«Женщина приятной наружности, среднего возраста, нормальной комплекции, с высшим образованием, временно не работающая, воспитывающая ребенка, познакомится с интеллигентным обеспеченным мужчиной для создания семьи. Согласна на переезд».
Руки замерли над клавиатурой. Я зажмурилась и малодушно подумала, не сбегать ли на балкон покурить, чтобы еще раз обдумать содеянное. Ну нет! Не дам себе возможность отступления. И решительно нажала курсором мышки на кнопку «Отправить». Все, дело сделано, обратной дороги нет…
…Вчера Милка, случайно увидев черновик объявления на сайт знакомств, долго хохотала, а отсмеявшись, покрутила пальцем у виска и проникновенно спросила:
– Ты что, совсем ненормальная? Приколоться хочешь или действительно надеешься, что на твой крик души примчится сердечный друг? Такие данные только на социологическое исследование можно отправлять! «Положение женщины в современном обществе».
– Послушай, не нападай на меня, – пробормотала я, сглатывая комок в горле. – Я все честно и коротко изложила. Как говорится, умному достаточно.
– А ты перестань ныть над своей загубленной судьбой. Просто–таки, Эрин Брокович и Катя Тихомирова в одном лице! Обрыдаться можно! Ты мне лучше ответь, с какой целью ты свою железную правду–матку выложила? Ты твердо решила искать спутника жизни по объявлению или просто хочешь прощупать ситуацию? Если второе – можешь отправлять что угодно, но сразу даю гарантию – никто не ответит. А если первое – слушайся меня и делай то, что я скажу. Сейчас тебе такой пост склепаю, все мужики, как пчелы на мед слетятся. И не вздыхай. Прошло твое время вздохов.
Я изобразила кривую улыбку, чтобы не подать виду, что меня задела ее реплика. Конечно, Милка сто раз права, а я дура, раз довела свою жизнь до такой ситуации. Да еще объявления жалобные выкладываю. Но все равно неприятно выслушивать критику от близких людей. От посторонних, впрочем, тоже. Ладно, послушаю. В моей ситуации все советы и наставления, как тому новичку на вышке бассейна. Стоит он, бедолага, на краю, смотрит вниз, от страха живот сводит, ноги ватные, голова кружится. А внизу тренер кричит, надрывается, чудак, как будто наверху что–то разберешь. И вообще, какая разница, что он там кричит. У того, который на вышке, только одна мысль: или назад развернуться, подальше от этой голубой бездны, или очень быстро сделать шаг вперед – и все, больше ни о чем другом не думать. А о том, как правильно в воду войти, чтобы животом не удариться, как наверх быстрее всплыть, пока воздух не закончился, – об этом всем потом, на десятый, на сотый раз можно будет думать. А сейчас главное только одно – вернуться или прыгнуть!
– Эй, ты, Золушка всемирной паутины! Хватит мечтать! Держи свои туфельки! – Погруженная в философские размышления, я вздрогнула от Милкиного жизнерадостного возгласа. Подруга, протягивала одной рукой квитанцию на оплату коммунальных услуг, держа в другой бокал с принесенным на «девичник» мартини. Это был бокал из подаренного на новоселье богемского набора, почти единственный предмет роскоши в моей скудной утвари. Коробка с бокалами хранилась в дальнем отделении «для гостей», но подруга, видимо, сочла сегодняшнюю встречу особенной, для которой и праздничных бокалов не жалко.
– У тебя ведь и бумаги нормальной нет, как, впрочем, и ничего другого. Льда нет, кубики засохли уже в морозилке. Я на обратной стороне наваяла. Прочитаешь – прослезишься!
Я обреченно подумала о том, что вот все, кому не лень, пинают и поучают меня, и Милка туда же. Интересно, неужели люди так уверены, что те, кого они учат, тут же кинутся переустраивать свою жизнь и мгновенно перевоспитаются?
– Извини, почерк не каллиграфический, уже сто лет не писала шариковой ручкой. – Милка великодушно разрешила и себя покритиковать. – Ладно, прощаю. Читай вслух, может чего исправить нужно, – потребовала она, поудобнее устраиваясь в обветшалом кресле. Ее изящные ножки, обтянутые черными колготками, очень живописно смотрелись на фоне лохматой обивки с вылезшими серо–коричневыми нитками. Ну просто–таки английская королева в приюте для падших девушек.
Я покорно взяла протянутую квитанцию, исписанную с чистой стороны небрежными каракулями, примостилась на другое кресло, конечно не столь изящно, как Милка, да и фиолетовые лосины с длинной футболкой, украшенной призывной надписью «Do it!», купленные в «любимых магазинах», явно не тянули на little black dress. Глотнула для храбрости и почему–то тонким противным голоском стала читать Милкину нетленку:
«Сексапильная шатенка, 90х60х90, чувственная Рыба, отличная хозяйка, без материальных проблем и вредных привычек, откликнется на зов настоящего романтика, готового подставить мужественное плечо хрупкой и трепетной Дульсинее. Детали – во время рандеву при свечах».
– Милка, фу-у-у, ну куда это годится, пошлятина какая–то, и притом вранье сплошное. Какие еще девяносто на шестьдесят? И рыбу какую–то приплела. Вообще–то я Водолей. – Я была совершенно разочарована написанным и гордо пыталась сопротивляться.
– Послушай, это кто из нас двоих два раза замужем побывал официально и три – по соглашению сторон? Ты, что ли? – Милка аж подпрыгнула от злости и с силой плюхнулась назад в кресло, когда–то стоявшее в нашей приемной. Пружины заскрипели, а моя подруга завелась.
– Если и дальше планируешь беречь паспорт в девственной чистоте, давай, оскорбляйся и лелей свои девичьи грезы. А если хочешь, наконец, штампиками украсить свой бесценный груз, – о браке, о прописке, о паспорте заграничном, – слушайся опытных женщин! Тем более, что никакого обмана в моем тексте нет. Святая правда. Немного приукрашенная. Ну и что? Актрисы тоже в жизни страшилищи еще те! Но кому это интересно. Зритель хочет видеть только прекрасное. Страшное у каждого свое. На кухне тарелками злобно гремит.
Милка, похоже, уже полностью вошла в роль наперсницы–покровительницы и со вкусом стала обсуждать мою скромную персону.
– Волосы у тебя темные? Темные, потому, как давно не крашенные! Жилплощадь имеется? Конечно, по крайней мере, еще пару месяцев, пока судебный исполнитель не выселит. Материальных проблем не имеешь? Откуда они у тебя без денег!
– Вредные привычки? Какие? Непьющая ты, все об этом знают. – Милка неодобрительно покачала головой. – Опять же, куришь исключительно от одиночества и скуки. Просто хочется курить, потому что грустно девушке. Как только заботы семейные навалятся, не то что сигарету взять, подумать об этом времени не будет! Ну а насчет параметров, так они у тебя в порядке, и без сантиметра видно. – Последнюю фразу Милка произнесла с явным сожалением, поглядывая на мою костлявую фигуру и на свои упитанные телеса. – Так что не подкопаешься. Одна святая правда, как ты и настаивала. А Водолей или Козерог, какая, к черту, разница? Все одним миром мазаны. Дева просто романтичнее на слух.
Последнее ее утверждение уж точно хромало на обе ноги. Мой скромный жизненный опыт приучил меня с опаской относиться к особенностям поведения разных знаков Зодиака. Например, моя подруга и до недавнего времени коллега – Скорпион в самом расцвете. При любом наезде она тут же выпускает когти. И горе тому, кто попадет под раздачу. Но и быстро отходит. Ужалив обидчика в самое сердце, она моментально успокаивалась и снова возвращалась в хорошее расположение духа. И только мой покладистый нрав Козерога, граничащего с легкостью Водолея, позволял нам мирно уживаться и даже дружить, некоторым образом.
Милка тем временем все больше распалялась. Думаю, свое дело сделали и несколько опрокинутых порций мартини. Светлое лицо покраснело, глаза превратились в щелочки, пальцы с салонным маникюром сжались в кулачки.
Так, только ссоры с подругой мне и не хватало.
– Ладно, ладно, не заводись, отправлю я твое проклятое объявление, мне все равно. Просто у меня замедленная реакция, ты же сама твердишь об этом все время – поспешила я погасить разгоравшийся пожар.
– Конечно, замедленная! – Милка демонстративно хмыкнула, но уже не так сердито. Самокритика достигла результата.
– В твои–то годы люди всё уже по второму кругу меняют: мужей, квартиры, работы. А ты еще и до первого не добралась. Тебе ведь поди сороковник стукнул? – притворно жалостливо поинтересовалась она. Скорпион орудовал в поте чела.
– Ты прекрасно знаешь, что я всего на три года старше тебя, – отрезала я, утомленная ворохом нападок. И сама перешла в наступление. – А тебе вроде как на днях тридцать пять стукнет!
– Ну и отлично, значит у нас все еще впереди, – не растерялась Милка. – Тем более, что ребенком ты все же обзавелась. Так что не с пустого места начинаешь взрослую жизнь. Все, подруга! Мне нужно бежать. Для тебя я уже поработали, пора и для страны что–то сделать. Как раз час до конца рабочего дня остался. Спасибо, что сценарий помогла слепить, я вроде как за этим отпрашивалась у нашей стервы. Правда, не к тебе, а в арт–агентство, но кой–какое агентство мы с тобой посетили, хоть и онлайн. Так что опять чиста правда. Ты знаешь, в этих твоих дурацких принципах придерживаться правды что–то есть. Пожалуй, возьму на вооружение. А то завралась своему Сержику, что на работе задерживают. Это меня–то! Да меня в восемнадцать ноль–ноль как ветром сдувает из нашего Департамента. И он об этом прекрасно знает. Потому и не верит, наверное. Буду теперь говорить, что к тебе заезжаю после работы, утешить, письма от женихов почитать, с Максом посидеть, то да се.
– А на самом деле куда ходишь? – вяло поинтересовалась я, осторожно неся бокалы и пустую бутылку в кухню. Голова слегка кружилась, то ли от алкоголя, принятого на пустой желудок, то ли от молниеносных поворотов в моей судьбе.
– Куда–куда, – пыхтя проворчала подруга. Она уже сидела в прихожей на крохотном пуфике и с трудом втискивалась в туфли, наверняка, бывшие на пару размеров меньше. Ноги у моей подруги в точности соответствовали ее росту. – На кудыкину гору. Туда, куда и ты скоро будешь бегать – на свидания. Только у большинства людей это попроще начинается. Принеси лучше ложку, никак не всуну, – без всякого перехода приказала она. Я покорно поплелась искать ложку.
– Опять тапки врозь ставишь! – донесся до меня истошный Милкин вопль. – Вот учи-учи тебя, а ты все по-своему. Сколько раз тебе говорила – будешь левый с правым менять, – никогда пару не найдешь! Так и будешь с мужиками, как тапки твои, в разные стороны смотреть.
Я принесла столовую ложку, за неимением специальной, покорно переставила тапки и срочно переменила тему, боясь нарваться на новый взрыв недовольства по поводу моего нестандартного поведения.
– Ты ведь недавно, помнится клялась, что Сержик для тебя – идеальный вариант, – осторожно заметила я. – Молодой, не женатый и с очень дальними родственниками. Что–то пошло не так?
– Да кто ж его знает. – Мила задумалась. – Черт, ноги отекли от мартини. Теперь, хоть босиком иди. И машина, как назло, в ремонте. А Сержик, – подруга сделала театральную паузу. – Но ведь куда–то он каждые выходные ездит. Говорит, что к маме в село. Каждую неделю? К маме? На картошку? Ох, не верится мне что–то. Но и я, соответственно, меры приняла. Появился тут один желающий подзадержаться на пару. В соседнем департаменте работает, по связям с общественностью. Вот и налаживаем связи по вечерам.
C этими словами Милка весело подмигнула мне, не глядя в зеркало, провела помадой по губам, наверное, чтобы не увидеть то, чего не хочется – располневшую фигуру и немного оплывшее лицо – результат частеньких возлияний (водился за ней такой грешок). Помотала головой, сооружая эффектный беспорядок в волосах, послала мне воздушный поцелуй и помчалась на свою работу, бывшую до недавнего времени нашей общей, а теперь ставшую только ее, поскольку меня оттуда выперли две недели назад.
Я закрыла дерматиновую дверь своей казенной квартирки и поплелась на кухню. Машинально сполоснув бокалы и чашки, я придвинула к себе листочек с моей новоиспеченной лав-стори.
В размышлениях я провела минут десять. За это время выкурила две сигареты, выпила чашку автоматически сваренного кофе, ободрала от лака все пальцы на левой руке.
Потом аккуратно сложила листок, пристроила его в мусорное ведро и решительно направилась в комнату. Разбудила задремавший комп, снова зашла на сайт знакомств, вернулась на страницу подачи объявлений и не дрогнувшей рукой отправила свое выстраданное сочинение…
***
… У каждого из нас есть детская мечта. Большинство желает заработать побольше денег, многие стремятся сделать карьеру, иные жаждут славы и узнаваемости, некоторые мечтают о семейном уюте. Меня с детства манили огни большого города.
Такие, как в черно–белых телефильмах моего детства. Где героини в платьях–мини с шикарными прическами задумчиво курят и хмурятся. А герои в белых рубашках с закатанными рукавами нежно обнимают за плечи героинь и шепчут им на ушко загадочные слова и пристально смотрят в глаза. Главный фильм моего детства – «Человек в проходном дворе». Именно по нему я выстраивала свою жизненную программу. Сам сюжет остался за гранью моего детского восприятия. Зато, как губку, впитывала я флюиды лета, моря, элегантных женщин и мужчин. А то, что главные герои искали несимпатичных бандитов в жутком проходном дворе, только добавляло шарма и желания быть, как они. И музыка – тревожная и волнующая. Темное зло и белое добро. Все правильно, так и должно быть в жизни. И я страстно желала стать частью манящего огнями взрослого мира. Какое место уготовано мне в нем, я представляла очень расплывчато. Где-то там, в гуще самых важных событий, в центре главных дел. Среди красавиц-женщин и надежных мужчин. С того времени жизнь превратилась в ожидание большого праздника, который наступит, когда я стану взрослой.
А потом я увидела Город. Это была любовь с первого раза, сразу и навсегда.
Первое знакомство с Городом ошеломило меня. Вначале появилось ощущение сказки – меня ослепили золотые купола и сверкающие кресты. До того времени я имела смутное представление о церковных постройках. В моем атеистическом сознании церковь была сродни некому полуподпольному месту, куда обычному человеку и заходить стыдно. Все видимые мною церквушки были старенькие и убогие, как и их посетители. А тут, на виду у всего народа красовалась огромная церковь, и никого это не смущало. Как объяснила мама, это был самый главный православный храм – Лавра. Теперь все стало понятно – раз мы в столице, то и Лавра (главная церковь) должна быть тут. Как же я была удивлена и разочарована, когда выяснилось, что Лавр бывает много, есть они и в других местах. Но для меня они остались второстепенными. Все равно, главная Лавра – в Городе.
На улицах меня сбивал с ног одуряющий запах цветущих каштанов, аромат кофе, струящийся из распахнутых дверей гастрономов. Все приводило меня в тихий восторг, и в тоже время, вызывало робость.
И торжественные названия улиц. От одного Брест–Литовского проспекта шли мурашки по коже и веяло суровыми годами революции и гражданской войны из любимых книжек.
И троллейбусы из двух вагонов, величественно плывущие по широким магистралям. И молочный коктейль с пражским тортом за столиком у фонтана. И огромный желтый пляж с серебристой гладью воды – в самом центре Города.
Но главное – мне в самое сердце вонзились пламенеющие стены университета…
Я впитывала впечатления, старалась слиться с нарядной толпой, придирчиво сравнивала себя с ней и чувствовала – что-то не то. В последствии я поняла, что люди иронично вкладывают в понятие «провинциалка». Это была я в Городе.
Одновременно появилось главное понимание – вот то место, где я бы хотела жить. Так Город стал маяком взрослой жизни – загадочной и блестящей. Выбор был сделан мгновенно и навсегда…
… Все следующие годы меня мучил только один вопрос – на кого учиться? Кем я должна стать, чтобы легкой походкой впорхнуть в распахнутые ворота Города моей мечты? Утащив у старшей сестры справочник для поступающих в вузы, я тщательно изучала все специальности, которым можно было научиться в Красном университете. Сразу были отбракованы химия и филология. Первая – из-за горячей ненависти к этому предмету, вторая – из-за мрачной перспективы провести всю оставшуюся жизнь в школе. Следующей отсеялась философия из-за туманного представления о том, что это вообще такое и где с этой профессией можно работать. Биология была вычеркнута из списка с большим сожалением, потому что страсть как хотелось стать океанологом и проводить время в увлекательных морских круизах. Но что–то мне подсказывало, что вряд ли так просто будет пробраться на корабль и отправиться в экспедицию. Ну прямо–таки никакой возможности осуществить задуманное я не видела. К тому же вряд ли научные экспедиции формируются в Городе. Это, если бы я мечтала о Владивостоке, тогда – да. Но я стремилась совсем в другое место.
В общем, к окончанию школы, в разработке остались три предмета: история, журналистика и романо-германская филология. Но поскольку никаким юным корреспондентом я не числилась и никаких опубликованных опусов у меня не наблюдалось, а в английском вряд ли могла тягаться с выпускниками спецшкол, я с большим вздохом затолкала сладкие мечты о блестящем будущем в странички девичьего дневника и взялась за изучение краткой истории с древнейших времен до наших дней…
***
… Все сделалось, как задумывалось. В университет я поступила легко и непринужденно. Годы учебы понеслись, как крейсерская яхта в океане, также стремительно и роскошно.
Хотя путь к блестящей жизни оказался очень непрост. Весь первый год я прорыдала, скрутившись калачиком на общежитской койке, в окружении трех чопорных девиц, только-только сменивших верстальный станок на ручку и тетрадку. Я не могла привыкнуть к унылым вечерним беседам за чашкой жидкого чая в компании скучных парторгов, к ночным бдениям за конспектами классиков самой передовой теории в мире, к недельным дежурствам по комнате и кухне, и к общему кошельку. Ну не могла я жить по принуждению! Почему вместо вкусного бутерброда с маслом и сыром на завтрак я должна была запихиваться вчерашним супом или макаронами? Почему необходимо убирать в комнате во вторник, а не в другой день? Почему продукты следует покупать в ближайшем гастрономе, тоскливо следя за стрелкой на весах и тщательно пересчитывая сдачу, выданную брезгливой теткой в перстнях, а не в шикарном магазине самообслуживания, который открылся в двух кварталах от общежития?
Всей душой бунтовала я против коллективного хозяйства и в конце концов отделилась. Меня тут же отлучили от общего стола и запретили хранить продукты в общей тумбочке. Пришлось перейти на плавленые сырки и бублики с кружкой горячего молока в заведении с одноименным названием. Питаться в столовой мне почему–то казалось неприличным. Да и не вкусно. Тоскливо бродила я одна–одинешенька по старинным коридорам Красного корпуса, с завистью поглядывая на живописные группки студентов и студенток, весело щебечущих у широких окон. Хорошо им! Нашли себе друзей и вовсю наслаждаются студенческой жизнью. А у меня в Городе – ни одной близкой души!
Чтобы израсходовать свободное время, я целыми днями скиталась по Городу, заглядывала в витрины, вдыхала манящие кофейные ароматы, любовалась старинной застройкой и мечтала изо всех сил о тех временах, когда и я стану законной и полноправной частичкой этого недоступного мира. Вечера коротала в общежитской читалке за подшивкой «Огонька». Через день бегала на переговорный пункт, рыдала в трубку и просила маму перевести меня в местный университет. И вся затея с приездом в Город казалась такой наивной и бессмысленной!
Где–то в конце первого семестра в нашей комнате появилась новая соседка – Инка Малинкина. И какая! Инка была москвичка! Этим все сказано. Как она сама объяснила свое внезапное появление в Городе, она недобрала баллов на истфак МГУ и каким–то волшебным образом их зачли в нашем универе. Магическое слово «Москва» подействовало или что–то другое, не знаю, но в результате в нашей комнате на раскладушке поселилась замечательная девчонка, которая осветила лучиком надежды мою общежитскую рутину.
– Подруга, какое у тебя замечательное имя! Тамара! Это не про тебя, случайно, пели: «И будешь ты ца-ри-це-й ми-ра-а-а!» – декламировала она по утрам.
– Том, у тебя автоматический рефлекс на соблюдение чистоты, – искренне восхищалась она, потрясенная моим постоянным стремлением к уборке в нашей захламленной комнатушке.
– Тамарище, давай завеемся на фестиваль югославских фильмов на журфаке. Ну и что, что мы языки не знаем, зато там будет столько югов, а это почти что запад. Надо же о своем будущем заботиться.
– Томка, цени, у тебя симпатичная мордашка и фигурка. Все шансы для личного счастья, как говорится, на лице. Для общего шарма не хватает пару шмоток фирменных. Завтра сходим в одно место, отхватим тебе приличные «ливайсы» на болтах или «вранглеры» на зипере. Отдавать будешь частями со степухи.
Приобретя такую замечательную подругу, я приободрилась и веселее переносила тяготы самостоятельной жизни. К сожалению, недолго продолжалось мое счастье. Через пару месяцев Инка познакомилась с болгарином, учившемся на нашем факультете по обмену, и вскоре перебралась к нему. Как-то ловко у нее это получилось. А я вновь тяжело вздохнула от утраты подруги. На второй курс Инка не явилась – как и планировала, перевелась в московский вуз. А вскоре к ней уехал и болгарский друг. Последнее, что я о них слышала, это то, что они сыграли шумную, на две страны, свадьбу. Я опять осталась одна.
Где ты – развеселая столичная жизнь? С прогулками по теплым бульварам под светом фонарей. С шумными и веселыми компаниями на всю ночь. С обаятельными и интеллигентными ровесниками, лучшими из лучших. Ведь именно такие, по моим представлениям, должны были учиться в элитном вузе республики!
А летом нас послали в колхоз. И, о чудо! То, о чем мечталось, на удивление, быстро и органично свершилось. Меня заметили, и элитный кружок столичных барышень принял в свои ряды застенчивую провинциалку. Нас сблизила природа. Вдали от привычных атрибутов модной и комфортной жизни социальные слои перемешались, и оказалось, что на многие вещи мы смотрим одинаково.
Например, я, как и они, люто ненавидела полевые работы. В то время, как мои общежитские товарки ударно перевыполняли план по сбору моркови и свеклы, мы оказались вместе на подсобных работах по закупке продуктов, дежурству в столовой и уборке территории.
Я, как и они, не переносила столовскую бурду грязного цвета и подозрительного запаха в алюминиевых мисках. Мы великодушно жертвовали свои порции передовичкам уборочной страды, а сами мчались в сельпо за кругом «краковской» колбасы и консервами. Затем устраивали в палатке шумные посиделки, заедая магазинные деликатесы полевой морковкой, намазанной сливочным маслом. После изнурительного года питания почти впроголодь, мне казалось, что я ем пищу богов.
Я, как и они, привыкла к ежедневным водным процедурам. Игнорируя вывешенное расписание «женских» и «мужских» дней, мы каждый вечер дружно атаковали душевую и потом гордо расхаживали в тюрбанах, накрученных из полотенец.
Верховодила в компании Нателла – решительная девица маленького росточка, но с огромным самомнением. Весь год она сводила меня с ума своим черным кожаным пальто и абсолютно белыми волосами. Как завороженная, следовала я за ней по пятам, старательно впитывая ее столичную ауру. Более близкое общение затруднялось тем, что я долго не могла приспособиться непринужденно выговаривать ее имя. Получалось неестественно и фальшиво. Все мои робкие попытки насчет Наташи, Натальи, Натки, не говоря уже о Наташке, Нателла решительно пресекала презрительным молчанием. Наконец, после длительного периода проб и ошибок, сошлись на звательной форме Наталѝ. А что? Тоже оригинально, Францией попахивает. По крайней мере, сразу всем становится понятно, из каких кругов сея барышня со столь благородным именем.
И только много позже я узнала ее страшную тайну – Нателла жила вместе с мамой и бабушкой в коммуналке, огромной и запущенной, с множеством соседей и посещением ванной комнаты по расписанию. Почему-то она тщательно скрывала этот факт от всех, домой никого не звала и встречи назначала исключительно в кафе. Все, как за границей. Для меня это выглядело очень странно, ведь я же не скрывала ни от кого свое общежитское жилье. И потом, все мы не из князей. Чего стыдиться? Зато в самом центре столичного города живет, а не в поселке городского типа!
Нателла абсолютно по всем вопросам имела свое мнение – единственно правильное. Как-то мы купили в сельпо лоток яиц, чтобы потом поджарить их на кухне. Встал вопрос, как хранить? Нателла важно доказывала нам, что самый надежный способ сохранить яйца в свежести – держать их в холодной воде. Я про себя удивилась, но возразить не решилась. К вечеру в палатке стояла страшная вонь, и все легли спать голодными. Через пару дней кто-то из нас обжег руку на кухне, прислонившись к горячей плите. Нателла авторитетно взялась за лечение, проколов пострадавшей водянку булавкой. На следующий день у бедняжки поднялась температура, руку разнесло, и все оставшееся время девочка провела в сельской амбулатории на процедурах.
Меня Нателла со снисходительной усталостью светской львицы вводила в приличное общество. Например, затевала мастер-классы визажа и макияжа. Впервые попав в общественный душ, без отдельных кабинок, я немного растерялась, но быстро сообразила, что можно мыться прямо в трусах. А что, хорошая идея. И постираются заодно. Достала незаметно из пакета скромную «Ладу» в стеклянной бутылке и земляничное мыло. Вскоре в помывочную заглянула Нателла. Обнажаться на людях она сочла ниже своего достоинства и, оценив мой пример, быстро сбегала за купальником и присоединилась ко мне. Раскрыла косметичку и, как волшебница, стала доставать оттуда невиданные богатства. В результате, голову я вымыла настоящим «Пондсом», а тело – немецким крем-мылом. Даже у моей мамы ничего такого в помине не было. Расщедрившись, Нателла презентовала мне волшебно пахнущую баночку с кремом и посоветовала наносить его на лицо каждый день, и утром, и вечером. Что я и делаю по сей день.
Покончив с мытьем, мы переместились в палатку и взялись за приготовление к танцам. Тут уж вечер открытий пошел по полной программе. Впервые в жизни я накрасила ресницы брасматиком. Это вам не тушь «Ленинградская», в которую сперва нужно хорошенько поплевать, затем тщательно перемешать и нанести полученную вязкую консистенцию на ресницы пластмассовой щеточкой. Ресницы тут же склеивались, покрывались комочками и выглядели как тараканьи лапки. А тут, после недолгих манипуляций, я взглянула на мир выразительно распахнутыми глазами. В довершение процедуры Нателла выщипала мне брови.
Но это были еще не все потрясения. Впереди меня ждала укладка волос плойкой! Вот это было настоящее откровение. До этого времени я справлялась со своими негустыми волосами весьма радикальным методом: делала химическую завивку и накручивала на бигуди. Все тогда так делали. Но в зеркало я смотрела на себя с тоской, что с химией, что без оной.
В тот памятный вечер я поняла, что спасение существует. Мы пошли на кухню, где была единственная работающая розетка, и за несколько минут Наташка превратила меня в царевну. Глядя в зеркало на интересную девушку с горящими глазами и модной прической, я все пыталась поверить, что это я! Наконец-то я увидела что-то приличное на своей голове, и главное, укладка была сделана не в парикмахерской, а, можно сказать, «hand made», доступным мне способом. С первой же стипендии я купила себе плойку. Все! Долой проклятые бигуди и бессонные ночи. Да здравствует приличная голова и хорошее настроение!
Как ни странно, от меня новым подружкам тоже была польза. Например, я научила их правильно спать и не мерзнуть в полевых условиях.
То лето выдалось холодным. Нас поселили в сельском клубе, где предварительно сдвинули ряды со стульями к стенкам, а в середине поставили раскладушки. По огромному залу гуляли сквозняки. Потолок был, как решето, сквозь которое мрачно поблескивали звезды.
На второй же вечер нашего пребывания в клуб привезли свежее кино. Свежее в смысле новое, не то, что давали на прошлой неделе. «Соседка» называлось. С Жераром Депардье в главной роли. Вечером жаждущие зрелища селяне ручейками протискивались к заветным стульям между застеленными раскладушками. Те, кому стульев не хватило, усаживался прямо на края наших походных лож. Мы возмущенно пищали и отодвигались. Внимание на наши вопли никто не обращал. Когда все кое-как разместились, зашел киномеханик, по совместительству и билетер, и с фонариком стал прохаживаться между раскладушками и светить нам в лица. С тех, у кого замечал открытые глаза, требовал деньги за просмотр кинофильма. Напрасно мы кричали, что это хамство, что кино это мы давным-давно видели, и вообще хотим спать в тишине и без посторонних. Нателла грозилась вызвать председателя колхоза. Нас никто не слушал, пришлось платить за культурный ночлег по двадцать копеек. Свет в конце концов выключили, и начался сеанс.
Худо-бедно досмотрели до половины, и тут полил дождь. Что тут началось! Сквозь дыры в крыше закапала вода. Мы кинулись сдвигать раскладушки в стороны. Кто-то рыдал и просился к маме. Вода сверху лилась потоком. Механик под шумок вообще выключил кино. А ему то что? План он и так уже перевыполнил.
Наконец дождь закончился. Крестьяне отправились по домам, а мы, вымыв полы, занялись танцами. Все равно ночь пропала. Вытащили на крыльцо магнитофон и включили любимых «итальянцев».
На следующее утро по сельской улице потянулась торжественная процессия с раскладушками и матрацами. Это мы переселялись в палатки, где ранее разместили наших ребят. Вот, наверное, киномеханик загоревал.
Изнеженные «столичные штучки» жутко мерзли в палатках. На ночь они натягивали на себя всю одежду, которую взяли с собой. Сверху, кроме байкового одеяла, накрывались с головой матрацем, вытащенным из-под себя. Я же делала все наоборот. Полностью раздевалась, надевала пижаму, а одеяло стелила поверх матраца. Накрывалась только покрывалом. Так в детстве поступали герои любимых сказок, когда им приходилось ночевать под открытым небом. А я закрепила на практике их метод во время школьных турпоходов. Мои соседки вначале крутили пальцем у виска, но через пару дней весь наш дружный коллектив спал по моему методу.
– Слушай, Томка! А ты, оказывается, классная девчонка, – хлопали они меня по плечу. – Как мы раньше тебя не замечали? Тебе бы еще научиться курить, и цены тебе не будет. – И я, повздыхав, научилась курить.
Как-то в нашу палатку наведался проверяющий из университета. Наш куратор, преподаватель археологии – милейший Мих-Мих, добросовестно знакомил высокого гостя с культурой и бытом студентов. Подошли к столу, где мы только что пировали. При появлении проверяющих я стыдливо прикрыла остатки ужина красной скатертью, утащенной мною лично из клуба в отместку за негостеприимство.
– А здесь у нас красный уголок, студентки по вечерам читают, – торжественно провозгласил Мих-Мих, сделав широкий жест рукой. При этом он зацепил ткань, и скользкая скатерть соскользнула. Среди консервных банок с килькой в томате и бутербродов с кабачковой икрой особенно живописно смотрелась недопитая бутылка «Гроно Закарпаття». Я уже мысленно представила гневное письмо из деканата родителям о неподобающем поведении их дочери. А Нателла лучезарно улыбнулась и пригласила гостей к нашему «шалашу». Больше нашу бригаду к полевым работам не привлекали, а произвели в вечные дежурные по лагерю.
Однажды вся кампания отправилась на озеро. Выходов к воде было мало, все заросло камышами. Нам удалось найти небольшой песчаный «карман» среди густых зарослей. Только разделись и искупались в первый раз, как по соседству расположилась группка из трех парней. Они сразу расстелили подстилку и стали выставлять на нее батарею бутылок.
– Все, конец нашим посиделкам. Местные привалили. Не хочется здесь отсвечивать. Сейчас первую выпьют и начнут приставать. – Нателла брезгливо поморщилась. – Войницкий, будь другом, разведай обстановку дальше по берегу. Может еще есть свободное местечко.
Я послушно оделась. Обуваться не стала, решила, что пройдусь босиком по траве. Сразу за нашим пляжиком протекал ручеек, стекающий из леса в озеро. Чтобы попасть в соседний «карман», нужно было его перейти по хлипкому мостику. Мостик был сложен из старых покрышек, привязанных к железным штырям, забитым в землю под водой. Я с опаской ступила на первую шину. Стала переставлять ногу на следующую и вдруг услышала за спиной крик:
– Том-ка! Мы передумали! Возвращайся!
От неожиданности я покачнулась и потеряла равновесие. Нога сорвалась с мокрой шины и с разгона напоролась на штырь. Я шлепнулась в воду. Кое–как поднялась, вся мокрая. А вода в ручье стала окрашиваться в непонятный бурый цвет. Почувствовав сильную боль, я подняла ногу и увидела, что от ступни оторвался кусок мяса и висит на тонкой полоске кожи. Из раны хлестала кровь. Я не знала, что делать и так и стояла на одной ножке, истекая кровью, пока, обеспокоенные моим отсутствием, девчонки не пошли меня искать.
– Стой, как стоишь, – приказала перепуганная Нателла и помчалась назад. Вскоре она вернулась, приведя … нежелательных соседей по пляжу. Как оказалось, за время моего отсутствия две кампании успели познакомиться и выяснилось, что те парни – студенты-медики, отбывают повинность на «картошке» в соседнем колхозе. Так что первую помощь мне оказали вполне квалифицированно. Для дезинфекции щедро полили рану бутылкой «Столичной». Внутрь тоже заставили принять. Это была первая в жизни рюмка водки.
История с моей травмой имела еще одно продолжение. С того памятного дня в нашу палатку зачастил тот самый медик, что бинтовал мне рану. Якобы для того, чтобы наблюдать за состоянием моей раны. После нехитрой процедуры перевязки мой спаситель с удовольствием оставался на вечерние посиделки. Я изо всех сил развлекала гостя, угощала чаем со столовскими ватрушками, но тот упорно косился на Нателлу. Ее поток энергии поглотил парня вмиг. Что я могла этому противопоставить? Общую эрудицию? Безграничную признательность? Смешно! Силы были явно неравные. А Нателла пару дней пофыркала, сталкиваясь в тесном жилище с незваным гостем, потом милостиво согласилась на небольшую прогулку по окрестностям лагеря, а как–то вернулась уже утром. Через год они поженились. А у меня … остался шрам на всю жизнь … на ноге.
О дальнейшем пребывании в полях не могло быть и речи. Перепуганный Мих-Мих первой же оказией отправил меня обратно в Город. Зато, когда осенью все вернулись на учебу, никаких мыслей по поводу перевода у меня уже не было. Я переселилась к новым подружкам и погрузилась в настоящую студенческую жизнь.
С музыкальными автоматами в подвальных кафешках! С фруктовыми десертами в кулинариях! С кофейными церемониями после пар! В гастрономе на углу на импортной кофе-машине варили сногсшибательный «эспрессо». Именно так, без буквы «к», научилась я выговаривать волшебное слово. Стоя в очереди за порцией «двойной половинки», а затем, осторожно держа одной рукой чашку с отбитой ручкой (только такие разрешалось выносить на улицу), а другой – сигарету, я с тайным трепетом выслушивала новости студенческой жизни и сплетни об амурных делах университетских знаменитостей. А еще спонтанные дискуссии о начавшихся в стране переменах и возрождающемся национальном духе. И еще гуляния допоздна по ночному Городу, в огнях, всплесках фонтанов и шумных толпах. Свысока посматривала я на бывших товарок по комнате, притихших в своем большевистском рвении.
А в перерывах между сказочной учебой – необременительные сессии и увлекательные практики, прикосновения к скифским курганам и архивным тайнам. Да что там говорить!
И будущее уже проглядывало краешком надежды. После случая в колхозе, встречая меня в университетском коридоре, Мих-Мих участливо осведомлялся:
– Госпожа Воинова, как поживает Ваша нога? Не беспокоит? – Я краснела как рак и бормотала что-то невразумительное. А он, как ни в чем не бывало, пригласил познакомиться с его кафедрой. Я робко согласилась и … загорелась мечтой стать музееведом. Как раз появилось одно место. В то время я уже открыла для себя Булгакова и со «слепыми» копиями «Белой гвардии» вышагивала по Городу, конструируя маршруты главных героев, проживая их трагедию наяву и отмечая сохранившиеся здания. И мечтала в один прекрасный день открыть музей Мастера, где всем посетителям будут вручаться карты и проводиться пешие экскурсии по его произведениям. Мих-Мих всячески поддерживал мое начинание. Дальше начинались сладкие грезы.
И тут меня позвала на серьезный разговор Нателла. Решительным тоном, не дававшим ни единого шанса на возражения, она, нет, не попросила, а потребовала, чтобы я уступила ей заветное место на кафедре. Оказывается, она с детских лет мечтала стать искусствоведом, но в нашем Городе такой специальности не было. И вот, наконец, свершилось, открылось вожделенное направление, но зачем-то влезла я.
– Слушай, Войницкий, какая тебе разница, что в дипломе мелкими буквами будет написано? Главное, что ты – историк. С такой профессией ты кем угодно сможешь устроиться. У нас в стране вся элита – историки. Так что, не пропадешь. А у меня, понимаешь, детская мечта! Разве можешь ты ее разрушить? Ты же мне подруга, или кто?
Затолкав поглубже мечты о несозданном булгаковском музее, я согласно закивала головой. Разве могла я отказать подруге? Действительно, если она о музеях мечтала всю жизнь, а я какой-то жалкий год! Ничего, как-нибудь устроюсь…
***
… Сказка обидно закончилась в один миг синим дипломом в кармане и выпускной ночью на Днепре! На горизонте большим вопросительным знаком замаячила проблема трудоустройства. В летоисчислении начинались девяностые, а в стране шли первые годы независимости…
Я металась по Городу в поисках работы и везде слышала унизительные отказы: в музеях, архивах, туристических фирмах и просто фирмах.
– Так ничего у тебя не выйдет, – авторитетно заявила Нателла, благополучно пристроившаяся в бюро международного туризма. Идея с музейной работой была прочно похоронена, и приступ раскаяния толкал ее на попытки загладить вину. Мы пили кофе в любимом гастрономе, поджидая ее мужа из медицинской библиотеки.
– Без местной прописки никто тебя не возьмет ни на какую работу. Можно конечно к бабушке где-нибудь в пригороде прописаться, но без меня ты никого не сумеешь найти. А я улетаю на все лето в теплые края, маршрут новый прокладывать. Тут нужен фиктивный брак.
– П-почему фиктивный, Наталѝ? – забормотала я.
– Потому что обыкновенный ты уже проспала. Все, поезд ушел. Кто хотел, тот давно вышел замуж и … «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону…».
– Если ты на курсантов намекаешь, то мне аж двое предлагали расписаться, – гордо обиделась я.
– Не сомневаюсь. Странно, что только двое. Им перед засылкой в дальний гарнизон жена еще как пригодится. Сразу километров на тысячу ближе окажутся. Но тебе этот вариант ни к чему, – Нателла, видя, что я начинаю обижаться, решила сгладить ситуацию. – И дружки твои общежитские нам тоже без надобности, хоть и оббивают тебе пороги пачками.
Я отчаянно покраснела: и откуда она все знает, вроде бы я своими личными делами ни с кем не делилась. А вот, оказывается, что вся твоя жизнь, как на ладони. А с другой стороны, значит не такой уж я незаметный человечек, до которого никому нет дела. Нателла, будто, не замечая моего дикого смущения, продолжала поучать:
– Если ты конечно не горишь желанием вместе с суженым подниматься в небесную высь и опускаться в глубины земные, а мечтаешь о тихой размеренной жизни со мною по соседству.
– Да, мечтаю, – прошептала я, как будто призналась в некоем постыдном желании.
– И не стремишься сеять разумное и вечное в деревенской школе.
– Не стремлюсь (еще тише).
– Ну вот, а для этого только один вариант и остается – фиктивный брак. Ненастоящий, стало быть. В котором два человека оформляют отношения не из-за внезапной любви, а ради взаимной выгоды. В твоем случае – ради прописки.
– Да кто захочет меня прописывать, да еще и жениться для этого? Только сумасшедший. Нормальному человеку это зачем? – заголосила я в отчаянии. – И за это, наверное, платить надо. А чем я буду платить? У меня и работы-то еще нет.
– Не ори, – поморщилась Нателла. – В Городе живут тысячи одиноких мужиков. Поищу тебе подходящий вариантик. Или сама вспомни, может и у тебя кто завалялся в загашнике. В конце концов, не цепями же тебя прикуют. В любой момент сможешь развестись. А вдруг тебе понравится в семье и браке.
Я слушала Нателлкины убедительные доводы, поддакивала, но в душе понимала, что вряд ли соглашусь на сомнительные брачные аферы. А по-настоящему, к сожалению, никто из столичных женихов не предлагал мне руку и сердце. Никто? И тут я вспомнила…
Как-то зимой, возвращаясь с каникул, я познакомилась в поезде с молодым усатым пожарным. Вернее, это он со мной познакомился, угощал отвратительным поездным чаем и всю ночь просидел на моей полке, рассказывая нудные истории и поглаживая меня поверх простыни. Я, не знала, как от него отделаться, и просто лежала с закрытыми глазами, считая минуты до прибытия поезда. Утром новый знакомый всучил мне бумажку с телефоном и настоятельно просил позвонить. Я тут же выбросила эту чепуху из головы. А бумажка та где? Я судорожно порылась во всех отделениях дорожной сумки и выудила-таки скомканный бумажный комочек. Разгладила дрожащими руками. «Виктор», было написано корявым почерком, и семь цифр номера. Значит, судьба.
Так и вышло, что последний месяц моего пребывания в Городе прошел под знаком тягостных, нелепых отношений. Виктор, как звали моего ухажера, упорно таскал меня по самым темным закоулкам столичных парков и речным склонам. Я бы предпочла свидания в более людных местах, но равнодушно отдала инициативу в его руки. Мне было все равно. Разговаривать нам было абсолютно не о чем. Как правило, Виктор монотонно излагал производственные истории, разбавляя их футбольными байками или армейскими воспоминаниями.
Я, сцепив зубы, слушала, вставляла междометия, изнывала от скуки и отсчитывала положенные минуты свидания. А мой «жених», выполнив обязательную программу по беседам, норовил завлечь меня на самую заброшенную лавочку и там уже давал волю рукам. Более полутора часов подобного общения мой организм не выдерживал, начинали ныть зубы, крутить колени, и я мчалась прочь. Чтобы не сбиваться с главной темы и придать хоть какой-то смысл нашим отношениям, я при каждой встрече упрямо втолковывала Виктору, что моя учеба закончилась и скоро мне навсегда уезжать из Города. С -надцатого раза до него наконец дошел мой посыл, и он покладисто стал перемежать армейские истории короткими упоминаниями о нашей свадьбе. При этом домой к себе не приглашал и с мамой не знакомил. Хотя по телефону мне часто отвечал женский голос. Для убедительности он даже забрал мой паспорт: для подачи в загс. Я махнула на всё рукой и вяло плыла по воле волн, рассудив, что худший вариант – ехать в школу, всегда при мне остается.
И вот наступил день моего отъезда. Я позвонила Виктору и попросила вернуть паспорт. Он впервые поднялся в нашу комнату, где я уже давно жила сама, отправив замужних подруг к месту службы их мужей-лейтенантов. Вещи были упакованы, занавески и скатерти сдернуты. Посреди комнаты сиротливо стояли два чемодана. Именно здесь, на кровати с панцирной сеткой и голым матрацем и произошло то, чего так страстно добивался Виктор, а я с безнадежным упорством отодвигала. Тягостнее всего были поцелуи, сопровождающиеся запахом вчерашнего алкоголя, смешанного со смрадом немытых зубов. К тому же щетина от усов исколола мне все лицо.
Отлепившись от обмякшего Виктора, я побежала в душ. Хотелось поскорее соскрести с себя въевшийся во все поры тошнотворный «аромат». Стоя под тугими струями воды и в третий раз намыливаясь с головы до ног, я все пыталась отмыться. Но тщетно. К тому же, болело все внутри и, главное, казалось, что в душу вогнали гвоздь. Побрела назад длинным общаговским коридором и мечтала, чтобы он оказался бесконечным. Услышала голоса за одной из дверей и без раздумий шагнула внутрь. Там знакомые ребята-химики отмечали отъезд. Моему внезапному появлению удивились, но радушно предложили присоединиться. Стол был заставлен разнокалиберными бутылками. Я выбрала пиво в тайной надежде перебить застрявший в горле запах Виктора. Залпом выпила бокал, но стало еще хуже. Пришлось на этот раз бежать в туалет, а потом снова в душ.
Когда я вернулась, Виктор дремал все на том же грязном матраце. Пришлось снова к нему прикасаться, чтобы разбудить. С трудом сдержала я подступившие спазмы. Размякший и благостный, мой мучитель торжественно вручил мне паспорт, по-прежнему чистый, и объяснил, что записался в очередь, которая подойдет через две недели. И чтобы я приехала к назначенному сроку, и мы пойдем в загс. Я молча кивнула. Говорить не было ни душевных, ни физических сил.
Не скажу, что после этого события я взглянула на мир по-иному. Просто констатировала мысленно, что Виктор добился своей цели, теперь – моя очередь. Зато на всю жизнь прилепилась фобия на поцелуи с бородачами и усачами. А жаль, среди них попадаются довольно интересные особи.
Две недели прошли, как в тумане. Мама робко спрашивала о будущей работе и что-то советовала.
– Я возвращаюсь в Город и выхожу замуж. – Я стояла на балконе, мама возилась на кухне. Мама молчала и ждала продолжения. Я тоже молчала, потому что добавить к сказанному было нечего. Перед отъездом позвонила Виктору и сообщила номер рейса. Он клятвенно обещал встретить и отвезти к себе домой.
… Самолет приземлился в аэропорту Города ровно в полночь. Стояла душная августовская ночь. Встречающих почти не было. Вокруг суетились таксисты. Орала музыка из круглосуточного кафе. Я прошла через пустой зал ожидания, обошла все скамейки на улице. Виктор не пришел. Я подождала немного, потом нашла телефонную кабинку и набрала номер. Мне ответил приятный женский голос, не тот, с которым я общалась раньше:
– Алло, добрый вечер. Пригласите, пожалуйста, Виктора к телефону.
– А кто его спрашивает?
– Знакомая.
– А имя у знакомой есть?
– Есть. – Пауза. – Тамара.
– А зачем он Вам?
– Виктор обещал меня встретить в аэропорту, но не встретил.
– Вот что Тамара, или как Вас там. Мой муж не собирался никого встречать. Он давно спит, и будить его я не собираюсь. А Вам рекомендую больше сюда не звонить и забыть этот номер навсегда. – Пи-пи-пи.
Я повесила трубку и вышла на улицу. До утра еще далеко. Ночная прохлада пронзила леденящим ознобом. Зубы зацокали. Может, от холода, а может – от непоправимой обиды, захлестнувшей меня. Казалось, сердце сейчас расколется на две половинки. Подняла голову. В сером небе мерцали красные точки летевшего самолета. «Это моя мечта улетает. Навсегда».
Зашла в аптечный пункт и попросила накапать валерьянки. Медсестричка, увидев мое лицо (что-то с ним, наверное, было не так), засуетилась, положила на кушетку, стала измерить давление. Потом мы попили чайку. Я как могла, кратко, изложила причину ночного прилета:
– Знакомый не встретил. Не смог. Утром сама поеду к нему.
– Не смог или не захотел? Что-то глаза у тебя больные, – медсестра с сомнением покачала головой. – Ну как знаешь, не хочешь говорить и не надо. – А я физически не могла вытолкнуть ни слова об «этом».
Днем я побродила по непривычно малолюдному Городу – никогда не видела его летом. Подружки все разъехались, кто по дачам, кто по морям. Это и к лучшему. Не нужно объясняться, зачем приехала, почему уезжаю. Пошла в кассу за билетом. Когда подошла моя очередь, я неожиданно произнесла: «до Зернового». А еще через пару часов поезд уносил меня к бабушке, у которой я не была уже три года. Пусть хотя бы недели две я побуду в спокойном состоянии духа. А родители … им я скажу потом… что-нибудь. Пока отдохну от общения. И постараюсь забыть произошедшее. Все равно, ничего другого я сделать не могла…
***
… Круг замкнулся! Все время я панически боялась перспективы стать учителем, все делала для того, чтобы избежать страшной судьбы школьной училки, но если написано на роду… После пяти лет блестящей столичной жизни злодейка судьба махнула рукавом, сменила белое на черное, и очутилась я в отдаленной поселковой школе учительницей на все классы, от четвертого до десятого включительно.
Два года я честно отпахала, просиживая в богом забытом поселке с понедельника по субботу, в две смены, без буфета и с местами общего пользования на улице. Каждое утро, вскарабкавшись в вонючий рабочий автобус, я проклинала тот далекий день, когда впервые увидела красные стены университета.
Ко мне начал подбивать клинья молодой горный мастер, с которым я познакомилась на вечернем дежурстве в народной дружине. По ночам я не могла спать от тяжких раздумий о будущем, которое вырисовывалось весьма определенным образом: образцовая семейная пара, жена – учительница, муж – шахтер, проживание с чьими-нибудь родителями, досуг в виде застолья или лото, затурканные дети, для которых праздником будет поход по выходным дням в бургерную и на батут. И беспросветная жизненная тоска…
Наступил третий по счету сентябрь моей учительской лямки. На педсовете директор сквозь зубы объявила, что переводит меня в школьный филиал на хутор Далекий (!). Автобус в те края ходил два раза в день: в семь утра – туда, и в семь вечера – обратно. Отчаявшись от мысли провести остаток жизни в учительской, переделанной из школьной уборной, я совсем пала духом.
… На дворе бушевали переломные девяностые. Профессии, для которых я могла быть пригодна со своим дипломом историка – как-то идеологическая, комсомольская работа и тому подобный «широкий профиль», благополучно почили в бозе, а что касается новых, то я просто не знала, как к ним подступиться. Для очистки совести обошла я несколько контор в округе, предлагая услуги офисного сотрудника, поскольку еще в школе научилась сносно печатать на машинке. Естественно, мне везде отказали, не знаю, правда, почему.
И тут мама подсказала гениальную по простоте идею – поступить в аспирантуру. Это было спасение! Учиться я любила и умела, историю знала, экзаменов не боялась. А главное – замаячила реальная возможность вернуться в любимый Город! А там и Мих-Мих может меня еще помнит и предложит воссоздать заброшенную тему!
Я пулей собрала документы, купила билет и в последний день приема документов нежилась в знакомой прохладе старинного корпуса. Понеслась на кафедру археологии, но там меня ждало жуткое разочарование. Мих-Мих ушел на пенсию! Говорить было не с кем и не о чем. Нет, не отступлюсь так просто! Не дав себе раскиснуть, я полетела на свою бывшую кафедру истории социалистических стран, а ныне – западных славян, и выложила всем присутствующим свою сокровенную мечту. Ошеломленные внезапным вторжением, сотрудники молча смотрели на меня, а затем перевели взгляды на импозантного мужчину с бородкой, сидевшего в углу. Бородач сильно скривился, но к моему удивлению, не вышвырнул сразу вон, а послал ответный хмурый взгляд присутствующим. Эти немые консультации глазами продолжались пару минут. Затем заведующий кафедрой (а это был он) скучным голосом предложил отнести документы в отдел аспирантуры.
Ноги несли меня по пролетам знакомых лестниц, а душа ликовала! Неужели, мне наконец повезло? Первый раз в жизни! А может я и не такая уж невезучая, какой себе представлялась до сих пор?
Я лихо сдала документы, поселилась в общежитие и сдала экзамены. Все промелькнуло на одном дыхании. В себя пришла только тогда, когда увидела знакомую фамилию в списках зачисленных. Задыхаясь от счастья, я ринулась звонить подружкам–однокурсницам с сообщением, что я вернулась!
О, этот сказочный мир столичной жизни! Вновь он принял меня в свои объятия! Напрочь улетели печальные мысли о смысле жизни, о неопределенном будущем. На смену им пришли радужные мечты. А как же еще? Место в аспирантском общежитии – раз! Стипендия – два! Студенческий проездной – три! Куча свободного времени – четыре! И главное, куча друзей–подружек, многие из которых еще не успели связать себя семейными узами.
Первое время я никак не могла поверить, что это не отпуск, что не обязательно с понедельника по субботу просиживать в обшарпанной учительской на деревянном стуле, что не будет вся школа в окна наблюдать за моим походом в уличный сортир. По инерции, я иногда просыпалась от кошмарных сновидений: мне казалось, что я опоздала на последний автобус, и придется ночевать в школе, среди мышей и пыли.
Нет, конечно, существовали и приятные моменты в период моего учительствования. Я видела результат своей работы: вот в сентябре приходит стая ребятишек, не обремененных абсолютно никакими познаниями о временах и нравах. Проходит несколько месяцев и, благодаря моей настойчивости, такой себе Вася Булкин, несмело рассуждает об уроках бонапартизма и влиянии событий 1917 года на мировые устои. Я с энтузиазмом придумывала своим ученикам тесты и ребусы, логические задачки, проводила викторины и дебаты. Работа учителя, по большому счету, мне подходила. Если бы не кошмарные условия, в которых приходилось сеять разумное. И потом, моя натура изо всех сил противилась бесконечной рутине школьных дней! А еще каждый день писать занудные поурочные планы и каждый год талдычить одно и тоже! Увы, безжалостная машина государственного просвещения укатала меня полностью. Год-два еще можно выдержать, но не всю жизнь!
В общем, жизнь моя пошла на взлет. В любимом Городе, любимая история, вокруг приятные люди. Одна только вещь немного беспокоила меня – это сама учеба. Как-то сразу она не заладилась. Народ на кафедре сменился, совет получить было не от кого. А я сама растерялась и не могла понять, а что, собственно, мне нужно делать в этой аспирантуре? На занятия по английскому и информатике я бегала с огромным удовольствием. Наверное, нужно было еще что-то делать? Но что? Пару раз сходила я на заседания кафедры. Большая аудитория оживленно гудела. Народ весело переговаривался, шутил, даже двое моих коллег – аспирантов-первогодков, озабоченно перешептывались со своими научными руководителями. Согласовывались какие-то планы, мероприятия, участия в конференциях. Все были при деле. Одна я торчала на этих сборищах, как осколок от чужой чашки. Со мною даже не здоровались. Молча я приходила, забивалась в уголок, тихонько отсиживала положенное время, изнывая от скуки, и молча уходила.
Я совсем приуныла. Но тут мне назначили научного руководителя. Позже всех остальных. Передали через лаборантку. Ну и что! Зато и у меня начнется настоящая научная деятельность!
Тщательно готовилась я к первой встрече. Подготовила убедительную речь о предполагаемой теме диссертации, придирчиво отобрала наряд, чтобы был не вызывающим, но и не особо синечулочным. Выбирать, было прямо скажем, не из чего. Все мои пожитки умещались в единственной дорожной сумке, а гардероб занимал ровно одну вешалку в шкафу. Так что, альтернатива была только одна – надеть «мальвины» с белой футболкой или ту же футболку, но с полосатым «учительским» костюмом. «Мальвины» победили, но не из-за ненависти ко всему прошлому, а по более прозаической причине: югославские замшевые сапожки, которые я носила с университетских времен, катастрофически потеряли товарный вид и показываться в них научному светиле было стыдно. А под джинсами потертости не так бросались в глаза. Критически оглядев себя в зеркальце для бритья и нацепив пуховик, я помчалась на встречу.
