Курт Лассвиц

На двух планетах

I. На северном полюсе

По льду несется змея. Вытянувшись во всю свою исполинскую длину, как бешеное, гонится ее тощее тело, с быстротою курьерского поезда перебрасывается с глыбы на глыбу и ловко скользит над качающимися ледяными горами. Она неудержимо несется прямо к берегу, на север, навстречу возвышающейся на горизонте горной цепи, – мимо глетчеров, туда, к темному скалистому выступу. Вот опять свергается она с высоты в долину. Среди обломков скал пробивается зеленый щавель и желтая камнеломка. Поспешно улетает пуночка, испуганно и ворчливо поднимается дремавший белый медведь, которого змея только что задела по косматой шкуре.

Змее не до того; над северным летним ландшафтом проносится ее хвост, а голову она поднимает высоко в воздух, навстречу солнцу. Едва минула полночь; только что наступило 19-е августа.

Косо падают солнечные лучи на скаты гор. Там, за высотами, лежит северный полюс земного шара. К нему-то и рвется змея. Не где же голова стремительного чудовища? Ее не видно. Тощее тело расплывается в воздухе", светло и прозрачно висящим над полярным ландшафтом. Но что это? Впереди, над змеей, все время парит позолоченное солнцем округлое тело. Это большой воздушный шар. Туго натянут тонкий шелк под давлением наполняющего его водорода. Равномерный южный ветер на высоте трехсот метров над землею гонит шар к северу. Змея – гайдроп воздушного шара, благополучно приближающегося к вожделенной цели человеческой любознательности – к северному полюсу Земли. Волочась по земле вслед воздушному шару, он регулирует его полет. Его трение о землю создает устойчивость и этим дает возможность воздухоплавателям при помощи паруса до известной степени уклоняться от направления ветра.

Но сейчас парус спущен. Ветер дует прямо с юга так попутно, как только могут пожелать отважные искатели северного полюса. Долго дожидались они южного ветра на северном берегу Шпицбергена. Уже клонилось к концу полярное лето, и они боялись, что им придется вернуться ни с чем, как отважному шведу Андрэ при первой его попытке. Наконец, 17-го августа южный ветер установился. Наполненный шар поднялся в поднебесье. В течение двух дней они прошли тысячу километров прямо к северу, перелетели открытый Нансеном океан, достигли какой-то новой земли, оказавшейся здесь совершенно против ожидания географов; на юге уже скрылись от их взоров Мыс Зупана и Земля Андрэ. Скоро должно было решиться, действительно ли две предыдущие экспедиции, предпринятые одна – на воздушном шаре, другая – на санях, достигли самого полюса, как полагали их руководители. На этот раз немецкая экспедиция, снаряженная на средства богатого частного лица, астронома Фридриха Элля, должна была снова отправиться на воздушном шаре для исследования полюса. Новый воздушный шар "Полюс" был снабжен всеми новейшими приспособлениями.

Руководство экспедицией принял на себя сам директор Отдела Научного Воздухоплавания – Гуго Торм. Его сопровождали астроном Грунте и естествоиспытатель Иозеф Зальтер.

Зальтер взглянул на часы и на барометр, нажал моментальный затвор фотографического аппарата, заметил время и давление воздуха.

– Готово. Снимок сделан, – пробормотал он. Потом, насколько позволяла тесная корзина, вытянул ноги в высоких валеных сапогах и, весело подмигнув, сказал:

– Господа! Я ужасно устал. Не соснуть ли маленько? Как вы полагаете, капитан?

– Ну что же? – отвечал Торм. – Теперь ваша очередь. Но поторопитесь! Если этот ветер продержится еще три часа…

Он остановился, чтобы проследить нужные записи приборов.

– Разбудите меня, пожалуйста, как только мы… будем… на полюсе.

Зальтнер говорил с закрытыми глазами и при последних словах он уже сладко дремал.

И жуткое же счастье выпало нам на долю! – начал Торм. – Мы, в буквальном смысле этого слова, летим к нашей цели. За последние пять минут я снова отметил 3,9 километра. Не могли ли бы вы точнее определить, где мы находимся?

– Это вполне возможно, – ответил Грунте, берясь за секстант. – Шар идет очень спокойно, и местное время мы знаем довольно точно. Солнце стояло на самой низкой точке час и 26 минут тому назад.

Он с величайшей тщательностью измерил высоту солнца; потом в течение нескольких минут что-то вычислял.

В полной тишине раскинулся ландшафт, над которым пролетали воздухоплаватели. Широкая нагорная равнина, покрытая мохом и лишаями, там и сям прорезанная водоемами, образовывала подножье горной цепи, к которой быстро приближался воздушный шар. Ничего не было слышно, кроме тиканья механизмов, равномерно повторяющегося шума аспирационного термометра, да сонного дыхания Зальтнера. Конечно, куда приятнее было передвигаться таким способом, чем, вместе с полумертвыми от голода собаками, протаскивать по ледяным глыбам медленные санки. Грунте отвел глаза от своих формул.

– На какую широту указывает пройденный путь? – спросил Торм.

– Восемьдесят восемь градусов, пятьдесят… пятьдесят одна минута, ответил тот.

– Нет, мы уже дальше.

Грунте, молча, проверил вычисления. Потом степенно, с тем же хладнокровием сказал:

– Восемьдесят девять градусов, двенадцать минут.

– Не может быть!

Совершенно точно, – степенно возразил Грунте и поджал губы так, что его рот под тонкими усами стал похож на тире. Это означаю, что никакая сила уже не может хоть сколько-нибудь изменить его непоколебимого утверждения.

– Значит, до полюса остается около девяти-десяти километров! – с одушевленном воскликнул Торм.

– Восемьдесят девять с половиной, – сказал Грунте.

– Значит, через два часа мы уже будем там.

– Через час и пятьдесят две минуты, – невозмутимо поправил Грунте, если только ветер не ослабнет.

– Да, – если!.. пылко подхватил Торм. – Два часа – только всего! Дай-то бог!

– Как только мы перемахнем через тот горный хребет, мы увидим полюс.

– Вы правы, доктор. Увидеть-то мы его увидим, но доберемся ли до него?

– Почему же нет? – спросил Грунте.

– Мне не нравится небо там, за горами: солнце слишком долго стоит над северным склоном, – там несомненно образовалось восходящее воздушное течение.

– Нужно переждать,

– Смотрите, смотрите, каков великолепный скат глетчера! – воскликнул Торм.

– Мы летим прямо к нему. Не подняться ли нам? – спросил Грунте.

– Конечно нужно миновать его. Внимание!.. Режьте!

Два мешка с балластом полетели вниз. Шар взвился.

– Как обманчиво расстояние! – заметил Торм. Я сказал бы, что эта стена гораздо дальше от нас. Двух мешков недостаточно. Придется еще пожертвовать балластом.

Он отрезал еще один мешок, – Мы не должны попасть в ущелье, – объяснил он, – кто знает, в каком вихре мы там очутимся. Но что это? Шар не поднимается? И это не помогло?

Прямо перед ними вздымалась черная каменная стена, надвое расколовшая глетчер. В ужасающей близости от нее парил шар. В тревожном ожидании следили люди за полетом своего аэростата. Но здесь, в непосредственной близости гор, южный ветер, на их счастье, затих, иначе их давно бы уже со всего размаху швырнуло на скалу. Теперь шар был в тени гор; газ остывал; температура быстро спустилась много ниже нуля.

Торм обдумывал, не выкинуть ли еще часть балласта? Но за эту потерю балласта пришлось бы потом, при спусках, расплачиваться газом, а газ был его величайшим сокровищем, единственным средством, которое могло опять вывести его из пределов ужасного севера. Ведь он не знал, что ждет его за горами. Однако шар поднимался слишком медленно. Но вот боковое течение качнуло его, – снова настигают его лучи солнца, выглянувшего из-за гребня глетчера, газ расширяется, шар начинает подниматься, – все ниже и ниже опускаются под ним ледяные громады.

– Ура! – дружно воскликнули оба воздухоплавателя.

– Что случилось? – встрепенулся Зальтнер. – Мы уже прибыли?

– Хотите видеть северный полюс?

– Где? где? – Зальтнер поспешно вскочил. – Ну и холод! – воскликнул он и закутался в шубу.

– Мы поднялись на пятьсот метров. – заметил Торм. – Теперь мы почти на уровне горного хребта. Как только мы перелетим на ту сторону, перед нами, приблизительно в пятидесяти километрах к северу, должно открыться то место…

– Где смазывают земную ось, – перебил Зальтнер. – Это чертовски любопытно!.. Н-да, а шампанского нам замораживать не понадобится,

Все трое стояли в гондоле, держась за снасти, Они следили за полетом шара, наблюдали приборы, но, как только выдавалась свободная минута, хватались за полевые бинокли и напряженно смотрели на север, почти по направлению солнца, которое было отклонено лишь немного к востоку. Постепенно опускались под ним горные вершины; еще только широкий хребет заслонял открывшейся их глазам вид, и вот шар понесло над гребнем горной цепи. Гайдроп волочился; оставалось только перелететь эту широкую котловину, – и тогда они у вожделенной цели. Шар был почти над серединой котловины, на высоте не более ста метров. Дул еще южный ветер, хотя и менее резкий, и шар поднимался вдоль плоской возвышенности ледяного поля.

Вот уже за ледяной стеной, замыкавшей котловину, в большом отдалении забелели отдельные горные вершины; воздухоплаватели находились на одной высоте с последним препятствием, стеснявшим их кругозор. Вершины множились и, наконец, образовали горную цепь.

Шар все поднимался. На огромной высоте парил он над глубокой пропастью; но вот гайдроп рвануло книзу, и шар тотчас же опустился на несколько сот метров, потом его качнуло еще раз вверх и вниз. Это внезапное колебание шара всецело завладело вниманием воздухоплавателей. Вдруг Торм воскликнул:

– Море!

Ура! – произнес Зальтнер, – это, действительно, открытое полярное море.

– Вернее, это – внутреннее море, бассейн; но, я думаю, величиною он все же около тысячи квадратных километров, – сказал Грунте, – приблизительно такой же большой, как Боденское озеро. Но как знать, сколько там вдали разветвляется еще фьордов и каналов? Да и самый бассейн разными островами разделен на множество рукавов.

– Тому, кто подходит туда пешком или на корабле, не так-то легко решить, что это – море среди земли или земля среди моря? Хорошо, что нам-то это удобнее.

– Разумеется, – сказал Торм, – возможно, что перед нами часть открытого моря, хотя отсюда и кажется, будто вода со всех сторон замкнута горами. Однако что же нам делать? Против ожидания, мы вынуждены были подняться так высоко, что теперь для спуска придется потерять очень много газа, а в то же время нам снова предстоит подъем, для того чтобы перемахнуть вон туда, за те горы. Это трудный вопрос. Но у нас еще есть время поразмыслить над этим, так как шар движется теперь очень медленно.

– И это обстоятельство мы используем для того, чтобы послать северному полюсу заслуженное приветствие, – воскликнул Зальтнер. С этими словами он вытащил футляр, из которого три бутылки шампанского заманчиво высовывали свои серебряные горлышки.

– А я-то об этом и не знал, – с недоумением заметил Торм.

– Это – дар фрау Исмы. Видите, здесь написано: "Открыть на полюсе. Вес – четыре килограмма".

Торм засмеялся. – Я так и думал, – сказал он, – что моя жена умудрится нарушить устав экспедиции какой-нибудь контрабандой.

– А разве не чудесная мысль пришла в голову вашей жене – заставить нас, на северном полюсе, выпить за, ее здоровье? И, кроме того, разве не потеха видеть трагическое лицо нашего астронома! Ведь шампанского он принципиально не пьет и за здоровье женщин он принципиально не чокается, но так как на полюсе он принципиально должен и хочет вторить нашему ура, то он и запутался. Итак, да здравствует фрау Исма Торм, наша благодетельница!

Зальтнер и Торм подняли кубки. Грунте сжал губы и, точно в каком-то оцепенении, неподвижно держа перед собою стакан, безучастно предоставлял другим чокаться с ним.

Тут Торм провозгласил:

– Да здравствует северный полюс!

Тогда и Грунте с одушевлением чокнулся с ними и добавил:

– Да здравствует человечество!

Они выпили, и Зальтнер воскликнул:

– Заздравный тост Грунте так всеобъемлющ, что одного стакана на него не хватит, – и он еще раз наполнил кубки.

Шар тем временем медленно уносило к внутреннему морю, которое теперь все явственнее открывалось изумленным взорам путешественников. Дикая природа глетчеров исчезла; зеленые лужайки, кое-где покрытые одинокими обломками скал, мягко спускались к воде. Казалось, – перед ними чудесная альпийская долина, и в глубине ее раскинулось глубокое озеро. Но поразительнее всего в этой декорации был один из бесчисленных разбросанных в бассейне островов, к берегу которого теперь приближался шар. Он был меньше других, но его очертания были так совершенны, что не верилось, чтобы это было произведение природы. Покрытых лишаями каменных глыб здесь совершенно не было.

Исследователи были приблизительно в двенадцати километрах от загадочного острова и любовались им в бинокль, когда Торм обратился к Грунте.

– Как вы думаете, можем ли мы, собственно говоря, определить, где мы находимся? Должен сознаться, что при перелете через горную цель и быстрых переменах высоты я потерял способность ориентироваться.

– Я сделал, – отвечал Грунте, – несколько измерений, но для точного определения нашего положения теперь их уже недостаточно. Да и способ измерения по высоте солнца теперь не применим, так как мы уже не можем хотя бы даже с приблизительной точностью установить время дня. Нам, действительно, не на что ориентироваться. Ведь здесь на севере компас очень ненадежен. Во всяком случае, мы находимся недалеко от полюса, где все меридианы сходятся так близко, что уклонение на один километр вправо или влево составит разницу во времени на целый час, или даже больше. Если после перелета через горную цепь наш шар на пять-шесть километров уклонился от направления с юга на север, что весьма вероятно, то у нас сейчас не три часа утра 19-го августа, как мы предполагаем, а, может быть, уже полдень; если же мы уклонились к западу то мы даже вернулись во вчерашний день и сейчас только вечер 18-го августа.

– Это чорт знает что такое! – вскричал Зальтнер. – И все от этого вечного солнечного сияния на полюсе! Теперь, значит, я могу приклеить к отрывному календарю вчерашний листок?

– Весьма возможно, – усмехнулся Грунте. – Представьте себе, что вы совершаете прогулку вокруг северного полюса на расстоянии ста метров от него; тогда вы в пять минут преспокойно обойдете вокруг полюса и перешагнете через все триста шестьдесят меридианов, – таким образом: всего лишь в пять минут протекут для вас целые сутки. Если вы сделаете такой же круг в западном направлении и захотите установить точное время каждого меридиана, вы должны будете на каждом меридиане переводить ваши часы на четыре минуты назад, так что после упомянутых пяти минут вы будете отставать уже на целый день, а если вы будете таким образом гулять вокруг полюса целый час, то тогда вашим часам, если на них имеется календарная стрелка, следовало бы показывать 7-е августа.

– Но ведь тогда надо обзавестись календарем с приклеивающимися листками?

– Да, но если вы будете кружить в восточном направлении, то настолько же уйдете во времени вперед; и после двенадцатикратной прогулки вокруг полюса ваш календарь, если бы вы при каждом обороте отрывали по листку, показывал 31 августа. Между тем, в действительности, в обоих случаях было бы только 19 августа, Итак, вам следовало бы регулировать соответствующим образом календарную стрелку часов, как делают мореплаватели при переходе 180-го меридиана.

– А если мы теперь пролетаем как раз над полюсом?

– Тогда в одно мгновение мы делаем двенадцатичасовой скачок во времени. Ведь полюс и есть пункт неопределенности.

– Проклятие! Но тогда ведь и не узнаешь, где находишься.

– Да, – сказал Торм, – это-то и есть самое роковое. Нам пришлось с самого начала рассчитывать на то, что мы сможем определять наше положение по пройденному уже пути. Можем ли мы теперь что-нибудь предпринять?

– Лишь в том случае, если мы спустимся на землю и сможем установить инструменты для измерения положения некоторых звезд.

– Об этом не может быть и речи, пока мы не перелетим моря и не осмотрим гор, лежащих по ту сторону. Спуститься здесь, между островами, слишком рисковано… Итак, мы преуспели не больше наших предшественников, и настоящий полюс остается попрежнему не определенным.

– Чего вы приуныли? – проворчал Зальтнер. – Может быть, мы как раз на северном полюсе – и не знаем об этом.

II. Тайна полюса

Шар медленно продвигался, но не прямо по направлению к изумительному островку, а оставляя его все время в стороне, по правую руку от своего пути.

В то время как Грунте следил за направлением, а Торм отмечал записи приборов, Зальтнер, на обязанности которого лежала фотографическая съемка местности, внимательно осматривал ее, пользуясь превосходной трубой Аббэ, предназначенной для обследования рельефов. Они уже настолько приблизились к острову, что если бы на нем находились люди, их можно было бы разглядеть в зрительную трубу.

Зальтнер покачал головою, снова посмотрел в трубу, отложил ее и снова покачал головою.

– Господа, – промолвил он, наконец, одно из двух – или шампанское ударило мне в голову…

– Два стакана, вам-то?

– Я и сам этого не думаю… значит… или…

– Или? Да что же вы видите?

– Здесь кто-то уже был до нас.

– Быть не может! – в один голос воскликнули Торм и Грунте.

– До сих пор в отчетах не упоминалось о подобном острове – наши предшественники очевидно не побывали даже по ту сторону горного кряжа, добавил Торм.

– Взгляните сами, – сказал Зальтнер и передал Торму трубу.

Сам он и Грунте вооружились полевыми биноклями. Торм напряженно вглядывался в остров, потом хотел что то сказать, но только пошевелил губами и промолчал.

Зальтнер продолжал: – Остров совершенно круглый, это мы уже заметили. Но теперь вы видите, что как раз в его центре находится еще темный круг, величиною около ста метров в диаметре.

– Совершенно верно, – сказал Грунте, но это не круг, а цилиндрическое отверстие, и края его обнесены каким-то выступом.

– Но что же это? – перебил его Торм. – Шар меняет направление?

Он передал трубу Грунте и сосредоточил свое внимание на движении шара: шар отклонялся вправо от своего первоначального пути. Оставаясь на одном и том же расстоянии от острова, он двигался параллельно его берегу, описывая около него правильные круги.

– Давайте проверим, видим ли мы одно и то же, сказал Грунте. – Вокруг острова тянется цепь возвышений, напоминающих столбы, или колонны, расположенные, на равном расстоянии друг от друга.

– Правильно, – подтвердили остальные,

– Я их сосчитал, – заметил Торм, – там двенадцать больших столбов, между ними по одиннадцати малых, всего сто сорок четыре.

– А этот своеобразный отблеск над всем островом?

– Неправда ли, кажется, будто весь остров покрыт сетью сверкающих металлических проволок или прутьев, идущих от центра к периферии, как спицы колеса.

– Да, – сказал Тори и в изнеможении, присел; – вы еще не то увидите, если подольше вглядитесь. Знайте же – голос его звучал резко и хрипло. – То, что вы видите вон там, это – полюс Земли, но не мы его открыли.

– Этого только не хватало! – воскликнул Зальтнер. Стоило нам ради этого мотаться в этом качающемся леднике! Нет, капитан, открыли полюс мы, и то, что вы видите там – не человеческих рук дело. Какой безумец стал бы натягивать тут эти проволоки? Скорее уж я поверю, что земная ось заканчивается большим велосипедным колесом и что мы, действительно, призваны смазать ее. Только не унывать!

– Если это не люди, – беззвучно – продолжал Торм, – а я и сам-то не знаю, как могли бы люди сделать что-нибудь подобное…

– Может быть, это – явление природы, – перебил его Зальтнер, необыкновенный процесс кристаллизации. Чорт возьми! Наконец-то я догадался. Это – гейзер! Исполинский гейзер!

– Нет, Зальтнер, – возразил Торм, – я тоже уже подумал об этом: грязевой вулкан мог бы дать приблизительно такие же образования. Но вы, вероятно, не увидели еще основного, самого главного, необъяснимого…

– Что вы имеете в виду?

– Я это увидел, – сказал Грунте. Он отложил зрительную трубу и погрузился в тревожное раздумье,

Зальтнер схватил трубу.

– Обратите внимание на окраску почвы всего острова.

– Какие-то фигуры, – воскликнул Зальтнер.

– Да, – сказал Торн. – И эти фигуры представляют не что иное, как точную карту большей части северного полушария Земли в перспективной полярной проекции.

– Несомненно, – сказал Зальтнер. – Вся полярная страна отражена на этой отчетливой карте в огромном масштабе. – Но как же это возможно?

Вопрос остался без ответа. Все молчали. Тем временем шар свершил почти полный оборот вокруг острова. Торм прервал молчание:

– Надо принять какое-нибудь решение. Не угодно ли вам высказаться, господа?

– Прежде всего, – начал Зальтнер, – я сделаю снимки с этой удивительной карты земли.

– Разумеется, – сказал Торм, – нужно сфотографировать эту карту. Судя по тем ее частям, которые мы можем проверить, я думаю, что на ней правильно представлены также части полярных областей, находящихся за северными берегами Америки и Сибири. Таким образом, мы сразу приобретаем полную карту этой до сих пор необследованной полярной страны.

Такой удачей, я полагаю, мы можем быть вполне довольны… И подумать только, как полезна может быть эта карта при нашем возвращении!.. Готово! С этими словами Зальтнер поставил на место фотографический аппарат. – Вот у меня уже три верных снимка. А шар-то, кажется, летит быстрее?

– Мне тоже так кажется, – сказал Торм. – Итак, мне необходимо знать ваше мнение, господа, рискнуть ли нам высадиться на остров, чтобы исследовать его тайну?

– Что же, попытаемся, – ответил Зальтнер. – Нужно же нам узнать, с кем мы имеем дело.

– Конечно, – сказал Торм, – это очень заманчиво; страшно только что мы потратим слишком много газа и лишимся возможности в дальнейшем пользоваться нашим шаром. Как вы полагаете, доктор Грунте?

Грунте решительно ответил: – Я того мнения, что мы должны приложить все старания, чтобы как можно скорее удалиться от этого опасного места.

– В чем вы усматриваете опасность?

– При виде своеобразного оборудования полюса и изображения земной поверхности, мы не можем сомневаться, что находимся лицом к лицу с совершенно неизвестной силой. Нужно признаться, что мы не доросли до тех существ, с которыми нам придется иметь дело. Кто сумел соорудить такой гигантский аппарат в этой недоступной ледяной пустыне, тот, без сомнения, может сделать с нами все, что ему вздумается.

– Ну, ну! – сказал Торм. – Не будем так трусливы.

– Разумеется, – возразил Грунте, – но мы не имеем права ставить на карту успех нашей экспедиции. Может быть, эти обитатели полюса заинтересованы в том, чтобы никакие сведения об их существовании не проникали в культурные страны. В таком случае, мы, наверное, были бы лишены свободы. Я полагаю, что мы должны сделать все, чтобы сообщить наши наблюдения научным кругам и предоставить им решить, какими средствами возможно разгадать неожиданную тайну полюса. Мы не должны считать себя завоевателями, – мы только разведчики.

Все призадумались. Потом Торм сказал:

– Вы, действительно, правы. Во всяком случае, инструкцией нам предписано по мере возможности избегать высадки. Нам нужно стремиться к тому, чтобы, не спускаясь с высоты, ознакомиться с распределением воды и суши. Этой точкой зрения мы должны руководствоваться. Итак, нам нужно отсюда убраться.

Тем временем шар приближался к острову; скорость его полета возрастала, и вместе с тем он поднимался все выше и выше. Напрасно развернули они во всю длину гайдроп, – он не касался поверхности воды; парус, уже не регулируя полета, лишь способствовал бешеному подъему. Управлять шаром на такой высоте было невозможно.

– Делать нечего, – воскликнул Торм, – придется спуститься. Он открыл клапан. Газ вырвался наружу, – шар стал опускаться.

– Все-таки надо послать весточку домой, – сказал Торм. – Давайте-ка отправим почтовых голубей. Сейчас самый подходящий момент. Европа должна знать то, что мы видели.

Он спешно набросал несколько фраз, свернул бумагу, вложил в гусиное перо и, запечатав, привязал его к голубям. Зальтнер выпустил их на волю. Они покружили около шара, а потом полетели, удаляясь от острова.

Грунте направил трубу прямо вниз и следил за расстоянием, отделяющим конец гайдропа от земли. Вдруг он с величайшей поспешностью схватил первый попавшийся под руку предмет – это оказался футляр с двумя еще невыпитыми бутылками шампанского – и со всего размаха вышвырнул его из корзины.

– Чорт возьми! – воскликнул возмущенный Зальтнер. – Что это на вас нашло? Взять да выкинуть наше доброе вино в воду!

– Простите, – сказал Грунте, выпрямляясь, после того, как по движению вымпела заметил, что шар стал снова подниматься. – Простите, но не мог же я выбросить зрительную трубу, а терять нельзя было и полсекунды – иначе нам грозила гибель.

– Что же произошло? – озабоченно спросил Торм.

– Мы уже не над водою, а у самого берега острова.

– Разве вы думаете, что нам опасно прикоснуться к острову.

– Я не только думаю, – я это знаю.

– Почему?

– Мы были бы притянуты к нему.

– Я, собственно, не понимаю, из чего вы это заключили.

– Вы же согласились со мною, – сказал Грунте, – что, кто бы ни были неизвестные существа, соорудившие на северном полюсе этот необъяснимый аппарат и огромную карту, мы ни в каком случае не должны попасться им в руки. А между тем очевидно, что этот аппарат, к которому мы все более и более притягиваемся, не мог быть оставлен здесь на произвол судьбы. Остров, наверное, населен, и таинственные строители, вероятно, находятся там, под теми крышами или за теми столбами, куда не может проникнуть наш взгляд. Надо думать, что они давно уже заметили наш шар и притянут его к себе. Как только наш гайдроп окажется в их руках.

– Слава богу! – воскликнул Зальтнер, – значит, по вашему мнению, у этих неведомых полярных обитателей есть хоть руки. Все-таки утешительно знать, что в худшем случае можно попасть в их объятья.

– Меня, – сказал Торм, – больше всего тревожит эта необъяснимая сила, привлекающая наш шар к острову. И заметьте, с тех пор, как мы перестали выпускать газ, шар снова начал быстро подниматься, и при этом его беспрерывно носит вокруг центра острова.

– А кто может знать, что случится, когда мы очутимся на самой оси! Я считаю наше положение почти безнадежным: из вихря мы можем выбраться только при одном условии, – если мы спустимся на остров; но тогда мы попадем во власть неизвестных островитян.

– И все-таки, – сказал Торм, – надо на что-нибудь решиться.

Все трое молчали. Мрачным взглядом следили Торм и Грунте за движением шара, в то время, как Зальтнер в зрительную трубу осматривал остров. Постепенно исчезали из виду прежде явственные подробности, и по этому признаку можно было бы судить о быстроте подъема шара, даже если бы об этом не свидетельствовали приборы и возрастающий холод.

Но что же это? На острове заметно какое-то движение, своеобразное сверкание. Зальтнер окликнул своих товарищей. Они стали смотреть вниз, но в более слабые приборы можно было различить только какие-то светлые точки, движущиеся из центра к периферии. Зальтнеру же, вооруженному сильной трубой, казалось, что он видит ряд фигур, которые машут белыми платками по направлению к берегам острова.

– Нам подают знак, – сказал он. – Вот, посмотрите в мою трубу,

– Нам, несомненно, показывают, чтобы мы удалились от оси. Это мы и без них знаем. Но как это сделать?

– Надо открыть выпускной клапан, – сказал Зальтнер.

– То-есть, сдаться на милость этих существ? – воскликнул Грунте.

– И все-таки нам ничего другого не остается, – заметил Торм.

– Ну, что же, – сказал Зальтнер, – может быть, эти существа желают нам добра, – иначе разве стали бы они нас предостерегать?

Как бы то ни было, но подниматься выше мы не должны, – сказал Торм. Ведь нас прямо-таки мчит в высоту. Все они плотнее закутались в шубы.

– Подождем, – сказал Грунте, – ведь мы еще находимся на расстоянии около ста метров от оси. Мы попадаем в облака. Может быть шар придет, наконец, в равновесие.

– Это невозможно, – возразил Торм. – Мы уже достигли высоты четырех тысяч метров. Шар был в равновесии тогда, когда на его движение могла влиять тяжесть футляра с бутылками шампанского. Но скорость нашего подъема в настоящее время показывает, что нас уносит вверх какая-то внешняя сила, возрастающая по мере нашего приближения к центру.

– Приходится с этим согласиться, – сказал Грунте. – Действительно, получается впечатление, будто мы находимся в поле силы, отталкивающей нас от Земли. Не спустить ли нам пробный шар?

– Это нам ничего нового не даст. Слишком поздно! Вот мы уже окружены облаками.

– Скорее вниз! – воскликнул Зальтнер.

Торм распахнул клапан для спуска. Взгляды воздухоплавателей были прикованы к приборам. Эти мгновения решали их судьбу. Газ мощным потоком хлынул в разреженный воздух. Если и теперь шар не начал бы спускаться, то стало бы ясно, что они уже утратили власть над ним и находятся лицом к лицу с силой, которая, независимо от равновесия шара, уносит их прочь от Земли.

А шар все не опускался. Некоторое время казалось, будто он хочет удержаться на той же высоте, но вихрь, уносивший его к оси острова, не прекращался. Не было сомнения, что эта ось не что иное, как ось Земли, та самая математическая линия, вокруг которой происходит вращение земного шара. Она все сильнее и сильнее притягивала воздухоплавателей; но чем ближе к ней был шар, тем яростнее толкало его ввысь. Уже начали проявляться физические недомогания, обычные в слоях слишком разреженного воздуха. Все жаловались на сердцебиение. Зальтеру пришлось отложить зрительную трубу: предметы расплывались перед его глазами. Началось удушье.

– Нам осталось только одно, – воскликнул Торм, – "разрывная вожжа"!

Грунте схватил вожжу. В случае катастрофы можно было с помощью разрывного приспособления вырвать из оболочки шара большое полотнище, чтобы в течение нескольких минут выпустить весь газ. Но приспособление это отказалось служить! Грунте рванул веревку; она не поддавалась. Она по всей вероятности запуталась в сети, окружающей шар. Это повреждение уже невозможно было исправить. Шар продолжал подниматься. Земля совершенно скрылась из виду, – кругом были одни облака.

Все ужаснее становилась стужа. Руки и ноги коченели. Нос и пальцы потеряли всякую чувствительность; их пришлось растирать, чтобы вызвать прилив крови. Шар безнадежно уносило ввысь и тем стремительнее, чем ближе подходил к оси. В течение четверти часа барометр показал семь, восемь и, наконец, девять тысяч метров. Это была высота, дотоле не достигнутая никем из людей.

Беспомощно сидели они, прижавшись друг к другу. Они задвинули крышку гондолы, так как с шаром им больше делать было нечего. Оставалось только одно-защищаться от холода. Никакой возможности спасения не предвиделось. Их воля цепенела под влиянием мертвящей стужи. Подъем был неотвратим – ничто не могло их спасти от замерзания или удушья. Что могло еще случиться? Все уже было безразлично.

Опорожненная шелковая оболочка шара свисла над гондолой; гондола, летя быстрее шара, как пушечное ядро, ворвалась в шелковую ткань.

Сидящие в гондоле были обмотаны тканью оболочки и спутавшимися канатами. Они были почти без сознания и едва заметили, как их качнуло, когда они попали на ось вихря, бушующего над островом.

Они находились прямо над полюсом Земли. Цель, к которой они стремились с такой надеждой, была достигнута. Там, внизу, в ясном, солнечном сиянии плыли блестящие облака, а еще дальше, к югу, в зеленоватом мерцании раскинулась чудесная страна. Но отважные исследователи уже ничего не видели. В глубоком обмороке, придушенные, придавленные тяжестью шара, бесформенной массой летели они по направлению земной оси, приближаясь к границам атмосферы.

III. Обитатели Марса

Таинственная сила с невероятной скоростью уносила обломки погибающей экспедиции от северного полюса по направлению земной оси.

Этот своеобразный снаряд, уже неузнаваемый с Земли, одиноко летящий по мировому пространству и не управляемый человеческой властью, казался игрушкой космических сил… И все-таки шар был предметом напряженного внимания. Наблюдавшие его находились в таком месте, где человеческая мысль не только не предполагала, но даже не могла допустить возможности присутствия живых существ. То, что северный полюс населен неизвестными обитателями, было крайне странно и неожиданно, но все-таки полюс был частью земного шара, где могли пребывать и дышать живые существа; но то место, с которого теперь следили за гибнущим шаром, находилось уже вне земной атмосферы. Прямо по направлению оси, на расстоянии радиуса земного шара от поверхности Земли. т.-е. на высоте 6356 километров, парило в свободном пространстве необычайное сооружение – кольцеобразное тело, напоминающее гигантское колесо, плоскость которого была параллельна горизонту полюса.

Это кольцо в ширину имело около 50 метров, внутренней его диаметр равнялся двадцати метрам, так что полный его диаметр был длиною в 120 метров. Кроме того, подобно Сатурну, оно было опоясано тонкими, широкими кольцами, поперечник которых достигал трехсот метров. Они представляли систему маховых колес, вращавшихся, без трения, с большою скоростью вокруг внутреннего кольца и поддерживающих его плоскость в положении перпендикулярном к земной оси. Внутреннее кольцо походило на трехэтажное кольцеобразное строение высотою около 15 метров. Внутри кольца, в среднем его этаже, в котором была протянута густая сеть проволок, решеток и колеблющихся зеркал, два существа были заняты наблюдением за целым рядом приборов.

Но каким же образом могло парить это кольцо на высоте 6356 километров над землею? Это чудесное сооружение, могло быть воздвигнутого только благодаря проникновенному знанию природы и остроумному развитию техники.

Кольцо несомненно испытывало притяжение Земли и, если бы оно было предоставлено самому себе, оно рухнуло бы на остров, лежащий у полюса; но как раз с этого острова на него действовала отталкивающая сила, которая держала его в равновесии над полюсом на расстоянии, равном радиусу Земли. Источником этой силы было само солнце, энергию которого так блистательно сумели использовать наука и техника.

Находясь на такой высоте над полюсом, кольцо подвергалось непрерывному влиянию солнечных лучей. Энергия, излучаемая Солнцем, принималась и накоплялась здесь при помощи бесчисленного множества плоских зеркал, расположенных как на самом кольце, так и на поверхности маховых колес. На Земле люди воспринимают солнечную энергию почти исключительно в виде тепла и света; но здесь, в пустом мировом пространстве, обнаружилось, что солнце испускает неизмеримо большее богатство энергии, – в частности, оно посылает волны очень большой длины, как, например, электрические, а также волны куда более короткие, чем световые. Здесь эта многообразная, обычно неиспользованная энергия скоплялась и при помощи отражений передавалась на остров у полюса. Там совокупность ее и лучей, непосредственно воспринимаемых самим островом, представляла исключительно большой запас энергии, дававший возможность производить грандиозные работы.

Весь остров, с окружающими его ста сорока четырьмя круглыми столбами, являлся, собственно говоря, гигантским электромагнитом, питаемым самим солнцем.

Если даже и можно было предположить на острове и кольце существование искуснейших инженеров, то откуда же им было взяться? И как могли они проникнуть туда, совершенно без ведома международной комиссии по исследованию полюса? И прежде всего, если они туда и попали, то какую цель преследовали они, держа это кольцо в равновесии над полюсом? А когда кольцо уже было установлено, то как можно было подниматься на него и спускаться обратно?

Это кольцо, в сущности, являлось только средством, преследующим совершенно особую цель. Во-первых, оно представляло наблюдательный пункт, расположенный вне атмосферы; во-вторых, это была станция, предназначенная для того, чтобы уничтожить силу тяготения в пространстве, отделяющем это кольцо от Земли. Пространство между внутренним отверстием кольца и находящимся на острове углублением, а именно цилиндр, ось которого совпадала с осью Земли, являлось "абарическим полем", т. – е областью, где не действовала сила тяготения. Все тела, очутившиеся в этом цилиндрическом пространстве, не притягивались Землею. Абарическое поле воздействовало на окружающую его среду так, что все предметы, в нее попадающие, неудержимо уносились к нему. Вот почему шар воздухоплавателей постепенно притягивался к острову и тем самым неизбежно должен был попасть в абарическое поле.

Такое поле, где не действовала сила земного тяготения, могло существовать благодаря другой противоположной ей силе, ее уравновешивающей. Жители полюса умели извлекать силу тяготения из химически действующих тепловых и световых лучей. Для этой цели лучи направлялись во внутреннюю часть кольца и поступали в "генератор тяготения". Эго был аппарат, превращающий тепловую энергию в тяготение. Второй такой же аппарат находился в центральном углублении острова.

Для сообщения между островом и кольцом, вверх и вниз по абарическому полю, передвигалась воздушная вагонетка. Трудность задачи инженеров обеих конечных станций заключалось в таком регулировании силы тяготения, которое давало бы возможность в любой момент и с желаемой скоростью притягивать вагонетку к острову или к кольцу.

В тот момент, когда шар полярной экспедиции попал в абарическое поле, там действовала сила "противотяготения", так как воздушная вагонетка находилась в пути от острова к кольцу. Вследствие этого шар, гонимый к абарическому полю, едва достигнув его оси, с такой страшной быстротой был увлечен ввысь.

По внешним признакам абарическое поле ничем не отличалось от окружающей его среды; его можно было узнать лишь по восходящему воздушному течению и по вызываемому им боковому притоку воздуха. Но при малом диаметре поля количество возносящегося воздуха было так незначительно, что ни облачности, ни тумана там не возникало; к тому же с кольца и с острова шло такое сильное излучение, что водяные пары, едва сгустившись, тотчас же снова переходили в газообразное состояние.

На высоте одного-двух километров можно было еще, выпуская газ, до некоторой степени замедлять подъем шара. Но потом ускорение слишком увеличилось. Гондола, попавшая в центр поля, получила при этом большее ускорение, чем шар, который, хотя и был легче, но значительно превосходил ее но объему. Ввиду того, что диаметр шара превышал 20 метров, часть шара находилась вне абарического поля. Только после того, как весь газ был выпущен и шар повис, он целиком попал в абарическое поле и тут-то началось это бешено-ускоренное "падение вверх", которое в какие-нибудь четверть часа могло бы увлечь шар на высоту тысячи километров, если бы, к счастью, он в ту же минуту не был остановлен.

Когда инженеры острова заметили шар, они, чтобы удержать его, прежде всего, хотела схватить гайдроп, но Грунте, избегая всякого соприкосновения с островом, предотвратил это тем, что выбросил бутылки с шампанским. Таким образом, шар настолько поднялся, что его уже нельзя было притянуть вниз за гайдроп и он неминуемо должен был поглотиться абарическим полем. Конечно, обитатели острова могли бы тотчас его задержать и притянуть, прекратив действующее в поле "противотяготение"; но это было невозможно потому, что как раз над шаром, уже давно скрывшись из виду, поднималась их воздушная вагонетка и в поле нельзя было производить никаких изменений до ее прибытия на верхнюю станцию. К счастью для летящих на воздушном шаре, ее прибытие не заставило себя долго ждать.

Между тем, инженеры на кольце своими приборами тоже уловили какую-то перемену в абарическом поле, хотя и не могли видеть шара. Поэтому они послали на остров телеграмму. Такое сообщение не представляло для них никаких затруднений, так как для передачи своих телеграмм они умели пользоваться световыми лучами. Они не только телеграфировали, но могли с помощью световых лучей сообщаться по телефону. Электромагнитные колебания телефона обращались в фотохимические и в таком виде тотчас воспринимались аппаратом другой станции.

В то время, как несчастные воздухоплаватели, опутанные шелковой оболочкой шара, совершали свой молниеносный полет по земной оси, мимо них, с кольца на остров, прошла телеграмма следующего содержания:

"E najoh. Ke".

И с острова последовал ответ:

"Bate li war. Tak a fil".

Этих слов, конечно, нельзя было найти ни на одном человеческом языке. Они означали:

"Внимание. Какая-то перемена, Что случилось"?

И ответ гласил:

"В абарическом поле люди. Выключить как можно скорей".

Чиновник, принявший телеграмму, стоял на наблюдательном посту кольца и проверял приборы, которые были прикреплены к большой распределительной доске. Стрелка дифференциального бароскопа точно указывала место, в котором в данный момент находилась вагонетка, Она была уже совсем близко. При помощи соответствующего прибора чиновник урегулировал движение вагонетки, которая не замедлила появиться на конечной станции, где была принята выдвижной приемной сеткой.

Фру – так звали этого чиновника – был заведующим внешней станцией. Его длинные вьющиеся волосы были почти белы, и поэтому его можно было принять за старика. Лоб его был необычайно высок, и огромные глаза горели, как звезды. Вся его осанка, была свободна и легка. Он быстро переходил от одного прибора к другому и точно не шел, а скользил по полу. Очевидно, ослабленная здесь сила тяготения была ему привычна, ибо место, где он находился, по сравнению с поверхностью земного шара, было вдвое дальше от центра Земли, а потому вес всех предметов здесь был вчетверо меньше их обычного веса на Земле.

В это время открылась дверь воздушной вагонетки. Заведующий кольцевой станцией лишь мельком заглянул в вагонетку и снова обратился к приборам, чтобы телеграфировать на полюс, что абарическое поле свободно.

Прибывшие покинули вагонетку и вошли на галерею. Их было около восемнадцати, все очень своеобразного вида, в тесно облегающих одеждах. Их характерные головы выделялись очень светлыми, почти белыми волосами, блестящие пронзительные глаза были защищены темными очками. Они прошли по галерее, над которой на неведомом языке была сделана надпись, указывающая, что здесь находится "Внешняя Станция Земли", и по лестнице направились к выходной двери, ведущей на верхнюю галерею. Над дверью большими буквами было написано: "Vel lo nu", что означало: "Отправление на Марс".

Это парящее в пространстве кольцо было не что иное, как марсианский вокзал Земли; это была станция, благодаря сооружению которой обитателям Марса удалось установить правильное сообщение между их планетой и Землей. Пассажиры вагонетки были марсиане, возвращающиеся на свою родину.

IV. Крушение шара

Действием кольцевой станции, регулировавшей подъем вагонетки в абарическом поле, воздушный шар, поднимавшейся вслед за нею, был внезапно задержан; потом он пролетел некоторое расстояние, не меняя скорости, и, наконец, с момента прибытия вагонетки на кольцо, стал падать со вновь возрастающей быстротой. Само собою разумеется, что на этих высотах нет сопротивления воздуха, а потому шар и гондола падали с одинаковой скоростью.

Шар, сильно съежившийся после большой потери газа, густыми складками покрывал корзину. Это обстоятельство спасло воздухоплавателей от мгновенной смерти. Прежде всего, этот шелковый чехол предохранил их от замерзания; и даже, как это ни странно, температура внутри корзины снова поднялась, когда они миновала земную атмосферу. Это происходило от того, что вся сила солнечных лучей, уже не задерживаемых воздухом, была теперь направлена на шар; лучи поглощались оболочкою шара и согревали все, что было прикрыто ею.

Кроме того, благодаря счастливой случайности, часть газа еще сохранилась в шаре, ткань которого была такого превосходного качества, что даже в пустом пространстве почти не допускала диффузии водорода. Газ мог вытекать только из открытого клапана. Порча разрывного приспособления, грозившая гибелью воздухоплавателям, теперь оказалась для них спасительной.

Так как инженеры решили спустить шар, то регулирование сил абарического поля теперь было предоставлено нижней станции. Хотя оттуда, из-за появившихся облаков, нельзя было видеть шара, но приборы точно указывали его местонахождение и скорость его падения. В надлежащий момент, инженеры нижней станции привели в действие отталкивающую силу, и шар замер в аборическом поле, на высоте трех тысяч метров над Землей.

Это случилось именно тогда, когда шар, прорвав облачный покров, стал уже видим в зрительные трубы. Теперь шар был предоставлен обычным атмосферным влияниям. Все искусственные силы в абарическом поле были выключены, и оно уже ничем не отличалось от окружающей его среды. Во всяком случае, шар потерял так много газа, что держаться на такой высоте уже не мог. Однако, марсиане предполагали, что воздухоплаватели живы и смогут, выбрасывая балласт, самостоятельно замедлять и регулировать спуск.

Но что же увидели марсиане в свои зрительной трубы? Шар, действительно, приподнялся над гондолой, но она была вдавлена в подвесной обруч и, запутавшись в сети, сильно накренилась. Гайдроп обвился вокруг шара. Дверь корзины была открыта, и большая часть содержимого гондолы, по-видимому, вывалилась. Благодаря этому тяжесть шара настолько уменьшилась, что для поддержки его было достаточно того малого количества газа, которое в нем осталось. Шар опускался очень медленно и, так как абарическое поле бездействовало, он был подхвачен ветром. Таким образом, шар уносило от острова к морю, в направлении почти противоположном тому, откуда он прилетел.

Пока марсиане совещались, шар уже миновал остров. Он летел над морем и успел уже спуститься почти на две тысячи метров. Достигнет ли он противоположного берега? Упадет ли в море? Или разобьется о крутые утесы скалистого берега? Последнее казалось наиболее вероятным, в том случае, если бы не удалось поднять шара или, наоборот, ускорить его спуск.

В полуопрокинутой гондоле царил полный беспорядок. Разбитые инструменты, поломанные ящики и корзины, припасы и люди – все смешалось в какой-то дикий клубок, поддерживаемый только густой сетью спутавшихся веревок.

Острая боль в ноге заставила Грунте очнуться и открыть глаза. Он с изумлением увидел, что гондола одним краем зацепилась за обруч и перевернулась на бок, а сам он на краю гондолы стиснут между веревками и одним из якорей шара; якорь и поранил ему ногу. Грунте тотчас пришел в сознание. Он мог шевелить только верхней частью тела и руками. Одного взгляда на шар было достаточно, чтобы убедиться в том, что ему уже не добраться до горного хребта по ту сторону моря. Грунте поглядел вниз. Под ним расстилалась водная поверхность. В тревоге оглянулся он, ища своих товарищей. Торма нигде не было видно, но под обломками корзины и грудой одеял что-то шевелилось, и оттуда высунулась темно-русая курчавая голова Зальтнера, который тоже только что пришел в себя. Не подозревая о плачевном состоянии шара, Зальтнер изо всех сил старался высвободиться. Грунте сразу понял, какая опасность грозит его спутнику, – еще одно движение, и Зальтнер выпадет из корзины и грохнется вниз.

– Не шевелитесь! Лежите смирно, – крикнул Грунте, – Гондола опрокинулась. Держитесь крепче!

– Проклятье! – проворчал из-под одеял Зальтнер. – Полежишь тут спокойно, когда под тобою разбитая бутылка! Уж лучше было бы сразу выпить все шампанские и выбросить пустую бутылку. – С этими словами он резко откинулся в сторону и тотчас же покатился вниз…

Крик ужаса вырвался у Грунте. Зальтнер соскользнул на самый край гондолы. Он вскинул руками, напрасно ища опоры; тело его свесилось, но колени застряли в петле веревки, и в этом ужасном положении, головой вниз, он повис на высоте более тысячи метров над зеркалом полярного моря.

В этот миг страшного возбуждения, Грунте, ухватившись обеими руками за веревки, рванулся с такой силой, что ему, наконец, удалось высвободить ногу из-под якоря. Он не чувствовал боли. Поспешно, хотя и с большой осторожностью, цепляясь за снасти гондолы, пробирался он к Зальтнеру. Ему нужен был канат, чтобы бросить погибающему товарищу и втянуть его обратно в гондолу. Но где тут в такой путанице сразу найти канат? Вдруг он заметил свисающую сверху широкую петлю. Он стал ее дергать, раскачивать и, наконец, ему удалось докинуть ее до Зальтнера.

К счастью, Зальтнер ни на минуту не терял присутствия духа. Как только канат оказался достаточно близко от него, он схватил его обеими руками. Ему удалось удержать его, и вот он начал карабкаться вверх к гондоле. Он уже выпрямился; все выше подтягиваясь на руках, высвободил колени из петли, на которой повис, и перебросил ноги на край гондолы. Но тут, внезапно, что-то зашумело и затрещало над его головой. Канат, по которому он поднимался, оказался частью перекинутого через шар гайдропа; свободный конец его теперь отделился от шара и соскользнул вниз. Едва, успел Зальтнер уцепиться за гондолу, как канат с шумом развернулся. Сползая с шара, он задел разрывную вожжу и с силой потянул ее за собой. Это привело в действие разрывное приспособление. Газ с шипением вырвался наружу, шар завертелся вокруг своей оси и стал падать с бешеной быстротой.

– Наверх, к обручу! – воскликнул Грунте. Попробуем отрезать гондолу!

– Но, где же Торм? – спохватился Зальтнер.

Они кричали, звали, искали, – Торма нигде не было. И все-таки – думали они – может быть, он остался где-нибудь в гондоле и следовательно нельзя отрезать ее от шара; а между тем, дальше искать было некогда.

– Парашют! Парашют! – воскликнул Грунте.

– Его нет!

Шар с быстротой вихря несся вниз…

Удар, кипение пены, брызги – и море накрыло гондолу и тех, кто сидел в ней.

Как исполинская черепаха, плыла по воде вздувшаяся оболочка шара, погребая под собой экспедицию.

V. На искусственном острове

Мягкий свет полярного дня проникал в широкие окна высокой комнаты, отделанной в марсианским вкусе. Протянутые вдоль потолка металлические прутья переплетались в изящный узор; посередине они сходились розеткой, откуда спускалось множество проволок, заканчивающихся прибором, похожим на шкафчик. Это шкафчик стоял на большой круглом столе и с внешней стороны был сплошь покрыт кнопками и рукоятками; надписи указывали их назначение. На стене, против окна, по обеим сторонам двери, тянулись резные библиотечные полки, уставленные многочисленными книгами. Над ними красовались картины, изображающие виды Марса. Были ландшафты, на которых отражения солнца в тусклой топи сияли, как звезды, и там же густая тень гигантских деревьев трепетала тончайшими оттенками. Над дверью сверкал бюст бессмертного марсианского философа Имма, основоположника марсианской мудрости.

Окна доходили до самого пола; снизу они точно были чем-то затянуты, и странно, – эта своеобразная пелена мерцала темно-зеленым отблеском и тихо колебалась, а иногда сквозь нее поблескивали маленькие рыбки и толкались головами об стекла – это заглядывало сюда море, уровень которого был почти на метр выше пола комнаты, так как комната эта находилась на внешней стороне острова, того самого, который был замечен на северном полюсе экспедицией Торма.

Это не был естественный остров. Это было не что иное, как сооружение марсиан – искусственный остров, воздвигнутый ими во внутреннем море у северного полюса, или, вернее, – огромный плот, на котором находились гигантские электромагниты.

По лестнице, ведущей с крыши острова в корридор и к прилегающим к нему жилым комнатам, спускалась, женская фигура. Она с трудом передвигалась, опираясь на перила, точно сгорбленная какой-то тяжелой ношей. Она болезненно вздрагивала всякий раз, когда ей приходилось опускать ногу на следующую ступень. С таким же трудом, так же мучительно, прошла она через корридор, одной рукой опираясь на протянутые вдоль нею перила. Вот она дотронулась до двери, и дверь тотчас двинулась. Она вошла в комнату, и дверь сама закрылась за ней.

Здесь облик вошедшей мгновенно преобразился. Она легко и бодро выпрямилась; грациозным движением откинула голову и несколько раз глубоко вздохнула. Скользящей поступью, едва касаясь пола, прошла она по комнате к столу и взглянула на циферблат, стрелка которого указывала силу тяготения. Небольшие блестящие глаза сверкнули радостью, и она только чуть заметно повернула одну из рукояток, регулируя господствующее в комнате тяготение. Ответвление абарического поля давало возможность жителям острова поддерживать в своих жилых помещениях ту степень тяготения, которая соответствовала их организму; ибо сила тяготения на Марсе втрое меньше той, которая ощущается на Земле.

Легким движением скинула она с плеч теплый плащ и, не сходя с места, даже не глядя, небрежно швырнула его вверх; развязала ленты шляпы и так же небрежно подбросила в воздух; нажала кнопки на перчатках и, раздвинув пальцы, слегка приподняла руки, – перчатка тотчас сами снялись с ее рук и полетели вверх. Все подброшенные кверху предметы сами собой устремились в один и тот же уголок комнаты, распахнули находящуюся там дверцу и разместились в углублении стены по своим местам, после чего дверца снова захлопнулась. Все эти вещи были подбиты изобретенной марсианами материей, растительные волокна которой, вследствие особой обработки, могли притягиваться специально для того приспособленным аппаратом, как железо притягивается магнитом, но с гораздо большей силой. Притягательная сила начинала действовать, как только размыкались застежки, прикрепляющие одежду к телу. При незначительной силе тяготения, господствовавшей в комнате, было достаточно слегка подбросить вещь, – гардероб автоматически доделывал все остальное. Таким образом марсианам было очень легко держать свои вещи в порядке. В самом деле, благодаря устройству разных отверстий, через которые вещи должны были пройти, попав в гардероб, они автоматически сортировались, чистились и размещались по соответствующим полкам, так что находились всегда под рукой и в полном порядке.

Сбросив верхнюю одежду, дама подошла к библиотечной полке, взяла книгу и, подойдя к дивану, вытянулась на нем.

Это была Ла, дочь заведующего внешней станции, инженера Фру. Если бы она, жила на Земле, ей было бы уже за 40 лет, но, как обитательница Марса, где год вдвое длиннее, чем на Земле, она прожила лишь двадцать весен и была в расцвете юности.

Ее пышные волосы, свернутые на затылке узлом, были такого цвета, который почти не встречается на Земле: светло-белокурые с красноватым отливом, они напоминали, пожалуй, чайную розу; обворожительно нежно, подобно сиянию, обрамляли они ее бледное точеное лицо. Огромные, как у всех марсиан, глаза, в зависимости от освещения, из светло-карих становились бархатно-черными, так как, в соответствии с резкими световыми контрастами, господствующими на Марсе, обитатели его отличаются сильно развитой зрительной приспособляемостью, и при слабом освещении их темные зрачки расширяются до самых век. Благодаря этому игра лица приобретает поразительную живость, и ничто так не пленяет людей при встрече с марсианами, как выразительный взгляд их властных очей. В нем отражается могучее превосходство духа этих существ, наслаждающихся высшей культурой.

Густые складки белого шарфа легким облаком окутывали всю ее фигуру, оставляя открытыми только благородно выточенную шею и руки. Под шарфом мерцали очертания тела, точно закованного в сверкающие латы. И на самом деле, тесно прилегающая одежда, была сделана из металлической ткани, которая, ничуть не стесняя тела и поддаваясь малейшему его движению, представляла, однако, совершенно непроницаемый панцирь.

Книга, взятая Ла из библиотеки, как все книги марсиан, имела форму большой аспидной доски. К нижнему широкому краю ее была приделана рукоятка, и книгу можно было держать перед собою, как веер. Для переворачивания страниц, достаточно было нажать кнопку, находящуюся на рукоятке; таким образом, одной рукой можно было держать книгу, перелистывать ее и открывать на любой странице.

Это был сборник всех сведений, накопленных марсианами, о быте и языке эскимосов. Благодаря семейству эскимосов, которое марсиане подобрали и приютили на своей станции, им удалось изучить эскимосский язык. Они даже знали начертания целого ряда эскимосских слов латинским шрифтом, так как младший из эскимосов в течение некоторого времени пробыл на миссионерском пункте в Гренландии и вывез оттуда гренландский перевод нового завета.

Ла изучала грамматику и словарь эскимосов, или так называемых "калалеков". Вскоре, однако, она отложила книгу. "В сущности", подумала она, "совершенно не к чему терять столько времени на изучение эскимосского языка. Эти эскимосы такой жалкий народ, и запах тюленьего жира невыносим! Великая Земля, наверное, населена существами более тонкими, которые, вероятно, говорят совсем на другом языке. Ведь даже наш молодой калалек и тот с изумлением рассказывает о мудрости благочестивых отцов, подаривших ему книгу, написанную такими странными буквами. Вот если бы нам когда-нибудь представился случай войти в сношения с такими людьми, – тогда стоило бы потрудиться… Что это был за воздушный шар, который сегодня пролетел над островом и исчез в вышине? В нем-то уже, наверное, были не эскимосы. И какая судьба постигла воздухоплавателей"?

Ла встрепенулась; в стене с легким шумом распахнулась крышка телефона.

– Это ты, Ла? – спросил ее тихий, как у всех марсиан, женский голос.

– Я слушаю, – со свойственной ей медлительностью ответила Ла. – Это ты, Зэ?

– Да, я. Хиль просит тебя сейчас же прийти в приемную комнату № 20.

– Опять выходить, опять в эту тяжесть! Что же случилось?

– Нечто исключительное. Ты сейчас увидишь.

– Придется выйти из дому?

– Нет, шубу не надевай; но поторопись.

– Хорошо, иду.

Крышка телефона захлопнулась.

Ла поднялась, скользящей поступью направилась к двери и с легким вздохом открыла ее: Ла неохотно проходила по корридорам, где господствовало тяготение Земли, томящее и сгибающее ее тело. Но все-таки ей было любопытно: что такое произошло на острове? Не прибыли ли новые гости с Марса? Или, быть может, снова показался шар?

––

К тому моменту, как обломки шара рухнули в море, на острове уже была снаряжена яхта, обычно служившая марсианам при обследовании полярного моря. В ней, под начальством инженера Йо, разместилось шесть марсиан; там же находился и врач станции, Хиль.

Яхта быстро приблизилась к шару, все еще державшемуся на воде, благодаря оставшемуся в нем водороду и воздуху, который шар при падении накрыл собою. Чтобы добраться до гондолы, прикрытой шелковой оболочкой, марсиане нырнули в воду и вынырнули под шаром. Они тотчас нашли несчастных воздухоплавателей и спешно доставили их на яхту; затем, перерезав канаты, освободили гондолу и взяли на борт все, что в ней было. Все остальное они пока оставили на произвол судьбы, так как, прежде всего, нужно было переправить людей.

Кроме поранения, полученного Грунте еще до падения шара, у обоих воздухоплавателей никаких повреждений не оказалось. Тем не менее, они сами не смогли бы выбраться из воды: ни один из них не подавал признаков жизни. Не теряя времени, марсиане, под руководством врача, всеми силами старались привести их в сознание, но все казалось безуспешным. – Неужели же, – сказал Йо, – когда мы, наконец, заполучили двух цивилизованных жителей Земли, настоящих "батов", а не "калалеков", оба они окажутся мертвыми?

– Не будем терять надежды, – возразил один из марсиан. – Тела еще теплые. Быть может, баты – живучий народ.

– Спасти их было бы большим счастьем, – продолжал Йо. – Ведь это не только отважные люди, – очевидно, это исключительно выдающиеся представители своего народа, иначе их не выбрали бы для осуществления такого чудесного замысла.

– Я и не подозревал, – сказал другой марсианин, – что у батов есть воздушные корабли.

– Мы уже неоднократно наблюдали такие шары, – возразил Йо, – но не знали точно, для чего именно они предназначены, не знали, по крайней мере, что на них поднимаются сами баты. Я всегда полагал, что с помощью этих шаров они поднимают или переправляют какие-нибудь грузы. Так или иначе, теперь для нас важнее всего получить от людей сведения о культурных областях Земли. Это чрезвычайно способствовало бы осуществлению наших планов. Проявите же все свое искусство, Хиль!

Врач ничего не ответил. Все его внимание было направлено на то, чтобы вернуть дыхание утонувшим. Наконец, он выпрямился.

– Дайте полный ход, – воскликнул он. – Есть слабая надежда, но здесь, на море, мы ничего не добьемся. Нужно сию же минуту доставить их в лабораторию.

Лодка стрелой понеслась по волнам. Через десять секунд они уже были на острове. В одно мгновение пострадавших перенесли в больничное отделение. Это была нелегкая задача, так как вес каждого из них для марсиан, не приспособленных к тяжелым ношам, равнялся нашим пяти центнерам. Марсиане могли бы воспользоваться подъемными кранами, но на это потребовалось бы слишком много времени, а речь шла только о том, чтобы перенести несчастных за порог двери, – там уже начиналось влияние абарического ноля, и передвижение не представляло особой трудности.

Хиль тотчас же пустил в ход все средства марсианского врачебного искусства. Он уже приобрел некоторый опыт при изучении эскимосов и знал особенности организма, отличающие человека от марсианина, особенности, которые отнюдь не так значительны, как это можно было бы предположить.

Обитатели острова, насколько им позволяла их спешная работа, проявляли живейший интерес к привезенным людям. В прихожей больничной комнаты не смолкало оживление: входили, выходили, расспрашивали, раскрывались и захлопывались крышки телефонов, но все еще нельзя было узнать ничего определенного.

Наконец, после получасовой напряженной деятельности, Хиль прервал свое молчание. Обращаясь к стоящему подле него заведующему нижней станцией, инженеру Ра, он сказал:

– Они будут жить.

– А!

– Но сомневаюсь, чтобы возможно было привести их в сознание. Надо поместить их в условия, соответствующие их привычкам. Прежде всего, мы не должны уменьшать силы тяготения, да и температура в этой комнате, мне думается, должна быть выше.

– Хорошо, – ответил Ра. – Комнат у нас достаточно; мы можем перенести их в одно из внешних помещений. Я сейчас сделаю нужные распоряжения.

Как только Ра вышел в переднюю и сообщил благоприятное заключение врача, радостная весть облетела весь остров. Эти люди – не эскимосы, а настоящие баты – сделались предметом всех разговоров, несмотря на то, что мало кто из марсиан и видел их. При свойственной марсианам деликатности, не могло быть и речи о том. чтобы кто-нибудь из непричастных к уходу за больными проник к ним из простого любопытства.

Спасенные были разлучены и водворены в приспособленные для них помещения. Им был предоставлен полный покой, и они долго еще находились в глубоком сне.

VI. На попечении феи

Зальтнер открыл глаза.

Что это над ним? Или это сеть воздушного шара? Что это за правильные золотистые арабески на светло-голубом фоне? Нет, это не шар, и непохоже на небо. Но что же случилось? Ведь он упал в море? Быть может, это морское дно? Но в воде он бы умер, или… Он повернул голову, и глаза его снова закрылись. Он хотел все обдумать, но мысли были слишком тяжелы, а он чувствовал себя таким усталым… Тут он заметил, что у него в губах какая-то трубочка. Быть может, это мундштук кислородной подушки? Нет. На него повеяло странным ароматом, и он невольно потянул из трубочки, так как испытывал жгучую жажду. Ах, как это приятно! Прохладный, освежающий напиток! Не вино и не молоко, и тем не менее так вкусно. "Не нектар ли это"? Его мысли опять смешались; но напиток имел чудесное действие: новая жизнь пробежала по его жилам; он снова смог открыть глаза. Но что же он увидел? Значит, он все-таки под водой?

Там, над его головой, шумели морские волны, но они не доходили до него. Прозрачная стена задерживала их. Пена разбивалась об эту стену; свет преломлялся в волнах. Неба не было видно, по-видимому, его скрывал какой-то тент. Время от времени рыба глухо толкалась в стекло.

Напрасно силился Зальтнер уяснить себе свое положение. Сначала ему казалось, что он находится на корабле, хотя его удивляло, что в комнате не чувствуется ни малейшего движения. Но потом он отвел глаза в сторону. Разве уже кончился день? Ведь комната была освещена дневным светом, но там, налево, царила глубокая ночь.

Перед ним в лунном свете возвышалось незнакомое строение неведомого стиля. Он увидел крышу и над нею верху верхушки странных деревьев, и как необычайно ложились тени! Зальтнер попробовал наклониться вперед, поднять голову. Поистине, там в небе светило две луны, и лучи их перекрещивались. На Земле никого подобного не могло быть. Нет, это не картина – живопись не могла создать таких световых контрастов; вероятно, это транспарант.

Как бы в ответ на шорох, вызванный движением Зальтнера, ландшафт внезапно отодвинулся в сторону. В глубоком кресле сидела женщина и огромными смеющимися главами смотрела на проснувшегося. В полной растерянности уставился он на это новое чудо. Казалось, никогда еще, не видел он такого прекрасного женского лица. Он хотел быстро подняться и тут впервые оглядел себя. В то врем, как он лежал без сознания, его, по-видимому, вымыли и переодели в свежее белье. Широкий халат из неведомой ткани окутывал его.

Женщина протянула руку и повернула одну из рукояток прибора, стоящего перед нею на столе. В то же мгновение Зальтнер почувствовал, точно его вдруг что-то приподнимает. Он хотел пошевелить рукой, но рука откинулась гораздо дальше, чем оп предполагал. Он приподнялся с удивительной легкостью, но при этом ноги его взлетели в воздух и пришлось с неожиданной быстротой проделать несколько непроизвольных гимнастических упражнений, прежде, чем удалось достигнуть равновесия и усесться на ложе.

В это время женщина тоже поднялась и плавной поступью направилась к нему. Чарующая улыбка оживляла ее черты, и в ее чудных глазах светилось искреннее участие.

Зальтнер хотел встать, но при первом же поползновении заметил, что рисует взлететь на неопределенную высоту. Легким движением руки женщина попросила его остаться на месте. Тут только вернулись к нему способность речи и его обычная живность.

– Как вам будет угодно, – сказал он. – Вы окажете мне большую честь, если согласитесь посидеть со мною и милостиво сообщите мне, где я, собственно, нахожусь.

При звуке его слов, она разразилась тихим серебристым смехом.

– Он говорит, он говорит! – воскликнула она по-марсиански. – Как это забавно!

– Фафаголик? – повторил Зальтнер чуждый звук ее речи. – Что это за язык, или что это за страна?

Марсианка снова засмеялась и при этом с удовольствием разглядывала его, как разглядывают диковинного зверя. Зальтнер повторил свой вопрос по-французски, по-английски, по-италиански и даже на латинском языке, – этим исчерпывалось его лингвистическое богатство. Так как незнакомка, по-видимому, его не понимала и он все еще оставался без ответа, он снова заговорил по-немецки:

– Вы, сударыня, очевидно меня не понимаете, но все-таки я должен хотя бы представиться вам. Меня зовут Зальтнер, Иозеф Зальтнер. Я естествоиспытатель, художник, фотограф и член полярной экспедиции Торма, только что потерпевшей крушение, но, как мне кажется, до известной степени спасенной. Собственно говоря, смеяться тут нечему, сударыня, или как вас там зовут!

После этого, он несколько раз, указывая на себя пальцем, отчетливо повторил: – Зальтнер, Зальтнер! – Потом широким жестом указал на все окружающее и, наконец, на прекрасную марсианку.

Она сейчас же поддержала этот мимический разговор; медленным движением руки показала на себя и произнесла свое имя: "Зэ". Затем кивнула на Зальтнера и ясно повторила его имя и еще раз повторила с соответствующими жестами: "3э! 3альтнер"

– Зэ, Зэ? – вопросительно сказал Зальтнер. – Так значит, это ваше имя? Ну, а где же мы, собственно говоря, находимся?

Она показала на ландшафт и промолвила "Ну", что означало "Марс", но Зальтнеру это слово, конечно, ничего не сказало.

Зэ отошла в глубину комнаты. Зальтнер взглядом следил за ней Она двигалась легко, как витающий ангел, который не ощущает веса тела. Когда она была в тени, ее волосы светились фосфорическим блеском; казалось, над ее головой сиял венчик, как у святых.

Зэ что-то искала; но внезапно, прервав свои поиски, она воскликнула: Как я однако рассеянна! Ведь с этим торопиться нечего. Бедный бат, наверное, голоден, – вот о чем, прежде всего, нужно было позаботиться. Подожди-ка, мой бедный бат, сейчас я тебя накормлю.

Во мгновение ока у ложа появился столик, и Зэ поставила перед Зальтнером кушанье, только что для него приготовленное. Не задумываясь над тем, что ему подано, не смущаясь странной формой разложенных перед ним инструментов, Зальтнер начал орудовать ими, как ложками; он не обращал внимания на улыбку Зэ и с наслаждением потягивал через трубочку какой то напиток. Он, сам того не подозревая, был так голоден, что мгновенно позабыл обо всем окружающем и даже о присутствии Зэ.

Едва утолив приступ голода, он снова стал внимательно слушать объяснения Зэ, которая на своем языке называла ему находящиеся перед ним предметы, и скоро ему удалось запомнить несколько слов.

Когда он кончил трапезу, Зэ улыбнулась и сказала ему по-марсиански.

– Зальтнер нравится мне. Зальтнер – не калалек.

Он понял значение слова "калалек", которое при общении с марсианами эскимосы употребляли, называя свое племя.

– Нет, прекрасная Зэ, – решительно воскликнул он, – я не эскимос, я немец, а не эскимос, – немец!

И он сопровождал свои слова такими выразительными жестами что она тотчас поняла их смысл.

Она поспешила к книжной полке и вернулась с атласом в руках. Зальтнер сразу узнал карту областей, окружавших северный полюс, ту самую, которая в гигантски масштабе была изображена на острове и которой он дивился с воздушного шара.

Зэ тонким, изящным пальцем обвела Гренландию и ближайшие к полюсу страны, повторяя при этом: "Калалек, бат калалек"; потом она показала на Зальтнера, схватила его руку и, водя ею по другим областям, изображенным на карте, спросила: "Бат Зальтнер"?

Зальтнер разыскал на карте Германию, значительно сокращенную с перспективном изображении, и знаками дал понять, что там его родина. Так как по частому повторению слова "бат" он заключил, что оно употребляется для обозначения человека или целого народа, то, указывая на полюс, он спросил:

– Бат Зэ?

Она отвечала резким отрицательным движением, накрыла карту рукой и сказала: "бат", потом, указывая на себя, с чувством собственного достоинства произнесла:

– Зэ – нумэ.

И, в ответ на вопросительный взгляд Зальтнера, она вытянула руку, указывая куда-то вниз. Она стояла перед Зальтнером гордая, со светящимися глазами, и он уже не сомневался, что имеет дело с высшим существом. Но она сейчас же наклонялась к нему с любезной улыбкой и перевернула несколько страниц атласа. Открылся ряд геометрических фигур, в которых Зальтнер без труда узнал изображение планетных орбит солнечной системы. Зэ указала на центр и сказала "О". "Солнце", ответил Зальтнер, одновременно обращая ее внимание на солнечные лучи, играющие на водной поверхности.

Зэ одобрительно кивнула головой, обвела пальцем по карте земную орбиту и повторила название Земли: "Ба", потом, снова указывая на Зальтнера, сказала "бат". А после этого со всей марсианской гордостью она вновь промолвила "Нумэ", показала на карте орбиту Марса и, величественно взглянув на Зальтнера, сказала "Ну".

– Марс! – почти беззвучно вырвалось у Зальтнера.

В эту минуту дверь комнаты отворилась, и вошел Хиль. Большие выразительные глаза врача доброжелательно остановились на Зальтнере.

– Итак, мы опять живем? – сказал он, чего Зальтнер, разумеется, не понял. Потом на эскимосском языке добавил:– Быть может, этот язык вам знаком?

Зальтнер угадал смысл вопроса и покачал головой. Но за то он сам заговорил по-марсиански, произнося слова, который его научила Зэ:

– Пить… Кино… Бат хорошо вино пить.

Зэ разразилась легким серебристым смехом, и Хиль, развеселившись, сказал:

– Вы сделали исключительные успехи. Этак мы скоро уже сможем с вами беседовать. – При этом он указал на стоящий перед Зальтнером напиток, и тот не замедлил снова с удовольствием подкрепиться.

Однако, участь товарищей по экспедиции не давала Зальтнеру покоя. Он снова попытался узнать о них, – поднял кверху один палец, приговаривая:

– Бат Зальтнер. – Потом, подняв три пальца, старался жестами объяснить, что на погибшем шаре было три бата. Все внимание Хиля, впервые видящего европейца, было направлено скорей на самого человека, чем на то, что он говорил, поэтому он с удивлением посмотрел на Зэ, когда Зальтнер окликнул его, повторяя услышанное от Зэ обращение: "Хиль Хиль"!

Зэ объяснила:

– Он хочет сказать, что их было трое; но мы-то ведь нашли только двоих?

– Да, – сказал Хиль, – но другому тоже уже лучше. Рана на ноге не серьезная и через несколько дней заживет. Я оставил подле него Ла и пришел посмотреть, что тут делается… Во всяком случае, я думаю, что тот находится в полном сознании; он неоднократно открывал глаза, но не сказал ни слова. Надеюсь, что он не испытал слишком сильного потрясения. Мы решили не заговаривать с ним, чтобы преждевременно не волновать его. Быть может, вы хотите туда пройти?

– С удовольствием, но кто же останется с Зальтнером?

– Ему нужно теперь поспать. А потом мы должны устроить их по другому. Мы переведем их обоих в одну комнату, в самую большую часть ее и две прилегающие к ней комнаты не будут соединены с абарическим полем, – туда мы поставим их кровати и снесем все их вещи, чтобы эти баты могли жить в привычных для них условиях. А в другой части комнаты мы сможем регулировать силу тяготения и, таким образом, свободно двигаться и, без помехи, быть подле батов и изучать их.

– Хорошо, – сказала Зэ, – но, прежде чем вы усыпите моего бедного бата, я должна еще немного с ним побеседовать.

Она обратилась к Зальтнеру и постаралась как можно яснее растолковать ему, что один из его товарищей спасен и что скоро он его увидит. Потом ей удалось узнать у Зальтнера имя этого товарища и несколько нужных ей немецких слов, которые она тут же затвердила, В то время, как ее большие смеющиеся глаза смотрели на Зальтнера, Хиль приблизил руку к его лицу и сделал несколько мерных движении. Глаза Зальтнера закрылись. Сначала перед ним как будто еще светили два сияющих солнца, потом он уже не зная, глаза ли это Зэ, или две луны Марса, – и скоро безгрезный сон охватил его.

VII. Новые загадки

Грунте очнулся от своего беспамятства в комнате, устроенной точно так же, как та, в которой помещался Зальтнер, так кик обе они принадлежали к числу комнат, предназначенных для временного пребывания гостей, приезжающих с Марса на земную станцию. С ложа Грунте тоже ничего не было видно, кроме больших окон, за которыми колыхалось море, и ширмы, скрывающей остальную часть комнаты. Эта ширма была украшена ночным ландшафтом Марса с его двумя лунами: излюбленный художниками Марса световой эфект. Кроме того, на переднем плане ландшафта изображены были две фигуры, одна из которых указывала вдаль на особенно ярко светящуюся звезду, а другая рассматривала сильно увеличенное, точно на экране проекционного фонаря, изображение этой звезды.

Грунте старался собраться с мыслями. Он лежал в теплой комнате, на удобной постели, в незнакомой ночной одежде. Никакой боли в ноге он уже не чувствовал, но не мог пошевельнуть ею, так как на нее была наложена неподвижная повязка. Он был очень слаб, но мысли были ясны, и никакого недомогания он уже не ощущал. Он мог свободно двигать головой, руками и верхней частью тела. Итак, значит, после падения в море, он был спасен. Но где же он теперь и кто спас его? Не попал ли он все-таки на остров и не являются ли островитяне его спасителями? Кто они и чего мог он от них ожидать? На этом вопросе сосредоточились все его мысли.

Он пошевелил руками, проверил дыхание, пощупал пульс, прислушался к шуму моря, – все явления природы не изменились, он несомненно находился на Земле, и все же существа, живущие здесь, не могли быть людьми. Его одежда, простыни, покрывала были сделаны из совершенно неизвестной ему ткани, и по ним Грунте не мог судить о том, кто приютил его. Но оставалась еще картина. Что было на ней изображено? Нельзя ли по ней разгадать, в чьей власти он находится?

Обе фигуры на картине изображали, по-видимому, существа человеческой породы. Стоящая фигура, указывающая на звезду, представляла собою идеальный облик женщины, с поразительно большими глазами. Над ее головой мерцало своеобразное сияние. Был ли это символический образ, увенчанный ореолом? По ее одеянию, насколько вообще можно говорить о нем, трудно было сделать какие-либо выводы, – оно могло всецело зависеть от причуды художника. Сидящая спиной к зрителю фигура, рассматривающая изображение звезды, была одета в какой-то металлический панцирь. Представляли ли эти фигуры жителей полярного острова? Но сам ландшафт не был похож ни на один из земных ландшафтов. Значит, это было воспоминание о далекой родине жителей полюса. А если это так, то ведь две луны могут быть только на Марсе…

Значит, полюс населен обитателями Марса! Эта мысль уже являлась Грунте, когда он с воздушного шара рассматривал остров с его сооружениями и необычайной картой Земли. Но Грунте отстранил тогда эту мысль, как слишком фантастическую; он не хотел допускать таких неправдоподобных гипотез, пока еще мог надеяться на другое объяснение. Но когда шар был увлечен ввысь какой то необъяснимой силой, невольно снова пришлось вернуться к этой гипотезе. И теперь это чудесное спасение, эти странные ткани, эта картина!.. И какую же звезду наблюдали на этой картине? Он напряженно всматривался в увеличение этой звезды. Ярко освещенный узкий серн, остальная часть диска в тусклом полусвете, и эти темные пятна, и эта белизна на полюсах, – сомнения нет, это Земля! Такой должна – она казаться с Марса при большом увеличении; узкий серп, – часть земли в ярком солнечном свете, все остальное слабо освещено луной. Грунте уже не мог отказаться от мысли, что он у марсиан, – гость ли, пленник-ли, – как узнать?

Как же могли марсиане оказаться на Земле? На этот вопрос Грунте не мог ответить. Но если допустить эту возможность, то все остальные явления становились вполне понятными – и чудесное строение острова, и странное влияние, воздействовавшее на шар, и спасение, и устройство комнаты… Несомненно, гипотеза о жителях Марса была самой естественной,

И вдруг Грунте вздрогнул, потрясенный внезапным воспоминанием; его губы плотно сжались, между бровями легла глубокая складка, – он изо всех сил напряг свою память.

– Элль, Элль!.. – пробормотал он. Что же именно сказал ему Элль, перед отправкой экспедиции? Фридрих Элль, друг Торма, поглощенный научной работой в городке Фридау и снарядивший на свои средства эту экспедицию, был ее идейный вдохновителем и душой международного объединения исследователей северного полюса. Элль и Грунте не раз обсуждали вопрос о том, каким образом могли бы марсиане завязать сношения с Землей. И Элль всегда говорил: если они придут, то они появятся или на северном, или на южном полюсе. Ведь в поезд входят на месте его стоянки, а не вскакивают на ходу. Кто знает, что вы еще увидите на полюсе! Кланяйтесь от меня… Кому? Вот это-то слово он и позабыл! Тогда он не придал ему никакого значения. Никогда нельзя было понять, шутит ли Элль, или говорит серьезно… "Кланяйтесь от меня"… Нет, он не мог вспомнить этого слова! Но он отлично помнил, как был взволнован Элль однажды вечером, когда о жителях Марса заговорили, как о сказочном вымысле; как он внезапно оборвал разговор.

Размышления Грунте были прерваны. За картиной, изображавшей марсианский ландшафт, послышались голоса. На каком языке они говорили? Грунте не знал его, он не понимал ни слова.

Там, за ширмой, скрытая от Грунте, уже давно томилась Ла. Ей было мучительно переносить земное тяготение, и поэтому она неподвижно лежала на диване. В этот миг с трудом вошла Зэ и тотчас в изнеможении села подле нее.

– Как поживает бат? – спросила она.

– Право, не знаю, – отвечала Ла, – оттуда не доносится ни малейшего шороха, – а нельзя же требовать, чтобы я сама, при таком давлении, отправилась к нему.

Так уменьшим давление, – воскликнула Зэ и взялась за рукоятку абарического прибора.

– Но Хиль запретил это, – возразила Ла. – Мы можем повредить больному.

– Ничего! В комнате у другого бата я проделала то же самое. Это можно делать без вреда для них, только ненадолго. А ты его уже кормила?

– Конечно нет, разве я могла!

А между тем, это необходимо, Хиль того же мнения. И хотя бы на это время мы должны быть в состоянии свободно двигаться… Итак, на мою ответственность!..

Зэ повернула ручку аппарата и установила нормальное марсианское тяготение. Обе они встали и с облегчением вздохнули.

Как раз в эту минуту Грунте хотел пошевельнуться, но его рука поднялась гораздо выше, чем он ожидал. Он тотчас повторил это движение и убедился, что все его тело, а также и покрывало на его постели сразу стали значительно легче. Он оглянулся, разыскивая глазами, что бы такое ему швырнуть кверху, чтобы исследовать это чудесное явление. Тут он увидел на полке над кроватью несколько своих вещиц, очевидно, вынутых из его карманов. Так как теперь, несмотря на повязку на ноге, он с легкостью мог приподнять тело, он взял свой перочинный нож и, подняв его как можно выше, выпустил его из рук. Грунте мог свободно следить за его падением; только через секунду нож коснулся пола. Грунте мысленно измерил высоту падения и подумал: сила тяготения уменьшилась и стала приблизительно втрое слабее обычной; такой она должна быть на Марсе… И снова вспомнились ему слова Элля: "Освободиться от тяжести, это значит покорить вселенную".

Услышав легкий шум, вызванный падением ножа, Зэ отодвинула ширму и вместе с Ла приблизилась к Грунте. Его внимание уже давно было отвлечено от ширмы, и поэтому он испуганно вздрогнул, когда внезапно увидел перед собою двух прекрасных марсианок. Это женское общество ужасало его; ему приятнее было бы оказаться даже среди враждебно настроенных дикарей. А к тому же еще он почувствовал прикосновение нежных пальцев, – Зэ погладила его по голове… Он невольно оттолкнул ее руку.

– Бедный человек, – сказала Зэ. – Он еще совсем вне себя. Надо, прежде всего, дать ему попить. – Она снова положила ему руку па лоб и сказала:

– Не бойся, мы тебе ничего не сделаем, бедный человек.

"Ко бат", так звучали ее последние слова. "Ко бат!" – этот звук ошеломляюще подействовал на Грунте, – это было одно из странных выражений Фридриха Элля. Так обыкновенно говорил Элль, когда кто-нибудь не мог проникнуться его странными воззрениями и когда он хотел выразить сострадание к скудности человеческого разума. Часто спрашивал его Грунте, что это за слова и откуда он их знает? Элль только улыбался в ответ, тихо повторяя: "Ко баты, – этого вы не поймете, бедные люди!" Все эти воспоминания сразу всплыли в памяти Грунте при звуке непонятных слов. Теперь он старался казаться спокойным.

Тем временем Ла принесла сосуд, наполненный чудесным марсианским нектаром. Марсиане обыкновенно пили через трубочку, приделанную к сосуду, и эту трубочку Ла пыталась просунуть между стиснутыми губами Грунте. Но старания ее были напрасны, – Грунте не разжимал рта и отвернулся к стенке.

– А ведь баты нелюбезный народ, – смеясь сказала Ла.

– Нет, – возразила Зэ, – Зальтнер совсем другой: он сразу заговорил.

Грунте уловил знакомое имя и, наконец, заговорил:

– Зальтнер? – спросил он, все еще не глядя на Зэ.

– Ага, – сказала Зэ, – видишь, он отлично слышит и говорит. Послушай-ка, теперь я с ним поговорю.

Она ласково обняла подругу и близко подошла к ложу Грунте. С большим трудом выговаривая заученные немецкие слова, она сказала:

Зальтнер – немецкий друг пить вино, Грунте пить вино, немецкий друг.

Грунте с изумлением взглянул на марсианку, говорившую по-немецки, а Ла, которой эти слова показались страшно забавными, едва удерживалась от смеха. Грунте тоже чуть было не улыбнулся, но, увидя так близко от себя этих обольстительниц, он опять уперся взглядом в одеяло. Тем не менее он вежливо ответил:

– Насколько я вас понимаю, мой друг Зальтнер тоже спасен. Скажите, пожалуйста, где же я нахожусь?

– Пить вино, Грунте, – настойчиво повторила Зэ, а Ла поднесла трубочку к его губам.

Грунте на этот раз не отказался, и вскоре он испытал приятное действие освежающего и бодрящего напитка. Он поблагодарил и задал Зэ еще несколько вопросов, но ее немецкие познания были уже исчерпаны. Тогда Грунте указал на нее, потом на картину и сказал наудачу: – Марс? Марс?

Это слово Зэ запомнила. Она повторила утвердительно:

– Марс – Ну! – И, гордо выпрямившись, показав на Ла и на себя, она произнесла:

– Ла, Зэ – нумэ!

– Нумэ?! Так вот оно! Вот оно, слово, сказанное ему Эллем: Кланяйтесь нумэ.

Итак, марсиане называли себя нумэ, и Элль это знал! – это заставило Грунте так глубоко задуматься, что он на мгновение позабыл все окружающее. Он закрыл глаза, чтобы никто не прерывал его размышлений, и лицо его снова приняло суровое выражение.

Зэ принялась за стряпню, а Ла придвинула кресло и села у ложа Грунте. Она внимательно рассматривала вещи, найденные у Грунте, и ее забавляла маленькая книжка, которую она увидела среди них. Это был словарь эскимосского языка, и на виньетке заглавного листа было изображено бушующее море и на нем эскимос в своем челноке.

– Посмотри-ка, – позвала она Зэ: – вот калалек в своем каяке!

Знакомое эскимосское слово поразило слух Грунте и вывело его из мрачной задумчивости. Неужто марсиане изучили гренландский язык? Это было вполне допустимо. Сам он перед поездкой, на всякий случай, усвоил самые необходимые для общения с эскимосами выражения и поэтому сказал:

– Я знаю несколько эскимосских слов. Понимаете ли вы меня?

За его не поняла. Но Ла уже давно занималась изучением языка единственных людей, до сих пор известных марсианам. Она поняла и ответила:

– Я кое-что понимаю.

– Где мои друзья? – спросил Грунте.

– Здесь только один. Он в другой комнате.

– Могу ли я его видеть?

– Он спит, но потом вас переведут в одну комнату.

– Как вы попали с Марса на Землю?

Ла не нашла слов, чтобы ответить ему. Она со своей стороны спросила:

– Что вас привело сюда?

Грунте в свою очередь затруднился, как передать на гренландском наречии понятие "северный полюс".

В это время подошла Зэ и принесла кушанья. Грунте замолк и опять лежал в полной неподвижности. Но Ла на эскимосском языке так ласково уговаривала его поесть, и кушанья, которые Зэ протягивала ему с повелительным взглядом, так заманчиво благоухали, что он, наконец, решился утолить свой голод.

Он с величайшей осторожностью приподнялся, попробовал марсианские яства, состав которых ему был совершенно неизвестен. Когда, поблагодарив, он откинулся на постель, Зэ отодвинула обеденный столик, а Ла сказала:

– Прощайте, Грунте. Постарайтесь уснуть.

Она плавно удалилась; Зэ снова задвинула ширму. Грунте опять остался один.

У него кружилась голова от всего пережитого – новые вопросы теснились в его сознании. Он снова хотел приподняться, но тут ему показалось, что что-то насильно приковывает его к ложу, Зэ опять восстановила земное тяготение. Окна затянулись темными занавесками, и Грунте оказался в полной темноте. Издали доносилась тихая музыка, и мелодия сливалась с шумом моря. Грунте задремал.

VIII. Властелины мирового пространства

Твердый дуб и тройная медь

Труд хранили того, кто на суденушке

Утлом, первый доверился

Злому морю…

Так некогда воспел Гораций отвагу мореплавателя, вверившего свой ненадежный чолн чуждой стихии. А теперь турист, уже не колеблясь, всходит на роскошный гигантский пароход, чтобы в несколько дней пройти знакомый океанский путь.

Так же славил марсианский поэт смелость и остроумие марсианина Ара, впервые пустившегося на несовершенном снаряде по путям света и космических сил в пустоту пространства – этот первый полет по мировому эфиру к сияющему соседнему светилу, лучезарной Ба, красе марсианских ночей, тысячелетней мечте всех нумэ. А теперь в распоряжении марсиан были все средства для того, чтобы, независимо от различного положения планет, достигнуть Земли далекой, сияющей Ба. Правда, путешествие с Марса на Землю пока еще отнимало слишком много времени и обходилось очень дорого, но оно было так же безопасно и удобно, как, например, для нас путешествие вокруг света.

Исследование Земли, открытие ведущего к ней межпланетного пути и окончательное воцарение на северном полюсе – все это составляло обширную и важную главу в истории культуры марсиан.

Среди обитателей Марса издавна было много превосходных астрономов, что объясняется исключительной прозрачностью его атмосферы. Математика и естествознание достигли такой высоты, о которой мы, люди, можем лишь мечтать, как о далеком идеале. Кроме того, марсиане умели извлекать из своей планеты все новые возможности и силы. Марс, благодаря особенностям своего строения, еще в большей степени, чем Земля, способствовал развитию культурного народа.

На Марсе всего два моря, и оба они расположены на южном его полушарии, которое вообще изобилует водою и, поэтому, значительно больше населено. Северное же полушарие вначале почти целиком представляло бесплодную пустыню. Но марсиане покрыли эту пустынную область сетью прямолинейных широких каналов и таким образом в весенние периоды распределяли по всей планете влагу, в виде снега накопляющуюся на обоих полюсах. Подобно тому, как египтяне, пользуясь разливами Нила, отвоевывали у пустыни плодородную почву Нильской долины, так марсиане каналами поили окрестное пространство. Вскоре появилась пышная растительность, и вся пустыня вдоль каналов была прорезана широкими цветущими полосами, по которым тянулась непрерывная цепь марсианских селений.

Исполинская работа по орошению Марса сделалась совершенно неизбежной, после того, как более культурное население южного полушария стало господствовать на всей планете. Всё ее мелкие народности были объединены в одну большую конфедерацию. Подобно тому, как международные сношения на Земле регулируются особыми договорами, не умаляющими самостоятельности отдельных государств, так и на Марсе, при полной свободе отдельных общин, вопросы, в которых заинтересованы жители всей планеты, разрешаются центральным органом международного объединения.

После того, как вся поверхность Марса была вполне обследована и населена, внимание марсиан более чем когда-либо устремилось по ту сторону границ их владений, к соседям по солнечной системе, И что могло привлекать их сильнее, чем сверкающая Ба, обвеянная преданиями Земля, которая, являясь то утренней, то вечерней звездой, своим блеском затмевала все звезды их темного небосклона?

Покой и прозрачность атмосферы позволяли марсианам пользоваться телескопами с таким сильным увеличением, которое немыслимо на Земле. Атмосферное давление на Марсе так же незначительно, как у нас на высочайших горных вершинах, и воздушный слой, тяготеющий над ним, соответственно с этим реже, и прозрачнее. Благодаря этому астрономы Марса, при благоприятном положении планет, видели Землю так ясно, как только можно видеть на расстоянии десяти тысяч километров, и могли различить на ней даже такие предметы, протяженность которых не превышала двух-трех километров. Таким образом они должны были заметить на Земле сооружения, несомненно являющиеся творчеством разумных существ. К тому же ясное представление о строении и природе Земли не оставляло никаких сомнений в ее населенности и в известной высоте культуры ее обитателей. Они знали карту Земли лучше, чем знаем мы, люди, потому что их наблюдению были открыты те области земного шара, в частности, полярные страны, которые до сих пор остались недоступными нашим земным исследователям.

Со стороны марсиан было не мало попыток завязать сношения с предполагаемыми жителями Земли. Но подаваемые сигналы остались незамеченными или непонятыми. Во всяком случае, жители Земли не были в состоянии на них ответить. Земля была гораздо более юной планетой и находилась на той ступени развития, которую марсиане перешагнули уже несколько миллионов лет тому назад. И, понятно, марсиане считали, что баты, как они называли предполагаемых жителей Земли, стоят во всяком случае на более низкой ступени культуры, чем они, нумэ. Кто знает, дорасли ли уже баты до понимания марсианской идеи Разума?

В то время, как, на Земле лишь начинали говорить о веке естествознания, марсиане уже оглядывались не только на век пара, но и на век электричества, как на старое наследие культуры. В ту пору они были поглощены научным открытием, которому суждено было изменить все мировые отношения. Это была разгадка тайны тяготения, влекущая за собою непредвиденный переворот в технике и дающая марсианам господство над всей солнечной системой. Если бы тяжесть какого-либо тела удалось превратить в другой вид энергии, то тем самым это тело стало бы совершенно независимым от силы тяготения; она проходила бы через это тело или окружала бы его, никак на него не воздействуя, – оно стало бы "диабаричным"; оно так же мало притягивалось бы солнцем, как кусок дерева магнитом. И тогда удалось бы настолько освободить это тело от влияния планет и солнца, что оно могло бы вольно передвигаться в мировом пространстве; и тогда-то возможно было бы найти путь от одной планеты к другой, от Марса к Земле.

И это удалось марсианам. Они изобрели особый состав, совершенно изолирующий тела от направленной на них силы тяготения.

Одним из обстоятельств, способствующих марсианам при разгадке тайны тяготения, была доступность полюсов Марса. Полюсы Земли защищены вечным ледяным покровом от посещения людей, а полюсы Марса не загромождены льдами. Правда, зимою они покрываются снежной пеленой, но она, благодаря тому, что атмосфера Марса содержит меньше влаги, гораздо тоньше, чем на Земле. Кроме того, лето длится почти целый земной год, полюс в это время беспрерывно освещается солнцем, и весь снег успевает растаять. Вот почему марсианам удалось вполне изучить свои полюсы. Там-то и устроили они наиболее значительные научные станции, потому что полюсы планет, не участвуя в суточном вращении вокруг оси, являются исключительно удобными наблюдательными пунктами.

Марсиане открыли, что сила тяготения, подобно свету, теплоте и электричеству, распространяется в мировом пространстве волнообразным движением. Но в то время, как скорость распространения энергии, воспринимаемой нами в виде света, тепла и электричества доходит до 300.000 километров в секунду, скорость тяготения в миллион раз больше. Согласно вычислениям марсиан, тяготение распространяется в пространстве со скоростью 300.000 миллионов километров в секунду.

Тело, не пропускающее световых волн, называется непрозрачным; если бы оно вполне их пропускало, оно было бы абсолютно прозрачным, и мы не могли бы его видеть, как не видим воздуха. Марсиане показали, что с тяготением дело обстоит точно так же. Тела тяжелы потому, что поглощают волны тяготения. Тела только тогда взаимно притягиваются, когда каждое из них не пропускает волн тяготения, исходящих от другого. Тела, обладающие свойством не поглощать, а свободно пропускать волны тяготения планеты или солнца, не притягиваются, не имеют тяжести, они диабаричны, – проницаемы для тяготения и тем самым невесомы.

Марсиане открыли, что стеллит, вещество, встречающееся на их планете, поддается обработке, делающей его проницаемым для волн тяготения, после чего он перестает притягиваться как Марсом, так и солнцем. Впрочем, добиться абсолютной невесомости тел не удалось, но ведь и абсолютной прозрачностью тела тоже никогда не обладают. Во всяком случае, удалось уменьшить влияние тяготения на диабаричные тела настолько, что оно стало почти незаметным. Уменьшая или увеличивая восприимчивость тела к тяготению, можно было, придав телу первоначальную скорость и, разумеется, заключив его в стеллитовую оболочку, управлять его движением в мировом пространстве, пользуясь при этом притяжением планет и солнца.

Оставалось соорудить такой аппарат, в котором можно было бы ринуться в мировое пространство – и этот подвиг выпал на долю марсианина Ара. Но после этого он уже не вернулся. Вылетел ли он за пределы солнечной системы, в море неподвижных звезд? Рухнул ли он на солнце? Кружится ли его воздушный корабль новым спутником вокруг солнца или какой-нибудь планеты? – Никто этого не знал.

Его пример, однако, не отпугнул смелых исследователей. Они уже постигли теоретическую возможность межпланетных сношений: довериться пространству уже не казалось безумием, – это была неотложная задача культуры, а следовательно – нравственная обязанность, долг нумэ.

История завоевания марсианами мирового пространства так же изобилует жертвами, как история человеческих открытий на Земле. Но вот, однажды, после многолетнего отсутствия вернулся летательный аппарат, трижды на самом близком расстояний облетевший вокруг земного шара. Другой аппарат причалил к спутнику Земли – к луне. И, наконец, Золю, неутомимому исследователю Земли, во время его третьего путешествия, посчастливилось достигнуть северного полюса земного шара. На южный полюс впервые высадился капитан Алль. Благодаря усовершенствованию техники полетов, для перелета на Землю требовалось все меньше времени, и на смену отдельным исследовательским экспедициям явилась планомерная колонизация северного полюса. Сооружение внеатмосферной станции и устройство абарического поля обеспечивали марсианам высадку на Землю; этим была осуществлена заветная их мечта, и они могли беспрепятственно посещать Землю.

Но, конечно, оба полюса были пока единственными доступными им областями земного шара. На южном полюсе была сооружена небольшая второстепенная станция, так как марсиане могли пользоваться северной станцией только во время лета северного полушария. На остальные месяцы они переводили абарическое поле на южный полюс, где в это время было лето. И все-таки им еще не удалось проникнуть в населенные области Земли.

Ни разу еще не видали они цивилизованного человека. Несколько эскимосов были единственными образцами, по которым приходилось судить об особенностях жителей Земли. Однако при полетах вокруг земного шара на расстоянии несколько тысяч километров, марсиане, благодаря превосходным оптическим приборам, могли наблюдать сооружения, свидетельствующие о высокой культуре, совершенно чуждой и недоступной эскимосам. Но так как летательные аппараты марсиан не могли противостоять большому давлению и воздушным бурям, высадка пока была возможна только на полюсах. Для того, чтобы проникнуть дальше, пришлось бы пробираться по глетчерам и ледяным громадам полярных стран.

Однако, марсиане не покидали этого намерения. Но преодоление ледяной зоны было сопряжено с бесконечными трудностями. На Земле марсианам, прежде всего, приходилось бороться с двумя могущественными противниками – воздухом и тяготением. Плотность и влажность воздуха и сила атмосферного давления были пагубны для организма марсиан; они не могли вынести длительного пребывания в земном климате. Сила тяготения, втрое большая, чем на Марсе, мешала их движениям и утраивала трудность всякой механической работы. Вообще такое тяготение было бы для них совершенно невыносимо, если б они не развили в себе весьма значительной для марсиан мускульной силы.

Как раз в то время, когда полярная экспедиция потерпела крушение в абарическом поде, марсиане были заняты серьезнейшими приготовлениями к предположенному ими продвижению на юг, так как на Марсе произведены были удачные опыты по выработке нового состава, который, подобно стеллиту, не поглощал волн тяготения, но обладал достаточной прочностью для сопротивления температуре и влажности воздуха. Марсиане надеялись, что этот состав поможет им проложить путь через земную атмосферу.

IX. Гости марсиан

Зальтнер был немало удивлен, когда при вторичном своем пробуждении на острове увидел, что обстановка его комнаты совершенно изменилась. Всюду был полумрак, но потолок мерцал каким-то матовым серым светом, и Зальтнер мог разглядеть все окружающие предметы. Он сразу увидел, что находится уже в другой комнате. В ней не было окон, и он уже не слышал шума моря. Около его кровати стояли корзины и тюки, и он опознал в них остатки того, что было в гондоле погибшего шара. Если б только было хоть чуточку светлее! Но как осветить комнату?

Сначала, боясь непроизвольного прыжка, он с осторожностью приподнял руку, но, убедившись, что находится в обычных условиях земного тяготения, с живостью вскочил и уселся на краю постели. И что же, в ту самую минуту, когда его ноги коснулись пола, комната осветилась. В потолке раскрылось широкое окно, и солнечные лучи, лишь слегка затемненные тентом, весело ворвались в комнату. Теперь Зальтнер уже не сомневался, что перед ним имущество экспедиции; здесь же висела его просушенная и тщательно вычищенная одежда. На полу лежала кирка, которую он захватал с собою на случай, если бы пришлось подниматься по глетчерам северного полюса. Он быстро встал и, сделав несколько шагов по мягкому ковру комнаты, почувствовал, что он снова совершенно здоров и полон сил. Потом он занялся осмотром своей просторной спальни. Прямо против его кровати была большая дверь, но открыть ее он пока еще не дерзал. Он повернулся направо и заметил в обшивке боковой стены другую дверь, которая была полуоткрыта и вела в какое-то темное помещение. Не успел Зальтнер дотронуться до этой таинственной двери, как она раздвинулась, и свет проник в соседнюю темную комнату. Тут он увидел у противоположной стены кровать точь-в-точь такую, как в его комнате, и к несказанной своей радости узнал своего друга Грунте. Тот мирно спал.

– Доброе утро, доктор! – не долго думая, воскликнул Зальтнер. – Как поживаете?

Грунте с изумлением открыл глаза.

– Зальтнер? – спросил он.

– Ну, вот мы с вами и попали на таинственный остров, и оба бодры и здоровы. Кто бы мог этого ожидать? А бедный Торм, – никто и не знает, что с ним!

– А вы-то знаете, у кого мы находимся? – сразу оживившись, спросил Грунте.

– Я-то знаю, но вы вряд ли захотите этому поверить, Но, может быть, вы уже разговаривали со славным Хилем или с прекрасной Зэ?

– Мы во власти нумэ, – мрачно ответил Грунте. – Нас никто не слушает?

– Насколько я знаю, никто, но кто их знает, эти чертовские машины! Разве можно быть уверенным, что откуда нибудь не видно и не слышно всего, что здесь происходит? Может быть, какой нибудь тайный фонограф записывает каждое наше слово. Ну, да немецкой речи они пока еще не понимают…

– Какой у нас сегодня день? Сколько времени был я без сознания?

– Ну, уж если вы этого не знаете!.. Я думаю, что времени здесь вообще не существует.

– Погодите, все это можно будет определить, лишь бы только увидеть открытое небо, – сказал Грунте, – Но как бы нам осветить комнату?

– Соблаговолите спустить ноги с постели и коснуться пола – тогда сразу станет светло. Мы здесь обслуживаемся автоматами.

– Этого я сделать не могу, добрейший Зальтнер, у меня поранена нога.

– Да что вы говорите!.. Покажите-ка.

– Пустяки. Нога перевязана, но пока мне придется еще полежать.

Зальтнер между тем поспешил к Грунте, и в то мгновение, когда он ступил на коврик перед постелью, открылось верхнее окно.

– Вот видите, – воскликнул Зальтнер. – Постепенно осваиваешься с этими марсианскими хитростями. Да к тому же я знаю уже несколько марсианских слов и могу заказать вам сейчас завтрак.

Он осторожно повернул одну из ручек над каким-то плоским тазом, который, не дав ему опомниться, мгновенно развернулся веером, обратился в стол и при этом самым невежливым образом толкнул его в живот. Зальтнер с криком отпрянул назад, но тут же снова был отброшен к столу, так как одновременно за его спиною из-под пола вынырнуло кресло. Опомнившись от испуга, Зальтнер тщательно осмотрел стол и кресло и, убедившись в их устойчивости, преспокойно уселся.

Потом он повернул вторую ручку, но, думая, что при этом стол и стул могут сами собою исчезнуть, и желая обеспечить себе полную безопасность, предусмотрительно вскочил с кресла. Но тут случилось нечто совсем неожиданное – вдруг выдвинулся какой-то ящик и ударил Зальтнера по руке. В этом ящике лежало множество трубочек, которыми, как уже знал Зальтнер, марсиане пользовались при питье. Тут он заметил, что на поверхности стола образовалось три отверстия, которые по размеру как раз соответствовали этим трубочкам.

– Ага! – сказал Зальтнер, – напитки к нашим услугам; но с этим мы еще подождем.

Он повернул третью ручку. Появилась круглая миска, и в нее из находящегося над нею отверстия повалились какие-то светло-коричневые, в палец толщиною, палочки, напоминающие по виду маленькие колбаски. От них шел приятный запах, и они смотрели так аппетитно, что Зальтнер не замедлил попробовать: это были очень вкусные поджаристые пирожки с питательной и, как показалось Зальтнеру, мясной начинкой. Но в то время как он доедал первый кусок, аппарат продолжал действовать, пирожки за пирожками падали в миску, и скоро она наполнилась до краев. – Не довольно-ли этой благодати, – сказал Зальтнер и стал раздумывать, как бы заткнуть этот таинственный пищевой источник. Он тщательно старался снова повернуть ручку. Для того, чтобы прекратить щедрость автомата, нужно было повернуть миску, – а этого Зальтнер не знал. Другой ручки он найти не мог, и вот пирожки продолжали падать неукротимым потоком из переполненной миски на стол и на пол, а там уже возвышалась гора весьма внушительных размеров. Зальтнер в отчаянии метался по комнате, но ничего придумать не мог. – Заткнуть отверстие он боялся. "Ведь в конце концов" – думал, он, – "должен же когда нибудь истощиться этот запас", и поэтому, он решил не вмешиваться в ход событий. Но когда Зальтнер захотел вынуть из миски несколько пирожков, чтобы отнести их Грунте, он заметил, что миска легко поворачивается, и тут извержение пирожков сразу прекратилось.

Он дочиста подобрал разбросанные вокруг груды яств и отнес в комнату Грунте. Там он запрятал их в одну из пустых корзин, принадлежавших экспедиции, так как и в комнате Грунте была сложена часть имущества погибшего шара.

Но прежде всего надо было достать воды, чтобы умыться. Зальтнер по очереди вертел ручки всех приборов, но все это не приводило к желанным результатам. То из стены вдруг выскакивал шкаф, наполненный совершенно непонятными вещами, то неожиданно в разных углах комнаты загорались лампочки; потом появился таз, и Зальтнер было уже подумал, что добился своего; но ему пришлось в испуге отскочить, так как таз начал накаляться. И вот, наконец, раздвинулся пол в дальнем углу комнаты, там открылся мелкий бассейн, и забила струя фонтана.

Зальтнер предусмотрительно проверил, действительно ли это вода, и чрезвычайно обрадовался, когда его предположения оправдались. Затем, разыскав дорожный несессер, он довершил свой туалет и с удовольствием расположился позавтракать.

Подкрепившись, Зальтнер, в изящном дорожной костюме, вошел в комнату Грунте и сказал:

– Итак, я готов продолжать исследование полюса. Надеюсь, что вы скоро сможете ко мне присоединиться. Но прежде, чем приступить к обсуждению наших дальнейших планов, я попытаюсь раздобыть вам какое-нибудь питье, – ведь вы, вероятно, очень страдаете от жажды.

– Благодарю вас, – смеясь отвечал Грунте. – Взгляните-ка сюда, – и он указал на трубочку сосуда, стоящего на столике у его изголовья. – А вот не желаете ли вы попробовать паштета, или уж не знаю, как его назвать. Хотя по виду я и не могу определить, что это такое, но действует это на меня удивительно подкрепляюще. Если б не моя нога, я тотчас бы встал.

– Чорт возьми! вот так штука! Откуда же это все появилось? А я-то старался, сколько ушибов получил, какой беспорядок наделал! Откуда вы это достали? Ведь этого здесь не было?

– Я попросту сообразил. Марсиане куда умнее и во всяком случае дальновиднее нас. Если у нас есть больной, который не может встать с постели, то ведь мы приносим ему завтрак, а если мы сами по какой-либо причине не можем прийти к больному, то ставим пищу подле него. Поэтому я стал искать. И вот, посмотрите-ка на две записочки, прикрепленные к этим кольцам.

– Да ведь это латинские буквы!

– Несомненно. Это эскимосские слова: "мизалукпок" и "имерпок". Первое означает "еда", второе-"питье".

– Но почему же в моей комнате нет таких надписей? У меня на всех дощечках надписи сделаны во всяком случае марсианскими буквами.

– Ведь вы не знаете гренландского языка,

– Но откуда же нумэ известно, что вы его знаете?

– Потому что вчера я беседовал с одной… с кем-то на этом языке.

– Чорт побери! Грунте, вы меня обставили. Одного только я не могу понять, – откуда эти люди, господа марсиане, знают, как пишутся эти слова нашими буквами?

– Этого я и сам не знаю. Видите, надписи выведены печатным латинским шрифтом. Недаром исчез мой маленький словарь, – оттуда они наверно заимствовали начертание букв. Но как они могли разыскать в нем нужные слова – это для меня полнейшая загадка. Ведь им знаком только звук эскимосских слов, а печатных знаков они не знают,

– Это жуткая история, – сказал Зальтнер. – А славная бабенка эта Зэ, я совсем было влюбился в нее! Хотел бы я только знать, почему к нам не является ни одни человек, т. е. я хотел сказать, ни один нумэ, потому что они, кажется, очень кичатся тем, что они нелюди. Что же нам теперь предпринять? Прежде всего, разумеется, нужно вылечить вашу ногу.

– Боюсь, что и тогда мы сможем делать только одно – подчиняться решениям марсиан. С экспедицией, как видно, все покончено. Попытаемся пока, по мере возможности, вникнуть в положение вещей. Займитесь-ка разведкой.

– Комнату я уже осмотрел, и мне не хотелось бы иметь дела с этими загадочными приборами – слишком легко можно осрамиться. Я кажусь себе дикарем, попавшим в физический кабинет, с тою только разницей, что наш брат, не обладает соответствующей наивностью.

– Есть ли выход из этих комнат?

– В каждой комнате есть дверь, но я не знаю, как они открываются. К тому же, я думаю, удобнее дождаться, пока нас тут навестят, чем выйти отсюда и шататься неведомо где.

– Вы правы! Не будете ли вы так добры привести в порядок наши вещи, и если вам попадется мои дневник, то дайте мне его, пожалуйста. Прежде всего мы должны позаботиться о сохранности имущества Торма и официальных документах экспедиции.

– Я кое-что уже отложил, – сказал Зальтнер, – разбираясь в вещах, спасенных марсианами; кое-какие вещи разбились при крушении, другие пострадали от морской воды. Между прочим, я ничего не имел бы против того, чтобы уцелело хоть что-нибудь из нашего провианта, потому что я не очень-то уверен, поздоровится ли нам от этих колбасных автоматов. Но посмотрите-ка, чего только не подобрали господа нумэ! Они доставили нам даже футляр с обеими бутылками шампанского, который вы в опасную минуту вышвырнули из гондолы. А я-то думал, что это размозжит им головы и разобьется вдребезги. По-видимому, бутылки совершенно целы. Ну-ка, вынем их из ящика! Но их вид никогда уже не будет веселить нас… Бедная фрау Торм!

Он вынул бутылки.

– Посмотрите-ка! – воскликнул он. – В футляр засунут еще какой-то пакет. Что же это?

Зальтнер развернул бумагу. Это была маленькая книжка размером не больше карманного календаря.

– Странно, – сказал Зальтнер, – не могла же фрау Исма подсунуть нам альбомчик! На-те, Грунте, посмотрите.

– Какое мне до этого дело? – угрюмо ответил Грунте.

Зальтнер раскрыл книжку. Он остолбенел, потом перевернул несколько страниц и долго вглядывался в них.

– Да это… но ведь это… – сказал он, качая головою, – но как же это возможно?

Маленькая книжка оказалась самоучителем марсианского языка; звук слов был передан с помощью латинского алфавита. Тут же был немецкий перевод этих слов и рядом начертание их стенографическими знаками марсиан. Зальтнер по немногим знакомым ему словам разгадал содержание книги.

– Скажите мне только одно, – продолжал он, – разум отказывается мне служить, – как мог попасть сюда немецко-марсианский словарь и как вообще таковой может существовать?

Грунте молча прогнул руку и схватил книжку. Он только мельком заглянул в нее и тотчас тихо сказал: – Это почерк Элля.

Он глубоко задумался и закрыл глаза. Неразрешимая загадка опять встала перед ним. Каким образом Элль мог знать марсианский язык? И если Элль знал его, то почему же он никому не говорил об этом? Почему он не передал этой книжки кому-нибудь из них? Как очутилась она в футляре под бутылками?

Грунте не мог найти ответа.

Зальтнер между тем завладел книжкой и разыскивал нужные ему слова.

Тут послышались из соседней комнаты голоса марсиан и тихий смех. В комнату Зальтнера вошел врач Хиль. Зэ остановилась в дверях и от всей души смеялась над беспорядком, который натворил Зальтнер, а пуще всего над тем, что он за завтраком пользовался гребнями вместо тарелок. Плоские диски, которые Зальтнер принял за тарелки, заряжались электричеством и служили марсианам для расчесывания и приглаживания волос.

– Это уморительно, – смеялась она. – Но мы пока ничего не скажем бедному "немец Зальтнер".

С этими словами она удалилась, потому что ей было слишком тяжело двигаться в комнатах батов.

Хиль вошел к Грунте и Зальтнеру.

X. Ла и Зальтнер

Хиль остался очень доволен состоянием своих пациентов. Он с большим интересом разглядывал их вещи, и явное изумление отразилось на его лице, когда Грунте передал ему маленький немецко-марсианский словарь. Хиль с увлечением принялся его перелистывать, выбирал нужные марсианские слова и просил называть ему соответствующие немецкие. Таким образом ему скоро удалось задать несколько вопросов, на которые Грунте отвечал тем же способом. Но так как у Хиля не было времени продолжать это взаимообучение, оп по – гренландски спросил Грунте, не желает ли тот, чтобы поскорее достигнуть взаимного понимания, брать уроки марсианского языка у Ла? Это предложение было весьма неприятно Грунте. Он был очень доволен, что ему больше не приходилось видеть своих сиделок, и поэтому обратился к Зальтнеру с просьбой заменить его в этом деле. Хотя Зальтнер, при этих уроках, не мог пользоваться эскимосским языком, как основным подспорьем, он все же надеялся как-нибудь, с помощью словаря Элля, справиться с трудной задачей, и выразил полную готовность заменить Грунте.

Хиль захватал с собой словарь и проводил Зальтнера в примыкающий к его комнате большой приемный зал. Он представил Зальтнера собравшимся там марсианам, среди которых находились инженер Ра и его жена; там же, в обществе других марсианок, сидели Зэ и Ла.

Глаза у Зальтнера разбежались. Почти все, что он видел, было ему ново, но больше всего поразил его облик самих марсиан. Ему даже приятно было, что, благодаря незнанию языка, ему не приходится разговаривать и он может довольствоваться одними зрительными впечатлениями. Хиль назвал ему имена нескольких марсиан, приветствовавших его, по марсианскому обычаю, легким движением руки, на что Зальтнер отвечал европейскими поклонами. Правда, эти поклоны казались несколько чопорными, так как в зале сила тяготения была уменьшена и Зальтнеру приходилось быть весьма осторожным в своих движениях. Он отлично понял по лицам марсиан, как трудно им было удержаться от смеха при виде его неловкости. Поэтому он очень обрадовался, когда большинство гостей удалилось.

Красота Ла, сидевшей рядом с прелестной Зэ, с первого взгляда поразила его; а когда, услышав ее имя, он понял, что это чудесное существо предназначается ему в учительницы, он устремил на нее взгляд, полный ожидания. В ее глазах не было и тени насмешки. Она приветствовала его со спокойной любезностью, и улыбка, которой она обменялась с Зэ, сказала той, что этот бат ей нравится гораздо больше. Зальтнер был убежден, что сделает громадные успехи, если в награду за это будет читать одобрение в этих прекрасных глазах. Он только не мог себе представить, как приступить к этому делу, так как не было языка, на котором они могли бы объясняться.

Ла вынула из библиотечного шкапа несколько книг и между прочим уже знакомый Зальтнеру атлас, который помог ему при первом его разговоре с Зэ. Потом она удобно расположилась на диване в своей любимой позе и кивнула Зальтнеру, приглашая его сесть поближе. Сначала, указывая на окружающие предметы, она заставляла Зальтнера повторять их названия по-марсиански и по-немецки; потом для этой цели они стали пользоваться книгами с картинками. Но таким путем дело подвигалось слишком медленно. Она решила воспользоваться словарем Элля, который Зэ тем временем не выпускала из рук. Пока продолжался урок, Зэ успела скопировать несколько немецких слов. Для этого достаточно было приложить к страничке словаря листок прозрачной бумаги и слегка прижать его рукой. Эта светочувствительная бумага была попросту пленкой карманного фотографического аппарата, который марсиане обычно носили при себе, как записную книжку. Зальтнер прочел: "Ученик прилежный. Учитель строгий. Телефон. Все слышать".

Подняв глаза, он увидел, что Зэ плутовато улыбается. Она задержалась еще на минутку у стола с приборами, потом ласково кивнула им и вышла. "Вот это правильно", сказала Ла. "Она завела фонограф. Потом, по его записям, мы сможем как следует повторить урок".

Незаметно проходил час за часом. И вдруг оказалось, что учительница сделала гораздо большие успехи в немецком языке, чем ученик в марсианском. Не меньше Зальтнера выучил и Грунте, который слушал весь этот урок по телефону. Теперь он спросил, не могут ли они на некоторое время вернуть ему словарь.

– Ах, как я рассеяна! – воскликнула Ла. – Стоило нам так мучиться с одним экземпляром!.. Если вы разрешите задержать книжку еще на полчаса, сказала она но телефону Грунте, – я тотчас же велю ее размножить.

Она написала несколько слов на клочке бумаги, сунула записку в словарь, вложила его в конверт и опустила пакет в ящик, приделанный к стене.

Зальтнер с удивлением наблюдал за нею.

– Это пневматическое сообщение с мастерской, – объяснила она. – Нам не долго придется ждать копий вашей книжки. – Она поясняла свои слова соответствующими движениями.

– Но кто же изготовит их? – спросил Зальтнер.

– Кто-нибудь из дежурных техников. У нас рабочее время строго распределено по сменам. У каждого есть определенный круг обязанностей. Я, например, должна биться над изучением ужасных человеческих наречий… Вы меня поняли?

Так как Зальтнер все еще смотрел на нее непонимающим взглядом, она повторила свой ответ и на этот раз, к его удивлению, на вполне понятном, хотя несколько странном, немецком языке.

– Но ведь вы говорите по-немецки, Ла Ла! – воскликнул он.

– Вы были невнимательны, – смеясь сказала она. – Все эти слова встречались в нашем сегодняшнем уроке. Давайте-ка повторим его. – Она подошла к столу и нажала кнопку граммофона.

Так странно было Зальтнеру снова слышать свой голос, каждое слово с особой, свойственной ему, интонацией, каждую ошибку произношения – и в промежутках глубокий тихий голос Ла и ее легкий смех. Косые солнечные лучи протянулись к дивану, на котором полулежала Ла; они горели странными переливами в волнах ее распущенных волос и искрились в сверкающих нитях шарфа, то поднимавшегося, то опускавшегося на ее груди… Зальтнер думал: " Я ли это? Или, быть может я перенесен в далекое царство духов и, как на призрак, смотрю на свою жизнь, проходящую предо мною"?

– Не мечтать! – тихо сказала Ла. – Будьте внимательны!

И он снова стал следить за смыслом слов и повторил урок.

Но вот что-то стукнуло в почтовом ящике.

– Это прибыли наши книги, – сказала Ла. – Пожалуйста, остановите граммофон и откройте ящик.

Зальтнер исполнил поручение. Он достал из ящика пакет с копиями словаря. Ла вынула подлинник и передала его Зальтнеру.

– Вот, отнесите это вашему другу и поблагодарите его от меня, – сказала она. – А если вам угодно, мы можем позаняться еще после обеда.

– Я весь к вашим услугам, – восхищенно глядя на нее, сказал Зальтнер.

––

Она отпустила его величавым движением руки.

Послеобеденные занятия не состоялись.

Когда Зальтнер, пообедав с Грунте, собирался вернуться в зал, к ним внезапно вошел Ра. Он принес весть, чрезвычайно взволновавшую обоих исследователей.

Марсиане, в поисках за остатками экспедиции, продолжали исследовать море и его берега. В одном из фьордов, приблизительно у семидесятого меридиана западной долготы, считая от Гринвича, у подножья спускающегося прямо к воде глетчера они нашли исчезнувший парашют, качающийся среди обломков ледяных глыб. По-видимому, парашют упал совсем близко от берега, и можно было предположить, что человек, слетевший на этом парашюте, спасся на глетчере.

Зальтнер вскочил и стал настойчиво просить, чтобы его немедленно доставили туда. Блеснула надежда, что Торм все-таки жив и его можно еще спасти. То обстоятельство, что парашют был найден так далеко от упавшего шара и к тому же в таком месте, над которым шар вовсе не пролетал, могло быть объяснено только тем, что Торм сам отвязал парашют от шара. При этом условии медленно падающий парашют мог быть занесен туда воздушными течениями, господствующими в нижних слоях атмосферы. Но слетел ли Торм на парашюте? По всей вероятности, Торм спустился на нем, но о причинах, побудивших Торма к этому, можно было делать лишь смутные предположения. Быть может, выбрасывая себя, как балласт, и тем самым уменьшая вес шара, он надеялся спасти его. Быть может, считая товарищей уже мертвыми, Торм, ради собственного спасения, решился прибегнуть к последнему средству прежде, чем шар унесется снова к открытому морю. Так или иначе, нужно было разыскать следы Торма.

Ра охотно предоставил в распоряжение Зальтнера лодку с командой, но не преминул сказать, что марсиане совсем не приспособлены к исследованию глетчеров. Во всяком случае, лодка будет снабжена некоторыми машинами, которыми можно будет воспользоваться для переноски тяжестей или людей. В особенности же он рекомендовал бы Зальтнеру захватить с собою обоих эскимосов, живущих на станции. Они оказывали большие услуги марсианам в работах, требующих человеческой мускульной силы, и, наверное, могли бы оказаться полезными Зальтнеру при подъеме на глетчер.

В полчаса лодка была снаряжена. Так как Зальтнер не хотел довериться незнакомым приспособлениям марсиан, он захватил с собой свой собственный канат и верную свою кирку, служившую ему при стольких трудных подъемах на родине,

Зальтнер был очень удивлен, когда в длинной стройной лодке увидел девять огромных шаров, около метра в диаметре. Это были шлемы марсиан, скрывающие их головы до самых плеч. В этих уборах они походили на какие то странные карикатуры. Начальник лодки стоял на берегу и приветствовал Зальтнера, после чего с трудом перешагнул через борт и также надел шарообразный шлем. Оба эскимоса уже были в лодке и, как только начальник сел, они отвязали канат. Они неправильно поняли движение его руки и стали отчаливать как раз в ту минуту когда Зальтнер занес ногу на край лодки. Марсиане, думая что он неминуемо должен упасть в воду, взволнованно замахали руками, но он слегка оттолкнулся от берега и ловко впрыгнул в лодку. Этот прыжок был сущий пустяк для искусного гимнаста, но у марсиан вызвал явное одобрение. Никто из них не мог бы проявить такой ловкости при господствующей здесь силе земного тяготения.

Не успел еще Зальтнер сесть на свое место, как один из марсиан снял с головы шар, и глазам Зальтнера открылась прелестное лицо Ла. Она весело поглядела на него своими большими глазами и дружески кивнула ему.

– Как вы попали сюда, Ла Ла? – сказал Зальтнер, от удивления говоря по-немецки. – Ведь вы боитесь земного тяготения. Эта поездка будет, по всей вероятности, очень утомительна для вас.

– Совершенно верно, – так же по-немецки ответила Ла. – Я делаю это не ради удовольствия. Это входит в мои обязанности. Как бы вы столковались без меня с этими нумэ? Как сговорились бы с калалеками? Я здесь в качестве переводчика, – добавила она по-марсиански.

– Вы правы. Об этом я и не подумал. Но как жаль, что приходится так затруднять вас.

Лодка быстро рассекала легкую рябь, и не прошло и десяти минут, как они уже были у цели. Марсиане указали место, где был найден парашют, и Зальтнер стал высматривать, с какой стороны можно было бы вскарабкаться на глетчер. Со всего размаха вонзив кирку в одну из глыб, он выскочил на лед, но потом снова вернулся в лодку и велел ехать дальше. Казалось совершенно естественным, что здесь все должны подчиняться его приказаниям.

Глетчер почти всюду спускался к морю отвесной стеной высотою от десяти до пятнадцати метров. Наконец, Зальтнер нашел место, с которого подъем на глетчер казался возможным. Он ловко высекал ступень за ступенью в довольно мягком льду и по ним, провожаемый напряженными взглядами марсиан, поднимался по ледяной стене. Потом он сбросил эскимосам веревку, и оба они последовали за ним. Вскоре все трое скрылись из виду. Сидящие в лодке довольно долго оставались в полной неизвестности, и Ла стала уже нетерпеливо поглядывать наверх. Наконец, вдали, на обрывистом краю глетчера, показался Зальтнер и махнул рукой, подзывая лодку. Когда она приблизилась, он крикнул:

– Я напал на след. Нельзя ли переправить ко мне еще несколько человек?

Ла перевела его слова, и начальник лодки просил ответить, что это вполне возможно, если только Зальтнеру удастся втащить на канате валик привезенной марсианами подъемной машины и укрепить его наверху.

Это было выполнено. Марсиане тотчас же установили удобный подъемник, работавший при помощи аккумуляторов с лодки. Оказалось, что вдали, среди валунов, Зальтнер заметил смутные очертания какого-то предмета. Его необходимо было исследовать потому, что он мог быть занесен сюда только человеком; а может быть, это даже было человеческое тело, наполовину скрытое за валунами. Для того, чтобы проникнуть туда, нужно было сперва перебраться через глубокую и широкую расселину. Но переправиться через нее без искусственных приспособлений было невозможно, – вот почему Зальтнер и вызвал марсиан.

Марсиане на подъемнике доставили из лодки шесты, достаточно длинные для того, чтобы служить мостом над расселиной, а Зальтнер с эскимосами доделали все остальное.

Ла тоже поднялась на глетчер. Она лежала на разостланных шкурах и следила за работой людей. Ла никогда, не поднималась на глетчеры; ей даже не приходилось видеть их вблизи. Благодаря сухости атмосферы, на Марсе таких образований не могло быть. С восхищением смотрела она на пропасти, на хаос ледяных глыб и обломков скал, проступающих зеленоватой тенью над снежной поверхностью, залитой пурпуром солнечных лучей. Ей очень хотелось заглянуть в ледяную бездну, над которой люди теперь возводили мост; но она лишь с трудом могла бы дотащиться туда, и ей было стыдно своей тяжелой неуклюжей походки.

Но вот люди ушли. Они уже не могли видеть, как эта странная фигура медленно поднялась со шкур, надела шаровидный шлем и, опираясь на две палки, пробралась к расселине. Путь был вовсе не так утомителен, как думала Ла. К тому же она до некоторой степени уже приноровилась к земному тяготению. Так дошла она до моста и села на краю пропасти.

Держась за одну из перекладин, она осторожно наклонила голову и заглянула вниз. Из глубины, из темно-зеленого сумрака, глухо доносился к ней шум вод, освобожденных таянием снега, Прямо под нею, вдоль расселины, тянулся зубчатый хребет; на нем, задержанный в своем падении, лежал огромный' обломок скалы, образуя там, внизу, нечто вроде площадки. Вблизи сверкали кристаллически ясные ледяные стены недавно образовавшейся трещины. Ла не могла налюбоваться непривычным зрелищем. Головокружение было ей незнакомо: пролетая на межпланетном корабле по пустыне звездного неба, она привыкла смотреть в безконечное мировое пространство.

Но Ла были также незнакомы опасности этой, новой для нее стихии Она, спокойно отдыхая, лежала на ломком краю отвесной стены. Чтобы лучше видеть, Ла придвинулась немного вдоль перекладины и уперлась ногами в ледяной выступ. Но вдруг выступ подломился и рухнул в бездну. Ноги потеряли опору; Ла уцепилась за перекладину и пыталась на руках подтянуться кверху, но уродливый шлем мешал ее движениям и она не могла справиться со своей тяжестью. Она звала на помощь, но ее голос еле слышно звучал из-под шлема. Она сделала еще усилие; ей, наконец, удалось слегка приподняться, но тут перекладина соскользнула вниз, рукам не за что было держаться, – и Ла упала в пропасть.

Крик ужаса замер среди ледяных стен. Но шлем, способствовавший ее падению, теперь послужил к ее спасению. Ла упала на площадку, образованную обломком рухнувшей скалы и эластичный шлем ослабил силу падения. Шлем разлетелся в куски, но Ла была невредима и не потеряла сознания. Она лежала на обломке скалы, крепко вцепившись в него руками. Внизу зияла мрачная глубина, вверху светилась тонкая полоска неба. Ла была не в силах пошевельнуться; она ничего не могла предпринять для своего спасения. Проходила минута за минутой. Когда же, наконец, хватятся ее? Смогут ли ее спасти? Она была совершенно спокойна. Перед ней всплывала картина далекой родины. "Еще бы разок взглянуть на прекрасный Ну…", пронеслось в ее сознании.

Тут послышались крики. На верху показался круглый шлем. Исчезновение Ла было замечено; теперь ее увидели. Ее ободряли, кричали ей, что сейчас доставят сюда подъемник. Ла знала, что избавление придет не скоро, потому что здесь марсиане могли работать лишь очень медленно. Она чувствовала, что ее тело коченеет от холода ущелья.

Но вот крики наверху возобновились, и она услышала быстрые шаги. Кто-то поспешно перепрыгнул через перекладину. Ла знала, кто это. Зальтнер вернулся с обоими эскимосами и, как только узнал о случившемся, обвязался канатом и приказал своим спутникам спустить его в пропасть. Ла видела, как он постепенно приближался, как он одной рукой отталкивался от стены ущелья, – и вот он опустился на обломок, скалы и склонился над Ла. Он ловко освободил ее плечи от разбитого шлема; глухо прогремели осколки, падая в пропасть. Потом Зальтнер встревоженно говорил ей какие-то слова, которые она едва понимала. Теперь только ее охватило головокружение, и она почти лишилась сознания. Но тут Зальтнер крепко обнял ее, и она сразу почувствовала себя в полной безопасности. Глядя на верх, он во весь голос закричал на своем родном языке:

– Второй канат!

Ла улыбнулась, с благодарностью глядя на него, и тихо сказала: Калалеки не понимают.

– Понимают, понимают! – возражал Зальтнер. И, действительно, младший эскимос отвечал по-немецки:

– Не здесь. Подождать. Нумэ придут.

Ла вопрошающе взглянула на Зальтнера, но он ничего не сказал, – он видел, что она замерзает.

– Бросьте сюда одеяло! – крикнул он.

На этот раз его, казалось, не поняли.

– Как будет по-гренландски – одеяло? – спросил он.

– Кепик.

– Кепик! – вскрикнул он.

Сверху бросили шерстяное одеяло. Зальтнер, с размаха, вонзив кирку в стену, сильно оттолкнулся вперед, чтобы подхватить одеяло. Это ему удалось. Он закутал Ла; потом вынул свою фляжку, которую предусмотрительно наполнил коньяком, уцелевшим в дорожных припасах экспедиции. Ла не знала, что, собственно говоря, с этим делать, но Зальтнер влил ей в рот несколько капель огненного напитка, и ей сразу стало легче.

Зальтнер вкратце рассказал ей о том, что его поиски не увенчались успехом. Таинственный предмет оказался попросту одним из одеял, находившихся на воздушном корабле, тем самым одеялом, которым теперь была завернута Ла. Но было ли оно захвачено и брошено Тормом, или, вывалившись из гондолы шара, было занесено туда ветром – этого нельзя было установить. Последнее, предположение казалось даже более вероятным. При этом неожиданно обнаружилось, что младший эскимос кое-как знает немецкий язык, так как он и течение года находился в услужении у немецких миссионеров в Гренландии. Когда Зальтнер разговаривал с Ла по-немецки, эскимос уловил несколько знакомых слов, но в присутствии марсиан не посмел этого обнаружить.

Наконец, у края расселины снова появились марсиане. Был спущен второй канат. Зальтнер связал прочное сидение и, одной рукой поддерживая Ла, а другой, с помощью кирки, отталкиваясь от ледяной стены, благополучно выбрался из пропасти.

– Я знаю, чем я вам обязана, – сказала Ла.

Она была в полном изнеможении. Ее на руках снесли в лодку.

Они тотчас отправились в обратный путь.

XI. Марсиане и люди

Наступил сентябрь. Длинный полярный день клонился к концу. Как в чудесной сказке проходили дни для обоих немецких исследователей в приятном общении с обитателями острова, который, как они узнали, был назван Ара, в честь первого летчика по мировому пространству.

Марсиане обходились с жителями Земли, как со своими гостями и предоставляли им полную свободу. Такому отношению немало способствовало физическое превосходство, которое марсиане, находясь вне абарического поля, не могли не признавать за людьми. Люди расхаживали стройные и легкие и, играючи, выполняли работы, совершенно недоступные марсианам, сгорбленным под тяжестью земного тяготения. Грунте в несколько дней совершенно оправился от болезни, успел забыть о своем поранении и не отставал от Зальтнера. А тот решимостью и ловкостью, проявленными при спасении Ла, снискал особое уважение марсиан.

С удивительной быстротой установилось между ними словесное общение. Большую роль при этом, разумеется, сыграл так кстати подвернувшийся им немецко-марсианский словарь.

Марсиане были поражены не меньше обоих исследователей тем, что на Земле существует человек, владеющий марсианским языком и так хорошо осведомленный о жизни на Марсе. Однако, по некоторым подробностям можно было заключить, что эта осведомленность исчерпывалась знанием давно минувших событий. Так, например, составителю словаря, по-видимому, ничего не было известно о колониях марсиан на полюсах Земли, а был известен лишь проект высадки на Землю на одном из ее полюсов. Имя Элль довольно часто встречалось в некоторых местностях Марса.

Теперешние обитатели полюса припоминали историю первых исследовательских экспедиций на Землю, перечисляли летательные аппараты, пропавшие без вести и называли имена отважных завоевателей мирового пространства, дальнейшая судьба которых осталась тайной для всех. Так, достоверно было известно, что несчастный случай вынудил одну из экспедиций покинуть на Земле знаменитого летчика, капитана Алля и несколько его товарищей, причем условия, при которых это произошло, должны были привести их к неминуемой гибели. Однако, можно было допустить, что кто-нибудь из этих марсиан спасся у людей и передал им сведения о Марсе.

Но со времени этих событий протекло уже тридцать или сорок земных лет, а летчики в ту пору были уже далеко не первой молодости, потому что молодое поколение не допускалось к участию в этих первых рискованных полетах. Сам Элль был ровесником Грунте, или немногим старше его, и, таким образом, никак не мог принадлежать к той экспедиции. Как Грунте, так и Зальтнер могли засвидетельствовать, что на Земле не только никогда не слышали о каком-то выходце с Марса, но и вообще ничего не знали о существовании марсиан. Один Элль, очевидно, владел какими-то знаниями, но тщательно их скрывал, если не считать некоторой странности его выражений, чему Грунте никогда не придавал серьезного значения. Оставалось совершенно необъяснимым, откуда мог Элль почерпнуть свои познания, и также было непонятно, каким образом мог попасть его маленький словарь в футляр с шампанским, которым фрау Исма Торм хотела неожиданно порадовать экспедицию по ее прибытии на северный полюс.

Марсиане с полной готовностью шли навстречу желанию немцев изучать марсианский язык, и вскоре Зальтнер, а особенно Грунте могли свободно разговаривать по-марсиански. Одновременно обнаружилось, что марсиане, находящиеся в ежедневном общении с ними, овладели немецким языком.

Чудеса техники, на каждом шагу встречавшиеся исследователям, перенесли их в совершенно новый мир. Им казалось, будто могущественный чародей вывел их из современности и увлек в далекое будущее, в котором человечество достигло высшей ступени культурного развития. Самые смелые мечты, когда-либо грезившиеся им о науке и технике будущего, были превзойдены. Начиная с тысячи мелких автоматических приспособлений, вполне обслуживающих марсиан во всех потребностях их повседневной жизни, и кончая гигантскими машинами, которые, пользуясь солнечной энергией, поддерживали марсианский вокзал на высоте шести тысяч километров над островом, все вокруг было полно неисчислимым множеством новых явлений, возбуждающих все новые вопросы. Хозяева охотно давали гостям нужные сведения, но в большинстве случаев было совершенно невозможно объяснить людям сущности дела, потому что у них не хватало элементарных знаний.

Комната, примыкающая к спальням Грунте и Зальтнера. была своеобразно приспособлена для общения марсиан с людьми. Так как Грунте и Зальтнер плохо переносили ослабленное тяготение, необходимое марсианам для легкости движения, комната была разделена на две части, что отмечалось линией на полу, или как говорил Зальтнер "чертою". В то время, как в части зала, примыкающей к жилым комнатам людей, абарический аппарат был выключен, на другой половине действовала потребная для марсиан сила "противотяготения". Там располагались марсиане, когда приходили в гости к немцам. Немцы на своей половине постарались устроиться по своему вкусу насколько это позволяли мебель, охотно предоставленная марсианами, и те немногие вещи, которые у них уцелели. Разумеется, это устройство ограничилось тем, что туда перенесли рабочий стол, несколько книг, письменные принадлежности и инструменты, потому что в этом отношении люди не могли отказаться от своих привычек. Что же касается других условий повседневной жизни, то они не только вполне освоились с приспособлениями и обычаями марсиан, но даже находили их настолько более совершенными и приятными, что часто раздумывали над тем, как бы перенести все эти удобства к себе на родину.

Зальтнер, разыскав в уцелевших вещах свой фотографический аппарат, не успевал делать снимки с различных предметов марсианской утвари, со своеобразных украшений, картин, произведений искусства и комнатных растений. Особенно усердно изучал он автоматы, стараясь постигнуть их устройство и требуя все новых объяснений.

Обычно в этих делах его советчицей была всегда жизнерадостная Зэ, так мило встретившая его первое пробуждение. Она проводила большую часть дня в этой общей зале и по отношению к гостям до известной степени выполняла роль хозяйки дома. Что же касается Ла, то ее Зальтнер видел довольно редко, обыкновенно только по вечерам, когда собиралось более многочисленное марсианское общество. И тогда она больше держалась в стороне, хотя Зальтнер часто чувствовал на себе задумчивый взгляд ее больших глаз. Но зачастую она прерывала его оживленную беседу с Зэ какой-нибудь насмешкой.

Так как разговаривали большей частью при открытых телефонных дверцах, то можно было, когда вздумается, слушать разговоры и принимать в них участие из другой комнаты. Поэтому никого не удивляло, если в беседу врывалось замечание какого-нибудь неожиданного слушателя. И точно так же не принято было обижаться, если кто-нибудь закрывал у себя дверцу телефона.

Уроки Зальтнера с Ла не возобновлялись, так как Ла, после пережитого ею потрясения, в течение нескольких дней нуждалась в полном покое, а когда она выздоровела, взаимное понимание между людьми и марсианами уже почти наладилось. Но и она использовала вынужденный досуг и вполне изучила не только маленький словарь Элля, но и те немногие справочники, которые нашлись у воздухоплавателей.

Несмотря на впечатление, производимое прелестной Зэ на чувствительное сердце Зальтнера, его мысли всегда возвращались к более тихой, нежной Ла, и он всегда испытывал легкое разочарование, когда, войдя в комнату, не заставал ее там. Но часто он слышал ее глубокий голос и тем сильнее сожалел о том, что не видит ее.

Сдержанность Ла была умышленна. С тех пор, как Ла и Зэ свыклись с мыслью о том, что человек тоже может влюбиться, для них стало совершенно ясно, что обе они представляют для сердца Зальтнера неотвратимую опасность. Но Ла не могла воспринимать беззаботно то, что так смешило и забавляло Зэ. Однажды этот "бедный человек", с которым так весело болтала Зэ, явился ей в совсем ином свете, в родной ему стихии, где он совершал то, что превосходило все возможности нумэ.

Она не могла забыть той минуты, когда в его сильных объятиях почувствовала себя спасенной от неминуемой гибели. И вот она все время сознавала, что хотя он только игрушка в руках марсиан, только человек, но он все же свободное живое существо и если не ровня им по духу, то, быть может, ровня по сердцу. Сострадание двоилось в ее душе, – ей не хотелось обижать Зальтнера холодностью и сдержанностью, но вместе с тем она боялась пробудить в нем чувства, которые могли бы доставить ему еще больше страданий. Как знать, чтo может испытывать человеческое сердце? Быть может, люди умеют гораздо сильнее чувствовать, чем мыслить? Она была слишком благодарна Зальтнеру, чтобы не призадуматься над его положением, но он этого, конечно, не понимал. Что же делать?

Если бы Зальтнер был марсианином, Ла нечего было бы опасаться. Тогда бы он знал, что ее приветливость и даже нежность не что иное, как прекрасная игра умиленных чувств, которая никак не может нарушать свободы личности. Но что при таких обстоятельствах должен был думать человек? Могла ли она быть уверена, что у людей такие же нравы? И поймет ли он, чтo раз навсегда отделяет человека, дикого обитателя Земли, от ясной свободы благородного нумэ? Но не подвергнется ли он близ другой той самой опасности, от которой она так старается его уберечь?

Зэ только смеялась, когда Ла делилась с нею своими сомнениями.

– Ты слишком рассудительна, Ла, – говорила она. – Послушай же, ведь это только человек! Ведь это страшно смешно, когда он изо всех сил старается быть таким любезным.

– Ты же не знаешь, так же ли ему смешно, как тебе. Зверь, которого мы дразним, с виду часто кажется нам забавным, я все-таки я всегда при этом думаю, что он может жестоко страдать. А человек ведь не только смешон…

– Я, конечно, не видела его в ледяной яме, но думаю, что о нем тебе беспокоиться нечего. Но если это тебя тревожит, то легко можно дать ему понять, как мы к этому относимся.

– Мне не хочется его обижать.

– Зачем же? Будем действовать сообща; мы обе его "свяжем".

– Думаешь ли ты, что человек способен понять такую игру?

– Да, если уже он настолько глуп…

– Ведь мы ровно ничего не знаем о воззрениях…

– Так вот и будем обучаться втроем. Жаль, что этот чопорный Грунте не может участвовать в нашей игре. Что же, ты согласна?

– Я еще подумаю об этом.

Ла вернулась к своим занятиям. Зэ отправилась в приемный зал, где застала Зальтнера за рисованием.

– Если мне с моими рисунками удастся благополучно вернуться в Германию, – весело воскликнул он, – моя карьера обеспечена. Начнется мода на все марсианское. Я открою базар марсианских товаров. Жаль только, что у нас не будет вашего сырья. Вот, например, что это за чудесная ткань, из которой сделан ваш шарф? Весь он заткан сверкающими звездами, нигде не соприкасающимися друг с другом, и нигде не видно основы этой ткани. Кажется, что вокруг вас витает облако искр.

– Так оно и есть, – смеясь отвечала Зэ, – только оно не жжет, можете смело дотронуться. Но извольте сами подойти ко мне, потому что я не могу перешагнуть за черту.

Зэ сидела на одном из тех низеньких диванчиков, которые так любят марсиане, и занималась химическим рукоделием. Зальтнер в это время стоял у своего самодельного рабочего стола. Он отложил карандаш и направился к Зэ, а она вплотную придвинула свой диванчик к черте, разделяющей комнату.

– Дайте-ка ваши руки, – сказала Зэ. Она взяла конец длинного шарфа и связала им руки Зальтнера. Даже теперь ткани точно не было. Казалось, будто поток светлых искр струится вокруг его рук.

– Ощущаете ли вы что-нибудь? – спросила она.

– Теперь, когда вы не касаетесь меня пальцами, ничего не чувствую. Разве эта ткань вообще не осязаема?

– Во всяком случае, ее нельзя осязать грубыми человеческими руками

Зальтнер поднес связанные шарфом руки к своим губам.

– Но губами я все-таки чувствую, что между моим ртом и руками что-то есть.

– А ну-ка напрягите всю свою гигантскую силу и попытайтесь разъединить руки.

– Но мне жалко этого чудесного шарфа.

– А все-таки попробуйте.

Зальтнер стал выдергивать руки, но чем сильнее он дергал, тем туже затягивался узел, и тут он заметил, что маленькие звездочки впиваются в его кожу.

– Да, – сказала Зэ, – эта ткань несокрушима; по крайней мере, она выдерживает огромные тяжести. Эти невидимые нити, из которых каждая может свободно удержать по целому центнеру, являются неотъемлемой составной частью многих наших аппаратов. Итак, вы теперь закованы и никуда не двинетесь без моего разрешения.

– Я и не добиваюсь его, мне и тут очаровательно, – сказал Зальтнер и перегнулся через спину дивана, опираясь на нее связанными руками.

Зэ обеими руками взяла его голову, пригнула ее к себе и заглянула ему в глаза, точно желая разгадать его мысли.

– Что же вы, люди, попросту глупы? – внезапно спросила она.

– Не совсем, – сказал Зальтнер, нагибаясь еще ниже.

– За черту! – смеясь, воскликнула Зэ и слегка оттолкнула его голову. Давайте-ка сюда руки.

Она в одно мгновение развязала узел и снова принялась что-то размешивать в каком-то сосуде.

– Вы все еще не сказали мне, – напомнил Зальтнер, возвращаясь к своему столу, – что же это за ткань, на которой держится шитье вашего шарфа.

– Да это вовсе не шитье, это – "дэла", так это называется, – знаете, такие маленькие кристаллы, которые образуются в раковинах.

– Значит, что-то в роде нашего жемчуга…

– Они светятся сами собою. А ткань, это – "лис".

– Лис? Немного же я узнал!

– Лис – это паук, он плетет почти невидимую есть.

– Но где же это находят? Как прядут эти нити?

– Очень просто: поляризованным светом, особыми машинами. И дэла не прикреплены сверху, а вделаны в петли между тонкими волокнами ткани.

– Вы назвали дэла кристаллами, но как же в таком случае они могут постоянно светиться, подобно нашим светлячкам?

– Конечно, время от времени их нужно опускать в лучевую ванну; после этого они опять светятся несколько дней.

– В лучевую ванну?

– Да, их подвергают действию сильного искусственного света. Свет разъединяет некоторые химические вещества кристаллов, а потом их постепенное соединение вызывает то свечение, которое вы видите.

– Итак, это то, что мы называем фосфоресценцией. А что это у вас за рукоделие?

Зэ ответила не сразу. В эту минуту она как раз была занята каким-то вычислением, относящимся к ее работе, и следила за секундной стрелкой комнатных часов.

Тут звякнула крышка телефона, и вслед за этим послышался голос Ла. Она спрашивала, могут ли "люди" сейчас принять нескольких гостей с острова.

– Я буду очень рад видеть этих господ, – сказал Зальтнер. – Мой друг в настоящий момент отсутствует, но я его сейчас вызову.

XII. Межпланетные путешественники

Марсианское население острова было довольно многочисленно; оно состояло приблизительно из трехсот обитателей; среди них имелось около двадцати пяти женщин, детей же совсем не было. Образ жизни этой колонии не соответствовал привычкам марсиан на их собственной планете. Остров не заселялся семьями, колонисты представляли собой избранный отряд типа военных организаций, по образцу тех, которые снаряжались для выполнения особо важных общественных работ. Но и здесь считались с основной потребностью нумэ – с их стремлением к возможно большей индивидуальной независимости. Отдельные колонисты, сообразно своим личным наклонностям, объединялась в группы и соответственно этому выбирали себе жилище на острове. Каждая из таких групп управлялась одним из старших чиновников, который руководил порядком работ. Кроме того, в каждой группе была дама, заведовавшая общим хозяйством и наблюдавшая за распределением съестных припасов и за правильным действием автоматов, обслуживаемых поочередно всеми членами группы.

Уход за обоими гостями приняли на себя группы инженера Фру и врача Хиля, при которых в качестве сотрудниц состояли Ла и Зэ. Было естественно, что Грунте и Зальтнер общались преимущественно с членами именно этих групп. К ним, в качестве ежедневного гостя, присоединялся и директор колонии, Ра.

С остальными колонистами они до сих пор соприкасались только случайно.

Марсиане, пришедшие навестить исследователей, принадлежали к группе инженера Йо, которому Грунте и Зальтнер были особенно обязаны своим спасением. Само собою разумеется, что, тотчас после выздоровления, они не преминули засвидетельствовать ему свою глубокую благодарность.

Вместе с гостями появилась Ла. Она сразу подошла к Зальтнеру и с очаровательной улыбкой протянула ему руку через черту.

Но не успел еще Зальтнер вступить с нею в разговор, как Зэ уже отвела ее в сторону. В то время, как Йо беседовал с Зальтнером, между дамами происходил какой-то тихий, но очень оживленный разговор, после чего Зэ покинула комнату.

Йо поздоровался с Зальтнером со свойственной ему прямодушной, но, по марсианским понятиям, несколько грубой манерой, и представил своих спутников. Каждый из них приветствовал Зальтнера по марсианскому обычаю, приподняв левую руку и слетка раздвигая и сдвигая пальцы. Зальтнер проявил свою марсианскую воспитанность и отвечал таким же приветствием. Марсиане, со своей стороны, не желая уступить в вежливости Зальтнеру, поочередно по немецкому обычаю пожимали ему правую руку, не выказывая, как потешает их этот варварский обряд. При этом они всячески остерегались переступить черту, за которой начиналось действие земного тяготения.

По приглашению Зальтнера они заняли места у широкого стола, который тянулся во всю длину зала, предназначенного для многолюдных собраний, и одним концом своим заходил за черту. За этим краем стола обыкновенно сидели немцы.

– Чрезвычайно рад видеть господина бата снова здоровым, – сказал Йо. Не расчитывал на это, когда мы извлекали вас из-под шара, К сожалению, не имел времени поболтать с вами. Охотно бы послушал о вашем полете.

– Я надеюсь, что еще не раз мы будем иметь возможность беседовать с вами, – сказал Зальтнер.

Боюсь, что нет, – возразил Йо. – Пришли проститься. Завтра отправляемся домой.

– Как? – с изумлением воскликнул Зальтнер.

Йо указал пальцем куда-то на пол и сказал: "Ну".

Зальтнер не сразу сообразил, что этим движением Йо обозначал направление к Марсу, потому что невольно он всегда представлял себе путь на Марс, как подъем к небу. Но Марс в то время находился под горизонтом, туда-то и показывал Йо.

– Вам следовало бы поехать с нами, – улыбаясь сказал он. – Ведь у нас на Марсе совсем не то, что здесь на этой тяжелой Земле, где даже за дверь приходится выходить с опаской.

– Благодарю вас, – возразил Зальтнер, – боюсь только, что на Марсе придется делать прыжки, от которых мне не поздоровится. Конечно, было бы чрезвычайно интересно познакомиться с вашей чудесной родиной, но считаете ли вы, что человек может там существовать?

– Конечно, может, сказал один из присутствующих марсиан, – и ему было бы там куда лучше, чем нам ни Земле. Я убежден, что вы бы скоро привыкли к меньшему тяготении и к разреженному воздуху. Неблагоприятность этих условий для вашего организма до известной степени компенсируется, вы должны знать, что воздух у нас содержит относительно больше кислорода, чем у вас на Земле. Таким образом разница атмосферных, условий обеих планет не так уж велика иначе чем же можно было бы объяснить такое огромное сходство между людьми и нумэ?

– Я чрезвычайно обязан вам за ваш комплимент, – ответил Зальтнер. – Но, к сожалению, наша экспедиция не приноровлена к такому далекому полету, и нам прежде всего следует подумать о том, как бы вернуться домой.

– Вы, вероятно, почувствуете себя здесь одиноко, – вставила Ла.

– Как? – с удивлением воскликнул Зальтнер. – И вы тоже покидаете нас?

– Еще не завтра, но в ближайшие… Я лучше переведу вам это на ваши земные дни, – но в ближайшие четырнадцать дней мы почти все покинем Землю.

– Я в первый раз об этом слышу!

– Но ведь мы вообще еще ни слова не говорили о будущем…

– Правда, настоящее было слишком прекрасно и богато…

– Не унывайте же! Ведь само собою понятно, что никто из нас, кроме сторожей, не может оставаться здесь зимою.

– Каких сторожей?

– Мы ожидаем их с Марса со следующим кораблем, – сказал Йо. – Это следующая смена; их двенадцать мужчин, они здесь перезимуют и будут охранять остров. Зимою мы не можем продолжать своих работ, а отапливать весь остров было бы слишком убыточно.

– А летом вы снова вернетесь сюда?

– Или мы, или другие.

– И я надеюсь, что вы проведете полярную ночь не здесь на острове, а у нас. В это время в той части Марса где мы живем, как раз наступает великолепное позднее лето. А когда солнце снова взойдет над северным полюсом, вы уедете с Марса и опять вернетесь сюда. На Земле в это время будет май. Это лучшая пора на полюсе; и тогда, я думаю, вы уже будете в состоянии захватить своих марсианских друзей к себе на родину. Но вам нет надобности уже сейчас уезжать вместе с Йо; мы покинем Землю лишь с последним кораблем.

Так говорила Зальтнеру Ла; и когда она при этом с такой приветливостью смотрела на него, ему казалось, что иначе и не может быть, что он не может не ехать на Марс вместе с нею. Но что сказал бы на это Грунте?

Во всяком случае, ни Грунте, ни Зальтнер до сих пор еще не говорили с марсианами о своем ближайшем будущем. Причиной тому были разные случайные обстоятельства. Но главная причина, в которой немцы не отдавали себе отчета, заключалась в том, что марсиане до сих пор умышленно избегали высказываться по этому вопросу Они сами еще не приняли никакого решения.

На первую световую телеграмму, сообщавшую о прибытии людей, центральное правительство Марсианских Штатов ответило распоряжением – прежде всего за чужестранцами наблюдать, все, что возможно, от них выведать и затем обо всем подробно донести. Этот доклад был недавно отправлен, но ответ еще не был получен. Поэтому марсиане избегали всякого намека на дальнейшую судьбу своих гостей, и всякая попытка Грунте или Зальтнера выяснить что-либо в этом направлении или высказать какое-нибудь пожелание неизменно встречала уклончивый ответ. А если уж марсиане не желали какого-либо разговора, то вовлечь их в него было совершенно невозможно. Легкость, с которой они руководили человеческими мыслями, и превосходство их воли были так огромны, что люди покорялись им, сами того не замечая.

К тому же Грунте и Зальтнер были так поглощены изучением всего окружающего их на острове, что друг с другом успевали лишь бегло касаться планов о продолжении своего путешествия. Правда, они решили в ближайшие же дни окончательно сговориться и при удобном случае сообщить свои пожелания марсианам, но до сих пор это как-то не удавалось. Грунте полагал, что, в случае согласия марсиан, можно будет без особых затруднении в любой момент покинуть остров. После предварительного осмотра шара, Грунте был убежден, что восстановить его будет сравнительно легко. Большая часть их снаряжения уцелела и, между прочим, запасные резервуары со сжатым водородом. Правда, его не хватит для наполнения шара, но Грунте надеялся, что марсиане снабдят его средствами для выработки достаточного количества газа. Изучая остров, Грунте увидел, что марсиане располагают таким огромным количеством электрической энергии, что, пользуясь ею, без труда можно будет добыть водород из морской воды. Если в помощи будет отказано, Грунте решил соответственно уменьшить шар и, захватив только самое необходимое, пуститься в обратный путь с имеющимся запасом газа.

В библиотеке марсиан он нашел записи метеорологических наблюдений, произведенных в течение нескольких лет на северном полюсе. На основании этих данных он заключил, что обычно в ноябре устанавливаются ветры, дующие по направлению к Европе, и что раньше этого срока расчитывать на попутный ветер не приходится. Сообразуясь с этим, Грунте должен был решить, довериться ли ему ненадежным атмосферным условиям теперь, незадолго до наступления полярной ночи, или же отважиться на полет во время полярной ночи, но при попутном ветре. Последнее казалось ему более разумным, так как при благоприятном ветре можно было всего в несколько дней достигнуть населенных местностей.

Всеми возникающими у него соображениями Грунте мимоходом делился с Зальтнером, но тот, считая, что время выполнения их плана еще не наступило, пока не очень задумывался над этим. Он весь был поглощен настоящим, и теперь только слова Ла поставили его лицом к липу перед вопросом, что будет, когда почти все марсиане покинут остров? И вместе с тем в данный момент ему казалось почти невозможным такое внезапное расставание со своими гостеприимными хозяевами, которых он искренно почитал, и в особенности с Ла и с Зэ. Планы Грунте мгновенно пронеслись в его памяти; он почувствовал, что не имеет права связывать себя обещанием и в замешательстве медлил с ответом, в то время, как марсиане поддерживали приглашение Ла всевозможными соблазнительными описаниями.

К счастью, в это время в комнату вошел Грунте, и церемония взаимных приветствий возобновилась. Одна Ла, на которую Грунте упорно избегал смотреть, должна была удовольствоваться чопорным марсианским приветствием. Она, смеясь, переглянулась с Зальтнером, и ее взгляд, казалось, говорил: "А все-таки мы возьмем его с собою".

Грунте только что по дороге узнал от Хиля, что завтра отбывает корабль на Марс.

– Сколько же нумэ нас покидают? – спросил он.

– Пятьдесят три и среди них пять дам, – ответил Йо.

– Но тогда это, должно быть, большой корабль? Если я не ошибаюсь, даже самые большие ваши корабли вмещают немногим больше.

– Совершенно верно. Мы можем как следует оборудовать корабли, рассчитанные не более, чем на шестьдесят пассажиров; иначе создаются условия слишком неблагоприятные для действия направляющих снарядов1. Но "Комета" отличный корабль и свободно вмещает шестьдесят пассажиров; таким образом, вам может быть предоставлено удобнее место, и я был бы очень рад, если бы вы поехали с нами.