Декабрь 1989 года

Происхождение идей большинства моих книг сейчас представляется мне абсолютной загадкой, хотя я вроде бы должен хорошо помнить каждую, но вот история написания «Убийства по-джентльменски» накрепко засела в памяти. Это была моя вторая книга, и я писал ее, вдохновленный скромным успехом первой – «Звонок мертвецу». За перо я взялся в 1961 году, когда приехал в Бонн (поначалу без семьи), чтобы занять одну из младших должностей в британском посольстве, а ко времени выхода романа в свет оказалось, что у меня уже зародился замысел «Шпиона, пришедшего с холода».

В те времена я стремился писать хотя бы по одному детективу в год, чтобы получить столь необходимые дополнительные пятьсот фунтов к моему жалованью в МИДе. Или по крайней мере я сам себя убеждал в этом, хотя мои тайные амбиции простирались куда дальше. И я писал «Убийство по-джентльменски» сначала в мрачном пансионе в Бад-Годесберге, куда временно селили молодых британских дипломатов, пока им подыскивали жилье, а потом в крошечном домике на Грингштрассе, где мы теснились с нашими двумя детьми и прислугой, нанятой по принципу au pair[1]. В результате почти вся книга была создана в те короткие часы, когда я мог улечься на кровать и взяться за тетрадку, забыв ненадолго о семейных обязанностях и о работе дипломата.

В источниках информации недостатка не было. Дело в том, что я глубоко ненавидел английские школы-интернаты. Я считал и считаю их систему чудовищной, быть может потому, что сам начал обучение в подобной школе в возрасте пяти лет. Заведение называлось школой Святого Мартина и находилось в Нортвуде. А закончил я курс наук в шестнадцать, когда наотрез отказался продолжать учебу в Уэсткотт-Хаусе (Шерборн), твердо заявив, что ноги моей больше не будет ни в одном из образовательных учреждений.

Однако жизнь вносит свои коррективы, и восемь лет спустя я все же угодил в Итон – на роль младшего преподавателя современных иностранных языков.

Но все же Итон нельзя и близко сравнивать с Шерборном. В дни моей учебы Шерборн был глубоко провинциальной школой, где исповедовались колониализм, шовинизм, милитаризм, клерикализм и широко применялись репрессии. Одни ученики били других учеников, заведующие пансионами били и тех и других, и даже директор не гнушался поднимать руку на учеников, если провинность попадала в разряд серьезных или возникало ощущение общего упадка дисциплины. Не знаю, избивали ли друг друга преподаватели, но их я ненавидел, и больше всего за атмосферу пресмыкательства, которую они насаждали. И по сей день я не нахожу для них прощения за то, что они творили с судьбами маленьких человечков, которые им вверялись.

В те времена нервные срывы считались исключительной привилегией взрослых, и для учеников, не желавших мириться с системой, способами выживания были либо поистине животная хитрость, либо то, что немцы называют «внутренней иммиграцией», либо просто бегство оттуда куда глаза глядят. Долгое время я прибегал к первым двум, но в итоге закончил третьим, перебравшись в Швейцарию.

Но Итон! В Англии это почти государство в государстве. Выпускник Итона навсегда становится прежде всего питомцем этой школы и уже во вторую очередь гражданином своей страны. В годы учебы там школьник имеет значительно больше возможностей для расширения кругозора, а преподавание ведется на самом высоком уровне. Конечно, и там система порой показывает свои варварские зубы, но все равно предоставляет ученикам гораздо больше личной свободы и независимости, учит уважению к себе – кое-кто назвал бы это наглой самоуверенностью, – в значительно большей степени, чем мне представлялось возможным в принципе. Поэтому у меня, совсем молодого учителя, возникло ощущение, что я сам получаю там нечто вроде второго альтернативного образования, что-то принимая, что-то отторгая, но никогда не оставаясь равнодушным, хотя я и не питал иллюзий, что вливаюсь в тамошнюю жизнь и принят как равный. Впрочем, еще не занявшись писательством всерьез, я даже до конца и не понимал, насколько был там чужаком, насколько не принимали меня те, к кому я всей душой стремился.

Читая книгу, вы сами сможете попытаться отделить друг от друга ее главные компоненты: всю мою злость на школьный опыт в Шерборне и восхищение утонченностью Итона, рассмотреть порой пугающие фигуры людей, сохранившихся в памяти мальчика, проведшего свое детство по большей части в стенах школ и вдали от родителей; оценить вынесенное мной общее впечатление духовного насилия над молодыми умами, которое в этой далекой от совершенства повести выливается в формы кровавого насилия.

Что же до судьбы несчастной Стеллы Роуд и ее нонконформизма, то здесь источник лежит еще дальше – в глубинах моего детства, когда мы с братом посещали воскресные службы в прибрежных храмах и церквях Дорсета, внимая гласу гораздо более скромного Бога, чем тот, Другой, который помогает сохранять в непрошибаемой безмятежности совесть британских правящих кругов.

Перечитывая эту книгу сейчас, я вижу перед собой далеко не безупречно написанный детектив, многие огрехи которого извиняет острая и порой резкая социальная сатира. Но ближе всего мне неповторимое воспоминание о сырых и древних камнях, в которых прошло мое детство, потому что именно они с юности научили меня восставать против всего, что грозило заточением и ограничением моей свободы.

Глава 1

Черные свечи

По общепринятому мнению, школа Карн знаменита прежде всего тем, что в ней учился Эдуард VI, чье пылкое стремление к знаниям история приписывает влиянию на него герцога Сомерсета. Но в Карне собственную историю предпочитают связывать более с самим монархом, нежели с его советником, проводившим к тому же весьма сомнительную политику, и черпают вдохновение в той сомнительной идее, что все истинно Великие школы, подобно королевским династиям вроде Тюдоров, ниспосланы нам не иначе, как самими Небесами.

Что же до славы, которой овеяна школа, то ее иначе, чем чудом, никак объяснить невозможно. Основанная безымянными монахами, осыпанная деньгами болезненным королем-мальчиком и вытащенная из забвения одним из проходимцев Викторианской эпохи, Карн нацепила крахмальный воротничок, отмыла от грязи свои деревенские лапы и морду, представ во всем блеске перед современными светскими кругами двадцатого столетия. И по мановению ока дорсетская деревня полюбилась нынешней лондонской знати, как новоявленный Дик Уиттингтон. В архивах Карна хранились рукописные пергаменты на латыни, скрепленные восковыми печатями, а за территорией аббатства школе принадлежали обширные земельные угодья. Карн, таким образом, владел собственностью, был построен по монастырскому подобию – с крытыми галереями, где деревянные балки проел древесный жук, имел традиционную колоду для телесных наказаний и упоминался одной строкой в Книге Судного дня[2] – что еще требовалось, чтобы приступить к обучению отпрысков сильных мира сего?

И они стали прибывать. Приезжали к началу каждого семестра («полугодие» звучало слишком вульгарно). В этот день поезда высаживали на платформу местной станции печальные группы одетых в черное мальчиков. Некоторых привозили в огромных лимузинах, начищенных до блеска, как катафалки. Мальчики выглядели так, словно заново собирались похоронить несчастного Эдуарда, и катили по мощенным брусчаткой мостовым свои тележки с пожитками или несли похожие на маленькие гробики коробки с гостинцами из дома. На некоторых были черные мантии – в таком облачении они походили на ворон или на темных ангелов, слетевшихся к похоронам. Некоторые отделялись от общей массы и шли поодиночке, тихие и подавленные, – слышался только стук их башмаков по камням. В Карне все и всегда как будто пребывали в трауре: младшие потому, что были обречены оставаться здесь еще долго; старшие потому, что им вскоре предстояло покинуть школу навсегда; а преподаватели потому, что, по их мнению, респектабельность слишком плохо оплачивалась. И сейчас, когда подходил к концу семестр Великого поста (так называлось пасхальное полугодие), сумрачные тучи, как обычно, плотно окутывали серые башни Карна.

Сумрак и холод. Холод был пронизывающим и острым, как зазубренный кусок кремня. Он буквально резал мальчикам лица, пока они медленно брели от опустевших игровых полей после окончания школьного матча. Он проникал под их черные короткие пальто, превращая жесткие стоячие воротники в ледяные обручи вокруг шей. Окоченевшие, они плелись от спортивных площадок к длинной дороге, обрамленной с обеих сторон каменными заборами, которая вела к городку и его основному продуктовому магазину. Их шеренга постепенно распадалась на группы, а группы – на пары. Двое мальчиков, которые выглядели замерзшими сильнее остальных, пересекли дорогу и вступили на узкую тропу к более отдаленной, но зато и менее посещаемой лавчонке.

– Я просто сдохну, если меня еще раз заставят смотреть, как играют в это отвратительное регби. Шум просто выводит из себя, – сказал один из них: высокий и светловолосый паренек по фамилии Кейли.

– Ребята так дерут глотки, потому что преподаватели наблюдают за ними из павильона, – объяснил второй. – Для этого каждый корпус пансиона и держится вместе. Чтобы потом их наставник мог бахвалиться, что его молодцы, дескать, кричали громче всех.

– Тогда при чем здесь Роуд? – спросил Кейли. – Ему-то зачем торчать вместе с нами и заставлять нас орать? Он же не наставник пансиона. А так, шестерка, и все.

– Он как раз и добивается, чтобы его сделали наставником. Из кожи вон лезет. Ты же видишь, как на переменах он крутится с начальством в главном дворе. Все младшие преподаватели этим занимаются. – Циничным спутником Кейли был рыжеволосый Перкинс, староста пансиона Филдинга.

– Я однажды пил у Роуда чай, – сказал Кейли.

– Роуд тот еще чудик. Ходит в коричневых ботинках. Чай-то хоть был нормальный?

– Жиденький. Забавно, сколько может сказать о людях чай, который они пьют. Вот миссис Роуд мне понравилась – умеет создать уют, пусть и в плебейском понимании: кругом салфеточки, фарфоровые птички. А накормила вкусно. По рецептам из кулинарных телепрограмм, но все равно недурно.

– В следующем семестре Роуд будет отвечать за военку. Вот уж где он себя покажет во всей красе. Просто рвется в бой, подпрыгивает от нетерпения. Сразу видно, что он не джентльмен. Знаешь, какую школу он окончил?

– Нет.

– Общественную в Брэнксоме. Филдинг рассказал об этом моей маме, когда она в прошлом семестре прилетала из Сингапура.

– Боже! А где он, этот Брэнксом?

– На побережье. Рядом с Борнмутом. А я не пил чай ни у кого, кроме Филдинга, – добавил Перкинс после долгой паузы. – Кормили жареными каштанами и пышками… Представляешь, он запрещает употреблять слова «благодарю» и «спасибо». Говорит, что выражение признательности – это дешевые эмоции, характерные для низших слоев общества. Типично для Филдинга. Он вообще не похож на других преподавателей. Мне кажется, ученики наводят на него смертную скуку. Каждого из пансиона он приглашает к себе на чай хотя бы раз в семестр, но не всех сразу, а разбивает на четверки. Только тогда с ним и можно поговорить по-человечески.

Какое-то время они шли молча. Потом Перкинс сказал:

– У Филдинга сегодня опять званый ужин.

– Он что-то разошелся в последнее время, – отозвался Кейли неодобрительно. – Держу пари, у вас в пансионе кормежка сейчас хуже некуда.

– Это его последний семестр перед выходом на пенсию. Ему нужно принять каждого коллегу с женой по отдельности. Говорят, он ставит на стол черные свечи. Как бы в знак траура. Чертовски экстравагантно!

– Да уж. Красноречивый жест.

– Мой папаша считает, что он голубой.

Они еще раз пересекли дорогу и зашли в продуктовую лавку, где продолжили обсуждать личную жизнь мистера Теренса Филдинга, пока Перкинсу с большой неохотой не пришлось закончить разговор. Он отставал в естественных науках и без всякого желания отправился на дополнительные занятия.

Обед, о котором в этот день чуть раньше упомянул Перкинс, близился к завершению. Мистер Теренс Филдинг, старший преподаватель школы Карн, налил себе еще немного портвейна и как бы ненароком поставил графин по левую руку от себя. Это был его портвейн, и притом самый лучший. Его оставалось достаточно до конца семестра, а потом… Плевать, что будет потом. Побывав на матче, он чувствовал усталость, слегка опьянел, а Шейн Хект и ее муж наводили на него тоску. До чего мерзкая дама эта Шейн. Толстая, неловкая, она вечно занимала слишком много места и напоминала постаревшую и поблекшую валькирию. И эти густые черные волосы! Ему надо было пригласить сегодня кого-нибудь другого. Супругов Сноу, например. Хотя Сноу имел привычку умничать. Или Феликса Д’Арси. Но тот вечно перебивал, не дослушав. Ладно. Чуть позже он выведет Чарлза Хекта из себя, жена занервничает, и они быстренько отправятся восвояси.

Хект уже беспокойно ерзал. Ему хотелось раскурить трубку, но черта с два Филдинг ему это позволит. Если уж хочет дымить, пусть закурит сигару. А трубка останется в кармане смокинга, где ей и место. Или не место. Но только не украсит собой его и без того мужественный профиль.

– Сигару, Хект?

– Нет, спасибо. Я хотел попросить у тебя разрешения…

– Рекомендую сигару. Моему ученику Хэвлейку их присылают прямо из Гаваны. Как ты знаешь, его отец там посол.

– В самом деле, дорогой, – примирительно вмешалась Шейн. – Вивиан Хэвлейк был у Чарлза в роте, когда мой муж командовал кадетами.

– Да, Хэвлейк – славный мальчик, – сказал Хект и сжал губы, чтобы показать, насколько он строгий судья в таких вопросах.

– Занятно, как все изменилось, – поспешно сказала Шейн Хект с несколько вымученной улыбкой, словно на самом деле не находила в этом ничего хорошего. – В каком сером мире нам теперь приходится жить. А я еще помню, как перед войной Чарлз объезжал строй кадетов на белом коне. Теперь ведь больше парадов не устраивают, если не ошибаюсь? Нет, я ничего не имею против мистера Айрдейла как руководителя военной подготовки. Отнюдь. Кстати, в каком полку он служил, вы, случайно, не помните, Теренс? Но уверена, что под его началом военная подготовка проводится по всем правилам. И жена у него очень милая женщина… Странно только, почему у них никогда подолгу не задерживается прислуга. Как я слышала, в следующем семестре мистер Роуд возьмет часть военной подготовки на себя.

– Бедный маленький Роуд, – медленно произнес Филдинг. – Носится повсюду, как собачонка, чтобы заслужить хрустящую косточку. Как же он старается! Вы заметили, что во время матчей он кричит громче всех? Он ведь до приезда сюда не видел ни одной игры в регби, знаете ли. В публичных школах в регби не играют. Там сплошной футбол. Помнишь, как он впервые появился здесь, Чарлз? За ним было любопытно наблюдать. Он сразу затаился и старался все впитывать в себя, как губка. Просто пил нас бокалами: усваивал наши привычки, словарный запас, манеры. А потом в один прекрасный день к нему словно вернулся дар речи, и заговорил он сразу на нашем языке. Это было поразительно. Ему словно сделали пластическую операцию. Конечно, над ним основательно поработал Феликс Д’Арси, но лично я никогда прежде не видел такой метаморфозы.

– А эта его милая миссис Роуд… – сказала Шейн Хект тем слегка отстраненным тоном, которым обычно начинала самые ядовитые реплики. – Добрая, но… простоватая. И ей не хватает вкуса. Вам так не кажется? Ну кому бы еще пришло в голову повесить на стенку фарфоровых уточек? Большие впереди, маленькие – сзади. Очаровательно, но сразу заставляет вспомнить дешевые кафе. Интересно, где она их купила? Мне говорили, ее отец живет рядом с Борнмутом. Ему, вероятно, там очень одиноко, как вы думаете? Кругом только вульгарная публика. Даже поговорить не с кем.

Филдинг откинулся в кресле и окинул взглядом стол. Столовое серебро отменное. Лучшее в Карне – он слышал такие отзывы от других и был склонен с ними согласиться. Как украшение в этом семестре он использовал только черные свечи. Именно такие вещи запоминаются лучше всего, когда ты уезжаешь: «Старина Теренс! Замечательно умел принять гостей. В течение своего последнего семестра он устраивал ужины для всех преподавателей с женами. При черных свечах. Как это было трогательно! Сразу становилось понятно: у человека сердце разрывалось от расставания». А вот Чарлза это наверняка раздражало, к вящему удовольствию жены. Потому что мужа она явно не любила, и внутри ее необъятного, такого некрасивого тела таилась коварная душа и сердце змеи.

Филдинг посмотрел на Хекта, потом на его супругу, и она улыбнулась ему в ответ медленной и наглой улыбкой шлюхи. На мгновение Филдинг представил себе, как Хект пасется на этих необъятных телесах, тонет в жире: это была сцена из Лотрека… Определенно! Из Лотрека. Чарлз весь такой важный, в цилиндре скованно сидит посреди пестрого восточного ковра, а рядом возлежит горой мяса она, голая, но скучающая. Образ доставил ему откровенное удовольствие: в этом было что-то извращенное – перенести Хекта из спартанской стерильности Карна в парижский бордель девятнадцатого века…

А потом Филдинг заговорил. Вернее, принялся вещать с напускной дружеской фамильярностью, которую, как он знал наверняка, Хект ненавидит:

– Когда я оглядываюсь на свои тридцать лет в Карне, то понимаю, что добился меньше любого дворника. – Теперь супруги слушали его, не сводя глаз. – Были времена, когда я считал, что подметальщик улиц значительно уступает мне в степени полезности своей деятельности. А сейчас я сильно в этом сомневаюсь. Положим, он где-то видит мусор, убирает его, и мир от этого становится лучше и чище. А я… Что сумел сделать я? Содействовал укреплению позиций правящего класса, который на самом деле не обладает никакими особыми талантами – ни высокой культурой, ни остроумием; помог еще на одно поколение продлить существование того, что уже давно отжило свой век.

На противоположном конце стола Чарлз Хект, который, как ни противился этому, всегда прислушивался к мнению Филдинга, побагровел и открыл рот, чтобы возразить:

– Но разве мы их ничему не учим, Филдинг? Вспомни о наших успехах. О наших учениках, получивших почетные звания.

– Я за всю свою жизнь ничему не научил ни одного мальчика, Чарлз. Как правило, недостаточно способным оказывался сам мальчик, а порой не хватало умения мне самому. Видишь ли, у большинства мальчиков восприимчивость умирает по мере полового созревания. Лишь у немногих она сохраняется, но мы в Карне умеем искусно убивать ее. И вот только если она выдерживает даже наши усилия, мальчик действительно добивается успехов, получает сначала стипендии, а потом и научные звания… Ничего, потерпи меня немного, Шейн. В конце концов, это мой последний семестр здесь.

– Последний семестр или нет, но ты несешь откровенную чушь, Филдинг, – зло сказал Хект.

– Нести чушь стало в нашей школе доброй традицией. Успехи, как ты изволишь их называть, это на самом деле наши провалы. Успехов добиваются те редкие ученики, которые так и не усвоили главного, чему мы их здесь учим. Они не приняли культа посредственности, насаждаемого в Карне. И им мы уже никак не сможем повредить. А вот остальным – растерянным маленьким монахам и слепым оловянным солдатикам, – им кажется, что на стенах Карна написана правда о них. И они ненавидят нас за это.

Хект сделал попытку рассмеяться, но получилось натужно.

– Если они так нас ненавидят, почему тогда многие любят возвращаться сюда? Почему приезжают навестить?

– А потому, дорогой Чарлз, что мы и есть те самые надписи на стене! Тот самый единственный урок, преподанный им в Карне, который они никогда не забудут. Они приезжают, чтобы вновь прочитать нас, как ты не понимаешь этого? Ведь именно мы поведали им главную тайну жизни: люди стареют, но не становятся умнее. На нашем примере они поняли, что, когда мы повзрослели, ничего глобального не произошло: нам не озарило путь к Дамаску ослепительное небесное сияние, мы не испытали внезапного чудесного ощущения наступившей зрелости.

Филдинг откинул голову и уставился на уродливую викторианскую лепнину потолка с пыльным ореолом вокруг розана, в центре которого располагалась люстра.

– Мы просто стали еще немного старше. Но повторяли все те же шутки, изрекали все те же мысли, желали того же, что и прежде. Год проходил за годом, Хект, а мы оставались все теми же людьми, не делались мудрее, не становились лучше, среди нас не рождалось ни одной новой идеи лет уже, наверное, пятьдесят. И они поняли, что и Карн и мы – это такой трюк, спектакль, где мы рядимся в докторские мантии, отпускаем особого рода академические остроты, делаем вид, что учим их и наставляем на путь истинный. Но они никак не могут поверить в обман, Хект, и потому после еще одного года бесцельной, пустой жизни вновь приезжают сюда, чтобы взглянуть на меня и тебя, как дети иногда приходят на могилу, думая, что там можно постичь тайну жизни и смерти. Вот и все, чему мы их научили.

Хект какое-то время молча смотрел на Филдинга.

– Налить немного портвейна? – предложил тот, но Хект все еще не сводил с него глаз.

– Надеюсь, все сказанное тобой было не более чем шуткой… – начал он, а его жена с удовлетворением отметила, что теперь он по-настоящему зол.

– Даже не знаю, Чарлз, – ответил Филдинг совершенно серьезно. – Право, мне жаль, но не знаю. Когда-то мне казалось, что очень умно смешивать фарс с трагедией. А теперь, похоже, я потерял способность различать границу между ними.

Последняя фраза ему самому понравилась.

Кофе они перешли пить в гостиную, где Филдинг свел разговор к местным сплетням, но вовлечь в него Хекта уже не удавалось. Филдинг теперь сожалел, что не дал ему закурить трубку. Но потом вспомнил, как вообразил Хекта в Париже, и настроение снова улучшилось. Вечер ему определенно удался. По крайней мере моментами он был в ударе.

Пока Шейн одевалась, мужчины молча стояли в прихожей. Шейн вернулась в порыжевшем от старости боа из горностаев, накинутом на широкие белые плечи. Она склонила голову вправо, улыбнулась и протянула на прощание руку Филдингу, причем слегка опустив вниз.

– Теренс, дорогой, – сказала она, когда Филдинг прикладывался губами к ее мясистым пальцам, – вы так добры. И это ваш последний семестр. Вы просто обязаны отужинать у нас перед отъездом. Так грустно. Совсем мало осталось из прежней старой гвардии.

Она снова улыбнулась, прищурив глаза, чтобы подчеркнуть неподдельность своих эмоций, а потом последовала за мужем на улицу. Там по-прежнему стоял собачий холод, и в воздухе мелькали снежинки.

Филдинг захлопнул и запер за ними дверь на засов, быть может, чуть быстрее, чем диктовала вежливость, и вернулся в гостиную. Хект оставил свой бокал с портвейном наполовину недопитым. Филдинг взял его и аккуратно слил содержимое обратно в графин. Он надеялся, что не слишком взбесил гостя, – ему, вообще говоря, вовсе не хотелось наживать врагов. Задув пламя черных свечей и затушив фитили указательным и большим пальцами, он включил свет, достал из ящика буфета шестипенсовую тетрадь и открыл ее. В ней содержался список гостей, которых следовало пригласить к ужину до конца семестра. Перьевой ручкой он поставил жирную галочку напротив фамилии Хектов. Сделано. В среду наступала очередь Роудов. Муж был хорош, а вот она, конечно… Ее придется потерпеть. Это было едва ли не исключением из правила с супружескими парами. Как правило, другие жены оказывались гораздо симпатичнее этой.

Филдинг снова открыл буфет и на этот раз извлек из него бутылку бренди и рюмку. Держа их в одной руке, устало прошаркал обратно в гостиную, опираясь другой рукой о стену. Боже! Он внезапно почувствовал себя старым: грудь прорезала тонкая ниточка боли, ноги и руки отяжелели. Сколько же усилий уходило на то, чтобы постоянно быть на виду у людей! Как будто все время на подмостках сцены. Он терпеть не мог оставаться один, но и компании ему быстро надоедали. В одиночестве он тоже чувствовал усталость, но не мог спать. Как это было у того немецкого поэта? Он ведь уже цитировал его однажды: «Вы можете заснуть. Мне – время танцевать». Что-то в этом роде.

«Вот я каков, – подумал Филдинг. – В этом я – плоть от плоти Карна, старый сатир, танцующий под музыку». Но только темп музыки ускорялся, а их тела дряхлели, хотя танец должен был продолжаться. Его скоро подхватят молодые люди, ждущие своей очереди за кулисами. А ведь когда-то казалось таким забавным исполнять старые танцы под новые мелодии. Он налил себе еще бренди. Если разобраться, он был рад, что уходил, хотя это, по всей видимости, означало необходимость найти работу учителя где-то еще.

Но Карн… Своеобразное, по-своему очень красивое место. Внутренний двор аббатства весной… Похожие на розовых фламинго нежные фигурки мальчиков, ожидающих вечерней молитвы. Отъезд детишек и приезд новых как приметы смены времен года и умирающие здесь же старики. Как жаль, что ему не дан талант живописца! Он бы изобразил праздник в Карне в охристых тонах осени… Несправедливо, подумал Филдинг, что человек, столь восприимчивый к прекрасному, начисто лишен способности отобразить его.

Он посмотрел на часы. Без четверти двенадцать. Самое время… танцевать. Не спать же, в самом-то деле?

Глава 2

Ощущения четверга

Наступил вечер четверга, и номер «Христианского вестника» наконец был сверстан и сдан в печать. Едва ли крупное событие для Флит-стрит. Прыщавый мальчишка-курьер, явившийся, чтобы забрать неровную кипу гранок, был вежлив ровно настолько, сколько требовалось, чтобы получить от газеты ежегодную рождественскую премию. А даже этот юнец давно усвоил, что светские издания, выпускавшиеся издательством «Юнипресс», были в этом смысле куда как более многообещающими, поскольку щедрость находилась в прямой зависимости от тиража.

Мисс Бримли – главный редактор еженедельника, поправила под собой подушечку и прикурила сигарету. Ее секретарь и заместительница – должности, которые приходилось совмещать, – зевнула во весь рот, бросила в сумочку склянку с аспирином, причесала имбирного оттенка волосы и пожелала мисс Бримли спокойной ночи, как всегда, оставив за собой пустую коробку из-под бумажных носовых платков и мощный аромат пудры. Мисс Бримли не без удовольствия вслушалась в ее поспешно удалявшиеся по коридору шаги. В такие минуты ей нравилось оставаться одной и вкушать блаженную возможность расслабиться. Она по-прежнему не уставала дивиться на саму себя, потому что каждое утро в четверг входила в здание «Юнипресс» с чувством легкой тревоги, а потом поднималась на одном эскалаторе за другим, представляясь самой себе чем-то вроде ободранного чемодана на борту роскошного океанского лайнера. Бог свидетель, она возглавляла «Христианский вестник» уже четырнадцать лет, и многие специалисты считали, что макет ее газеты был одним из редких художественных достижений «Юнипресс». И все равно эти ощущения по четвергам никогда не покидали ее. Эта извечная тревога, что именно сегодня номер не будет готов к тому моменту, когда посыльный придет за выправленными гранками. Она часто представляла, что тогда произойдет. Слишком часто доходили до нее слухи о неприятностях в других изданиях, выпускавшихся на этом огромном печатном комбинате, об изъятии из печати целых полос и наказании провинившихся сотрудников. Для нее вообще оставалось загадкой, почему «Вестник» до сих пор не закрыли. Редакция занимала обширную комнату на седьмом этаже, а тираж, насколько мисс Бримли вообще разбиралась в таких вещах, едва ли окупал расходы на канцелярские принадлежности.

«Христианский вестник» был основан в начале XX века старым лордом Лэндсбери наряду с чисто политической ежедневной газетой и журналом «Умеренный». Однако газета и журнал давно почили в бозе, а сын лорда Лэндсбери не так давно проснулся утром и обнаружил, что весь его издательский бизнес вместе с персоналом, мебелью, типографской краской и всем до последней скрепки перешел в собственность возникшей ниоткуда и на неизвестно кому принадлежавшие деньги компании «Юнипресс».

С тех пор прошло три года, в течение которых мисс Бримли каждый день ожидала уведомления об увольнении. Но никаких уведомлений она не получила, никто не присылал ей никаких директив и не задавал вопросов. Ни слова. А потому, будучи женщиной практичной, она просто продолжала заниматься этим делом, как делала его прежде, постепенно перестав тревожиться понапрасну.

Ее могло только радовать подобное безразличие руководства компании. Уж слишком легко было смотреть на ее «Вестник» с пренебрежительного высока. Каждую неделю ее газета скоромно и без фанфар публиковала все новые доказательства Божественного вмешательства в мирские дела, пересказывала простыми словами не совсем научную историю древних евреев и под различными псевдонимами давала материнские советы всем, кто их просил в своих письмах. «Вестник» не беспокоили пятьдесят с лишним миллионов человек, живущих в стране, которые никогда о нем не слышали. Это было почти семейное издание, и вместо того, чтобы отчаянно стремиться привлечь новых читателей, еженедельник делал все возможное для сохранения своего тесного семейного круга. Он пытался быть для него источником доброты, оптимизма и своеобразной информации. В Индии миллион детей мог погибать от чумы, но главной новостью «Вестника» на неделе наверняка стало бы чудесное спасение при пожаре группы методистов из Кента. В «Вестнике» не публиковали рекомендаций, как убрать морщины вокруг глаз или контролировать свой вес; он, таким образом, не досаждал читателям напоминаниями о том, что все мы стареем и полнеем. Он сам старился вместе со своей аудиторией и лишь печатал известного рода предостережения для девушек, проповедовал милосердие и благотворительность. Он был верно рассчитан на тех, кто никогда не изменял застарелым привычкам, и семьи, подписавшиеся на еженедельник в 1903 году, продолжали возобновлять подписку в 1960-м.

Если разобраться, то личность и биография самой мисс Бримли мало соответствовали образу издания. Виной тому были превратности войны, во время которой она попала на службу в разведку, где работала бок о бок с молодым лордом Лэндсбери все шесть лет лихолетья, незаметно, но эффективно трудясь в здании без вывески, расположенном в Найтсбридже. Наступивший мир сделал обоих безработными, и тогда молодой лорд, умевший быть благоразумным и благодарным, предложил ей место редактора. В военное время «Вестник» не выходил, и никто особенно не рвался возобновлять издание. К тому же поначалу мисс Бримли ощущала уколы стыда, редактируя еженедельник, содержание которого, мягко говоря, плохо соответствовало ее собственным религиозным взглядам, которые можно было бы описать как не до конца ясный ей самой деизм. Но вскоре тираж восстановился, в редакцию потоком потекли весьма трогательные письма, и она обнаружила, что увлеклась новой работой и испытывает симпатии к читателям, а это с лихвой перевесило все ее колебания и сомнения. «Вестник» стал для нее смыслом жизни, а интересы читателей она ставила превыше всего. Она старалась сама отвечать на их порой необычные, беспокоящие душу вопросы, советовалась со специалистами, если не знала ответов сама. Вот так с течением времени под добрым десятком псевдонимов она стала их философом, наставницей, другом и вообще кем-то вроде общей доброй тетушки.

Затушив сигарету, мисс Бримли стала рассеянно прибираться на своем рабочем столе, смахивая в правый верхний ящик ножницы, булавки, скрепки, ластики, карандаши и прочие мелочи, а потом достала из лотка входящих бумаг пачку пришедших за сегодня писем. По четвергам, когда сдавался номер, она оставляла их нетронутыми. Несколько конвертов были адресованы Барбаре Феллоушип – старейшему псевдониму «Вестника», под которым редакторы отвечали на вопросы читателей как частным образом, так и на страницах газеты чуть ли не с первых дней ее основания. С письмами можно было подождать до завтра. Ей нравилось читать о проблемах подписчиков, но для этого всегда отводилась пятница. Она открыла стоявшее у нее под локтем небольшое бюро и бросила конверты в предназначенную для них папку. При этом одно письмо упало тыльной стороной, и она с удивлением заметила на печати конверта изящное тисненое изображение синего дельфина. Она вынула конверт из общей пачки и стала с любопытством рассматривать его со всех сторон. Он был из бледно-серой, едва заметно разлинованной бумаги. Дорогой. Вероятно, даже ручной работы. Под изображением дельфина находился крохотный свиток, на котором она не без труда разобрала девиз: Regem defendere diem videre[3]. На почтовом штемпеле значилось: «Карн, графство Дорсет». Скорее всего герб принадлежал школе. Но почему название Карн показалось ей таким знакомым? Мисс Бримли всегда гордилась своей памятью, которая действительно была выдающейся, и начинала нервничать, если она подводила ее. Но сейчас ей не оставалось ничего другого, как вскрыть конверт ножом для бумаг из пожелтевшей слоновой кости.

Дорогая мисс Феллоушип!

Не знаю, реальное Вы лицо или нет, хотя в данный момент это и не важно, потому что Вы всегда умеете по-доброму вникнуть в проблему и дать хороший совет. Это я писала Вам в июне прошлого года по поводу теста для печенья. Я не сошла с ума, но мой муж собирается меня убить. Можно ли мне приехать для встречи с Вами в любое удобное для Вас время, но как можно скорее? Уверена, Вы мне поверите и поймете, что я пребываю в здравом уме. Только, пожалуйста, встретьтесь со мной срочно, потому что меня страшат эти долгие ночи. Я не знаю, к кому еще могла бы обратиться. Мистер Кардью из нашего молельного дома мне ни за что не поверит, а отец слишком слаб здоровьем и чувствителен. Чудо, что я еще жива. С мужем явно что-то не в порядке. По ночам, когда он думает, что я сплю, то лежит и просто смотрит в темноту. Я знаю, что греховно допускать подобные мысли и впускать страх в свои сердца, но только ничего не могу с этим поделать.

Надеюсь, Вы получаете не слишком много подобных писем.

Искренне ваша Стелла Роуд (миссис), в девичестве Гластон

Мисс Бримли некоторое время сидела за столом неподвижно, разглядывая гриф в верхнем углу письма – изящно отпечатанный синим адрес: «Графство Дорсет, школа Карн, Норт-Филдз». В момент шока и растерянности в голову пришла и потом долго вертелась фраза: «Ценность разведывательных данных зависит от их источника». Это была любимая сентенция Джона Лэндсбери. Пока не выяснена достоверность источника, ты не можешь знать, насколько ценна полученная информация. Да, так он и говорил: «Мы здесь не разыгрываем из себя демократов. Информацию без рода и племени мы и на порог не пустим». А она пыталась шутить: «Верно, Джон, но иногда даже самый благородный род должен иметь основателя».

Но Стеллу Роуд нельзя было считать неизвестным источником информации. Теперь она все вспомнила. Девочка из семьи Гластонов. Девушка, о чьей свадьбе сообщала ее газета. Победительница летнего конкурса кулинаров. Дочка Сэмюэла Гластона из Брэнксома. На нее в досье мисс Бримли даже была заведена карточка.

Она резко встала из-за стола с письмом в руке и подошла к окну, штора на котором была не задернута. Это было современное окно с рамой из гнутого белого металла. Странно, подумала мисс Бримли, что на этом подоконнике у нее никогда ничего не росло. Она выглянула наружу – слегка склонившаяся вперед легкая фигурка в обрамлении окна, окруженного с внешней стороны туманом – смогом, который стал желтоватым, пропитавшись краденым светом лондонских улиц. Сами уличные фонари далеко внизу она видела смутно. Они казались бледными и тусклыми. Внезапно ей отчаянно захотелось свежего воздуха, и она с несвойственной для себя порывистостью дернула за ручку, широко распахнув окно. В комнату ворвался холод, злой всплеск городского шума, да и туман не заставил себя долго ждать. Гул транспортного потока казался таким равномерным, что на секунду померещилось, будто снаружи работает какой-то огромный механизм. Затем сквозь рев моторов она услышала выкрики уличных продавцов газет. Голоса их напоминали крики чаек перед штормом. Какое-то время спустя мисс Бримли даже начала различать внизу их фигуры – неподвижных стражей среди потока теней толпы.

Это могло оказаться правдой. Вот в чем заключалась вечная проблема. Всю войну им приходилось вести непрерывный поиск, потому что информация могла оказаться правдивой. Данные невозможно было принимать на веру, не накопив предварительно определенного объема точных знаний, которые послужили бы отправной точкой. Ей вспомнились первые донесения из Франции по поводу так называемых летающих бомб. Это представлялось не более чем дикими слухами, обывательскими сказками о бетонных взлетных полосах, которые якобы строили в глуши лесов. Необходима была устойчивость к любым псевдосенсациям, легковерности не могло быть места. Да, но что, если это была правда? Что, если это и сейчас правда? Тогда уже через день мальчишки внизу будут выкрикивать другие заголовки, а Стелла Роуд, урожденная Гластон, окажется мертва. И если это так, если существовала хотя бы малейшая вероятность, что муж замыслил убить эту женщину, значит, она, Эйлса Бримли, обязана была сделать все от нее зависевшее, чтобы предотвратить убийство. Кроме того, если кто-то и был вправе ожидать от нее помощи, то именно Стелла Гластон: сначала ее дед, а потом и отец были подписчиками «Вестника», а пять лет назад, когда Стелла выходила замуж, мисс Бримли лично черкнула пару строк по этому поводу в колонку новостей. Ежегодно Гластоны присылали ей на Рождество поздравительные открытки. Они вообще могли считаться одними из первых подписчиков газеты…

У окна было холодно, но она не отходила от него, зачарованная смутными фигурами внизу, прихотливой игрой теней в тумане, то сходившихся, то расходившихся в сумрачном свете казавшихся совершенно бесполезными фонарей. Она начала воображать убийцу в виде одной из таких теней в толкотне тротуара с черными отверстиями вместо глаз. От таких мыслей ей самой стало страшно и понадобилась помощь.

Но не от полиции. Слишком рано. Если бы Стелла Роуд могла рассчитывать на полицейских, она уже обратилась бы к ним сама. Почему она этого не сделала? Потому что все еще любила мужа? Из страха быть принятой за умалишенную? Потому что голос инстинкта еще нигде и никогда не считался доказательством? Полиции нужны факты. А фактом в таком деле мог послужить только труп. Неужели нужно дождаться, чтобы дошло до этого?

К кому обратиться за помощью? Она сразу подумала о Лэндсбери, но тот давно уже жил на своей ферме в Родезии. Кто еще был рядом с ней на войне? Филдинг и Джебеди погибли, Стид-Эспри куда-то пропал. Смайли… Интересно, где он сейчас? Джордж Смайли – самый умный, но и самый странный из всех. Ну конечно! Сейчас мисс Бримли припомнились кое-какие детали. Он женился на какой-то невероятно красивой женщине и вернулся к ученым трудам в Оксфорде. Но там он не задержался. Брак, кажется, развалился… Чем же он занимался потом?

Вернувшись за рабочий стол, она взяла том телефонного справочника от «К» до «Т». И уже через десять минут такси везло ее в сторону Слоун-сквер. В руке, плотно затянутой в перчатку, она держала папку с карточкой Стеллы Роуд из своего досье и с перепиской, которую они поддерживали во время проведения летнего конкурса домохозяек. Уже на подъезде к Пиккадилли она вспомнила, что так и оставила окно своего офиса открытым. Но сейчас это ее тревожило меньше всего.

– Кто-то разводит персидских кошек или играет в гольф. А я одержима «Вестником» и его читателями. Вот такая я странная старая дева. Глупо, понимаю. Но так уж обстоят дела. Я не могу обратиться в полицию, пока не предприняла хоть что-то сама, Джордж.

– И все, что ты предприняла, – это примчалась ко мне?

– Выходит, что так.

Она сидела в кабинете дома Джорджа Смайли на Байуотер-стрит. Единственным источником света служила странного вида настольная лампа – нечто похожее на черного паука, глаз которого ярко освещал только поверхность стола и разложенные на ней листы какой-то рукописи.

– Значит, ты ушел из ведомства? – спросила она.

– Да, да, ушел. – Он закивал так энергично, словно хотел еще раз убедить сам себя, что худшее позади, а потом смешал для мисс Бримли виски с содовой. – Я, правда, недолго проработал там после… Оксфорда. Но оказалось, в мирное время все совершенно иначе, – продолжил он.

Мисс Бримли понимающе улыбнулась:

– Могу представить. Теперь у преподавателей больше времени на сплетни и склоки.

Смайли промолчал. Лишь закурил сигарету и уселся напротив нее.

– И люди совсем другие. Нет больше Филдинга, Стида, Джебеди, – заметила она уже как бы мимоходом, доставая из своей огромной сумки письмо Стеллы Роуд. – Вот то, о чем я тебе говорила, Джордж.

Прочитав письмо, он ненадолго поднес листок к свету лампы, и его лицо в это мгновение могло показаться кому-то почти до смешного серьезным. Наблюдая за ним, мисс Бримли даже стало интересно, какое первое впечатление он до сих пор производил на людей, которые знали его не слишком хорошо. Она помнила, что ей он показался одним из самых невзрачных мужчин из всех, кого она когда-либо встречала: низкорослый, рыхлый, в очках с толстыми стеклами и с редеющей шевелюрой – с него, решила она при первой встрече, можно было смело писать портрет холостяка-неудачника, ведущего сидячий образ жизни.

Врожденная непрактичность во всех житейских вопросах сказывалась даже в его одежде – всегда дорогой, но плохо сидевшей. Для портных он был просто подарком, и они грабили его напропалую.

Он отложил письмо на маленький столик с инкрустированной поверхностью, стоявший рядом с ним, и посмотрел на гостью взглядом филина.

– А другое послание, которое ты от нее получила, Брим. Где оно?

Она протянула ему папку. Он открыл ее и, помешкав немного, прочитал вслух первое письмо Стеллы Роуд:

Дорогая миссис Феллоушип!

Я хотела бы поучаствовать в конкурсе «Хозяйке на заметку», и вот совет, которым я могу поделиться.

Как сделать запас теста для сладостей на месяц вперед.

Смешайте равные доли масла и сахара и по одному яйцу на каждые шесть унций смеси. Для приготовления пудингов и пирожных достаточно потом будет добавить только лишь необходимое количество муки.

Такая смесь легко хранится в течение месяца.

К сему прилагаю пустой конверт с обратным адресом и маркой.

Искренне ваша Стелла Роуд (в девичестве Гластон)

P. S. Кроме того, вы легко убережете от ржавчины проволочную мочалку для мытья посуды, если будете хранить ее в банке с мыльной водой. Не знаю, разрешено ли по условиям конкурса вносить два предложения, но если да, то считайте это, пожалуйста, моей второй идеей для хозяек.

– Она стала победительницей конкурса, – сказала мисс Бримли, – но суть не в этом. Хочу кое-что тебе объяснить, Джордж. Она из семьи Гластон, а Гластоны читали «Вестник» со дня его основания. Дедом Стеллы был Руфус Гластон – магнат керамической промышленности из Ланкастера, вместе с отцом Джона Лэндсбери он построил храмы и молельные дома[4] почти в каждой деревеньке Мидлендса. Смерть Руфуса «Вестник» ознаменовал выпуском отдельного мемориального издания, для которого старик Лэндсбери лично написал некролог. Сэмюэл Гластон продолжил дело отца, но по состоянию здоровья ему пришлось переехать жить южнее. Кончилось тем, что он поселился в окрестностях Борнмута, вдовец с единственной дочерью Стеллой. Она – последний отпрыск этого семейства. Причем это всегда были здравомыслящие люди, и, как я полагаю, Стелла – не исключение. Вот почему я не верю, что она может страдать манией преследования. Смайли смотрел на нее, не скрывая удивления.

– Непостижимо, моя дорогая Брим! Как тебе удается запоминать все это?

Мисс Бримли улыбнулась почти виновато.

– С Гластонами это легко, настолько тесно они связаны с историей моей газеты. На Рождество они присылают нам открытки, а на каждую годовщину – коробки шоколадных конфет. У нас есть примерно пятьсот семей, которых я называю первооткрывателями. Они стали подписчиками «Вестника» с самого начала и никогда уже не изменяли ему. И они пишут нам письма, Джордж. По любому поводу, который их волнует, они пишут нам: если женятся, переезжают, выходят на пенсию, если болеют, впадают в депрессию или сердиты на что-то – они нам пишут. Не каждый день, Боже упаси, но достаточно часто.

– Как же ты запоминаешь их всех?

– А я и не помню. Просто веду картотеку. И отвечаю на каждое письмо, но только… Видишь ли…

– Что?

Мисс Бримли посмотрела на него очень серьезно.

– Я впервые получила послание от женщины, которая сильно напугана.

– Чем же я могу тебе помочь?

– Пока мне в голову пришла только одна светлая мысль. Я вспомнила, что у Адриана Филдинга был брат, который преподавал в Карне…

– Да, он там старший преподаватель, если, конечно, еще не ушел на покой.

– Нет, пока не ушел. Его провожают на пенсию в конце нынешнего семестра. Об этом писала «Таймс» несколько недель назад в колонке кратких светских новостей – той, куда Карн стремится попасть по любому поводу. Там говорилось: «Школа Карн возобновила сегодня занятия в связи с началом пасхального семестра. Его конец будет ознаменован проводами на пенсию мистера Т. Р. Филдинга, который в течение пятнадцати лет вел там преподавательскую деятельность».

Смайли только рассмеялся.

– Нет, Брим, что ни говори, а твоя память – это нечто потрясающее!

– Просто в заметке упоминалась фамилия Филдинга… Короче, я подумала, ты мог бы ему позвонить. Вы же должны быть знакомы.

– Да, я его знаю. Хотя мы встречались лишь раз. За обедом профессоров колледжа Святой Магдалены. Но только… – Смайли слегка зарделся.

– Но только что, Джордж?

– Он в некотором смысле совсем не похож на своего покойного брата, если ты понимаешь, о чем я.

– Не понимаю, – отрезала мисс Бримли. – Но ведь это не может помешать ему рассказать, что он знает о Стелле Роуд. И о ее муже.

– Не думаю, что о подобных проблемах следует разговаривать по телефону. Наверное, мне надо поехать туда и лично с ним увидеться. И потом, почему бы тебе самой не позвонить Стелле Роуд?

– Сегодня я уже не смогу этого сделать. Время позднее, и ее муж будет дома. Но я предполагала нынче же отправить ей письмо с приглашением приезжать ко мне в любое время. И все же… – продолжала она, притопнув ногой от нетерпения, – мне бы хотелось с чего-то начать уже сегодня. Пожалуйста, Джордж.

Смайли кивнул и направился к телефону. Сначала он позвонил в справочную и попросил дать ему домашний номер Теренса Филдинга. Его заставили долго ждать, а потом посоветовали позвонить на телефонную станцию, которая могла соединить его с тем, кто ему нужен. Глядя на него, мисс Бримли жалела, что не успела узнать Джорджа Смайли лучше, чтобы понять, до какой степени напускная его внешняя неуверенность в себе. Действительно ли он так робок, нерешителен и лишен истинной хватки разведчика?

– Он лучший, – так отзывался о нем Адриан. – Он сильнее и умнее нас всех.

Но сколько было мужчин, которые во время войны, пройдя через страшные испытания, учились быть сильными и мужественными, но охотно и с облегчением забывали о приобретенном опыте, когда все оставалось позади!

В трубке уже раздавались гудки. Услышав их, она впервые за все это время ощутила легкий приступ паники. Ей вдруг стало страшно, что сейчас выяснится, какую дурочку она сваляла, когда придется вновь излагать свою историю незнакомым и, вероятно, не слишком дружелюбно настроенным людям.

– Мистера Теренса Филдинга, пожалуйста…

Пауза.

– Филдинг? Добрый вечер. Меня зовут Джордж Смайли. Во время войны я был близко знаком с вашим братом. И с вами мы тоже встречались… Верно, в самую точку. Колледж Святой Магдалены позапрошлым летом. Послушайте, не мог бы я приехать и навестить вас по сугубо личному делу?… Боюсь, оно слишком деликатного свойства, чтобы обсуждать по телефону. Моя знакомая получила крайне встревожившее ее письмо от жены одного из учителей Карна… Речь идет… Да, о Роуд, о Стелле Роуд и ее муже…

Он внезапно напрягся, и мисс Бримли, не сводившая с него глаз, со страхом заметила, как его пухлое лицо исказилось, словно от боли и отвращения. Она больше не слышала того, что он говорил, следя за пугавшими ее изменениями выражения его лица, замечала, как побелели суставы пальцев его руки, сжимавших трубку. Он повернулся к ней и что-то сказал. До нее не сразу дошел смысл его слов… Слишком поздно. Стелла Роуд уже мертва. Ее убили поздним вечером в среду. И произошло это после того, как они с мужем поужинали в гостях у Филдинга.

Глава 3

В ночь убийства

Утренний поезд, отходивший на Йовил в восемь ноль пять с вокзала Ватерлоо, не пользовался популярностью, хотя в ресторане подавали превосходный завтрак. Смайли без труда нашел для себя место в совершенно свободном купе первого класса. День выдался холодным, сумрачным, а темное небо обещало снегопад. Он сидел, укутавшись в плотное дорожное пальто, купленное на континенте, держа в руке, но не снимая пока перчаток, пачку утренних газет. Человек, любивший точный распорядок дня и ненавидевший спешку, он прибыл на вокзал за тридцать минут до отхода поезда. Все еще чувствуя усталость после стресса вчерашнего вечера, когда он просидел, разговаривая с Эйлсой Бримли, до бог знает которого часа, было трудно заставить себя взяться за чтение. Но, глядя в окно на почти пустынную платформу, он, к своему удивлению, вдруг увидел, как вдоль нее быстрым шагом идет мисс Бримли с хозяйственной сумкой в руке, пристально вглядываясь в окна поезда. Приспустив стекло, Смайли окликнул ее.

– Моя дражайшая Брим, что ты делаешь здесь в столь ужасающе ранний час? Тебе сейчас еще положено видеть третий сон.

Она села напротив него и принялась распаковывать сумку: термос, сандвичи, шоколад.

– Я не знала, можно ли в этом поезде позавтракать, – объяснила она. – И в любом случае хотела проводить тебя. Ты такой милый, Смайли, и мне бы очень хотелось поехать с тобой, но только в «Юнипресс» с ума сойдут, если я исчезну. Как обычно, там замечают, что человек когда-то существовал, стоит лишь ему отлучиться.

– Ты читала газеты? – спросил он.

– Просмотрела по диагонали по дороге сюда. Похоже, полиция считает, что это сделал не муж, а какой-то маньяк…

– Я знаю, Брим. Об этом ведь нам еще Филдинг сказал, верно?

Повисла неловкая пауза.

– Джордж, скажи, что я поступаю не как последняя скотина, отправляя тебя туда? Еще вчера я ни в чем не сомневалась, а теперь…

– Когда ты уехала, я созвонился с Беном Спэрроу из особого отдела. Ты ведь должна его помнить, правда? Он работал с нами во время войны. И я рассказал ему об этой истории.

– Джордж! Но ведь было три часа утра!

– И тем не менее он обещал позвонить региональному старшему инспектору в Карн, сообщить ему о полученном тобой письме и уведомить о моем приезде. Бен думает, что расследование поручат офицеру по фамилии Ригби. А он вместе с ним учился в полицейском колледже. – Смайли посмотрел на нее, и взгляд его внезапно смягчился. – Кроме того, я ведь человек без определенных занятий, Брим. Перемена обстановки пойдет мне только на пользу.

– Бог тебе в помощь, Джордж, – сказала мисс Бримли, склад ума которой оставался достаточно женским, чтобы поверить ему. Она поднялась, чтобы выйти из вагона, а Смайли добавил:

– Если тебе понадобится еще помощь или любое содействие, а до меня не удается дозвониться, в Митчаме живет человек по фамилии Мендель. Отставной полицейский инспектор. Его легко найти по справочнику. Свяжешься с ним и сошлешься на меня. Он сделает все, о чем ты попросишь. А я, между прочим, забронировал себе номер в гостинице «Герб Солеев».

Оставшись в купе один, Смайли с чувством неловкости перебрал провизию, доставленную ему мисс Бримли. Он заранее предвкушал аппетитный завтрак в вагоне-ресторане. А потому кофе и сандвичи решил отложить на более позднее время. Вероятно, можно будет пустить их на легкий обед, решил он. А вот позавтракает он на славу.

Уже сидя в ресторане, Смайли прочитал первый из наименее сенсационных газетных отчетов о смерти Стеллы Роуд. Как выяснилось, в среду вечером мистер и миссис Роуд ужинали у мистера Теренса Филдинга, старшего преподавателя школы Карн и брата покойного Адриана Филдинга, известного историка Франции, который пропал без вести во время войны, выполняя специальное задание министерства обороны. Дом мистера Филдинга они покинули вместе примерно без десяти одиннадцать и прошли полмили, отделявшие центр Карна от их собственного дома, располагавшегося на окраине, рядом со знаменитыми игровыми полями школы. И только уже добравшись до своего жилища, мистер Роуд вспомнил, что забыл у мистера Филдинга экзаменационные работы, которые требовали проверки тем же вечером. (В этот момент до Смайли дошло, что он не уложил в чемодан смокинг, а Филдинг непременно пригласит к ужину и его.) Роуд решил вернуться, чтобы забрать бумаги, и пять минут двенадцатого тронулся в обратный путь. Судя по всему, миссис Роуд приготовила себе чашку чая и устроилась в гостиной, дожидаясь возвращения мужа.

К задней части их дома примыкает оранжерея, дверь из которой ведет непосредственно в гостиную. Именно там Роуд обнаружил жену по возвращении. На месте присутствовали признаки борьбы, с тела убитой пропали кое-какие недорогие ювелирные украшения. А в оранжерее царил настоящий разгром. К счастью, в среду днем выпал свежий снег, и сыщики из Дорчестера имели возможность в четверг утром изучить оставленные на нем следы. Мистером Роудом, перенесшим шок, занимались в центральной больнице Дорчестера. Полиция выразила желание допросить женщину из соседней деревни Пилль, известную в округе своими эксцентричными манерами и странностями поведения, по прозвищу Полоумная Джейни. Миссис Роуд, принимавшая активное участие в благотворительной деятельности и в частности организовывавшая некоторые мероприятия в рамках Международного года помощи беженцам, проявляла заинтересованность в ее судьбе и благосостоянии, однако с ночи убийства женщина бесследно пропала. По первоначальной версии полиции, убийца увидел миссис Роуд одну в окно гостиной (она не задернула шторы), а потом миссис Роуд сама впустила преступника в дом, приняв его за вернувшегося от мистера Филдинга мужа. Вскрытие трупа было поручено патологоанатому из министерства внутренних дел.

Тон остальных репортажей был далеко не таким сдержанным. «Жесточайшее убийство в Карне!» – гласил один заголовок. «Учитель обнаружил труп жены в залитой кровью оранжерее» – сообщал другой. Третий вопил: «Умалишенная объявлена в розыск по подозрению в убийстве!» Брезгливо поморщившись, Смайли свернул в трубочку все газеты, кроме «Таймс» и «Гардиан», и зашвырнул их подальше на багажную полку.

В Йовиле он пересел на местную электричку до Стерминстера, Окфорда и Карна. Когда же он вышел наконец на станционную платформу Карна, было около одиннадцати утра.

Со станции он позвонил в отель и отправил туда багаж отдельно на такси. Гостиница «Герб Солеев» полностью заполнялась только дважды в год – на День поминовения и на праздник Святого Андрея. Большую же часть года она пустовала и торчала, как чопорная викторианская леди в вуали, которой служили покрытые сажей листы кровельной черепицы, посреди неухоженной лужайки между станцией и аббатством Карн.

Землю все еще покрывал слой снега, но денек выдался погожий и сухой, а потому Смайли решил пешком прогуляться до городка, где ему предстояла встреча с офицером, возглавлявшим расследование убийства. Он вышел со станции, построенной в том же скуповатом викторианском стиле, и двинулся по аллее между голыми в это время года деревьями в сторону большой башни аббатства, отчетливо видной издалека на фоне бесцветного зимнего неба. Он пересек внутренний двор аббатства – красивую и даже величавую площадь, окруженную средневековой постройки домами, на крышах которых лежал снег, а в двориках кустами торчала прошлогодняя пожухлая трава.

Когда он входил в западные ворота аббатства и под ногами так приятно поскрипывал снег, где-то высоко над головой пробили часы, из миниатюрных крепостей на воротах навстречу друг другу выехали два закованных в латы конных рыцаря и приветствовали друг друга поднятием копий. Затем, словно они тоже были частью сложного часового механизма, разом открылись другие двери, из которых толпой вывалились наружу мальчики в черных мантиях, торопливо двинувшиеся по заснеженной площади в сторону главного здания аббатства. Один из них пробежал так близко, что задел рукавом мантии плечо Смайли.

– Что происходит? – успел спросить его на ходу Смайли.

– Всех созывают на шестой час! – выкрикнул парень и пропал из виду.

Стоило Смайли миновать главный вход в школу, как он оказался в муниципальной части городка среди несколько мрачноватых построек XIX века, возведенных из местного камня, где местами еще сохранились готические трубы каминов и замысловатые окна с зубчатыми резными рамами. Вот и здание мэрии, а рядом – штаб-квартира местной полиции с флагом на шпиле, украшенным изображением Святого Георгия. Построенный лет девяносто назад, этот центр закона и порядка явно был рассчитан еще на отражение нападения лучников и пушек, стрелявших ядрами.

Смайли представился дежурному сержанту и сказал, что ему необходимо встретиться с инспектором, отвечающим за расследование по делу миссис Роуд. С непроницаемым выражением лица сержант взялся за трубку местного телефона с таким видом, словно ему предстояло не просто позвонить, а проделать с аппаратом некий сложный трюк. Но, к немалому удивлению Смайли, ему сразу же объявили, что инспектор Ригби будет счастлив принять его немедленно, а навстречу даже выслали кадета-стажера из полицейского колледжа. После чего энергичным шагом провели вверх по лестнице, и уже через несколько секунд он обнаружил, что сидит напротив инспектора.

Это был мужчина столь же низкорослый, сколь и широкоплечий. Он вполне мог сойти за кельта, работавшего на цинковых карьерах Корнуолла, или за шахтера-угольщика Уэльса. Очень коротко постриженные черные волосы сходились в узкую челку к центру лба, чем-то напоминая парики актеров, играющих роль Мефистофеля. Руки его тоже были широкими и мощными. Телосложением и осанкой он напоминал борца, но говорил медленно и чуть картавил, как многие уроженцы Дорсета. Смайли вскоре подметил еще одну особенность его характера, которой редко отличаются малорослые мужчины: открытость. Несмотря на хитроватый разрез глаз и скованность движений, Ригби казался человеком честным и прямодушным.

– Сегодня утром мне позвонил Бен Спэрроу, сэр. Очень рад вашему приезду. Как мне было сказано, вы привезли некое письмо.

Ригби еще раз окинул взглядом Смайли и, видимо, решил, что первое приятное впечатление его не обмануло. Он сам воевал и был наслышан, пусть и не в деталях, о военной работе Смайли. Если бы Бен Спэрроу просто сказал, что Смайли – отличный малый, для Ригби этого было бы достаточно. Но Бен сказал гораздо больше: «Похож на жабу, одевается, как букмекер, но у него мозги… Я бы дорого дал, чтобы иметь такие же. А на войне ему пришлось хлебнуть сполна. Врагу не пожелаешь».

Что ж, действительно смахивает на жабу – приземистый и пухлый. Толстые круглые стекла очков делают глаза нелепо огромными и выпученными. А уж одет так и в самом деле странно. Дорого одет, сразу видно. Но пиджак все равно топорщится там, где ему не положено топорщиться. Однако более всего Ригби удивила в госте его внешняя застенчивость. Он ожидал увидеть больше развязности у столичной штучки, приехавшей в такое захолустье, как Карн, и тем не менее Смайли держался серьезного и уважительного тона, что не могло не импонировать инспектору, который отличался известным консерватизмом в подобных вопросах.

Смайли достал из бумажника письмо и положил на стол, а Ригби в это время вытащил из потертого металлического футляра очки в золотой оправе и аккуратно завел дужки за уши.

– Не знаю, что вам рассказал об этом письме Бен, – начал Смайли, – но оно пришло с почтой в один небольшой еженедельник неортодоксального религиозного направления, на который была подписана миссис Роуд.

– А мисс Феллоушип – это та леди, которая принесла письмо вам?

– Нет. На самом деле ее фамилия Бримли. Она – главный редактор издания. Феллоушип ее псевдоним. Она подписывается так, когда отвечает в газете на вопросы читателей.

Темно-карие глаза на мгновение задержались на нем.

– Когда именно она получила письмо?

– Вчера, семнадцатого. В четверг еженедельник сдается в печать, и у нее полно других дел. Вот почему почту она просмотрела только вечером. Это письмо она вскрыла, если не ошибаюсь, около шести часов.

– И она сразу показала его вам?

– Да.

– Почему?

– Во время войны она служила со мной в одном управлении. Ей не хотелось сразу обращаться в полицию, а я был единственным не полицейским, кого она сразу вспомнила. – Он понял, что сказанное прозвучало глуповато, и добавил: – Не полицейским, а просто человеком, способным ей помочь, вот что я имел в виду.

– Могу я поинтересоваться, сэр, кто вы сейчас по профессии? Чем зарабатываете на жизнь?

– Так, ерундой. Небольшим частным исследованием Германии семнадцатого столетия.

И снова собственная фраза показалась ему не слишком умной.

Но Ригби, казалось, не придал этому значения.

– А о чем было первое, более раннее письмо?

Смайли передал ему второй конверт, который почти исчез в огромной квадратной лапе инспектора.

– Она тогда выиграла конкурс, – объяснил Смайли. – И это то, с чем она победила. Как я понял, она из семьи, которая подписывалась на еженедельник со времени его основания. Вот почему мисс Бримли не сочла ее письмо не стоящим внимания. Хотя это ничего не значит.

– Что вы имеете в виду?

– Я хотел сказать, история семейной подписки на газету в течение пятидесяти лет не обязательно исключает вероятность, что миссис Роуд, если можно так выразиться, попросту утратила душевное равновесие.

Ригби понимающе кивнул, но у Смайли возникло сомнение, на самом ли деле его мысль была им правильно истолкована.

– М-да, – произнес Ригби с усталой улыбкой. – Ох уж эти дамочки!

Теперь уже Смайли не знал, верно ли он сам его понял, но на всякий случай поддакнул и тоже улыбнулся. А Ригби между тем смотрел на него с крайне серьезным и задумчивым видом.

– У вас, случайно, нет знакомых среди персонала школы, сэр?

– Только мистер Теренс Филдинг. Мы с ним как-то встречались за обедом в Оксфорде. Предполагаю созвониться и навестить его. Ведь я очень хорошо знал его брата.

При упоминании о Филдинге Ригби чуть заметно напрягся, но промолчал и дал Смайли продолжить.

– Именно Филдингу я позвонил, когда мисс Бримли принесла мне письмо. Он и поделился со мной печальной новостью. Это было прошлым вечером.

– Понятно.

Они молча посмотрели друг на друга. Смайли выглядел почти комично в своей растерянности, а Ригби продолжал оценивать собеседника, прикидывая, многое ли стоит ему рассказывать.

– И надолго вы к нам? – спросил он после затянувшейся паузы.

– Пока не знаю, – ответил Смайли. – Мисс Бримли очень хотела приехать сама, но ей надо сдавать очередной номер. Она, видите ли, считает крайне важным сделать для миссис Роуд все возможное, пусть той уже и нет в живых. Просто потому, что та была давней читательницей газеты. Я обещал доставить письмо оперативно и по назначению. Едва ли я смогу помочь в чем-то еще. Задержусь, вероятно, на день-другой, чтобы встретиться с Филдингом и, быть может… Быть может, схожу на похороны. У меня забронирован номер в «Гербе Солеев».

– Неплохой отель.

Ригби бережно уложил очки в футляр и бросил его в ящик письменного стола.

– Любопытное место наш Карн, доложу я вам. Между городом и школой возникла почти пропасть или, как мы здесь говорим, стена между Жителем и Учителем; ни те ни другие не любят и не знают друг друга. А все от недоверия; от взаимного недоверия и непонимания. Вот почему столько сложностей возникает, когда случается нечто подобное. Нет, я, конечно, могу навестить мистера Филдинга или мистера Д’Арси. Они скажут: «Рады вас видеть, сержант», – и даже нальют мне чашку чая где-нибудь в кухне, но я никогда не стану для них своим. Они живут в собственном мирке и никого извне в него не допускают. Нет сплетен, которые можно собрать в пабах, нет осведомителей, нет ничего… Только чашка чая, печенье с тмином и почетное звание сержанта, которое они присваивают всем полицейским подряд.

Ригби вдруг рассмеялся, и Смайли с облегчением тоже рассмеялся.

– А я бы о многом хотел их расспросить. У меня к ним куча вопросов. Например, кому семейство Роуд нравилось, а кто их недолюбливал? Был ли Роуд хорошим преподавателем и как воспринимали его жену остальные? Вписывалась ли она в их окружение? А так я располагаю множеством улик как костяком дела, но на эти кости никак не нарастить мяса.

Он выжидающе посмотрел на Смайли.

– Если вам нужна моя помощь, буду только рад оказать ее, – после продолжительной паузы произнес тот. – Но в таком случае мне нужно знать все факты.

– Стелла Роуд была убита в среду шестнадцатого числа примерно между десятью минутами двенадцатого и без четверти двенадцать. Ей нанесли пятнадцать или даже двадцать ударов тяжелой дубинкой, обрезком трубы или чем-то в этом роде. Это было жуткое убийство… Жутчайшее. Следы побоев по всему телу. Первое впечатление, что она вышла из гостиной на звонок или стук в дверь, открыла ее и тут же получила тяжелый удар. Затем Стеллу Роуд отволокли в оранжерею. Наружная дверь туда оказалась не заперта, понимаете?

– Да, странно… Откуда убийца мог знать об этом?

– Он мог прятаться там прежде; но в этом трудно разобраться только по имеющимся следам. На преступнике были сапоги – высокие резиновые сапоги сорок пятого размера. Замерив ширину шага по следам в саду, мы определили, что ростом он около шести футов. Затащив ее в оранжерею, он продолжал наносить удары – главным образом по голове. Именно в оранжерее найдены лужи артериальной крови. Больше такого количества крови не осталось нигде.

– А пятна крови на одежде мужа?

– Я расскажу об этом подробнее, но, если кратко, их почти не было.

После небольшой паузы он продолжил:

– Я упомянул о следах, и они действительно были. Убийца подошел к дому сзади, со стороны сада. Но как он попал туда и каким путем ушел, остается полнейшей загадкой. Понимаете, не осталось следов, ведущих от дома. По крайней мере следов резиновых сапог. И вообще никаких. Разумеется, можно допустить, что он ушел дорожкой от парадной двери к дороге, где мы сами много натоптали той ночью, но не думаю, что мы даже в таком случае упустили бы отпечатки его подошв.

Он снова посмотрел на Смайли и продолжил рассказ:

– В оранжерее он оставил только одну свою вещь – старый тряпичный пояс темно-синего цвета. На первый взгляд от дешевого плаща. Мы сейчас с ним работаем.

– Она была ограблена? И вообще что-нибудь ценное пропало?

– Нет никаких признаков, что дом обшарили. У нее на шее были бусы из зеленых камешков. Вот их забрали. Такое впечатление, что убийца пытался снять у нее с пальцев кольца, но они не поддавались.

Он снова сделал паузу.

– Едва ли стоит упоминать, что за прошедшее время нам пришли сообщения о подозрительных типах в синих плащах и резиновой обуви со всех концов страны. Но насколько я знаю, ни у кого из них нет крыльев за спиной или сапогов-скороходов, чтобы перенестись от оранжереи прямо на шоссе.

Им пришлось снова прерваться, потому что стажер из полицейского колледжа принес поднос с чаем. Он поставил его на край стола, искоса посмотрел на Смайли и решил предоставить возможность разлить напиток по чашкам инспектору. Он развернул поднос так, чтобы ручка чайника смотрела на Ригби, и удалился. Смайли с интересом разглядывал безукоризненно ровно расстеленную салфетку в тон чайнику с ситечком на подносе, принесенном таким неуклюжим с виду кадетом. Ригби налил чай, и какое-то время они молча пили его. Смайли отмечал про себя, что Ригби производил даже несколько подавляющее впечатление эффективного в своей работе полицейского.

Сама простота манер этого человека и обстановка его кабинета делали его неотъемлемой частью общества, которую он призван был защищать. Невзрачная мебель, деревянный ящик с картотекой, голые стены, архаичный телефон с наушником, отделенным от микрофона, коричневая полоса по периметру стен и такая же коричневая дверь, блеск отражавшего свет линолеума, легкий запах карболки, неровно горящий газовый камин и календарь страхового общества «Пруденшиал» – все свидетельствовало о сдержанности и скромности, но в этой спартанской обстановке странным образом ощущались комфорт и вера в свои силы.

– Роуд вернулся к Филдингу за экзаменационными работами. Филдинг, само собой, подтвердил это. Пришел Роуд примерно в двадцать три тридцать пять – точнее Филдинг сказать не может. Причем Роуд у Филдинга не задержался ни одной лишней минуты. Просто забрал с порога те бумаги в портфеле, в котором обычно носит учебники и всякие школьные бумаги. Встречал ли он кого-то по дороге, Роуд не помнит. Ему показалось, что его обогнал велосипедист, но он в этом не уверен. Если верить Роуду на слово, то он направился прямо домой. Когда добрался, позвонил в дверь. На нем был смокинг, и ключа он с собой не взял. Он предполагал, что жена откроет ему, понимаете ли. И тут начинается чертовщина. Ночь выдалась лунная, землю покрывал снег, а значит, видимость была очень хорошей. Он окликнул ее, но она не отзывалась. Тогда он заметил следы, которые вели вокруг дома. И не просто следы, кровавые полосы на снегу там, где тело волокли к двери оранжереи. Однако даже при свете луны он не понял, что это кровь. Видел лишь что-то темное. Позже Роуд сказал, что принял кровь за грязную воду из сточной канавы, проходящей вдоль дорожки к дому. Однако он пошел по следу и попал к оранжерее. Там было темно. Он попытался включить фонарь, но тот не работал.

– Он не пытался зажечь спичку?

– Спичек у него не было. Он не курит. Его жена – враг табака. Он вошел внутрь. Стены оранжереи почти целиком стеклянные, за исключением нижних трех футов, а крыша покрыта черепицей. Луна в ту ночь стояла высоко, и внутрь почти не попадало света. Проникало лишь немного в окошко двери, которая разделяла гостиную и оранжерею. Но в том-то и дело, что в гостиной миссис Роуд включила лишь тусклую настольную лампу. И он почти ощупью продвигался вперед, окликая жену по имени. А потом, сделав еще шаг, обо что-то споткнулся и чуть не упал. Наклонился и ощупал руками ее тело снизу доверху. Потом понял, что руки у него в крови. После этого он мало что помнит. В ста ярдах дальше по дороге живет с сестрой старший преподаватель по фамилии Д’Арси. Он услышал, как кто-то громко кричит на улице. Д’Арси вышел и увидел Роуда с окровавленными руками и лицом. Тот был явно не в себе. Д’Арси вызвал полицию, и я приехал туда около часа ночи. Я много страшных сцен повидал на своем веку, но это оказалось куда страшнее. Кровища была повсюду. Тот, кто убил Стеллу Роуд, сам должен был пропитаться кровью насквозь. Там неподалеку есть кран, который торчит из стены оранжереи. Из него текла вода. Видимо, убийца открыл его, чтобы отмыть руки. Сыщики обнаружили прямо под ним следы крови. Как я понял, Роуд сам незадолго до того чинил этот кран…

– А отпечатки пальцев? – спросил Смайли. – Что удалось обнаружить?

– Отпечатки самого Роуда повсюду. Но были и другие, смазанные и испачканные кровью, оставленные, по всей видимости, рукой в перчатке.

– Их оставил убийца?

– Они точно были оставлены до того, как к телу прикоснулся Роуд. Местами отпечатки Роуда частично перекрыли следы пальцев в перчатке.

Смайли ненадолго задумался и замолчал.

– Те экзаменационные работы, из-за которых он вернулся. Они действительно были ему так нужны?

– Да. По крайней мере, как понял я. Хотя, вероятно, все относительно. Он должен был их проверить и поставить оценки, чтобы передать мистеру Д’Арси к середине дня в пятницу.

– Хорошо, но зачем он вообще взял их с собой к Филдингу?

– А он и не брал. Всю вторую половину дня он проводил письменный экзамен и закончил только около шести часов. Поскольку сразу к себе домой он не собирался, то сложил работы в портфель и попросил одного из учеников – старосту корпуса по фамилии Перкинс – доставить его к Филдингу на дом. Перед ужином Роуду еще нужно было закончить кое-какие дела в храме, в котором ему выпало дежурить всю неделю.

– Тогда где же он переоделся?

– В учительской гардеробной, рядом с общей комнатой корпуса. Ею пользуются, по большей части тренеры спортивных команд – многие живут довольно далеко от Карна.

– Парнишка, который доставил портфель домой Филдингу. Что можно сказать о нем?

– А мне почти нечего добавить к уже сказанному. Фамилия – Перкинс. Он староста корпуса, который курирует Филдинг. Тот сам с ним поговорил. История, рассказанная Роудом, полностью подтвердилась… Кураторы корпусов… Они здесь очень ревностно относятся к своим подопечным, знаете ли… И уж, конечно, не любят, когда им начинают задавать вопросы грубияны – полицейские вроде меня.

Ригби произнес это с неприкрытой досадой.

– Ясно, – отозвался Смайли, понимая, что ничем не в силах помочь, а потом спросил: – Как вы объясните содержание письма?

– Боюсь, что не только письмо требует объяснений.

Смайли быстро вскинул на него взгляд.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, – ответил Ригби очень медленно, – что миссис Роуд за последние несколько недель совершила несколько весьма странных поступков.

Глава 4

Обыватели и преподаватели

– Миссис Роуд не принадлежала к англиканской церкви, как вы, вероятно, уже поняли. У нас в Карне вообще мощная нонконформистская община. Сказать вам правду, – добавил Ригби с легкой усмешкой, – к ней принадлежит и моя жена.

Пару недель назад наш преподобный зашел ко мне поговорить. Это было уже вечером. Примерно в половине седьмого. Я собирался домой, сказать по правде. Вот он и пришел прямо сюда, сел в то кресло, где сейчас сидите вы. Он у нас мужчина видный и рослый, наш священник. Хороший человек. Приехал сюда с севера, откуда родом миссис Роуд. Его фамилия Кардью.

– Тот самый мистер Кардью, упомянутый в письме?

– Именно. Он хорошо знал семью миссис Роуд еще до того, как они с мужем перебрались сюда. Гластоны очень популярны на севере, и мистер Кардью весьма обрадовался, узнав, что Стелла Роуд – дочь мистера Гластона. Так уж был доволен. Миссис Роуд стала регулярно приходить к нему в молельный дом, и здесь это всем пришлось по душе. Моя жена-то как радовалась новой прихожанке, вы себе и представить не можете. Потому что, как я догадываюсь, у них впервые появился кто-то из школы. В основном прихожане молельного дома – это рабочий люд, городские жители. – Ригби снова улыбнулся. – Редкий случай, чтобы город сблизился со школой, если можно так выразиться. А в наших краях так и вообще уникальный.

– А что ее муж? Он тоже приходил с ней? Тоже был нонконформистом?

– Да, был когда-то. Она сама рассказывала мистеру Кардью. Мистер Роуд родился и воспитывался на севере в Брэнксоме, а вся его семья принадлежала к неофициальной церкви. Так, между прочим, мистер и миссис Роуд впервые познакомились, если я правильно понял – в молельном доме Брэнксома. Бывали когда-нибудь в тех местах? У них молельный дом даст сто очков вперед любой церкви. Настоящий храм и стоит на высоком холме прямо над морем.

Смайли отрицательно помотал головой, и карие глаза Ригби некоторое время в задумчивости взирали на него.

– На вашем месте я бы туда съездил. Непременно, – сказал он. – Однако, перейдя на работу в Карн, мистер Роуд принял англиканскую веру. И даже пытался уговорить жену последовать своему примеру. В школе англиканцы очень сильны. О Роудах мне тоже рассказала жена. Как правило, я запрещаю ей распространять слухи. Все-таки она из семьи полицейского. Но она обо всем узнала лично от Кардью.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания