный выход – собраться с силой. Стать единой вязанкой, дабы нас не переломали по одиночке. И я открыто поддерживаю Марка Ирпийского. Ради Алии. Ради могил моих предков.

Лауциз поднял руку. Никто не проголосовал против.

Потрясенные, а потому молчаливые, высокородцы по одному покидали помещение и собирались на большой дворцовой площади. «Серебряные пики», не шелохнувшись, стояли, как и за два часа до этого. Похоже, они даже не сменились. Звонкий протяжный звук горнов пронесся над городом, оцепленная площадь забурлила, народ ожидал главного – объявления результатов Созыва. Новый король Алии выходил последним. В какой-то момент он оказался совсем близко от архиепископа, и тот произнес:

– Никто даже не удосужился решить, что говорить толпе. Но не волнуйся, король, и доверь слова мне. Тебе же говорили, что все пройдет гладко.

Марк вздрогнул и отстранился, словно от чумного.

– Кто ты? – прохрипел он.

Но архиепископ ничего не ответил, галантно пропустил вперед герцога и, улыбаясь странной улыбкой, подмигнул Призраку. Тот вдруг сделался белым, как мел, и герцог испугался вместе с ним. Его взгляд задал тот же самый вопрос, но только теперь своему помощнику. Призрак сглотнул подступивший к горлу ком и сипнул:

– Аббук.

6.

Арлазар выбрался из-под поваленного дерева. Могучая сосна, простоявшая не одну сотню лет, с легкостью была выдрана с корнем бушующей стихией и едва не погребла под собой зверовщика. С неба все еще стелился пепел, смешанный со снегом. Часть его испарялась еще в воздухе, а часть обращала землю в грязную кашу. Леса больше не было, как и городка. Одинокие уцелевшие стволы деревьев торчали обломками старческих зубов, истекая тугими смоляными слезами. Арлазар удрученно огляделся, боясь увидеть рядом с собой мертвого ученика и коня, но их нигде не было. Насколько хватало глаз, вокруг тянулась мертвая черная пустыня, вывернутая наизнанку, будто великан перекопал свой огород перед посадкой картофеля. Воздух был наполнен незнакомыми запахами иных Миров, а небо пульсировало изумрудным светом. Яркая и частая пульсация постепенно замедлялась и становилась все тусклее, и никаких признаков выживших. Да что там выживших, никаких признаков того, что на этом месте некогда был городок, окруженный густым лесом. Все, что осталось – черное вспаханное плато с огромным блюдцем слюды в центре. Лучи ошалевшего солнца, отражаясь от этого пятна, усиливались многократно и слепили, и потому, когда из желтого круга с синими пятнами вынырнула большая тень, Арлазар вздрогнул. Но тень фыркнула, и зверовщик выдохнул. «Как же ты уцелел?» – просквозила мысль. Бездыханный Ратибор мешком висел в седле, судорожно обхватив шею коня руками. Скрюченные пальцы впились в гриву. Его бледное лицо щекой прижималось к шелковой шерсти животного.

Зверовщик тяжело вздохнул и подошел к коню. Похлопал по шее, погладил холку, шепча на своем языке:

– Хороший, хороший мальчик. Выжил. Я уж не надеялся. Молодец, молодец. И бедолагу этого вытащил. Хоть и выглядит как мертвый, но жив. Жив, придет в себя. Хозяин-то твой, поди, справился. Иначе то, что мы сейчас видим… Да нет, уже бы топтали Нейтраль. Пойдем поищем его. Думаю, он где-то там, на этом пятне. Только давай для начала избавим тебя от этого груза.

Арлазар аккуратно снял Ратибора с коня и уложил на грубую черную землю, подтолкнув под голову свернутый валиком плащ. Прильнул ухом к груди.

– Вот и хорошо, – снова тихим, успокаивающим голосом заговорил он больше для коня, нежели для раненого. – Сейчас воды дадим, да и пусть полежит. А мы с тобой поищем. Поищем. Найдем. Никуда не денется.

И добавил совсем тихо:

– Ежели он только тут.

Несколько капель воды смягчили пересохшие, потрескавшиеся губы Ратибора. Тот что-то пробормотал, прильнул к горлышку бурдюка, сделал несколько жадных глотков и снова провалился в сон.

– Ну и прекрасно. Пойдем, – Арлазар взял коня под уздцы и направился к сверкающему пятну. – Едва ли кто-то еще смог выжить в этом кошмаре, да и вряд ли будет рыскать в поиске поживы. Скорее, будет думать, как убраться подальше.

Зверовщик увидел ходящего почти сразу. Его острый взгляд уловил движение, и ноги сами по себе пошли скорее. Хигло фыркнул и призывно заржал, потащив Арлазара вперед. Тот отпустил поводья и побежал следом. Тихие щелчки и неестественное стрекотание, слишком ритмичное и совершенно одинаковое по тону, стали не просто звуковой аберрацией. Чем ближе эдали подбегал к белому пятну, тем отчетливее и громче были эти звуки и становились похожими на концерт обезумевших сверчков и кузнечиков.

Обнаженный ходящий силился подняться. В одной руке он сжимал свой меч в черных гладких ножнах, второй опирался о землю, старался встать, но падал раз за разом, ударяясь плечами и грудью о бледные камни. Измазанный, он поскальзывался в луже собственной крови, что сочилась из многочисленных ран, но словно не замечал этого. Его туманный взор блуждал, но не видел. В очередной раз скрипнув зубами, он оперся рукой и ножнами в землю, подтащил ноги и сделал еще одну попытку. Но вокруг было слишком много крови, гладкий камень стал похожим на подтаявший лед. Сначала поехала правая нога, затем левая, и Кйорт снова упал, не успев подставить руки. Тогда он, поняв безнадежность таких попыток, скрежеща зубами, принялся шарить вокруг руками, будто слепец, ищущий выроненную трость. Вот его пальцы наткнулись на что-то и тут же сжались в кулак: это был арре. Кйорт радостно оскалился.

– Кйорт! – закричал Арлазар, подбегая. – Погоди, я помогу!

Ходящий дернулся и повернул лицо на звук. Это была кровавая маска. Арлазар ужаснулся: на лице йерро мелькнули четыре жирные пиявки, которые наискосок вцепились в него, чудом миновав глаза и губы. Они жадно пили яркую кровь, изрыгая из себя излишек. Несколько секунд зверовщик не мог оторвать взгляда от этого ужасного зрелища, пока не осознал, что зрение изменило ему и что это всего лишь почерневшие края рваных ран, оставленных каибом.

Арлазар упал на колени, подхватывая Кйорта. Его плечи, руки, грудь были покрыты хаотичным узором из мелких и не опасных, хоть и кровоточащих порезов, словно он бился с десятками буйных котов. Но вот на спине обильно истекала густой темной кровью глубокая рана, будто вырезали кривым ножом кусок мяса. Она шла с левой стороны вдоль позвоночника, от основания шеи до середины спины. Зверовщик действовал быстро. Он снял с коня скрученный походный плащ и расстелил его на чистых белых камнях неподалеку. Там же кинул бурдюк с водой, остатки бинтов и пузырек с остатками дрога. К своему удивлению и радости, в отдельном жестком кармане седельной сумки он нашел кривую металлическую иглу, пинцет и кетгут, который был намотан на серебряную шпулю и закрыт в склянке с прозрачной жидкостью. Подтащил обессиленного ходящего и осторожно уложил на живот, тщательно промыл раны, потратив почти всю воду, затем, как мог, обработал раны на спине и лице. Мази оказалось мало, и она лишь едва приостановила кровотечение, но зверовщик и без этого понимал, что на этот раз без швов не обойтись. Он отложил на плащ иглу и откупорил склянку. В нос ударил резкий, едкий запах.

– Прри глу и рки, – послышался невнятный шепот затихшего ходящего.

– Что? – Арлазар склонился к самым губам Кйорта. – Повтори, я не разобрал.

– Прори игл ирук, – повторил йерро и потерял сознание.

Арлазар кивнул. Он, стараясь не пролить лишнего, плеснул из склянки жидкости себе на ладонь и растер ее, пытаясь особенно тщательно обработать пальцы, затем протер инструменты и продел в ушко кетгут. Хирургическая нить была тонкой и ровной, вероятно, безумно дорогой. Как и изящная игла с продолговатым ушком. Понадобилось пятьдесят четыре шва, аккуратности и точности которых позавидовал бы любой лекарь. Остался доволен самим собой и Арлазар. Осторожно поднял ходящего и усадил его спиной к себе, сложил из бинтов тампон и аккуратно прикрыл им рану. Ножом отрезал от плаща несколько длинных полос и закрепил ими повязку, проверил, надежно ли держится, и занялся ранами на лице. Удалил излишки мази вокруг разрезов, еще раз промыл и удовлетворенно заметил, что тут швов не потребуется: удивительный дрог уже остановил кровь, и чернота с рваных краев отступила. Зверовщик распустил остатки плаща и плотно окрутил грудь ходящего, основательно закрепляя повязку. Копаясь в сумке, он нашел запасную рубаху бежевого цвета, простые черные штаны и мягкие высокие мокасины из кожи бобра. Одев Кйорта, он с большим трудом усадил бессознательное тело на коня. Выпавший из рук ходящего арре он запихнул в свой сапог, а меч в черных блестящих ножнах надежно принайтовил к седлу. Осторожно запрыгнул в седло позади раненого и, взяв поводья так, чтобы одновременно поддерживать йерро, шагом направил Хигло к месту, где оставил Ратибора. Конь шел плавно, самостоятельно обходя редкие поваленные деревья, остатки домов и глубокие рытвины в земле.

Ратибор озадаченно сидел, мотал головой, как если бы хотел вытрясти из нее воспоминания о последних часах. Это обрадовало зверовщика.

– Ты как, юноша? – спросил он, подъехав. – Идти сможешь?

Ратибор кивнул, но поднялся тяжело.

– Держись за стремя, – Арлазар подъехал ближе, – уходим отсюда к лесу. Тут оставаться нельзя…

– Нет, – раздался хрип пришедшего в себя Кйорта, – надо вернуться. Надо вернуться. Надо заглушить это место. Обязательно. Я должен заглушить его.

– На себя посмотри, – резко оборвал его зверовщик. – Ты и шагу не сделаешь.

– Надо заглушить, заглушить, – короткие, сбивчивые фразы метались, как горошина в ведре.

Ходящий сделался агрессивен, но это оказалось сверхусилием, и он вновь потерял сознание, повиснув на руках зверовщика, и не упал на землю лишь благодаря этому.

Около часа понадобилось, чтобы медленным шагом добраться по искореженной, изуродованной земле, объезжая траншеи и корявые стволы, к леску. Обычно живой, полный звуков и дыхания, лес казался пустым и изнуренным. Ели и березы не тянулись ввысь, но торчали. Деревца поменьше и кустарники испуганно жались к земле. А мягкий хвойный ковер топорщился желтыми колючками. Солнце снова спряталось за рваным облаком, и потянул свежий ветер. Но съехать с мертвой, искромсанной земли, пусть даже и под сень смолкнувшего леса, было приятно. Арлазар остановил коня и спешился. Попросил Ратибора расстелить на земле плащ, предварительно уследив, чтобы под ним не оказалось корней и шишек, затем аккуратно снял с седла ходящего и уложил на теплую толстую ткань.

– Послушай меня, Ратибор, – на выдохе заговорил зверовщик. – Я не берусь судить, почему мы еще живы и почему оказались здесь. Неизвестно мне также, что это за твари и почему они выбрали местом нападения этот участок. Возможно, в других местах произошло подобное. Но я знаю одно: этот парень смог одолеть Эллоаро. И я в лепешку разобьюсь, но помогу ему.

– Мастер, – подрагивающим голосом ответил Ратибор, – я думаю, это посланник Живущих Выше. Один из касты ангелов Небесных. Правда, теперь уже просто человек: прежде чем рухнуть во тьму, я видел, как это чудовище отсекло ему крыло. Левое.

Арлазар бросил быстрый взгляд на спину Кйорта:

– Хм. А я не видел, хотя в таком водовороте это не мудрено. Так говоришь, ему отрубило крылья?

– Одно – точно, – кивнул юноша. – Змей дыхнул, и облако, словно бритва брадобрея, срезало крыло. Ну, оно выглядело как крыло. И теперь я сожалею о том, что не слушал его. Простите меня, мастер, я доставил вам хлопоты. Я.... все было как…

– Брось дурное, – отмахнулся зверовщик, – помоги лучше. Наша вода совсем на исходе, сможешь найти родник?

– Безусловно, – Ратибор бодро вскочил, готовый выполнить любое поручение.

– Смотри, чтобы вода была чистая. Не набирай из ручья, бери ближе к истоку. Ты меня понял?

– Конечно, мастер.

– Осторожнее там, если что – беги.

Юноша взял бурдюк, сунул за пояс палаш и направился вглубь леса. Несмотря на потрясения, он был уверен, что легко отыщет один из десятков известных ему ключей близ этого места. Единственное, чего он остерегался – это новой встречи с бесами. Но он старательно гнал прочь эти страхи, подтверждая изречение, что мужество – чувство непостоянное. Оно необходимо лишь для того, чтобы перебороть страх. И сейчас, пугаясь каждой тени, он мужественно пошел к месту, где, по его мнению, должен был быть первый из родников.

Арлазар же сел рядом с ходящим и осмотрел его. Теперь тот больше походил не на смертельно раненного, а на крепко спящего человека: спокойное, глубокое дыхание и редкие подергивания кончиков пальцев рук. Зверовщик выдохнул «Хорошо» и подошел к Хигло. Он действовал как тот, кто совершенно точно представляет себе дальнейшие шаги, несмотря на то, что ситуация была явно непростая. Снял седельные сумки. Затем, не поворачиваясь к коню спиной – все-таки не так давно он с ним знаком, – расстегнул подпруги и нагрудник. Закинул их на седло и, сдвинув его вдоль шерсти, снял петлю с подхвостья. Освободив Хигло от сумок и седла, он осмотрел его на наличие повреждений, одновременно поглаживая и растирая спину и грудь животного.

– Дождемся Ратибора, и отправлю тебя пощипать травы, – сказал Арлазар, словно конь мог его понять, – тут недалеко есть прекрасная поляна с хорошим травостоем, если ее не изгадили, конечно. Извини, хоть ты и кажешься мне умнее некоторых двуногих, но без присмотра я тебя не оставлю.

Зверовщик привязал коня к дереву, еще раз убедившись, что тот в порядке, и вернулся к седельным сумкам. Сел перед ними на корточки и принялся рассматривать содержимое. Покрутил в руках меч в чудных ножнах, больше напоминающих костяной панцирь. Пальцы, пробегая по чуть бугристой гладкой поверхности ножен, приблизились к поникшим костяным отросткам гарды и остановились, как только те едва заметно вздрогнули, словно насторожившись. Решив, что оружие ходящего лучше не трогать, Арлазар положил его перед собой на землю. Рядом с ним оставил нож с костяным клыком вместо лезвия. Добавил свой чуть изогнутый одноручный меч и сайдак с коротким луком и тремя стрелами в колчане, снял с пояса тяжелый боевой нож, покрутил в пальцах и примостил рядом, мысленно добавил палаш Ратибора. Арсенал невелик, но все же лучше, чем ничего.

На траву выкладывались вещи из сумок: дорогой медный котелок, два охотничьих ножа для разделки туш, топорик княжеской стали, металлическое кресало, кремень, трут, остатки льняных тряпиц – бинтов, множество пузырьков и бутылочек из толстого стекла с крепкими пробками, пинцет, игла, остатки кетгута в склянке с вонючей жижей, зеленоватый камень размером с два кулака, пахнущий травами и завернутый отдельно.

Порадовал зверовщика четырехдневный запас на одного человека вяленого мяса, сухарей, холщовый мешок с овсом и несколько больших морковок, ведь самые большие опасности в путешествии – холод, голод и жажда. Холод пока никому не угрожает, вплоть до начала перехода через перевал, с жаждой должен разобраться Ратибор, а вопрос еды частично решал запас самого ходящего.

Два увесистых кошелька, один полный мелких медных и серебряных монет, второй с парой десятков золотых. Арлазар присвистнул: ходящий оказался не так уж и беден, в отличие от большинства странников. Отдельно в сторонку положил небольшую крепкую сумку с множеством отделений, набитую сухими травами, мумифицированными частями грызунов и земноводных, плетеными веревками из волос – мягкими, жесткими, разукрашенными, кульками с белой и черной солью. За такую сумочку можно было мгновенно угодить на пыточный стол к инквизитору или даже сразу на костер. Зверовщик ухмыльнулся. Подивился изящной книге в крепком переплете с металлическими уголками и тонкими, удивительно белыми гладкими листами, так непохожими на волокнистую, неровную и непрочную бумагу северных государств. Часть страниц была исписана ровным прямым почерком, незнакомыми символами и буквами, вторая часть оставалась нетронутой. Тут же оказались пузырек с черными чернилами и связка крепких перьев.

– Тебе никто не говорил, что красть некрасиво? – слабый хрипловатый и вкрадчивый голос словно прогремел в лесной тиши.

7.

От неожиданности Арлазар чуть не подпрыгнул, но потом заулыбался и отложил книгу.

– Быстро ты очнулся. Я думал, что успею подрезать пару кошельков.

– Хигло?

– В порядке, ни царапины, вон стоит, – Арлазар качнул головой в направлении коня.

Ходящий медленно повернулся, превозмогая боль, и теплая улыбка коснулась его лица.

– Это все?

– Человек тоже жив, если ты его имел в виду.

Зверовщик встал, взял лежащее неподалеку седло и поднес его ходящему. Тот смог опереться на него, чтобы не лежать плашмя.

– Хорошо. Вода есть?

Арлазар протянул ему флягу. Ходящий набрал полный рот, прополоскал и выплюнул розовую от крови жидкость в сторону, затем сделал два глубоких глотка.

– Надо вернуться.

Зверовщик удивленно посмотрел на ходящего.

– Надо что сделать?

– Надо вернуться. Надо заглушить место.

– Послушай, я понимаю, что ты ходящий, а потому возможности твои удивительны, но, судя по твоему виду, если ты сейчас отправишься кого-то глушить, заново откроются раны и ты изойдешь кровью на полпути.

– Ты не понимаешь…

– Зато я вижу. Ты никуда не пойдешь, – Арлазар резко рубанул ладонью по воздуху.

– …если место не заглушить, – полностью проигнорировав восклицание эдали, монотонно продолжал ходящий, – то швы разойдутся, и в Мир хлынет такое количество чуждых вам существ, что демоны Радастана покажутся вам наивными милыми девочками, а сыскари мертвых – домашними собачками. И не потому, что они злы от природы или ужасны на вид, но потому, что другие. Для одних вы станете пылью, для других оболочками, третьи и вовсе вас не заметят, как вы не замечаете муравьев. Они изменят ваши воды, землю, воздух. Превратят в кислоту, огонь, тугую черную слизь. Принесут болезни, боль и страдания, невиданные досель. Они поглотят вас, не задумываясь, как, не задумываясь, вы поедаете кашу на обед. Аарк сшил бреши, но я чувствую, как они трещат. Кроме того, я вижу, как колышется Нейтраль. Пустой аарк всегда несет тяжкие разрушения материи. В бою с Эллоаро я исцарапал ее, истерзал, изрезал, и вскоре она расползется над этим местом плохо сшитыми лоскутами. Повреждения, оставленные аарком, сами не заживут. Они вскоре наполнятся гноем и прольются в Немолчание всем тем ужасом, что я описал, потому место надо заглушить.

– У тебя недостанет сил даже дойти до места, – настойчиво повторил Арлазар.

– Ты, наверное, не понял смысла сказанного? – ходящий попробовал подняться, но бессильно опустился.

Болела каждая клеточка тела. Ныла каждая мышца.

– Я повредил ткань Нейтрали. Если в этот Мир прольется, например, пламя Игании, пожары погубят половину северных государств. Понимаешь? Агрххчем обратит день в ночь. Ддаршш поднимет океаны. Десяток других существ, смысла которых даже я не пойму, явятся сюда просто взглянуть, и, – Кйорт покачал головой, – меня на всех не хватит.

– То есть Эллоаро…

– Эллоаро не единственное чудище в Мирах, но он сладкоежка, большой охотник до беззащитных умирающих Планов, да еще и собиратель трофеев в придачу. А многим до Немолчания нет никакого дела. Неужели ты думаешь, что Агрххчем только и ждет момента, чтобы заявиться к вам? Он просто забредет в новую берлогу, чтобы выспаться.

– Что ты предлагаешь?

– Надо заглушить место. Исцелить Нейтраль.

– Ты же понимаешь, что не в состоянии сделать это? – Арлазар тоже глотнул из фляги.

– Я должен. Иногда приходится делать вещи, которые выше твоих сил.

– Сколько у нас есть времени?

– Может, неделя, а может, и час, – йерро с горем пополам смог принять сидячее положение. – Медлить нельзя.

– Другие варианты есть? Кто, кроме тебя, способен это сделать?

– Не знаю. Я правда не знаю.

– Пресвитер может?

– Допускаю, – ходящий пальцами вытер кровь с носа. – Только где ты его возьмешь? Да не абы какого.

– Послушай, ты сможешь понять, что это началось, и успеть вмешаться?

– Нет, – Кйорт уселся поудобнее, – понять смогу, вмешаться могу не успеть. Ддаршша я просто не увижу, как пример. А есть существа, как я говорил, по сравнению с которыми даже Эллоаро – годовалый теленок. И знаешь, проще не впустить гиппопотама в дом, чем потом его выгнать.

Среди густых, хотя и тусклых кустов мелькнула фигура Ратибора, совсем не с той стороны, откуда его ждал Арлазар. На широком ремне болтался бурдюк, наполненный до отказа. Со лба стекали капельки пота, а лицо отражало превозмогаемый страх.

– Что случилось? – эдали поднялся навстречу, взял бурдюк и положил его рядом с вещами. – Бесы?

– Нет, мастер, – юноша низко поклонился ходящему, и брови того удивленно подпрыгнули. – Ключ оказался испорчен: он весь зарос желтыми полипами. Я не рискнул даже приблизиться. Подумал, что раз тут, на южной стороне, и был демон, то стоит попытать счастья на северной. Пришлось заложить небольшой крюк в обход горо… – Ратибор запнулся, голос дрогнул, но он продолжил, – крюк заложить. Прошел я севернее, и родник там оказался хорош. Я набрал полный бурдюк, как вы и говорили, мастер, из самого ключа. Но, знаете, мне все время казалось, что кто-то пялится на меня. Уж я и осматривался, и резко оборачивался, и исподтишка – все без толку. Сюда шел, вилял тропками и пару раз затаился меж деревьев, чтобы наблюдатель открылся, но нет. Мне кажется, он и сейчас тут. Смотрит.

– Может, тебе показалось? – с сомнением спросил Арлазар.

– Скорее всего, нет, – ходящий протянул руку, – помоги мне встать.

– Ты уверен? – зверовщик подошел к Кйорту.

– Да. Помоги, – йерро с трудом поднялся, опираясь на руку эдали.

– Уверен в рассказе мальчика?

– Не удивлюсь, если это так и есть.

– Мастер, – Ратибор подошел ближе, – мне кажется, я даже видел амбу. Это было одну секунду, просто мелькнуло что-то среди деревьев.

– Амбу? – уточнил Кйорт.

– Так мы называем наших тигров. Аргосцев, – Арлазар усмехнулся. – Тебе показалось, иначе ты был бы мертв.

Ходящий наклонился за аарком, но упал на колено. Арлазар подскочил ближе и снова помог ему встать. Кйорт поблагодарил и достал меч. Костяное лезвие ожило, вяло дернулось и захлопало открывающимися и закрывающимися порами.

– Собираемся, – коротко произнес ходящий.

– Что происходит? – зверовщик настороженно осмотрелся.

– Я возвращаюсь.

– Кйорт! – Арлазар стал прямо перед йерро. – Ты понимаешь, что я собираюсь тебе помешать?

– А ты не мешай, а помоги. Кто, кроме меня, это сделает? Ты примешь ответственность за гибель сотен тысяч невинных? Пусть сам когда-то истреблял их.

– Мастер, что он говорит? – встрепенулся Ратибор.

– Я это натворил, мне и исправлять. Когда-то я, будучи еще ребенком, прибежал к отцу и, довольный, показал, как я научился владеть аарком – как я играючи управляюсь им, меняю форму клинка: вот против живой плоти, вот против кугри, это против гиту, это – если надо пробить щит, а это – если рубить, это – колоть; аарк послушно плавился и переливался разнообразными формами. И тогда отец сказал мне: «Убивать ты уже почти научился. Покажешь мне?» И я разнес тренировочный столб в щепки. «Очень хорошо, – сказал отец. – Видно, ты много тренировался. Ведь нельзя стать хорошим бойцом, если неустанно не тренироваться у столба. Но разве тебе одному был поставлен этот столб? И разве завтра ты не захочешь отточить свое мастерство? Только сможешь ли ты теперь вернуть этот же столб на место?» Я лишь пожал плечами, удивляясь глупости сказанного отцом, ведь разве не разрушение столба было моей целью? И тогда он наказал мне убрать щепки, принести новый столб и вкопать. Когда я закончил, с меня сошло семь потов, а руки были в смоле и занозах. И потому, да – я умею уничтожать, и в бою полумер от меня ждать глупо. Но я всегда готов к тому, что за последствия надо нести ответственность. Я знал, к чему приведет осколок, но другого способа достичь цели у меня не было. Да, я мог просто изгнать Эллоаро, и сейчас Миру бы ничего не угрожало. Однако я раскрошил не тело, а дух его. Но вместе с ним повредил саму ткань мироздания, поддался эмоциям, хотел это сделать и сделал. Но теперь мне надлежит все исправить.

– Ты умрешь. Порой мне кажется, что ты сам этого хочешь, хотя и дня не прошло, как я тебя знаю, – пробормотал Арлазар, но отступил под давлением доказательств. – Я все сделаю. Отдохни пока. Ратибор, смотри вокруг.

Зверовщик взял седло, упряжь и направился к Хигло.

– Глянь, чтобы сухой был, – услышал голос ходящего.

– Не учи дедушку кашлять, – буркнул Арлазар.

– Мы что? Едем туда? – Ратибор испуганно глянул на сверкающее в неровных лучах солнца белое пятно.

Вопрос остался без ответа.

Зверовщик быстро уложил сумки, с сомнением покрутил в руках костяной бивень, но, услышав тихое «Дай мне», протянул его Кйорту. Тот бережно взял мертвый кинжал в руки, прикоснулся к нему лбом, зашептал тихие слова.

– Панцирь арре?

– Что? – удивился Арлазар, сосредоточенно осматривая чепрак на предмет соринок и загрязнения, ибо даже мельчайшая песчинка может натереть кожу спины до крови и вывести лошадь из строя.

– Панцирь, ножны для арре?

– Их не было, – растерянно пожал плечами эдали.

Подбородок ходящего дрогнул, и Арлазару показалось, что взрослый мужчина сейчас разревется, как избалованное дитя, но этого не произошло. Йерро лишь зашептал:

– Ничего, это ничего. Мы найдем их. А пока брат о тебе позаботится.

Он приложил кость к ножнам аарка. Из них выросло несколько ложноножек и, плотно обхватив арре, прижали его к себе. Арлазар присвистнул про себя и подошел к Хигло. Провел рукой от холки до поясницы – нет ли шероховатостей, проверил область для подпруг и, оставшись довольным осмотром, накинул чепрак на коня, как положено, на холку. Чуть сдвинул назад по шерсти. Далее последовало седло – так же от холки к спине, затем настала очередь подпруг, но тут Хигло, явно недовольный, что отдых продлился недостаточно и, самое главное, что его не покормили, надул живот, не давая пристегнуть ремни даже к первой дырочке на приструге. Часто конюхи в таком случае сильно бьют коленом под брюхо лошади, чтобы она спустила воздух, но Арлазар усмехнулся, взял в руки морковку и дал ее коню. Хигло фыркнул, и живот сам по себе сдулся, когда конь начал жевать.

Как только Арлазар закончил, скакун призывно заржал. Ходящий снова не смог встать самостоятельно, и зверовщик в очередной раз усомнился, что тот справится. Но Кйорт был непреклонен. Принайтовил аарк к седлу и, опять-таки не без помощи, забрался в седло. Хигло немного сплясал влево, но твердая рука Арлазара тут же остановила его. Эдали не собирался выпускать из рук уздечку и, приободрив коня, двинулся обратно из тихого леса на звенящее черное поле с белым пятном в самом центре. Только теперь оно не стрекотало, а низко и гулко пело, перекликаясь церковными перезвонами. Зверовщик хмуро посмотрел над собой, словно ожидая, что сейчас небесная твердь расползется в стороны и оттуда покажется когтистая волосатая лапа и начнет шарить, словно в мешке. Но там плыли лишь курчавые обиженные облака, отливающие всеми цветами радуги. Арлазар выдохнул и пошел чуть быстрее, косясь на темнеющее, идущее волнами небо.

8.

Кардинал вылетел из сна, словно пробка из винной бутылки, и судорожно вцепился в бархатную обивку повозки. В горле засел комок, стало трудно дышать, словно шею сдавили гарротой. Гулко билось сердце, каждым ударом отзываясь пульсацией в висках. Грюон не сразу справился с застежками накидки от падения: пальцы дрожали и отказывались повиноваться. Кардинал дернул посильнее, думая просто оторвать несчастные крючки, но те были пришиты на совесть. Он выдохнул, прочитал про себя короткую молитву и наконец справился с устройством. Сел сгорбившись и вцепился руками в край скамьи.

За окнами забрезжил рассвет. Рыжие солнечные зайчики, играя в прятки и салки, метались по стенкам и потолку повозки. Тихий шум колес, приглушенный топот копыт о лесную дрогу, шелест ветвей в свежем утреннем ветерке. Вот щелкнул хлыст кучера. Повозка пошла чуть скорее, но так же мягко.

Кардинал выглянул в окно: по его расчетам, Глоть должна быть совсем близко. Задернул штору и посмотрел на спящего Волдорта. Старик, уткнувшись лицом в стенку, сладко сопел. Грюон протер лоб от испарины тыльной стороной ладони. Едва ли это от усталости и оттого, что они едут денно и нощно, останавливаясь лишь на краткие привалы и сменить лошадей. Кардинал облизал пересохшие губы и тут услышал, как рядом с повозкой притормозил всадник. Послышалось покашливание и легкий стук в дверцу.

– Ваша Светлость, – тихий, но настойчивый голос начальника охранения. – Ваша Светлость, вы должны это видеть.

Кардинал дернул за шнур с правой стороны. Снаружи послышался яркий, хоть и хрипловатый звон колокольчика. Повозка скрипнула и, пробежав еще немного, остановилась. Заворочался под накидкой Волдорт. Кардинал вышел, проследил, куда указывает солдат, и замер. Впереди, где-то далеко и высоко в небе, бежали черные буруны, словно штормовой океан и небо поменялись местами. Волны разлетались блестящей разноцветной пеной, обнажая ослепительно-белые прожилки, сливались в диком танце, становясь грязно-бурыми, и снова разбегались яркими красками. Вся кавалькада молча и испуганно смотрела на это. Люди, перешептываясь и молясь, подносили ладони ко лбу, но у всех на лицах был один вопрос. Он же отразился и в глазах кардинала. Его же задал вышедший следом Волдорт:

– Что это? Ваше Высокопреосвященство?

– Это над Глотью, – ответил с расстановкой Грюон, потом вдруг закричал: – Коня мне! Самого быстрого.

Никто не осмелился ослушаться, сколько бы странный приказ ни отдал кардинал. Он запрыгнул в седло, ткнул пальцем. Ты, ты и ты – за мной. Потом указал на Волдорта: следить, не оставлять одного, – и умчался вперед.

Деревья, кусты, трава сливались в зеленую стену. Обиженно ржали лошади, когда безжалостные хлысты гнали и гнали их вперед, взбивая на их боках и крупах кровавую пену.

Дикая скачка закончилась так же мгновенно, как и началась. Всадники вылетели из леса на черное перепаханное поле. Кардинал, тяжело дыша, спрыгнул с лошади. Он не верил своим глазам: черная изувеченная и словно вскипевшая земля, громадное, сколько видит глаз, поле с ярким белым пятном где-то впереди, одинокие обгорелые стволы деревьев, но нет ни запаха дыма, ни гари.

– Ваша Светлость, это же… тут должна быть Глоть, – прошептал один из сопровождающих.

– Небеса, что тут произошло? – одними губами сказал Грюон.

Его кулаки сжимались и разжимались.

– Это не могли сделать бесы. Пусть бы даже тут был десяток Сеятелей. Идем дальше. Коней бросьте, – добавил он жестко и решительно пошел вперед.

Осторожно ступая, кардинал исподлобья внимательно изучал мрачное поле. Острый ум предлагал одну версию произошедшего за другой, но тут же отметал их. Все естество пресвитера вставало на дыбы, ощетинивалось, изгибалось шипящим котом. Сознание испуганно пыталось сплести какие-то защитные молитвы и заклинания, но Грюон держался: он чувствовал, что этого делать нельзя, лишь проводил руками над землей, будто гладил колосья пшеницы, и прислушивался к Нейтрали. А она пела на сотни голосов завораживающим переливчатым колокольным звоном.

Грюон продолжал идти, пока впереди не замелькала белая гладь. Но не само пятно приковывало его внимание, а фигуры людей в нем. Они расплывались в ярком свете, и трудно было понять, сколько их и как они выглядят. Но то, что это были люди, кардинал не сомневался. Он медленно подходил все ближе незамеченным, и вскоре смог насчитать три человеческие фигуры и коня. Наверное, пятно слепило не только его самого, но и находящихся в нем: только этим можно было объяснить, что на него до сих пор не обратили внимания. Впрочем, это продлилось недолго. Один из людей указал рукой в его сторону. Кардинал остановился и громко произнес:

– Приветствую вас, братья!

И тут свет угас. Солнце скрылось за набежавшей черной волной, и пятно померкло. Кардинал вздрогнул, сразу поняв, кто стоит перед ним. Его сердце от волнения зачастило, а губы мгновенно пересохли. Ходящий осклабился, но из-за ран на лице это выглядело жутким оскалом. Кйорт выставил перед собой аарк и ледяным голосом сказал:

– Дальше ни шагу, пресвитер. И щенков своих попридержи.

Охрана кардинала, Арлазар и Ратибор выхватили оружие, но бросаться в бой не спешили, недоуменно смотря на происходящее.

– Порвешь швы, – добавил Кйорт, опуская аарк, и засовывая в найденные ножны арре, – место еще не заглушено.

– Полно, сын мой, – кардинал примирительно развел руки, быстро овладев собой. – Право же, мы не с того начали наше знакомство. Меня зовут Грюон, я кардинал святой церкви Прощающего Грехи и Девы Небесной. И я искал тебя… Кйорт Ларт.

Ходящий напрягся, глаза стали щелочками.

– Да, я знаю, кто ты. Отец Волдорт указал, где тебя искать.

– Где он? – сквозь зубы процедил йерро.

– Он в полном порядке. Вместе с отрядом, – кардинал указал за спину и с жаром продолжил: – Это он указал мне, что ты будешь здесь, что ты попробуешь предотвратить трагедию и оттого, успеем ли мы, зависит, преуспеешь ли ты. Мы гнали без остановок несколько дней, но, как я вижу, все равно не успели.

– Волдорт выдал меня пресвитеру? – недоверие на располосованном лице превратилось в дикую смесь горечи и гнева.

– Конечно. Ведь мы делаем общее дело. Да он вскоре и сам прибудет, и ты сможешь обо всем его расспросить.

Кардинал непринужденно улыбался. Добрые глаза выражали искреннюю озабоченность и печаль.

– Я могу помочь тебе. Дело в том, что труды Остэлиса, которые ты ищешь, давным-давно перевезены в другое место.

Грюон играл до конца, смело и уверенно озвучивая догадки, и по глазам ходящего видел, что раз за разом попадает в цель.

– Я покажу тебе, помогу разобраться. Ведь у тебя тут не было прошлого, как нет и настоящего – я могу предложить тебе хотя бы будущее.

– Это Волдорт тебе сказал?

– А от кого бы я еще это узнал?

– И что взамен? Я не верю в бескорыстие церковников, – Кйорт качнул кончиком аарка, остановив кардинала, который сделал шаг вперед.

– Думаю, что такие вопросы нужно обсуждать без свидетелей, – убедительно заметил пресвитер. – Важно, что мы сможем помочь друг другу.

– Я хочу видеть отца, – отчеканил Кйорт и поспешно добавил: – Отца Волдорта.

– Ты увидишь его очень скоро, он движется сюда вместе с обозом. Я выехал вперед, чтобы как можно скорее прийти на помощь и убедиться, что тут безопасно. Может, пока скажешь, что здесь произошло?

– Кйорт, – Арлазар зашептал в самое ухо ходящему. – Через минуту тут появится обоз и десяток тяжелых всадников. Я слышу, как они приближаются.

– Место надо заглушить, – ушел от вопроса йерро, – сможешь?

– Смогу, – кивнул кардинал. – Я же говорю, что пришел помочь. Я понимаю твою тревогу и подозрение. Но мне можно верить.

– Беда в том, что если я тебе не доверяю, то и твоим словам, будто тебе можно верить, не поверю.

– Справедливо, – легко согласился пресвитер. – Но все изменится, когда ты увидишь Волдорта. Скоро. Очень скоро. А пока я бы мог помочь тебе. Я вижу, что сражение было не из легких – ты едва держишься на ногах. Подойди, я могу излечить твои раны. Могу наложить Солнечные Бинты. Ты ведь знаком с подобным?

– Камлать, не заглушив место, очень опасно. Любое заклинание, даже благая молитва может обернуться бедой, – холодно сказал ходящий. – Кроме того, ответь мне, пресвитер, а в Гибере армия действовала по твоему приказу?

– Не совсем, – уверенно ответил Грюон. – Я понимаю, о чем ты говоришь. Но это самоуправство целиком на совести ретивого капитана Валлена. Он уже наказан за то, что вел себя неподобающе.

– Неподобающе, – со смешком повторил Кйорт, – пусть будет так.

В этот момент на краю леса показались всадники. Они закружились на месте, растерянные и испуганные. Чуть дальше замерла большая крытая повозка.

– Видишь? Я не врал, что отец Волдорт вместе с обозом. Сейчас ты увидишь его…

Вдруг один из людей оторвался от группы и, спотыкаясь, побежал по направлению к кардиналу и ходящему. Бегущий размахивал руками и кричал, но йерро не мог разобрать слов. Постоянный звон черного поля размазывал любой звук, превращая его в кашу.

– Кйорт! – заговорил Арлазар с помутневшим взором. – Не бойся за меня, мне ничего не сделают. Беги!

– Отец! – вскричал ходящий.

По телу плеснула и тут же пропала черная сеть. Аарк, словно нехотя, покрылся стальными прожилками.

Кардинал выругался и поднял руки. В пальцах запрыгал багрово-грязный дым.

– Беги, сын, беги! Стрелы Мертвых! – продолжал говорить Арлазар.

Волдорт упал и пополз на четвереньках. Его стремительно настигал всадник.

– Не бойся! Я в безопасности! – Волдорт замолчал, уткнувшись лицом в землю и вцепившись в нее руками.

– Он просто плачет, – добавил зверовщик. Его взгляд прояснился. – Он в порядке.

– Стоять, – рявкнул кардинал.

Дым заскользил по рукам, змеями обвивая их.

Все замерло. Потекли секунды, растянутые в бесконечность. Ходящий сардонически рассмеялся, резанул воздух перед собой, и небо расколола длинная узкая трещина.

– Брешь! – заверещал аарк.

– Зараза! – прошипел кардинал.

– Ты что? – воскликнул Арлазар.

Из трещины полился густой туман, ее края стремительно оплели темные лианы, а небо разрыдалось черным дождем.

– Шей, пресвитер. Тебе придется заглушить это место, – ледяным тоном сказал Кйорт. – И помни: я вернусь за отцом. И лучше бы он был в порядке.

– Чего вы ждете? – взревел Грюон, поднимая руки и плетя замысловатую руническую вязь. – Возьмите уже его наконец!

Воины, словно опомнившись, сняли со спин белые треугольные щиты и кинулись вперед, будто их хлестнули плетью. Кроваво-красные гербы на щитах зловеще блеснули.

Арлазар отодвинул ходящего плечом и быстро проговорил:

– Я смогу их задержать, а ты уходи. Скорее уходи. Ты сейчас не боец. Ратибор, помоги ему.

Ратибор, растерянно наблюдавший за ними на протяжении всего разговора, вдруг встрепенулся и потащил коня поближе к йерро.

Кйорт с помощью Ратибора забрался в седло. Хигло тотчас пошел ровной рысью в сторону леса. Вновь прибывшие всадники стремительно приближались. Покачивались шипастые шарики их кистеней, а тройка щитоносцев была уже совсем близко.

Зверовщик хладнокровно встречал врагов. Он не ставил целью победить превосходящего числом неприятеля. Все, что ему требовалось, это задержать их. Резкий короткий свист и падающий навзничь воин со стрелой в лице были полной неожиданностью: Ратибор никуда не ушел, он стоял неподалеку и старательно целился. Воины замерли, прячась за щитами.

– Кажется, я показал, что умею стрелять, – произнес он как можно тверже. – Прошу никого не проверять, смогу ли я отсюда попасть в Его Высокопреосвященство. Уж простите, Ваша Светлость.

Арлазар широко улыбнулся, издевательски поклонился и спешно отступил. Никто его не преследовал.

– Уходим, уходим. Быстрее, – проговорил он, – пока они не поняли бесполезность твоей угрозы и не посчитали стрелы в колчане.

Кардинал лишь бессильно скрипнул зубами: он был полностью связан заклинанием Нейтрали.

Арлазар еще раз глянул на всадников: кони безнадежно вязли в неожиданной трясине. Из земли поднимались липкие лианы, оплетали и тянули их. Арлазар ухмыльнулся и широкими прыжками устремился к лесу. Главное – добраться до него, а уж там мало кто сможет выследить зверовщика, если тот не захочет.

9.

Кем бы сейчас ни был архиепископ Бенегер Женуа, но управлять толпой он не разучился. Его голос лился над площадью непрерывно и тягуче, как полноводная река, то стихая, словно погружаясь в омут, то взрываясь гулом водопада.

– Дети мои! – начал он, подняв руки. – Братья по вере, добрые жители Алии, я брат Бенегер Женуа, предстоятель Алийской церкви, и Бог говорит с вами через меня. И я использую это во благо человека и Господа нашего. Во благо Прощающего Грехи и Девы Небесной. Сегодня поистине черный день, ибо черным замарано содеянное некоторыми из сынов Божьих. Ведь что такое Алия? Это живое существо. Тело Божье. Как говорил Святой Арафель, каждая община есть тело, а любому телу надлежит быть здоровым. Сегодня страшный недуг поразил нас. Он, как зараза, ядом коварства влез внутрь, желая загубить самое дорогое – нашу веру. И, как после укуса черного аспида, нам пришлось отсечь пораженные гангреной части. Дети мои, вы видите: не все, кто должен, стоят перед вами. На лицах же других все еще видны следы этой хвори. Это страх, горечь, сомнение. Но они уже почти излечились. Излечились от предательства.

По площади пронесся легкий ветерок непонимания.

– Да. Нас предали. Не буду произносить их имен. Они продали души свои Князю Мертвых, и он через них завладел телами, что созданы были Живущими Выше. Прекрасные божественные сосуды оказались наполнены разлагающейся плотью мертвеней! Они погубили королеву! Они хотели низвергнуть веру в Живущих Выше и насадить свою. Они творили некромантию!

Огромная толпа людей одновременно ахнула. Многие осенили себя святыми знаками, кто-то упал на колени, дрожащими руками извлекая из-под рубахи святой столб на цепочке. Но голос архиепископа продолжал литься, заполняя все вокруг.

– Их черная ворожба оказалась направлена на нас! – почти кричал он. – И тяжкими бедами обернулись бы их вероломство и богохульные желания, если бы не стоящие сейчас перед вами слуги господни. Когда некоторые из нас мудростью своей раскрыли предательство, то страшны стали предатели, окрасившись в мертвечину. И не могли мы побороть их мускульной силой, как ни пытались. И тогда силой духовной, чистой, направленной с Небес, соединив души в единый кулак, все мы, – тут архиепископ обвел рукой стоявших рядом с ним людей, – размазали гадину по настилу забытья. Мы одержали победу и защитили нашу веру, наш город, всех людей от величайшей опасности. И смогли завершить Созыв. К сожалению, некоторые из благородных душ также пали. И мы все помолимся за них!

Архиепископ, склонив голову и осенив ее святым жестом, прошептал коротенькую молитву.

– Я говорил, что сегодня черный день. Но он же теперь и самый светлый день. Первый день для веры. Для настоящей веры в Господа нашего и детей его. И для веры в нового короля Алии, которого утвердили единогласно: в миру и на Небе. Помазанник Божий, благословленный церковью Прощающего Грехи и Девы Небесной, – тут архиепископ замолчал, наблюдая, как площадь завороженно ожидает его следующих слов. – Герцог Марк Кент Клиффорд Ирпийский, Марк Матерый, владетель графства Ирпийского. Король Алии!

Последние слова затонули в оглушительном реве толпы. Полетели вверх шапки, затрепетали флаги и вымпела, забарабанили каблуки по площадному камню: народ признал короля.

* * * *

Вечерело. Город был наполнен огнями, ремесленниками, уличными музыкантами и торговцами.

Странная речь архиепископа породила разговоры, но не более того. Решено было, что и в самом деле случилось непонятное, но благополучно закончившееся. Погибло несколько высокородцев, наверное, затеявших бучу, ну и бес с ними. Обидно, что, наверное, казнили их на месте, и теперь не будет развлечения для народца, но главное, что у руля теперь будет настоящий король. Кое-где происходили стычки между групп несогласных с выбором. По одной из улиц даже затеялась небольшая процессия, но захлебнулась в водовороте общих гуляний. И никто не заметил того, что, вопреки традиции, не то что будущий король, но даже его свита или кто-то из участвовавших в Созыве не показались на улицах города, не разделили хлеб и праздник с гуляками.

Уставший от суеты и насыщенного событиями дня, Марк сидел в глубоком кресле. В руке он задумчиво крутил золотой кубок с вином. Коронация назначена через неделю, а до того следует раздать множество поручений, разослать гонцов и переехать в Гилладу, в королевский дворец. Доверенное лицо он еще днем отправил с письмом в свой замок. Потом был обед в большом королевском зале, с пажами, фрейлинами, фаворитами, прислугой, красивыми борзыми, тысячей свечей, благовониями и с напускным весельем. Но ближе к вечеру, когда гости должны были разбрестись по городу в поисках развлечений, каждый предпочел удалиться в отведенные покои, чтобы наутро отправиться восвояси.

Марк отпил из кубка и отставил его на столик из черного дерева. Его уставший разум бился, как рыба на песке. Брат Хэйл исчез сразу после речи архиепископа и так до сих пор не появился. Герцог был уверен, что тот снова затеял какую-то черную пакость, и от этого становилось муторно и страшно. Он уже понял, что тщеславие загнало его в тупик, а страх завалил отход большими серыми валунами. Выхода нет. Есть лишь небольшая дверца, но открыть ее и провести его дальше может лишь этот брат Хэйл. Мертвень. Черт. Бес. Кто бы он ни был. И как мил был и предупредителен архиепископ, который теперь, как его там, Абруг? Атрукк? И ведь он знатно напугал Призрака.

Он говорил с каждым из присутствующих в отдельности, и те слушали и внимали, как горящий адепт слушает убеленного сединой мудреца. Услышать, что именно он говорил, не удалось, но каждый согласно кивал и расплывался в улыбке. Уничижительной, раболепной. Лишь к Марку он не подошел, только искоса поглядывал. И каждый такой взгляд разгонял по спине и шее новоиспеченного короля мурашек.

Дверь скрипнула, и показался Призрак.

– А-а-а. Это ты, – выдохнул герцог, – черт или бес, что в посыльных у самого Нечистого. Проходи, что скажешь?

Герцог указал на кресло напротив. Брат Хэйл криво усмехнулся, налил себе в серебряный кубок вина и сел, вытянув вперед ноги.

– Что расскажешь, черт? – вяло повторил Марк.

– Не пожелаю тебе увидеть настоящего, – огрызнулся Призрак.

– Тебе виднее. Так что скажешь? Ты пропал сразу после речи архиепископа, ну или кто он сейчас? Абдуг?

– Аббук, – брат Хэйл сморщился, словно вино обратилось в мочу. – Народец надобно было направить: запустить пару слухов, подтолкнуть болтунов. Теперь все кругом будут уверены, что святой отец так красочно истолковал обычную попытку силой взять власть и усадить на трон паршивого бродягу. В этом я мастер. Еще я узнал, что Лауциз повел себя действительно так, как следует его ордену. Благородно. Он не станет науськивать родственников убитых и распалять междоусобицу. Он отправил гонцов с грамотами, в которых говорится, что благородные мужи пали от рук изменников и убийц королевы, что королем выбран Марк Матерый и что не следует в гневе противиться этому решению, ибо он также преклонил колено перед новым владетелем Алии.

– Не ожидал от него, – скривил губы Марк.

– Он герцог. И долг перед Алией для него, как и для вас, – не пустой звук.

– А как ты узнал все это?

– Это не так сложно, обладая моими талантами, – отмахнулся Призрак.

– Теперь потребуется вызвать в замок родственников этого Этруско и Конфлана, учинить разбирательство и суд, хотя люди неповинны.

– И не надо. Великодушный Марк Ирпийский, конечно же, скажет, что сын за отца не ответствует. Если пожелаешь, король, я завтра сам подготовлю бумаги и отправлю гонцов.

– Как так вышло, что за несколько дней единственным моим советником стал мертвень? Ведь ты сам – мертвень? Скажи.

– Лучше вам не быть в этом уверенным, господин.

– Твой господин в отъезде, – довольно резко бросил Марк. – Ну, хотя ты прав. Нам вовсе не нужны волнения и мятежи. Ты молодец. Думаю, кардинал тебя высоко ценит. Только скажи мне, черт, кто такой Аббук? Отчего тебя перекосило, словно ты наглотался уксуса?

– Этого тоже лучше не знать.

– Прекрати говорить, что мне лучше и что хуже. Рассказывай. Я должен понять, кто сейчас ходит в личине архиепископа.

– Аббук, – Марк было вскипел, но Призрак уже продолжал говорить, – один из старейших мертвеней. Проводник мертвых. Это он встречает души у Мертвых Врат и переводит их через Белесую реку.

– Так…

– Только немногие знают, что в обратном направлении это тоже работает, – брат Хэйл вдруг со злостью запустил кубок в стену. – Паскуда.

– Что-то не так? Кто-то сделал ходы вместо вас? – Марк злорадно ухмыльнулся.

– Заткнись, король, – окрысился Призрак. – Думаешь, это тебя не коснется?

– Да я уже по уши в этом дерьме. Даже подпрыгиваю, чтобы дышать, – неожиданно спокойно заметил Марк. – Так что давай, говори, отчего ты перепуган, как косуля. Думаю, что настало самое время.

– Этого не могло произойти, – стушевался Призрак. – Ты не понимаешь, король. Неужели ты не видишь? Могучее существо, которое запросто назовут Богом, легко, собственным телом прошло в наш Мир. И я не знаю, что думать об этом. Кардарах прибудет лишь через пару часов. И только тогда мой господин узнает о произошедшем. И лишь завтра к вечеру я смогу хоть что-то тебе ответить, кроме того, что уже сказал. Могу лишь предполагать, что станет делать Аббук.

Марк весь во внимании подался вперед.

– Он воспользуется властью архиепископа, его возможностями и… – брат Хэйл замолчал, пораженный внезапной догадкой, словно отступил дурман.

Перед его глазами всплыл бредущий через поля легат пятого легиона.

– Какой я слепец! Беда, король. Надо уходить. Собрать всех верных вам людей и уходить. Лучше всего тайком.

– Что? – Марк скрипнул зубами. – Вы все это устроили и сейчас заявляете… Почему ты не сказал этого раньше?

– Вероятно, потому, что не понял! – воскликнул Призрак и удрученно добавил: – Кашш не позволил мне понять.

– Слугу предал господин? Ведь именно Король Мертвых – твой бог и бог твоего хозяина, кардинала Грюона? Так ведь, черт? Мертвень! Ему ты воздаешь молитвы? Его просишь о помощи? С ним заключаешь договоры? Как свежо и неожиданно – властитель жертвует пешками ради высшей цели, – Марк скрипнул зубами. – Король не побежит с поля боя. Вставай, идем!

– Куда?

– Мы убьем его!

– Король, ты пьян? Ты видел, что он сделал, когда появился?

– Вот и исправим это… Слышишь? – из-за двери раздались выкрики, короткий лязг оружия и звук упавших тел.

Марк выхватил меч. Призрак же покрутил пальцами правой руки, и по ним пробежало ядовито-лазурное свечение.

Дверь в залу распахнулась от сильного удара. На пороге стоял высокий рыцарь в полном латном доспехе. Правая рука небрежно держала на плече окровавленный эспадон. Синее сюрко сверкало золотой оторочкой и вышитыми на ней львами. Узкая смотровая щелка закрытого шлема истекала синеватым туманом.

– Это он? – мрачно спросил Марк.

– Нет, не сам. Но это нам подарок от него. Мертвень, из королевской усыпальницы в подземельях дворца. Ты знал, что она тут есть?

– Что делать?

– Я справлюсь, не суйся, – Призрак сделал шаг вперед.

Рыцарь отступил в сторону, за ним показался еще один. Он тоже отступил, пропустив вперед архиепископа. Тот с легкой, доброй улыбкой, но совершенно мертвыми бесцветными глазами зашел в залу. Люди не могли двинуться, колючий страх пронизывающим холодом сковал их члены.

На дворе потемнело. Ветер нагнал хмарь, стерев с ночного неба звезды. Потянул прохладный ветерок, и цикады лихорадочно попрятали свои скрипки в футляры.

Из-под саккоса архиепископа сочился угольный дым. Аббук медленно прошел на середину залы и остановился в пяти шагах от застывших в ужасе Марка и брата Хэйла. Мертвени в латах также прошли внутрь и, затворив двустворчатую дверь, стали по обе стороны от нее. Свечи бросали рыжие отблески на их блестящие доспехи, выхватывая отдельные участки лат и заставляя свет и тень на них бороться между собой. В воздухе появился сильный сладковатый запах старости и мертвечины.

Аббук широко улыбнулся, показывая почерневшие зубы, и глубоким шипяще-хриплым голосом сказал:

– Делайте, как я говорю, и не только останетесь живы, но и будете вознаграждены. Великий Король Кашш держит обещания. В противном случае примете смерть жуткую, лютую.

Аббук повелительно указал на кресла.

– Садитесь. Слушайте.

Сил сопротивляться не было. Марк безропотно опустил меч и сел, словно чужая воля полностью подчинила его. Призрак преклонил колено, опустив голову. Глаза его почернели и заструились фиолетовым дымом.

Кардарах беззвучно скользнул с ветви кряжистого дерева, широко распластав крылья. Просел до самой земли и, набирая высоту, стремительно понесся прочь.

10.

Кардинал невидящим взглядом смотрел на огонь. Небольшой, но жаркий костер жадно облизывал рыжими языками толстые поленья, сложенные шалашиком. Искорки веселой чехардой стремились вверх, кружась каруселью вокруг едва заметного столбика дыма. Яркие, полные жизни, они взлетали все выше и тускнели, мертвым пеплом опускаясь где-то за кругом света от костра, одинокие в темноте. Легкий ветерок жонглировал ими и игрался, то ласково обнимая, то грубо расшвыривая.

Ночное небо было настолько черным, каким только может быть, без единого светлого пятнышка. Ни звезд, ни луны, будто где-то там, высоко, угрюмые, мрачные, полные слез тучи утопили их в своей печали. Шелестела, перешептываясь, листва, трещал огонь, тихо фыркали кони, иногда бряцало оружие охранения.

Яркие четкие хлопки жестких крыльев вырвали кардинала из транса. На его предплечье уселся кардарах. Грюон согнул руку в локте, и крючковатый клюв птицы оказался напротив носа хозяина. Они встретились взглядами и замерли, не моргая, будто играя в гляделки. Через несколько минут птица забила крыльями, громко крикнула и, подброшенная вверх рукой пресвитера, растворилась в ночном небе. Грюон улыбался. Снова вальяжно уселся возле костра, на мягкие подушки, укрыл ноги теплым меховым покрывалом и потянулся к кубку. В неровном свете костра блеснули самоцветы, кольцом обнимающие золотую чашу. Кардинал сделал глоток. От холодной родниковой воды ломило зубы, но он залпом осушил кубок и отставил его в сторону.

– Старик, я знаю, ты не спишь, – проговорил Грюон.

Взял длинную палку и пошевелил приунывший костер. Искорки гурьбой ринулись в небо. Растревоженное пламя с новой силой затрещало дровами.

– Подходи ближе.

Волдорт неуверенно вышел из шатра и присел на толстое бревно рядом. Кардинал усмехнулся и указал длинным пальцем на одеяла у костра.

– Закутайся, что-то холодно нынче. Бери любое.

Священник не стал отказываться, выбрал небольшое, подбитое горностаем одеяло и накинул на плечи. Тотчас стало тепло и уютно.

– Вот так вот, брат, сиживал я в молодости у костра. В основном в военных походах. Ты же знаешь? Когда-то я был военным капелланом при третьей кавалерийской бригаде первой армии. Вот так насмотришься днем на раненых, изувеченных, потерянных, помрачившихся душой, ослабленных разумом солдат. Своих, чужих. Потом смотришь в огонь, на эти жадные прекрасные его лепестки и в них видишь каждого. Каждого, чью душу проводил или не смог спасти.

– Может, надо было пытаться врачевать не душу, но тело? Глядишь, потом он свою душу сам бы вымолил, – довольно резко ответил Волдорт.

– Врачевать тело не уподобил меня в то время Прощающий. Живущие Выше не сразу открыли мне мой дар. Да и что за врачеватели из пресвитеров! Смех, да и только. Думаешь, без знаний можно ровно срастить кости? Можно излечить заразу? Глупости это все. Молитва не всесильна. Она лишь грубое орудие. Куда без этого, – кардинал похлопал себя по лбу, – а молитвы да Истинная Сила – как орудие. Дай псу арбалет, сможет он выстрелить? А ведь неглупое животное. Да что псу. Иной человек скорее будет им навоз разгребать, чем поймет, как все устроено. Надо сначала окрепнуть умом, пройти жизнь, научиться ценить, верить, и лишь потом.

– Но вашего фаворита все равно лечил я, – заметил Волдорт.

– Прав. Везде прав, – кардинал скорбно улыбнулся. – Наша беда в том, что вера и наука у нас разделены. Церковь боится науки. Наука презирает веру. Безысходность. Не то, что у вас, правда, эккури?

– Почему вы продолжаете держать меня рядом? – глаза Волдорта блестели из-под густых бровей. – Я уже не раз вмешивался в ваши планы и, если надо будет, вмешаюсь снова. Я саботажник для вас. Куда безопаснее посадить меня в клетку да приставить охрану. Кормить, чтобы не помер, и ждать, когда Кйорт придет за мной. Ведь вы знаете, куда идет он, он знает, что вы последуете за ним в Наол. Там вы и встретитесь, я в этом уверен. И более я не нужен.

– Ты словно хочешь обратно в каменный мешок, – Грюон щурился от внезапно ярко разгоревшегося костра. – А если я вдруг не думал про это, и ты сейчас вкладываешь подобные мысли мне в голову?

– Едва ли, – горько усмехнулся Волдорт. – Про Наол и его библиотеки вы догадались самостоятельно. Вам известно, кто мой знакомый. Только едва ли вы просто хотите его смерти.

– И именно поэтому твоя выходка днем была ребяческой и совершенно глупой. Неужели ты мог хотя бы на мгновение подумать, что я собираюсь сражаться с ходящим? Сражаться! – кардинал презрительно фыркнул. – Будь он на самом деле Аргосским Тигром, тогда конечно, но не с йерро. И до этой встречи я всего лишь хотел с ним договориться. Ведь очевидно, что заставить ходящего делать то, что он не захочет, невозможно. Даже ты, тот, кого он зовет отцом, не смог бы явиться рычагом или способом давления на него. Я уверен. А теперь, когда я знаю, что ему предложить, и когда над всем Немолчанием нависла смертельная опасность, – кардинал хмуро глянул на священника, – совершенно не важно, что было раньше, ибо теперь мы нужны друг другу. Он нужен, чтобы люди могли спастись, я нужен, чтобы мог спастись он. Ты знаешь, что там случилось?

Грюон махнул рукой в направлении исчезнувшего городка. Волдорт отрицательно покачал головой.

– А я знаю. Я видел все. Нейтраль показала мне, когда я шил ее раны, оставленные твоим другом. Впрочем, я думаю, у него не было иного выбора.

Пресвитер замолчал. Взял березовое поленце и, наклонясь вперед, подбросил его в огонь, снова поворошил угли палкой и вернулся на подушки. Волдорт терпеливо ждал.

– Известно тебе, кто такой Эллоаро? – тихо спросил кардинал.

Волдорт смертельно побледнел. Все его тело напряглось. Но кардинал не ждал ответа и продолжил говорить:

– Твой друг изгнал его. Уж не знаю, чего это ему стоило. Могу лишь предположить, что бой дался нелегко. Знаешь, когда приходит Пожирающий в Бездне, хорошего не жди.

– Немолчание не может распадаться, – взволнованно прошептал Волдорт, – не может. Нет никаких признаков. Кругом, да даже на этом месте, в этом лесу обязана была бы появиться лоза Нейтрали. Черный плющ должен обрамлять бреши, и слепни пустоты будут слетаться на мертвечину. А мы даже не встретили ни единой пустулы, что, как нарывы, густым ковром покрыли бы все вокруг и залили бы потусторонним гноем землю! И в конце концов…

Волдорт сглотнул и с напором продолжил:

– Знаменосец никогда бы не явился в распадающийся Мир. Зачем Радастану это?

– Твой друг тоже это понимал и потому ввязался в эту схватку, я думаю. Не стал бы он рисковать из-за уже мертвого Мира.

– Вы его плохо знаете, – грустно изрек Волдорт. – Есть в Планах существа, которые для подобных ему как сильные раздражители. И ходящие бросаются на них, как акулы на кровь. Эллоаро – один из них. Кйорт мог вступить с ним в бой и без видимых причин.

– Такие, как Сеятель?

– Почему вы спросили? – Волдорт дернулся. – Если мозарт был, то…

– Ты все еще считаешь, что Радастан смог проникнуть в наш Мир? Смог безопасно преодолеть болверк? – прервал священника Грюон.

– Зачем Кйорту мне врать? Он вышвырнул отсюда Лацира, он поймал Нарциллу… Оба демона были тут собственными телами, – Волдорт наклонился ближе к кардиналу, – не захватили их через слабые души и не нацепили оболочки человеческие, как мешки из костей и мяса, а своими обликами, своими телами шагнули к нам через все преграды. Да вспомните своего покровителя. Кашш самолично приволок дух вашего слуги. Он подошел так близко к границе, что его стало видно!

Кардинал ничего не отвечал, задумчиво потирая щеку двумя пальцами. Лишь в глазах блестело странное пламя возбуждения.

– Будь я проклят! – вскричал сиплым шепотом Волдорт. – Вы знаете, что происходит! Вы все знаете! Вы догадались!

Кардинал молчал, лишь уголок губы торжествующе дернулся.

– Вы не скажете мне?

– Нет, – коротко бросил Грюон, – довольно уже того, что ты знаешь, что я знаю. До сего момента я не был уверен, но теперь… О да! Теперь я убежден. И тем глупее был твой поступок, который не дал мне поговорить с твоим другом. Но это не беда. Он идет в Наол. Проводник у него есть, и проводник достойный – древних кровей Эль-Эдала. Эдали, что ни говори. Уверен, что они пойдут через горные разломы, так что догонять их не будем. Пойдем западными дорогами, морем. В Наоле встретимся, надеюсь, будет не слишком поздно.

– Но, если ситуация такая опасная, неужели не найдется способов перехватить их у перевала?

Кардинал удивленно посмотрел на священника:

– Ты действительно веришь, что легко обнаружить ходящего, да еще в паре с проводником-эдали, которые не хотят этого? Ну уж нет.

– Тогда я повторю свой вопрос, – выдохнул Волдорт, – зачем я вам?

– Вот тебе одна из причин, и уверяю, что ее вполне достаточно. Ты хочешь, чтобы я попытался договориться с существом, которое называет тебя отцом, причинив тебе вред?

– Но ведь это не причина держать меня все время рядом, рискуя, что я снова…

– А что снова? Все решено. Тебе больше нечего таить. Карты на столе. Я знаю, кто ты, кто твой друг. Знаю, чего ему хочется больше всего. Догадываюсь, что вы каким-то образом связаны. Я могу помочь. И не только тем, что все труды Остэлиса теперь в моем владении. Но и в том, что я могу прочесть их, я прочел их все. И я читал внимательно для того, чтобы понять одну вещь: в нашем Мире уже бывал ходящий.

Волдорт побледнел, и сердце его гулко заколотилось.

– Цепперион Нагат. Ты слыхал это имя? – кардинал расплылся в улыбке, явно довольный собой.

Священник сглотнул подступивший к горлу комок. Перед его глазами проплыл смутный образ высокого седого йерро с густыми бровями, широкими плечами и живыми, проницательными глазами.

– Цепп. Кйорт называл его Цеппом. Первый ходящий, знающий Миры, – наконец выдавил Волдорт.

– Я читал беседы Остэлиса и Цеппериона, – сказал Грюон, наслаждающийся произведенным эффектом. – Они довольно интересны и поучительны.

– Но если он смог потом обучать Кйорта…

– Он выбрался, – завершил мысль священника кардинал. – Видишь теперь? У меня есть что предложить твоему другу. И взамен я попрошу о небольшой помощи. Услуга за услугу.

– Что именно?

Кардинал не отвечал, он налил себе еще воды и стал медленно пить, будто его мучила жажда.

– Кйорт не святой, но действовать против своих ценностей не станет, – поднажал Волдорт.

– Ты мне поможешь.

– Я тоже не стану, и заставить меня…

– Я даже не думал тебя заставлять, ты, видно, пропустил первую причину мимо ушей. Мне нужно твое полное согласие и поддержка.

– Расскажете?

– Безусловно. Но не сейчас. Сейчас надо отдыхать.

Волдорт начал вставать, но кардинал усадил его назад следующими словами:

– Только у меня еще один вопрос: почему йерро постоянно называет эккури отцом? Вы совершенно разные виды. Уверен, что это никак не связано с твоим саном священника.

Волдорт грустно выдохнул и ответил:

– Потому, что так и есть.

Брови кардинала удивленно взлетели вверх.

– Нет. Он не мой сын, но другого отца он не знал. Так уж вышло, что Харадир не вернулся после одного из Переходов. Он даже не знал, что Нилу тяжела. Меня вызвали принять мальчонку, когда он уже выходил. Бестолочь-повитуха не смогла отличить самку йерро от женщин имперцев. Аарк и арре перепугались и изрезали несчастную изнутри. Я прибыл слишком поздно, чтобы спасти обоих: слишком обширно было кровотечение. Нилу взяла с меня клятву, что выживет сын. И я исполнил обещание.

«Так вот отчего вы тут оказались, – кардинал мысленно поздравил себя. – Я был не так уж и далек от истины. Сын не смог видеть, как умирает отец, и, нарушив все обеты, попробовал выполнить Перерождение. Но что-то пошло не так, и он сам оказался в Немолчании».

– Это грустная история, – сочувственно кивнул Грюон. – И я понимаю теперь, отчего ты делал… то, что делал. Любое разумное существо защищает собственное дитя яростно. И это правильно. Но уверяю, что это бессмысленно. Меньше всего мне нужно, чтобы ходящий пострадал. И я должен славить судьбу за то, что столкнула меня с ним. Лишь он может помочь мне достичь цели с наименьшими жертвами. И я прошу тебя уговорить его. А взамен вы выбираетесь отсюда.

– Если…

– Кровь младенцев добывать не нужно. И когда придет время, я посвящу тебя в свой план. И скажу, что нужно от ходящего. А пока иди отдыхай, отец Волдорт. Завтра мы отправимся в обратную дорогу, тут нам уже делать нечего.

Священник удалился, захватив с собой теплое одеяло. Он не мог заснуть, ворочаясь и наблюдая, как тень кардинала, отбрасываемая пляшущим светом костра, прохаживается по ткани шатра. Мысли, словно дикие лошади, бесконечным табуном проносились в голове, но зацепиться даже за одну не удалось. Усталость взяла свое, и Волдорт уснул беспокойным сном.

Пресвитер от волнения и вовсе не хотел спать. Он ходил по лагерю, мысленно беседуя сам с собой. Иногда наружу вырывались короткие «да», «нет». Его план, который уже, казалось, трещал по швам, неожиданно крепко схватился и снова выглядел стройно и нерушимо. Дело оставалось за малым: обыграть Кашша, который, похоже, уже клюнул на уловку, причем так глубоко заглотив наживку, что даже прислал Аббука.

Грюон потер руки:

– Надеюсь, брат Хэйл справится. Пока он большой молодец.

11.

Солнце давно перевалило высшую точку и сейчас падало к западу, разливая по верхушкам деревьев расплавленный металл. Лес сделался выше и светлее. За два дня пути стройные березы, ракитник, рябина и конические аккуратные ели постепенно сменились разлапистыми соснами. Высокие деревья тянулись к небу, позволяя солнцу освещать лес до самых нижних ярусов. Можжевельник, вереск, черника, брусника, покрытые ковром желтых теплых пятен, играли разнообразием зеленых оттенков. А воздух был наполнен тем чудесным запахом, который бывает только в сосновом бору. Легкий ветерок покачивал самые верхушки вековых деревьев и сразу терялся. Редкие облачка лениво замерли. А небо, видимое через просветы в кронах, казалось бездонной перевернутой чашей.

Хигло ступал ровно, словно понимая, что любое резкое движение отзовется волной резкой боли в теле его хозяина. Да и Арлазар, ведя коня под уздцы, не лез напролом, через кустарники, а выбирал ровные, удобные тропинки.

Ратибора не было видно. Эдали молча вел коня на юг, по направлению к перевалу. Кйорт дремал в седле.

Вдруг зверовщик остановился, обернувшись вполоборота, и прислушался. Вроде все как обычно: шелестит в кронах ветер, перебрасываются трелями птицы да где-то далеко желна ведет сражение с деревом. Мягко трещит под копытами коня опавшая хвоя, да хрустят шишки. Но Арлазар был уверен, что не ошибся: кто-то настойчиво позвал его по имени. Эдали нахмурился. Вот снова. Нет, ему не показалось. Только теперь к имени добавилось «Давай поговорим». Арлазар глянул на ходящего, тот продолжал дремать. Проводник потянулся рукой к колену йерро, чтобы разбудить, но лесной шепот усилился, и в нем отчетливо послышалось: «Не надо. Сперва поговорим». Арлазар дернул коня, и тот снова зашагал. Шепчущий голос исчез, но эдали с нетерпением ждал возвращения Ратибора, который отстал, чтобы убедиться в отсутствии погони или чудовищ Радастана.

В первый день Арлазар собственноручно частично запутал, частично спрятал все следы. И пока Ратибор уводил группу все дальше на юг, в направлении разлома, он постоянно следил за возможной погоней. И лишь под вечер, убедившись, что им ничего не угрожает, позволил сделать привал. Ходящий, который всю дорогу проспал, вечером попросил пить, съел кусок солонины и, закутанный в дорожный плащ, снова крепко уснул. Эдали лишь удивленно выдохнул, заметив, как быстро затягиваются жуткие раны. А на следующий день уже сам Арлазар вел коня вперед, а Ратибор то и дело отставал и подчищал следы.

И вот чуткое ухо уловило спешный, но легкий шаг Ратибора. Зверовщик остановил коня и стал ждать, когда юноша его догонит. Вскоре его силуэт мелькнул среди деревьев. Ратибор заметил, что его ждут, вынырнул из-за густого куста, чтобы полностью показаться, и отрицательно покачал головой. Эдали кивнул: погони не наблюдалось. Жестом подозвал помощника и прошептал:

– Веди к югу, я должен кое-что проверить. Не беспокойся, буду рядом.

Ратибор перехватил коня под уздцы и уверенно зашагал вперед. Зверовщик медлил. Проверил, как выходит из ножен меч, но не двигался с места.

Вскоре он остался один.

– Выходи, поговорим, – произнес он уверенно, – запах цветочного меда в этом лесу столь чужероден, что ошибиться невозможно.

– Обернись, – голос был женский и мягкий, словно легкий шепоток реки.

Эдали резко обернулся, рука непроизвольно легла на рукоять меча. Впрочем, тут же опустилась: в пятидесяти шагах у старой сосны стояла девушка. Смуглая, с большими, чуть раскосыми глазами. Стройная, как лань, и гибкая, как мангуст. Одета в походную одежду с множеством ремешков и в высокие мокасины из оленьей кожи. Через плечо у нее был перекинут дорожный мешок. Незнакомка скинула его на землю и, распустив ремни куртки, обнажила правую руку, которая от кисти до плеча была покрыта красочными татуировками.

– Узнаешь? – певуче проговорила она.

– Элуран, – произнес Арлазар. – Приветствую.

– Приветствую, зверовщик. Твой тотем?

Арлазар поднял руку, рассматривая пальцы.

– Я чистый. Добровольный отказ.

Девушка удивленно вскинула брови.

– Мое имя ты знаешь. Скажешь теперь свое?

– Амарис.

– Прекрасный рассвет, – Арлазар улыбнулся. – Имя тебе подходит, элуран.

Арлазар сделал шаг вперед. Пока они перебрасывались словами, как дети «горячей картошкой», зверовщика не покидало ощущение, что девушка сильно нервничает или чем-то напугана: напряженные, готовые дать стрекача ноги, бегающий по окрестностям цепкий взгляд.

– Давно я не видел своего сородича. Да еще столь прелестного. Полагаю, ты давно следишь за нами?

– Не за вами, за ним, – Амарис проигнорировала комплимент и склонила голову к югу.

– Вот как? – эдали заулыбался во все зубы. – Можно узнать – зачем?

– Ты должен знать.

– Неужели?

– Конечно, – девушка настороженно смотрела на зверовщика. – Я чую, что твоя кровь древнее моей. Где бы ты ни пропадал после войны, Эртаи с тобой явно говорил.

– Говорил, – кивнул Арлазар, почему-то хитро сощурившись.

– И что ты?

– Как видишь, терпеливо дождался ходящего. Надо признать, предсказанное оказалось очень точным.

– Он должен попасть в Наол, – упрямо сказала элуран.

– Какое совпадение, – усмехнулся эдали, – он именно туда и идет. Мне не пришлось даже его уговаривать.

– То есть ты? – в голосе послышались радость и облегчение.

– Да. Я согласился провести его через перевал.

Но тут Арлазару, видно, надоело ломать комедию. Он скинул куртку, стянул рубаху и замер, давая элуран рассмотреть свои татуировки. Они покрывали всю правую руку и плечо. Эдали повернулся спиной, там тоже были татуировки. Затем снова стал лицом к девушке. Амарис вздрогнула. Восхищенно вскрикнула и опустилась на колено, склонив голову.

– Поднимись, дитя. И держи язык за зубами, – велел Арлазар.

Его было не узнать. Смазливое лицо стало жестким и резким. Глаза сделались холодными и безжалостными.

– Для тебя и особенно для ходящего я – зверовщик древней крови. Не более того. Он не должен ничего заподозрить. Понятно?

Амарис поднялась и кивнула. Лицо зверовщика вновь стало располагающим, и он продолжил говорить:

– Я согласился провести его через перевал. Для начала. А там уж, если он захочет, вместе пойдем в Наол. Но меня интересует другое. Если уж ты встретила его раньше, почему просто не набилась ему в помощники? Уверен, он понял, что за ним следят, а оттого сделался подозрителен.

– Я опасный попутчик для него. Любой клирик распознает во мне жрицу, в то время как ходящего может раскрыть лишь очень сильный пресвитер. Таковых последнее время не много, да и он их сам избегает. Я должна была помочь ему добраться до Эртаи, а не быть гирей на ноге. Кроме того, я не смогу пройти перевал и тем самым снова окажусь обузой. В одиночку ему было бы легче, – Амарис вздохнула. – Мне нечего ему предложить. Да и ходящие не путешествуют в компании. Единственное, что мне оставалось – это следовать за ним и стараться не потерять из виду. К тому же Северный Волк уже отправил его в Наол. Я надеялась, что именно туда он и идет. Я просто шла следом. В случае опасности готова была прийти на помощь.

– Что ж не помогла с мозартом?

– В этом не было необходимости. Я так думаю, – таинственно ответила Амарис, и глаза ее потускнели от страха.

– Мне так не показалось. Каиб, как его назвал ходящий, почти достал его.

– Зато я видела, почему он отстал. И почему десяток гончих не пришли мозарту на помощь, почему не вмешался Палач, почему кровососы не кинулись на вас, отчего они покинули город так поспешно, когда вы приблизились. А против Эллоаро вы, Вели…

Арлазар погрозил пальцем.

– …ты и сам бежал, словно кролик.

– Так кто же?

Амарис молчала.

– Говори, – эдали едва сдержался, чтобы не крикнуть.

– Криз-Агол. Это был Криз-Агол! – взвизгнула девушка и осеклась от собственного громкого голоса. – Он стоял за болверком, но я могла видеть его сквозь Нейтраль. Он руководил бесами. Он отозвал Палача. Он позволил вам убить мозарта.

Арлазар замер, его лицо посерело. Он молча переваривал услышанное.

– Я боюсь, Арг… Арлазар. Я видела страшные вещи. И я просто хотела убедиться, что йерро идет куда надо. И я рада передать эстафету тому, кто старше, мудрее и сильнее меня. Я теперь спокойна и уверена, что… такой, как ты, справится.

– Ты же понимаешь, что для подобного ему я не страж.

– Он боец. Ты проводник. Да и в сражении, уверена, от тебя много пользы. Главное – провести его через горы. Даже если сам сгинешь…

– Не очень-то ты высокого мнения обо мне? – ухмыльнулся Арлазар.

– Может случиться, что даже твоих умений в свете последних событий окажется недостаточно.

– Может, – согласился Арлазар, вспомнив слова ходящего: «Каиб не оставляет свою жертву просто так».

– Знаешь, ты должна рассказать йерро все, что видела. Пока мы доберемся до Эртаи, может многое произойти. Я хочу точно понимать, что же пошло не так. Так что оставим пока догадки. Ты пойдешь с нами.

– Я боялась, что ты не предложишь, – выдохнула Амарис и закинула свой мешок за спину. – Через перевал мне одной не пройти, и мне страшно. Только… согласится ли ходящий?

– Ему придется. Или он пойдет один.

– Это пустая угроза.

– Да. Но он об этом не знает, – ухмыльнулся Арлазар и добавил: – Еще раз напоминаю: я открылся тебе лишь для того, чтобы ты в обществе ходящего, поняв, кто я, не стала вот так падать на колени и восторженно заламывать руки. Он не должен догадаться. Иначе весь наш план может рухнуть. Это понятно?

– Конечно, эдали, – язвительно ответила Амарис. – Чего топчешься, идем уже.

– Отец бы тобой гордился, – довольно усмехнулся зверовщик.

– Как ты…

– Не важно, как я узнал. Пойдем.

12.

Девушка приблизилась к эдали. Тот вытянул правую руку ладонью вперед. Амарис сделала так же. Ладони соприкоснулись на краткий миг. Арлазар развернулся и быстрым шагом направился вдогонку Ратибору и ходящему. Амарис молча шла следом. Шаги обоих были легки, упруги и абсолютно бесшумны, словно у диких зверей.

– Еда с собой есть? – неожиданно спросил Арлазар.

– Немного, – быстро ответила элуран. – Но я умею находить пищу, если ты беспокоишься о провианте.

– Не беспокоюсь, – Арлазар замедлил шаг, втягивая носом воздух, отчего крылья носа раздулись. – Чуешь?

И, не дожидаясь ответа, зашептал совсем тихо:

– Заяц. Недалеко, к югу.

Эдали остановился и закрыл глаза. Амарис замерла. Это продолжалось не более минуты. Зверовщик открыл глаза и произнес:

– Пойдем.

Арлазар пошел вперед, но через несколько шагов сделал небольшой крюк и подобрал с земли жирную тушку, подвесил за задние лапы к поясу и молча зашагал дальше.

– Всегда так охотишься? – поинтересовалась Амарис.

– Нет, – ответил эдали, и по его лицу элуран поняла, что он не желает больше обсуждать эту тему.

Следы, оставленные Хигло, легко читались зверовщиком, и вскоре он догнал ушедшую вперед группу.