Рия Литвинова

Лето в январе

Пролог

Он переворачивает тряпку и ведет по гладкой стойке снова, вытирая очередную порцию пролитого шота. Какой-то парень машет ему в четвертый или пятый раз, размахивая в воздухе двумя смятыми купюрами. Одной рукой он придерживает едва стоящую на ногах девушку, глаза которой периодически закрываются.

Уоллис идет к нему и принимает заказ, искоса бросая взгляд на его нетрезвую спутницу. Бармен ставит перед ним два стакана джина с тоником и забирает деньги. Рука парня начинает шарить у нее под юбкой. Он старается не думать о том, как этот вечер обернется для этой девушки.

«Как и для многих других в этом месте».

Уоллис никогда не хотел работать барменом, никогда не думал, что ему придется терпеть такое огромное количество нетрезвых людей, однако жизнь не сыграла ему на руку. Он стоит здесь третью ночную смену подряд и понимает, что еще немного, и он сам выпьет пару шотов.

Мать всегда видела Уоллиса пилотом или инженером, даже как-то в старшей школе оплатила ему курсы обучения по управлению «кукурузником», и Уоллис добился потрясающих результатов на этих занятиях, покоряя воздушное пространство. Почти все родственники были уверены, что он станет первоклассным пилотом, однако, поступив в колледж, что-то пошло не так.

Сейчас он уже не помнит тех дней, когда за пазухой у него была кладезь светлого будущего. Он упустил свой шанс, оставив мечту пылиться на полке, и обслуживает теперь бестолковых грубиянов, которые подобно саранче способны опустошить весь бар за одну ночь под басы отвратительной музыки.

– Текилу! Две стопки! – пробравшись сквозь толпу стервятников, появляется прямо перед ним довольная девушка с размазанной под глазами тушью.

Она одергивает платье и широко улыбается, случайно смазывая кончиком пальца алую губную помаду и поправляя светлые волосы. Ее глаза искрятся, а она сама не может устоять на месте, без конца пританцовывая. Уоллис ухмыляется. Побочное действие травки он видит каждый божий день, так что совершенно не удивляется.

– Соль? – спрашивает он.

– Если только она будет на твоем животе.

В глазах девушки пляшут бесы, это не первое ее заигрывание за этот вечер и определенно не последнее. После полуночи Уоллис перестает считать попытки гостей клуба флиртовать с ним. Парень лишь улыбается и, перевернув стопку, опускает ее в тарелку с солью, слегка покручивая по часовой стрелке.

– Садись, садись, детка, я заняла тебе место! – кричит кому-то девушка и тянет руку в толпу.

– Не стоило, я уже хотела идти домой, – старается перекричать музыку прибывшая собеседница.

Уоллис бросает на нее быстрый взгляд. На ней точно такое же платье, что и на любительнице текилы. Девушка забирает за ухо темную прядь с одной стороны, и эта небрежность придает ей некий шарм. Она бросает ответный взгляд на бармена и возвращает свое внимание подруге, которая всего за пару секунд теряет свой озорной настрой и, нахмурившись, смотрит на подругу.

– Нет, – протягивает она, надув губы, – детка, нет. Еще же так рано, не говори глупостей. Ты расстроишь невесту!

– Ей и без меня будет весело, – ухмыляется девушка.

– Ерунда! Ей завтра замуж, прояви уважение, – смеется она. – Нужно подарить Кэти лучший вечер, и тот стриптизер явно положил на нее глаз!

Девушки смотрят на довольную невесту на сцене, и Уоллис делает тоже самое. Возле массивной колонки стоит группа девушек в таких же коротких светлых платьях и, подняв вверх руки с бокалами коктейлей, аплодируют виновнице торжества, которая с головы до ног окружена вниманием стриптизера. Уоллис с ухмылкой качает головой. Все девичники одинаковы, кто бы что ни говорил.

– Нет, я правда устала, – снова слышит разговор бармен, наблюдая за тем, как брюнетка сильно выбивается из атмосферы их вечеринки.

Уоллис ставит перед ними стопки с текилой, и блондинка хватает их почти сразу, протягивая одну из них подруге.

– Слышать ничего не хочу. Пей и начни уже расслабляться, я тебя прошу.

– Нет…

– Ты раздражаешь меня, – цокнув языком, она резко ставит стопку на стол, а сама слизывает соль с бортика своей, выпивает все залпом и принимает из рук Уоллиса дольку лайма, с причмокиванием всасывая в себя сок и глядя на парня из-под опущенных ресниц.

– Я пойду домой…

Девушка уже собирается встать с места, но блондинка хватает ее за руку. Она теряет интерес к бармену в ту же секунду и переводит взгляд на подругу, сжимая ее ладони.

– Стой, ладно, извини, останься, – бессвязно тараторит она, и ее взгляд даже на мгновение проясняется.

Уоллис, пожалуй, может сказать, что любит свою работу, потому что ему нравится подслушивать истории своих нетрезвых гостей. Временами он и сам хороший слушатель. Правда хороший! Он слышал всякое за столько-то лет работы. Порой он даже советы давал, но в большинстве своем только слушал, хотели того они сами или нет.

Все равно утром эти рассказчики не помнят абсолютно ничего. Вот и сейчас, пока руки заняты полировкой бокалов, Уоллис внимательно прислушивается к разговору девушек, стараясь не привлекать ненужного внимания.

– Детка, – наклоняется ближе блондинка, – я тебя знаю всего пару недель, если бы не Кэти, мы бы с тобой вообще не познакомились, сама знаешь, но… Я твой друг, и я рядом, хочешь ты этого или нет, слышишь?

Она поднимает на подругу взгляд и слабо улыбается.

– У тебя что-то случилось? Болит что-нибудь? Музыка слишком громкая? Скажи мне, чем я могу тебе помочь.

Девушка проводит большим пальцем по ребру ладони подруги и чуть качает головой. Уоллис ставит на стойку чистый стакан и берется за следующий.

– Так, – освобождает руку блондинка, – я знаю, что тебе нужно, чтобы расслабиться. У меня где-то был косяк. Детка, сейчас все будет.

Она берет небольшую, на первый взгляд, сумку с коленей и вываливает все ее содержимое на стол одним махом, и Уоллиса поражает, как в одну дамскую сумочку может убраться столько хлама. Блондинка шарит руками по горке нужных вещей, не замечая, как на пол скатывается помада, и отчаянно ищет какую-то коробочку, в которую и положила заветное средство от нервов.

Брюнетка смотрит на груду вещей на столе, и в какой-то момент Уоллис замечает, как что-то немало привлекает ее внимание. Девушка берет какую-то карточку со стойки – визитку, догадывается Уоллис, – и долго-долго смотрит на нее. Ее взгляд становится тревожным, дыхание учащается.

– О, нашла! – искренне радуется блондинка и поворачивается к подруге. – Ты в порядке?

Брюнетка сжимает в руках визитку и что-то хочет сказать, однако Уоллис видит, как тяжело ей сделать элементарный вдох.

– Слушай, я, – пытается начать девушка, но сбивается с мысли, – это… Я…

Блондинка пьяно смотрит на зажатую подругу и чуть горбит плечи. Девушка ей сейчас ничего рассказать не сможет. Уоллис теперь видит, что они не такие уж и близкие подруги. Если блондинка готова рассказывать обо всем на свете, то ее подруга не расскажет о себе ничего. Это становится заметно невооруженным глазом.

– Слушай, ладно, – просто кивает девушка. – Если хочешь, возвращайся в отель.

Она забирает за ухо прядь и согласно кивает.

– Я не стану давить на тебя, детка, ты меня знаешь, – чуть сжимает она ее предплечье, – но, пожалуйста, расскажи мне обо всем, как будешь готова. Обещаешь?

Она кивает.

– Да. Да, обещаю.

Блондинка чуть целует подругу в щеку, одним махом собирает в сумку все вещи, закуривает на ходу косяк и убегает обратно на танцпол, скандируя с остальными едва стоящими на ногах подругах невесты:

– Кэти! Кэти! Кэти!

Уоллис не может не смотреть на одиноко сидящую за баром девушку. Что-то заставляет его смотреть на нее. На ее узкие, острые плечи, поникшую голову и слегка дрожащие руки, которые все еще держат визитку, которую та без ведома подруги стащила из ее сумки. Девушка поджимает губы и качает головой, словно выдержала нешуточную битву с собственными мыслями.

Она копается в своей сумочке, достает две купюры, оставляет их на стойке за два шота текилы, несмотря на то, что к своему шоту так и не прикоснулась, и поднимается с места.

Парень не знает, почему так происходит, но она с легкостью крадет его внимание, не прилагая ни капли усилий, и теперь ему очень хочется хоть как-то ей помочь. Хоть как-то. Сделать так, чтобы ее прекрасные плечи не горбились, чтобы пухлые губы не сжимались в тонкую полосу, и чтобы ее глаза сияли.

Уоллис не знает, как ее остановить и дать ей понять, что он готов помочь абсолютно в любом вопросе, лишь бы она обмолвилась с ним хотя бы парой слов. Парень берет со стойки деньги и замечает то, что поможет ему вернуть ее хоть на минуту.

– Мисс! Мисс, постойте! Вы забыли!

Девушка останавливается и возвращается назад, чуть покачав головой.

– Я оплатила счет за оба шота, – бесцветно отзывается она.

– Я знаю, но я говорю об этом.

Она смотрит на его протянутую руку, и ее глаза снова топятся пеленой тяжкого осознания чего-то очень серьезного. Уоллис даже не придает значения тому, что написано на оставленной визитке. Он лишь хочет задержать это мгновение с ней и даже представить себе не может в эту самую секунду, что его действие запускает необратимый механизм, положив начало событиям, которые свяжут судьбы многих людей.

– Уоллис. Меня зовут Уоллис, – не выдерживая паузы, отзывается парень. – Вы очень красивая.

Девушка поднимает на него решительный взгляд. Уоллис так опьянен ей, что не видит, как она принимает самое важное решение в данный момент ее жизни.

– Синтия, – кивает она и, забрав из рук бармена визитку, разворачивается на небольших каблучках в сторону выхода.

Синтия пробирается сквозь толпу, сжимая во влажной ладони карточку, и выходит на улицу, непроизвольно потирая не загорелую белую полосу на безымянном пальце.

Глава 1. Твоя забота

От нервного монотонного постукивания небольшим каблучком ботинка мистера Уайта по каменному полу начинает зудеть у висков. Вместо того, чтобы сделать одной из сторон замечание, Меган Данн – один из лучших адвокатов прекрасного пола в Бостоне, который представляет интересы Синтии – лишь сдержанно вздергивает подбородок, не обмолвившись ни единым словом.

Адам старается сосредоточиться. Правда старается изо всех сил, но в офисе душно. Открытое на щелевое проветривание пластиковое окно совсем не спасает, а такое понятие, как «кондиционер», кажется, этой конторе вообще не знакомо. Узел галстука душит шею, да от пристального взгляда Меган легче не становится.

В офисе страшно тихо, только бегущая секундная стрелка стоящих на столе адвоката часов дает Адаму возможность зацепиться за реальность обеими руками. Он заставляет себя смотреть только в готовые документы, которые нуждаются лишь в его парочке закорючек, что представляют из себя подпись, но у Адама перед глазами все плывет, мешая верно прочесть судьбоносные буквы.

Он не справляется с собственной задачей и снова поднимает глаза на сидящую за противоположным концом длинного овального стола жену. Жену. Пока еще… Да. На ближайшие минут десять. Синтия на него старается не смотреть вовсе. Взглядом шоколадных глаз бегает по закованным в отполированные до безобразия рамкам наград и сертификатов Меган, которыми увешаны две полные стены кабинета, и постукивает короткими ногтями по белоснежной чашке с уже остывшим кофе.

Кофе. Адам чуть хмыкает. Синтия чай любит, причем зеленый, без сахара и с лимоном. Что она пытается доказать и, главное, кому, когда секретарша Меган предлагает что-нибудь выпить, и Синтия без заминки отвечает, что она бы выпила просто черный кофе? Адам задается ментальным вопросом и снова зависает, уставившись в одну точку договора, совершенно позабыв о том, что его ждут.

– Мистер Уайт, – устав от ожидания, прерывает тишину Меган, – я понимаю, что собраться с мыслями довольно сложно, учитывая столь… быстротечные обстоятельства, – бросает она секундный взгляд на Синтию, – но время нашей встречи ограничено, и мне нужно знать, все ли устраивает вас в условиях договора, и готовы ли вы его подписать на данных условиях.

Синтие везет, что в это самое мгновение Адам снова утыкается в договор, потому что ее попросту начинает трясти. Девушка обхватывает себя руками и поджимает губы, на мгновение прикрывая глаза. Она глубоко вдыхает носом и тихо выдыхает ртом, стараясь нормализовать ритм бьющегося в глотке сердца. Синтия слышит, как Меган встает с места, цоканье ее каблучков продалбливает несколько кратеров в пространстве тихого офиса, но ни один, ни вторая, даже ухом не ведут.

Девушка открывает глаза в тот момент, когда на стол рядом с ней с небольшим гулким звуком адвокат ставит высокий стакан с водой. «Будто это мне поможет», – обреченно думает Синтия. «А нечего теперь жалеть себя, сама виновата в одном из пунктов этого договора по всем параметрам, милая», – хочет сказать ей Меган, но очень профессионально молчит, и даже взгляд суровых и серьезных глаз адвоката не выдает ничего из того, что роится в мыслях.

Меган знает свое дело, у нее за плечами даже не десятки, а сотни законченных случаев расторжения брака с благополучным исходом. Но вот когда Джеймс – ее коллега и по совместительству спутник жизни – месяц назад опустил ей на стол факс из Ванкувера с просьбой одной девушки о помощи с договором, Меган впервые не схватилась за дело обеими руками.

На вопрос, как девушка вышла на них, Джеймс только пожал плечами, но Меган о своем же вопросе в следующую секунду забыла, потому что один пункт, который выдвинула Синтия, был ей не понятен до сих пор. Адвокат умоляла себя перестать быть такой чувствительной и взять уже наконец себя в руки, со всей бесстрастностью начав относиться ко всей этой ситуации.

Но Меган все равно сначала пыталась достучаться до девушки, старалась переубедить ее по этому поводу, но той все без толку. Адвокат впервые за столько лет работы в этой сфере была не согласна с той, чью сторону представляет. Была бы возможность, Меган бы просто взяла и перешла на сторону Адама, не стала бы даже себя за это корить.

Как бы то ни было, помочь она пообещала Синтии, ведь та заплатила ей за это очень хорошие деньги. И адвокат даже думать не хотела о том, что деньги эти наверняка были заработаны тем, кто сидит на противоположной стороне овального стола, полностью погруженный в бумаги.

Не хотела. Но думала.

– Мистер Уайт…

– Я все прочитал, – спокойно отвечает он.

Синтия напрягается и сцепляет руки в замок, чуть ерзая на стуле. Бросив быстрый взволнованный взгляд на Меган, девушка впервые заставляет себя посмотреть на супруга, эмоции которого прочитать не просто сложно, а действительно невозможно. Адам держится спокойно, что крайне удивительно, и даже позволяет себе слабую улыбку, будто смеется над забавной шуткой у себя в голове.

Кажется, Меган справляется со своей работой слишком хорошо, ведь спрятала она тот самый пункт так превосходно, что уставший взгляд эмоционально выгорающего Адама его даже не замечает.

– Согласен со всеми пунктами? – произносит Синтия, и ее голос предательски дрожит.

Меган чуть пододвигается на стуле в эту самую секунду, так что дрожь эту слышит только она. Девушка мысленно благодарит ее за это.

– Удивительно, но да, – пожимает плечами Адам. – Я и не сомневался, что ты с разделом имущества поиграешь на славу, – с толикой сарказма отзывается он. – Шестьдесят процентов, – опустив глаза на третью страницу, читает Адам, а после, чуть прищурившись, смотрит на жену. – А что не девяносто-то сразу, Синти?

– Мне казалось, что мы все обсудили, – сильнее скрещивает руки на груди девушка.

– Нет, – качает головой Адам, тут же отвечая на риторический вопрос. – Решила все ты, Синтия. За моей спиной документы собрала ты. Адвоката себе успела найти только ты. И вообще решила ты все за двоих! – на повышенных тонах рявкает он.

Меган бросает на свою подзащитную непонимающий взгляд, ведь Синтия сказала ей четко и ясно, что супруг в курсе развода, и у него чисто физически не хватает времени все оформить, поэтому всем и начала заниматься она.

– Я работаю, как проклятый, и делаю я все это ради вас. Да, я не могу сделать так, чтобы в сутках было сорок восемь часов, но и ты, черт возьми, когда кольцо в день помолвки принимала, говорила мне, что готова ко всему, лишь бы… – Адам задыхается словами и обессиленно опускает сжатый кулак на стол, нервно облизывая губы, – рядом, – сдержанно выдыхает он.

Синтия смотрит на свои колени, опустив голову вниз, и кусает губы. Меган уже трижды пожалела, что взялась за это дело. И сто раз пожалела, что так хорошо составляет договоры на расторжение брака.

– Знаешь, – Адам разводит в стороны руки и иронично качает головой, – да на здоровье. Честное слово, я устал пытаться быть нужным, а в итоге – получать по почте копии документов на развод.

Синтии даже сказать нечего. У нее паника в глазах плещется, когда Адам смотрит на нее уничижительным взглядом. Смотрит, а потом хватает пальцами со стола ручку и начинает листать договор до самого конца. Меган умоляет себя в эту секунду. Умоляет себя всеми силами сдержаться, но она так катастрофически против того, что сейчас происходит, что даже слов подобрать не может.

Обычно жертвами всегда в таких ситуациях являются жены. Измены, домашнее насилие, алкоголизм, наркотики. В этом случае все совершенно иначе.

Адам останавливается на последней странице и поудобнее перехватывает ручку, чтобы закончить со всем этим раз и навсегда. И если бы Господь хотел, чтобы так все случилось, Адам подписал бы договор в эту самую секунду, а Меган бы промолчала, потому что это было положено с ее профессиональной точки зрения.

Но человеческий фактор играет свою роль, и узор на полотне судеб снова меняется.

– Мистер Уайт, – не выдерживает адвокат и встает с места.

Синтия шумно выдыхает, стараясь привлечь этим самым внимание женщины, но та не ведется. Меган успевает пресечь попытку Адама оставить роковую подпись в конце документа и останавливается возле него.

– А вы точно все внимательно прочли? – игнорируя панические покашливания девушки, продолжает адвокат.

– Думаю, да, – бесстрастно отзывается Адам.

– Даже раздел восемь под девятым пунктом со сноской?

Мисс Данн опускает договор перед мужчиной и указывает аккуратным наманикюренным пальчиком на самый опасный пункт договора, который Адам умудрился пропустить, на что и рассчитывала Меган. Адам опускает глаза и в следующее мгновение задыхается словами.

«Реджина Елизабет Уайт, родившаяся 07.03.16, передается под опеку одного родителя: Адама Джорджа Уайта; Синтия Дейзи Уайт от прав на дочь отказывается с момента вступления договора о расторжении брака в силу».

Несколько секунд в помещении царит мертвая тишина. Кажется, даже секундная стрелка часов на эти мгновения трещать перестает. Адам поднимает глаза. Вдох.

– Я не понял, – часто моргает он. – Что значит «отказываешься»?

Синтия судорожно сглатывает комок нервов, застрявший в горле.

– То и значит, – негромко произносит она, совершенно не доверяя своим связкам в данный момент.

– Ты… ты сейчас серьезно? – не верит своим ушам Адам. – Синтия, твою мать, о чем ты думала?!

– Мистер Уайт, выбирайте выражения! – старается холодно повысить голос Меган, но у нее получается плохо, потому что позицию отца она разделяет целиком и полностью.

У Адама в груди комок противный пульсирует. Хочется завалиться на стол, взять хирургический нож и прооперировать самого себя без наркоза, чтобы вынуть его оттуда и попытаться научиться снова дышать.

Потому что Адам не понимает. Синтия отказывается от дочери. Она отказывается от Реджины.

– Проклятье, ты же понимать должна, Синтия, – теперь вскакивает с места Адам. – Я не смогу чисто физически быть отцом, у меня туры, у нас концерты, репетиции, мы на музыкальной волне! Если я раньше не мог, то сейчас-то каким… Каким хреном я, по-твоему, должен воспринимать то, что ты от меня требуешь?! Как я буду отцом?!

– Меня это не волнует! – взрывается девушка.

У нее у самой шкаф ломится от скелетов, которых она сама туда добровольно засовывала последние два года. Ей сбежать хочется, да поскорее, да подальше. Лишь бы не увидели, не узнали и не поняли. Пока не поздно.

– Тебя постоянно не было рядом, Адам! Постоянно! – дрожащим голосом кричит она. Того и гляди, еще пара секунд – и разрыдается прямо здесь. – Я больше не буду ждать тебя, понимаешь?! Устала я ждать, Адам! Устала от всего этого!

Меган стоит на уровне середины стола, по обоим концам которого, тяжело дыша, стоят два человека, которые всего два года назад клялись друг другу в вечной любви, а сейчас просто не могут находиться рядом. Напряжением между этими двоими можно было осветить половину Бостона, и еще на окраину бы хватило.

– Подписывай документы, – почти не сдерживая накатывающую истерику, произносит Синтия. – Теперь она твоя забота.

И эти слова что-то взрывают в глубине души Адама. Это оглушает так сильно, что у него начинает шуметь в ушах. Он встает с места, комкает в пальцах документ и, не сдерживаясь, рвет все точно посередине. Противный звук разрывающейся бумаги режет слух всем стоящим в помещении.

– Встретимся в суде, – четко, но тихо произносит Адам.

Он хватает со стола телефон, резко открывает дверь и вылетает из душного офиса адвоката, сильно хлопнув дверью. Через несколько широких шагов Адам слышит за наглухо закрытой дверью гулкие рыдания его жены, но его больше это не трогает. Он никогда не сможет простить ей этого. Никогда не сможет простить брошенной в сердцах фразы.

«…теперь она твоя забота…»

Злоба смешивается с отчаянием, агрессия исчезает в венах как-то слишком быстро, и на ее место приходит страшная тоска и бессилие. Адам останавливается где-то через пару миль от того места, где на столе все еще лежат бумаги разорванного договора, и тяжело дышит. Сердце барабанит в глотке, мешая сглотнуть. Пальцы набирают комбинацию цифр сами. Проходит всего два гудка прежде, чем абонент поднимает трубку.

– Адам?

– Можешь приехать? – без прелюдий произносит он.

– Что-то случилось? – голос на том конце провода становится не на шутку взволнованным.

– Просто скажи, Грин, – уже сам не выдерживает всего этого Адам, – можешь приехать или нет.

– Могу.

Есть в каждом из нас что-то такое, о чем мы даже не подозреваем. То затравленное, тихое предназначение, которое мы будем отрицать до тех самых пор, пока не станет слишком поздно, и это что-то потеряет для нас всякий смысл. Или появится вновь. Это зависит не только от нас самих.

Арчи сжимает в ладони ключи от машины.

Глава 2. Справимся

– Ты куда? – выскакивает из гостиной с кучей каких-то карточек и липких закладок на кончиках пальцев Дженни, наблюдая за тем, как Арчи ни с того ни с сего начинает собираться.

– Дженни, слушай, тут… Дело одно появилось, важное очень. Просто капец важное, – запинаясь, произносит Арчи, натягивая на пятки запылившиеся кроссовки.

– Но ты же обещал мне помочь, – тут же расстраивается девушка, непроизвольно сдвигая брови домиком.

– Я знаю, знаю, – засовывает он телефон в задний карман джинсов и затем в извиняющем жесте складывает руки вместе, – прости, но мне нужно уехать.

Дженни сдувает с лица прядь волос, сильнее хмурит аккуратные брови и разочарованно выдыхает, сверля парня тем самым «какой же ты засранец, Грин» взглядом. У нее сроки горят, и она имеет права на него злиться, ведь Арчи всеми богами ей клялся, что этим вечером поможет.

Несмотря на то, что опыта у него в ее сфере совсем никакого, Грин уже не раз ее в этом непростом деле выручает. Изначально Дженни получила образование экономиста – ну или менеджера, если быть точным – вместе с Арчи, но по специальности работать очень не хотела, и он был с ней в этом солидарен.

Арчи получал образование исключительно для галочки, и потому что так хотела мама. Сама душа парня лежала к музыке. Арчи играл на гитаре еще со времен средней школы и, разумеется, писал песни. Ни одно мероприятие в колледже не обходилось без его выступления, и на одном из них его талант наконец заметили.

Оливер Поузи сказал ему, чтобы Арчи выбирался из этого маленького городка и мчал навстречу своей мечте, потому что найти своих людей намного проще, чем кажется, и группа из первоклассных музыкантов во главе с Арчи еще покорит слух миллионов людей.

Грин согласился, протянул руку Дженни, и та без колебаний вложила свою руку в его ладонь. Им было по двадцать, за плечами не было ничего такого, за что можно было бы ухватиться, поэтому они наплевали на все, собрали вещи и после получения диплома приняли решение перебраться в Бостон.

Первое время Дженни просто ходила в качестве группы поддержки с другом на прослушивания в десятки мест, от чистого сердца болея за долговязого и талантливого гитариста и солиста, и одновременно с этим подрабатывала в круглосуточном кафе или приходящей няней, чтобы не жить впроголодь.

В один прекрасный день призвание нашло Дженни само. Тогда она пришла в очередной раз в качестве зрителя на мероприятие, где на разогреве за небольшую плату выступал Арчи, но только со временем ошиблась и явилась на площадку за два часа. Расстроиться или разозлиться она из-за этого толком не успела, потому что ее каким-то образом перепутали с организатором мероприятия и даже слушать не хотели: тут же дали работенку.

Дженни сначала растерялась, но потом поняла, что слова вставить ей не дадут, так что взяла себя в руки и на ходу смогла понять, что тут да как. Когда настоящий организатор мероприятия пришел с ужасным опозданием на мероприятие и увидел, что все уже готово, Дженни почувствовала грядущие разборки, но начальник шоу был настолько доволен оперативностью девушки, что опоздавший организатор лишился работы, а для нее внезапно открылись новые горизонты.

Спустя два с половиной года она выбрала окончательное направление своего дела – решила стать организатором свадеб. Накопив приличную сумму, Дженни рискнула и открыла свою фирму. Сейчас она работает на себя, в подчинении у нее около тридцати человек, и даже после трех лет беспрерывного труда в этой сфере ее по-прежнему не раздражают слова «фата», «свадебный торт» и «ленты», так что Арчи порой ей от всего сердца жмет за это руку. На одной из таких свадеб она и познакомилась со своим будущим мужем, и – как иронично – организацией собственной свадьбы она занималась лично. Так что было совершенно неудивительно, что это мероприятие попало в список событий недели Бостона на пятой странице в правом углу, и все друзья девушкой страшно гордились, а потом праздновали это событие еще пару дней после свадьбы.

Дженни любит Пола всей душой, старается не придавать значения тому, что он на работе пропадает днями напролет, ведь у нее у самой такой же график жизни, но с каждым днем ей от этого все тоскливее. Пожалуй, именно поэтому, когда Дженни рассказала Полу про Арчи, тот разумно и адекватно воспринял их дружбу, и теперь по вечерам ей хоть не так одиноко.

Когда выдается совместный выходной, – а с каждым разом такое случается все реже и реже – Дженни все уговаривает Пола друзей не забывать и почаще звать к себе Арчи с его девушкой Одри. И если раньше он за это обеими руками хватался, то сейчас все чаще отказывается, на работе все сидит, хочет, кажется, заработать все деньги мира. Дженни его не винит, она понимает, что за горизонтом все равно появится радуга, как бы банально это не прозвучало, и отпуск будет принадлежать только им двоим, поэтому тоже работает втрое сильнее, чтобы скучать было некогда.

Обычно такими вещами, как рассадка гостей, занимается определенный человек в ее фирме, но Мария очень внезапно слегла с температурой, свадьба через два дня, а невеста уже оборвала все провода, бесконечно повторяя, что ни в коем случае нельзя сажать отца ее будущего мужа с ее сводным братом, а троюродную тетку по матери – с двоюродной сестрой.

У Дженни голова уже кипит, а тут новый сюрприз: Арчи хоть и приехал с опозданием на помощь – с собой друга из группы привез. Митчелла Бейкера, барабанщика. И черт бы его побрал! Дженни не была знакома лично ни с одним из ребят, потому что работа, дом и дружба – вещи разные, и, будем честны, ей сейчас не на руку разбираться с новыми людьми, она в свое окружение не каждого впускает.

Поэтому уход Арчи в данный момент встает ей поперек глотки. Как она будет разговривать с Митчеллом? И, самое страшное, как будет находиться с ним одна в собственном доме? Просто очаровательно.

– И куда мне девать твоего Митчелла? – агрессивно шепчет Дженни, скрещивая руки на груди и делая пару шагов вперед. – У меня Пол придет… Ну, – запинается девушка, – скоро…

Арчи иронично вздыхает и вскидывает брови.

– Дай Бог, к полуночи он придет, Джен. Или к утру, – выпаливает Арчи и тут же прикусывает язык.

Девушка буквально в ту же секунду чахнет, опускает глаза и поджимает губы. Арчи хочется по лицу себя за это ударить, но слово – не воробей. Сказанного не вернуть, так что он только подходит к подруге и мягко обхватывает руками ее худые предплечья.

– Прости, – негромко произносит он, – я не это имел в виду.

– Не волнуйся, – тут же отмахивается она, – в порядке всё, – трогает ее губы усталая улыбка. – На правду не обижаются.

И Арчи даже ответить нечего. Пола ведь действительно дома почти не бывает, но давить на больное – вообще не по понятиям, так что Грин импульсивно начинает придумывать любые способы, чтобы вывести подругу из апатичного состояния.

– Мич классный, если честно, – улыбается Арчи и касается кончика носа Дженни указательным пальцем. – Он и поможет тебе, и приставать не будет.

– Вот за второй пункт очень спасибо, – саркастически отзывается девушка, но парня это радует, потому что Дженни потом улыбается.

Арчи улыбается в ответ, чуть обнимает девушку на прощание и, крикнув сидящему в гостиной Мичу что-то вроде «не скучайте», шепчет извинения повторно, обещая все рассказать позже. Дженни только кивает, выпроваживает друга из квартиры и закрывает за ним дверь. Какое-то время девушка просто стоит в коридоре, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди и возведя глаза к потолку.

Итак, что она имеет? Незнакомого американца в своей квартире, видит которого первый раз в жизни, и который сейчас должен помочь ей рассадить гостей за свадебными столами. Просто потрясающе.

– Дженни?

Мич выходит в коридор со стопочкой написанных на карточках имен и вопросительно смотрит на тут же словно оттаявшую ото сна девушку. Дженни чуть улыбается вежливой, но неискренней улыбкой, и сильнее заворачивается в клетчатую широкую рубашку, скрещивая руки на груди.

– Да, да, – кивает она, – я уже шла к тебе… – девушка на секунду зажмуривается. – В смысле, не к тебе, а в гостиную… Ну ты понял.

– Понял, – чуть хмыкнув, кивает Мич, – понял, как посадить всех так, чтобы каждому было комфортно.

Дженни удивленно вскидывает брови.

– Да ты рофлишь! – не сдержавшись, жаргонно выражается она и тут же шлепает себя ладошкой по губам, чем вызывает у улыбку.

Такая забавная привычка смешит Мича, ведь девушка миниатюрная, и от нее даже такое безобидное обзывательство, как «дурак», звучало бы так, словно она ругнулась на манер сапожника. Он даже не замечает, как зависает на какое-то время, глядя на нее. Девушка явно старается скрыть смущение, и ее, пожалуй, можно понять. Поставьте себя на ее место. Вы часто наедине с незнакомым парнем дома остаетесь?

– Покажешь мне? – не выдержав неловкой паузы, произносит Дженни.

– Да без вопросов, прошу, – указывает он рукой на лежащую на журнальном столике нарисованную на ватмане схему банкетного зала.

Дженни смотрит на то, как он подходит к столу и, подтянув на коленях какие-то странные шаровары, садится на пол, закатывая рукава. Девушка остается стоять возле дверного проема, ведущего в гостиную, опустив голову на косяк, и наблюдает за тем, как он с энтузиазмом начинает рассказывать о правильном месторасположении гостей.

– …невесте со свекровью сидеть не надо, ты мне на слово поверь, а вот с братом жениха если ее посадить, то после второй бутылки шампанского на свадьбе начнется игра «Сапер»… Дженни слушает этого странного Мича между делом, не вдаваясь в подробности; ей вроде бы хочется слушать, но отчего-то не получается. Этот Митчелл смешной: то и дело шутку какую-то вбрасывает. Арчи как-то упомянул, что Мич хотел быть юмористом, но, выбирая между карьерой музыканта и стендапера, всё же остановился на музыке.

Наверное, он просто прирожденный юморист, и одной вещи у его не отнять: ему нужно, чтобы люди улыбались. Нужно, как воздух, поэтому Дженни, сама того не замечая, улыбается. Именно поэтому, а не потому, что у него штаны смешные, выбритые виски и хвост из коротких черных дред на голове.

– … нет, ну, знаешь, я мог бы посадить к столику холостяков одинокую двоюродную сестру жениха, но для этого мне нужно знать, сколько она весит, – задумчиво продолжает он. – И вот сейчас без обид, я от лица всех мужчин беспокоюсь…

– Митчелл, – прерывает его Дженни, отталкиваясь от дверного косяка.

– Просто Мич, – стару произносит он.

– Хорошо, – чуть хмыкает девушка и немного медлит. – Мич.

– Ай? – отрывается от своего занятия действительно заинтересовавшийся такой, казалось бы, ерундой Бейкер и поворачивается к девушке.

Дженни молчит, подбирая слова, и, набрав в грудь воздуха, все же решается.

– Слушай, – издалека начинает она, – ты ведь не обязан… сидеть тут со мной и, – качает головой, – делать то, что тебе совершенно неинтересно…

Мич понимает, к чему она клонит. Девушке просто не комфортно, и он не может ее за это винить. Знакома она с ним без пяти минут час, и удивляться скованному настрою девушки даже не нужно. Мич ведь отказывался от этой идеи, просил Арчи остаться в машине, снова и снова повторяя: «Да зачем мне знакомиться с ней?», а парень только головой качал, мол, да расслабься ты, все равно познакомились бы однажды, я с ней с первого курса не разлей вода. А теперь что? Он сидит на полу с этими чертовыми карточками, распинается по пустяковому поводу, хотя в сфере этой полнейший нуб и сам не понимает, какого хрена вообще остался и не ушел вместе с Арчи из дома.

– Тебя дома, наверное, ждут, – снова подает голос девушка, вытаскивая Мича из своих мыслей.

– Ага, – потупляет он взгляд, что для него совершенно нехарактерно, – наверное, ждут.

Парень поднимается на ноги, кладет оставшиеся карточки на край стола и уже собирается что-то сказать, как взгляд примагничивается к стоящей на полке возле плазмы фотографии Дженни со свадьбы. Вся в белом, сияет, целуя супруга. И светится.

Мич настолько сильно чувствует себя лишним в эту секунду, что даже что-то скулит под ребрами. Настолько чужим в этом обжитом семейном гнездышке, что ему не по себе становится. Парень поправляет на себе толстовку и, встречаясь с взволнованным взглядом девушки, всё окончательно понимает.

Дженни боится его. И он не может ее за это винить, ведь она его совершенно не знает.

– Пойду, – наконец выдавливает из себя Мич и тут же ретируется в коридор, натягивая кроссовки.

Она кивает, выходит за ним следом, но останавливается на приличном от него расстоянии и стоит теперь со все также скрещенными на груди руками. Проводить надо, а как же иначе. Мич оставляет ложку для обуви на диванчике и берет с него свои ключи и мобильный телефон.

– Рад был познакомиться, – улыбается он, стараясь сделать это так, чтобы девушка хоть немного успокоилась и поняла: он не опасен. Ни для нее, ни для ее брака.

У него зарубка на носу с этим пунктом поставлена еще несколько лет назад: замужние – это табу, как бы прекрасно оно ни было.

– И я, – расслабляется она, когда понимает, что внезапный гость покидает ее дом. Мич снова кивает, встречаясь с успокаивающейся теплотой ее карих глаз, и выходит из квартиры, махнув рукой на прощание. Дженни запирает вторую дверь и прислоняется к ней спиной. Какое-то время она просто смотрит перед собой, вслушиваясь в отдаленные звуки уезжающего на первый этаж лифта, а потом улыбается.

«Забавный он», – думает, затем качает головой, прогоняя мысли, и снова полностью погружается в работу. Потому что к полуночи надо закончить. Потому что к полуночи домой придет муж.

***

Арчи чертыхается, когда забывает включить поворотник и затонированный Рендж Ровер жмет по клаксону со всей страстностью. Парня это отрезвляет, и поворотник он все же включает, ведь лучше поздно, чем никогда. Арчи тормозит на светофоре и трет переносицу. Очередной штраф придет по почте через пару недель, ведь камер поставили по всему Бостону, как грязи, и никуда уже от них не спрячешься, как ни пытайся.

Валяющийся между сиденьями телефон снова загорается, и он переводит на него взгляд. Входящий звонок. Парень еще номера абонента не видит, а уже рвется к вибрирующему гаджету, чуть не пропуская очередной зеленый и не нарываясь на агрессивных водителей.

Но на том конце провода вовсе не Адам.

– Что? – слегка раздраженно отзывается Арчи, пересекая большой перекресток под мигающий светофор.

– Ты скоро домой? – слышится на том конце провода голос его девушки. – Ты до шести обычно, а уже девять почти, и тебя все еще нет.

– Одри, я за рулем, – немного резко произносит он, хотя совсем этого не желает, ведь чертовому Форду Фокусу прямо сейчас захотелось его подрезать.

Девушка пару секунд молчит в трубку.

– Ты просто скажи, когда приедешь. Я что, многого прошу? – наконец произносит она.

Расставив все точки над «и», сразу можно сказать, что к чему. Она не беспокоится, она просто взяла за привычку контролировать своего парня, и это ему было очень сильно не по душе. В последнее время это стало у нее обостряться, и режим «мамочки» активировался по всем параметрам.

Арчи контроля не одобрял, даже больше: он терпеть его не мог, но отчего-то постепенно наглеющей в этом плане Одри он так и не мог об этом сказать, и сам не понимал почему. Грин какое-то время молчит, продолжая движение и глядя перед собой. Он сжимает пальцами обод руля и чуть кусает нижнюю губу.

Сказать правду? Конечно, правду. В этом же нет ничего такого. Он просто едет к своему другу, самому близкому другу, чтобы наконец узнать, что у него за дерьмо в жизни происходит.

– Я обещал помочь Дженни, у нее сроки горят, свадьба через два дня, а сотня гостей своих мест так и не знает, – почему-то говорит именно это Арчи, глядя на дорогу.

Сказать правду? Конечно, черт возьми. Арчи не задает себе вопрос, почему он это сделал. Если бы кто-то оказался на его месте, этот человек сам бы все понял. С другой стороны, это тоже правда.

Просто данные у нее уже слегка устарели.

– Хорошо, – тут же успокаивается голос Одри на том конце провода.

Она Дженни знает около года, девушка во время первой встречи показалась ей хорошей, и тот факт, что та была замужем и за супруга обеими руками держалась, Одри успокаивал, так что она всего пару раз истерику по этому поводу закатывала, причем до того момента, как познакомилась с ней лично, и теперь со всей присущей ей гордостью называет девушку своей лучшей подругой.

– Ты надолго? – снова интересуется.

Брук хоть и отрицает это, а за парня своего обеими руками держится, не ослабляет хватки уже как полтора года, и с каждым днем костяшки ее пальцев белеют только сильнее. Музыкальная группа ребят с каждым днем все популярнее, фанаток все больше, а количество ее хейтеров – она же девушка солиста, кто бы сомневался, – растет в геометрической прогрессии.

Арчи говорит ей постоянно, мол, оставь ты всю эту ситуацию, игнорируй. Это издержки косвенной популярности, это нормально, и просто не нужно обращать внимания. И она старается, хотя порой срывается и выкидывает какую-нибудь глупость в инстаграм, в результате чего получает хейта втрое сильнее. Из-за этого она уже пару раз крупно ругалась с Арчи.

– Не знаю, – честно отвечает он, снова поворачивая налево. – Надеюсь, к одиннадцати буду дома. Не ложись без меня.

Разговор заканчивается стандартными фразами, ведь Одри тут же плавится, если Арчи говорит ей что-то подобное. Без лишних проблем они одновременно сбрасывают звонок. Арчи тяжело вздыхает.

Для него эти отношения являются чем-то вроде шлюпки в океане. Он просто дрейфует на волнах, а пришвартоваться к чему-то стабильному не хочет. Арчи не клялся ей в вечной любви, да он вообще ей никогда и не говорил этих слов. Он не видит в этом никакого смысла. Трахаться со штампом в паспорте или без – никакой разницы. Хотя без штампа куда лучше.

И, самое главное, Арчи никогда не говорил ей вслух одной очень важной вещи. Он хочет семью, очень сильно хочет завести семью. Они не обсуждали этого ни разу, даже вопрос этот не поднимали, потому что с ней он этого не хочет.

Возможно, это прозвучит меркантильно и даже отвратительно, но Арчи связывать свою жизнь с ней не готов, а если начистоту – не хочет вовсе. Одри лишь станция на его жизненном пути, он в этом уверен. Арчи терпеливо ждет конечную, до которой еще явно палкой не добросишь. Он просто живет настоящим, и сейчас его все устраивает.

Навигатор оповещает его о том, что он прибыл, и Арчи почти сразу натыкается взглядом на съежившийся на лавке в парке силуэт Адама. Арчи тут же напрягается. Он торопливо бросает телефон между сиденьями, припарковывается возле обочины, глушит двигатель и выходит из машины.

Нажав на ключе кнопку сигнализации, Арчи, быстро глянув по сторонам, перебегает дорогу и идет в сторону небольшого местного парка, названия которого никогда даже не слышал. Бостон кажется маленьким, но Арчи его толком вне стен студии для репетиций не видел. На улице прохладно, скоро закат, и зелень невысоких деревьев отбрасывает на сухой асфальт дрожащие тени, а июльский ветер путается в лепестках бутонов растущих в клумбах незабудок.

Адам его не видит; он сидит на лавке, скрестив на груди руки. За правую штанину вельветовых брюк мужчины зацепляется пушинка и сорваться старается изо всех сил, дальше полететь – освободиться, да только у нее не получается. Уайт смотрит на нее и непроизвольно ассоциирует с собой. Адам хмыкает. Дерьмовое сравнение.

Арчи подходит к нему ипереминается с ноги на ногу рядом, сжимая и разжимая руки. Он решается, осторожно присаживается рядом на лавку, запустив руки в карманы джинсов, и молча смотрит перед собой, не произнося ни звука.

Он ждет.

Арчи знает, что Адаму просто надо собраться с мыслями, чтобы начать. Грин знает его, кажется, как себя самого. Ему кажется, что они так много прошли вместе с момента создания своей группы, что не знать его уже невозможно. Однако… На самом деле возможно. Арчи так долго старался достучаться до друга, что уже сбился со счета.

Он чуть ли не прямым текстом просил рассказать, что дерьмовые события у него в жизни творятся, ведь один в поле не воин, но Адам только улыбался постоянно; отмахивался, повторяя, что все нормально, и он справится.

Не справляется. Арчи видит.

– Ты как? – наконец подает голос Грин, переводя взгляд на профиль Адама. – Все в порядке?

Вопрос звучит ужас как неуместно в данной ситуации, учитывая тот факт, что на Адам белый как лист бумаги, под глазами друга залегли тени, и лица на нем нет. Складывается впечатление, что Адам снова подсел на наркотики. Это неправда, Арчи знает.

Однако трёхдневная щетина добавляет ему возраста, а часто нахмуренные брови провоцируют появление глубокой морщины. Арчи понимает, что Адам нуждается в помощи, оказать которую следует как можно скорее.

Адам вымученно улыбается. Улыбается и начинает немного нервно посмеиваться, а плечи его при этом едва заметно дрожат.

– Нет, – он качает головой, продолжая улыбаться. – Ничего не в порядке, – поворачивается он к парню, и в глазах его плещется столько отчаяния, что наигранная улыбка стирается с губ вместе с очередным дуновением ветра. – Ничего не в порядке, Грин.

Арчи нервно облизывает губы, не зная, что делать с этой информацией. Он так и порывается закричать: «Да что с тобой?!», но прекрасно понимает, что делать этого не стоит. У Адама руки дрожат, и он сжимает их сильнее, громко сглатывая. Создается впечатление, что, если он не расскажет того, что его терзает, это что-то его разорвет на сотни ошметков.

Адам в эту самую секунду сидит и думает о том, что он, черт возьми, столько времени всеми силами скрывал всю ситуацию в его личной жизни ото всех – особенно от Арчи, – а сейчас, повинуясь странному порыву, позвонил именно ему, попросив приехать, потому что сам больше не справлялся.

Он позвонил не Мичу, хотя с ним общается куда более тесно, не Тоби и не Гарольду – только Арчи. И он приехал к нему в другой конец Бостона. Сорвался с места, взял и приехал.

– Мы с Синтией разводимся, – негромко произносит Адам, с размаху вываливая на парня информацию.

– Вот дерьмо, – шумно выдыхает Арчи.

– Это еще не все, – сокрушается он и смотрит перед собой, делая небольшую паузу.

Адам кусает губы, скрывая досаду.

– Она отказывается от Реджины.

Слова повисают в воздухе грозовым густым облаком, и нет никакой возможности разогнать его руками. Остается только ждать, когда оно рванет, разразившись мощным ливнем в конце июля. Арчи смотрит перед собой, стараясь переварить услышанное, и понять, как помочь Адаму.

Или хотя бы попытаться.

– Слушание в суде через неделю, и я совершенно не знаю, что мне делать, – негромко произносит Адам, а затем смотрит Арчи в глаза так, словно дробит в щепки защитный шлюз в личном пространстве парнч и заглядывает в самую душу. – Я ведь не отец, Арчи. Я совсем не знаю, как им быть.

Арчи сглатывает, чувствуя, как оголенная кожа на тыльных сторонах его ладоней пропитывается аурой безысходности, исходящей от Адама. Впечатывается в эпидермис, заполняя собой каждую пору. Арчи непроизвольно шарит ладони друг от друга, а после набирает в легкие воздух. Слова срываются с языка сами.

– У судьбы настолько отвратительное чувство юмора, что я уже перестал смеяться над ее шутками, но, знаешь, – Арчи на секунду задумывается, – в жизни все настолько непредсказуемо, что ты никогда не узнаешь, что ждет тебя завтра…

И сейчас Арчи Грин представить себе не может, что в следующую секунду произнесет фразу, которая в корне изменит всю его жизнь и его самого.

– Подпиши бумаги, пусть девчонка живет с тобой, – и совершенно непроизвольно добавляет: – Мы справимся.

– Мы? – искренне удивляется Адам.

– А кто тебе сказал, что я тебя одного оставлю? – вскидывает брови Арчи и на мгновение кладет ладонь на его колено.

У Адама мгновенно перехватывает дыхание. Внутри что-то сжимается, разливаясь приятным теплом, а глотку сковывает от благодарности. Он даже не знает, что на это ответить, однако секундная радость мгновенно сменяется суровой реальностью. Адам чуть хмурится.

Это просто слова. У Арчи своя жизнь, Одри цепко держит его своими руками, чем раздражает Адама до зуда между лопаток, и от этого никуда не денешься. Одри никогда ему не нравилась, несмотря на то, что он даже лично с ней знаком не был.

Как ему справиться одному с маленькой девчонкой, если опыта у него нет никакого? Адам всегда считал себя плохим отцом, и роскорные игрушки по праздникам не делали ему чести. Он почти не видел, как она росла, бесконечно пропадая в турах. Он любил свою девочку, но не умел быть папой. И как он может быть уверенным в словах Арчи на сто процентов? К тому же о ситуации с дочкой никто, кроме него, не знает.

В случае чего он останется совсем один.

– Ты ведь несерьезно? – старается отшутиться Адам.

Ситуация действительно выглядит трагичной и комичной одновременно.

– Абсолютно серьезно, – искренне заявляет Арчи.

Настроен парень до абсурдного смело. И Арчи все-таки оказывается не прав. Они друзья, но совершенно ничего друг о друге не знают, потому что Адам даже представить себе не может, как внутри у Грина что-то гореть начинает от одной только мысли: девочка.

Дочка.

Адам возводит глаза к небу. «Ты же сам еще ребенок», – хочется ему завопить. – «Куда тебе в эту трясину соваться?!» Но вслух произносит только:

– Из меня родитель никудышный.

– Опыт приходит со временем, – бросает Арчи факт в лицо друга, и тот просто молчит, не зная, что ответить. – Пингвины тоже летать не сразу научились.

Адам пару секунд никак не реагирует, а после прыскает от смеха.

– Пингвины не летают, – замечает он.

– Я утрирую, и из меня биолог так себе.

На лице Адама расцветает искренняя улыбка, и он чуть смеется, опуская руки на разведенные в стороны колени и пряча лицо в ладонях.

– Ты станешь для нее хорошим отцом, Адам, – негромко произносит Арчи. – Ты просто сам пока не понимаешь, что уже таким являешься.

Адам сокрушенно качает головой.

– И я помогу тебе это понять, хорошо?

Уайт потирает лицо, а после снова выпрямляется и смотрит на друга. Такого сияющего, излучающего жизнь и страшную неопределенность. Это все равно, что ходить по краю пропасти. Никогда не знаешь, когда тебе улыбнется удача, а когда швырнет порывом ветра с высоты в сто этажей.

Это ужас какое опасное решение.

Это очень необдуманный поступок.

Это без вариантов аукнется ему, Адам почему-то нутром это чувствует уже сейчас.

Непонятно почему, но он посылает ко всем чертям опасения, набирает в грудь воздуха, а затем просто берет и кивает.

– Хорошо, – соглашается Адам, и Арчи начинает сиять так, что без специальных очков и ослепнуть можно.

Глава 3. Табу

Дженни свою работу любит. Безумно любит, всем своим сердцем. У нее за плечами десятки свадеб, каждая невеста которой крепко обнимала ее и выражала страшную благодарность за проделанную работу, потому что девушка действительно свое дело знает. Есть, конечно, и плохие дни. Редкие, но меткие. Как, например, сегодняшний.

Она с утра увольняет доставщика цветов, разорвав с компанией контракт, потому что пацан, который на нее работал, надоел из раза в раз опаздывать. Дженни прощает своим подчиненным многое, но отсутствие пунктуальности – нет. Из-за инцидента, случившегося утром, все в офисе притихают, продолжая подготовку грядущей свадьбы со страшным и совершенно несвойственным им запредельным энтузиазмом, потому что Дженни – человек хороший, однако видеть ее злой – врагу не пожелаешь.

Она разгребает чеки и бумаги в офисе уже второй час, и нервы натягиваются все сильнее. Настроение идет под откос, девушка тяжко вздыхает и качает головой, заполняя таблицы в компьютере. Самое паршивое, что еще только начало рабочей недели. Погруженная в свои мысли, Дженни почти подпрыгивает на месте, когда в ее кабинет негромко, но настойчиво кто-то стучит.

– Проклятье, – вздрагивая, тихо ругается девушка и на секунду закрывает глаза, резко выдыхая. – Войдите!

Дверь тихонько открывается, и Дженни внезапно понимает, что гнев ее сменяется на милость. На пороге стоит Мич, а в правой руке держит подстаканник, на котором определенно два кофе, аромат которых тут же заполняет помещение.

– Привет, – непроизвольно улыбается она, вмиг почувствовав себя лучше.

– Доброе утро, – отвечает на ее улыбку Мич, закрывая за собой дверь и присаживаясь в одно из кресел для посетителей, которое стоит напротив ее рабочего стола. – Хотя, насколько я знаю, оно не совсем удачное.

Девушка чуть хмурится.

– Грин, – подсказывает ей Мич, и Дженни тут же кивает, чуть закатывая глаза.

Они же с утра разговаривали с Арчи по телефону, и в этот самый момент противный доставщик и попался ей под руку. И это исключительно его вина. Не так и много она требует от своих подчиненных. К черту, проще отпустить ситуацию, нервные клетки не восстанавливаются.

Как бы то ни было, Дженни не знает, как реагировать на тот факт, что Арчи зачем-то рассказывает об утреннем инциденте именно Миту, и почему тот буквально спустя два часа тут же оказывается в ее офисе со стаканом…

– Да ладно? – принюхавшись, оживляется девушка.

– Латте взял тебе с ежевичным сиропом, – пожимает плечами Мич. – Пальцем в небо, если честно. Надеюсь, понравится, – ставит стаканчик на стол, и девушка снова улыбается.

И за этой улыбкой тревоги – почему-то – нет вовсе. Общение с Митчеллом завязалось случайно. С момента их первой и крайне неловкой встречи прошло уже две недели, и за это время она с ним виделась чаще, чем с собственным мужем.

Пол пропадает в офисе чуть ли не сутками, и у Дженни даже начинали подозрения появляться, но она тут же их отбрасывала, потому что он бы не стал ей лгать. Потому что она этого не заслуживает. Дженни – хорошая жена.

Однако и ее терпение не железное. Она провозилась до самого утра с той самой рассадкой гостей, так и не дождавшись Пола с работы. Ближе к десяти она осознала, что ей уже нужно прибыть на место и как можно скорее, поэтому она написала Полу с простой просьбой довезти ее до ресторана.

Дженни чувствовала какой-то частью сознания, что произойдет, и оказалась права. Она снова получила отказ. Пол ссылался на огромный объем работы, и Дженни попросту не стерпела обиды. Взяв телефон, она набрала тот самый номер, который Арчи скинул ей в мессенджере с пометкой «Да ладно, Джен, расслабься, это на всякий случай».

И Мич приехал к ней. Потратил в ничто собственный день, но приехал. А затем еще раз. И третий.

Теперь он сидит у нее в офисе со стаканом кофе, а на счету за две недели это уже седьмая встреча, и Дженни ругает себя за то, что начала вести этот счет, потому что это плохая игра. Потому что никто не обговорил правила. Но с Мичем так… спокойно? С ним легко, и за все эти встречи он ни разу не проявил к ней что-то, что выходило бы за рамки обычного дружеского общения.

Мич забавный, и он очень любит, когда Дженни улыбается после его шуток или смеется. Мич ее смех любит. Он у нее звонкий такой и чистый. И вообще вся она – живая. Девчонка светится, когда взахлеб ему рассказывать начинает об очередной свадьбе или дурацких лентах, когда пересказывает тост свидетеля с одного из банкетов почти наизусть, а когда Мич вскидывает от удивления брови, девушка смеется еще громче и сознается, что случайно его выучила, потому что очень уж он потрясающий.

Мич – музыкант, у него руки именно под это дело заточены, а он все равно может взять и сорваться к ней часов в девять вечера, сидеть до глубокой ночи и бесконечно обсуждать с девчонкой какие-нибудь организационные вопросы грядущей свадьбы. Вопросы, которые со стороны неопытному человеку покажутся страшно абсурдными, как, например, цвет штор или декор стола молодых, который обязательно должен сочетаться с платьем невесты.

А Мичу, почему-то, нравится.

Нравится, потому что вокруг все становится ярче, когда он ее видит. И он проклинает себя за это, по лицу себе хочет дать пощечину с размаху, чтобы до искр из глаз, потому что на девчонке клеймо – бесшовные оковы безымянного.

Потому что Дженни – не его. И не сможет никогда стать его.

– Ой, кстати, – внезапно вспоминает Мич, встает с места и тянется во внутренний карман, вытаскивая оттуда сложенный в четверо листок. – Помнишь того придурка, который разбил ледяного ангела на прошлой свадьбе?

Девушка напряженно кивает. Вспоминать вломившегося на арендованную под мероприятие территорию пьяного дебошира совсем не хочется, особенно если учесть, что провалился тот потом будто сквозь землю, а ей выписали хороший такой штраф.

– Я его нашел, – самодовольно заявляет Мич, разворачивая листок и кладя его на стол девушка.

– Боже, что?!

Дженни глаза округляет от удивления и тут же вскакивает на ноги, вслух ойкая и прикладывая ладошки к губам. Взгляд бесконечно бегает по строчкам на листе.

– Он уже в участке, тебе никакого штрафа не светит, весь цирк за его же счет.

Дженни так радуется такой, казалось бы, незначительной новости, что пулей выскакивает со своего рабочего места, оббегает стол и делает то, что делать совсем не собиралась. Это просто случайность. Обхватив лицо Мича ладонями, она мягко сгибает руки в локтях, притягивая мужчину к себе, и касается губами его колючей щеки, задерживаясь на пару секунд.

Она даже закрывает глаза и на мгновение теряется в этом моменте. Отстранившись, девушка смотрит ему в глаза. Она сначала не понимает, что сделала. Совершенно не понимает, не предполагая, что у Мича внутри что-то кульбитом переворачивается, с размаху закручивается и приземляется где-то между ребрами, тихо поскуливая. Он замирает, глядя на нее, и только спустя бесконечные три секунды Дженни понимает, что произошло. Она резко выпускает лицо Мича и из своих ладоней и делает полушаг назад.

– Прости, – тараторит, пряча взгляд.

Дженни нервно заправляет за уши длинные, густые волосы и снова проходит к своему месту, начиная копаться в бумагах. Мич провожает каждое ее действие взглядом. Поле опасной игры давно уже было размечено кем-то свыше, сама игра также началась, причем уже давно, а они так и не знаеют правила.

«Не считай меня опасным. Я этого не хочу.»

– Ну, я побегу, – прокашливается Мич. – Побегу, да.

– Да, хорошо! – немного нервно отзывается Дженни и снова утыкается в бумаги. – И спасибо за… Ангела, – внезапно произносит она почему-то именно это, а не то, что вертится на языке.

Мич смотрит на нее пару бесконечных мгновений и чуть кивает, выдавливая на лице скованную полуулыбку.

«Ты мое персональное табу.»

Бейкер задерживаться в ее офисе больше не может, да и не хочет вовсе. Несказанные слова, повисшие в воздухе, марким облаком пачкают рукав его новой толстовки. Когда дверь за ним закрывается, Дженни шумно выдыхает и снова вскакивает с места. Схватив сумочку, девушка вытаскивает пачку сигарет и, прихватив губами фильтр, садится на подоконник, приоткрыв окно. Наплевав на все правила пожарной безопасности, Дженни щелкает зажигалкой и, сделав глубокую затяжку, откидывается головой назад, закрывая глаза.

Легкие пропитываются никотином насквозь, вгрызаясь в каждую клеточку тела. Выдох. Дженни находит взглядом фотографию со свадьбы, которая стоит на рабочем столе вот уже целый год. Она кусает губы и проводит по ним тыльной стороной ладони.

Ведь Дженни – верная жена. Дженни не должна любить кого-то, кроме мужа.

Затянувшись еще два раза и поняв, что внутри что-то дрожит, девушка берет немного дрожащей рукой телефон и набирает номер человека, с которым об этом точно можно поговорить. Пара гудков, а после наконец слышится голос.

– Да? – запыхавшись, отзывается человек в трубке.

– Можешь говорить? – нервно спрашивает Дженни, снова затягиваясь. – Ты бежишь куда-то? Дышишь тяжело. Ты на тренировке? Я не отвлекаю?

– Нет-нет, – отмахивается девушка. – Я просто по… лестнице бежала, – чуть запинается она, стараясь нормализовать дыхание. – Что-то случилось?

Взгляд снова падает на фотографию с Полом со свадьбы, и чувство вины внезапно пробуждается от глубокого сна.

– Одри, – снова втягивает в себя вредный дым Дженни и, чуть помедлив, выдыхает его через нос. – Кажется, я в дерьме.

***

Он понимает, что в дерьме, в тот момент, когда возвращается наконец домой. Сбросив с уставших ног начищенные ботинки и расстегнув две пуговицы черного пиджака, Адам садится прямо возле двери, облокотившись спиной на нее, и берет в руки нотариально заверенный документ.

И взгляд сам собой находит заветную строчку, которая в его жизни все к чертям перевернет.

«Подтверждено одностороннее опекунство.

Родитель: Адам Джордж Уайт

Ребенок: Реджина Элизабет Уайт»

Адам откидывает голову назад и глубоко вдыхает. Только бы все получилось. Только бы все было хорошо. Только бы пацан не потянул его на дно.

Адвокатом со стороны Адама выступал Джеймс Роттс— спутник жизни той самой Меган, что представляет интересы Синтии. Было очень интересно наблюдать за тем, как горячо любимая и обожаемая дама сердца Джеймса буквально час назад в список его безоговорочных побед вписала проигрыш по делу семейства Уайт.

Очаровательно.

Но на отношения этих двоих Адаму было глубоко фиолетово, у него своих забот хватало. Джи нужно будет забрать к себе уже через неделю, потому что к тому времени будут готовы все оставшиеся документы, которые наконец вступят в силу.

Через неделю ему предстоит с головой окунуться в отцовство, а он готов к этому ровно так же, как слесарь – к соревнованиям по фигурному катанию, то есть на слабенькую такую двоечку по шкале из ста. Адама трясет от неизвестности.

Он вообще не знает, с чего начать. В суде он каким-то образом обещал создать для своей дочери все условия комфортной жизни, а как эти самые условия выглядят, он не имел ни малейшего понятия. Отложив документы на стол, он снова проверяет телефон.

Ни одного оповещения о новом сообщении в бесконечном потоке уведомлений из инстаграма. Адам серьезно настроен отключить эту социальную сеть от себя и отдать управление аккаунтом своему пиар-менеджеру.

Адам отбрасывает мобильник в сторону и садится на диван, опустив локти на разведенные в стороны колени. Пальцы зарываются в отросшие темные волосы, и мужчина закрывает глаза. События последних недель пугают.

И не просто пугают, а лихорадят до дрожи под коленями. Адам вообще понятия не имеет, как эти две недели выдержал. Все было, как в тумане. Встреча, еще одна, третья. Меган, документы, Джеймс, разговоры, встречи, подписи, еще подписи и снова подписи, а затем слушание, гулкий удар молотка судьи, его вердикт и Синтия, прячущая глаза.

Среди всего этого мутного, густого и темного пятна его жизни было только одно четкое, яркое и правильное – Арчи.

Тот был с ним рядом все это время. Отменял свои планы, что-то рычал или цедил в трубку собеседнику, голос которого страшно смахивал на женский, но в итоге сбрасывал звонок, чертыхался, докуривал черт возьми какую по счету сигарету и все равно ехал с Адамом в любую точку Бостона, не оставляя его ни на одну секунду.

Адаму позволили за это время один раз увидеться с Реджиной. Синтия привезла ее с собой, и та оставалась с няней в отеле все время, пока они торчали в седу и кабинетах адвокатов. Синтия долго сопротивлялась этому, но в какой-то момент Джеймс Роттс громко заявил:

– Мисс Уайт, позвольте ему увидеть дочь, он должен знать, за что вы отказываетесь бороться!

Это отрезвило всех, и девушка почти затравленно кивнула.

Джеймс Роттс был семьянином, так что у него непроизвольно сработал человеческий фактор, вынуждая выйти из образа вечно хладнокровного и страшно профессионально выполняющего свою работу адвоката. Меган одернула любимого в ту же секунду, но сказанного, увы, не вернуть, так что Джеймс лишь сдержанно извинился, не вложив в это извинение ни капли искренности.

Адам ждал встречи, как на иголках. Сидел и тряс ногой до тех пор, пока Арчи не опустил ладонь ему на колено и не произнес тихое, но правдивое:

– Она бы никогда тебя не забыла, ты же ее папа, блин.

…чем выразил разом все то, что мучило Адама больше года.

Когда дверь наконец открылась и оттуда выбежала девчонка, у Адама сердце забилось втрое чаще. Она неслась к нему с широко раскинутыми руками, сияя щербатой на один зуб яркой и искренней улыбкой. Адаму пришлось присесть, и, когда дочка впечаталась в него с размаху и обвила шею руками, его бросило в дрожь от того, как она тихо произнесла всего одно слово: «Папа».

В ту самую секунду Адам понял, что ему есть, за что бороться.

Уайт вздрагивает, когда пространство тихой квартиры прорезает звук дверного звонка. Мужчина поднимается с места и тут же бежит открывать.

– Черт, спасибо, – тут же качает головой Адам, впуская гостя внутрь, – спасибо, что приехал.

– Да пока не за что, – отмахивается Арчи, останавливаясь в прихожей. – Так, давай сразу по делу, – твердо произносит он, – как прошло слушание?

Уайт вздыхает и, взяв со стола бумаги, протягивает их Арчи. Парень принимает документ и начинает жадно бегать по нему глазами, чем вызывает у Адама улыбку. Слабую, взволнованную, погребенную под тонной тревоги, но улыбку. Когда Арчи добирается до заветной строчки, его глаза начинают сиять.

Адам смотрит на этого мальчишку и думает, что тот сам еще такой, черт возьми, ребенок, и ввязался он в страшное болото. Адам разменял уже третий десяток, у него за плечами слишком длинная жизнь, в то время как Арчи едва стукнуло двадцать пять, и он даже косвенно не предполагает, как сильно разнятся их с Адамом жизни.

Поэтому Адам никогда не признается себе вслух, но он боится. Боится, что ошибся с этим парнем и с этим решением.

– Так она наша? – с детской искренностью произносит тот. – В смысле… твоя, – на секунду зажмурившись, исправляется он. – Она твоя теперь, да?

Адам чувствует что-то странное внутри от сочетания этих слов. Что-то взрывается от этого и пускает по всему телу разряды тока. Он ведет линией плеч.

«… так она наша?..»

Мужчина сглатывает.

– Да, – замявшись, отвечает он. – Моя, – чуть улыбнувшись, опускает взгляд.

«Наша.»

Адам нервно облизывает губы.

Парень смотрит на него с толикой чего-то незнакомого, смотрит так разрывающе и чисто, что невольно задаешься вопросом: а он вообще настоящий? Реальный он или нет? Таких людей не бывает. Таких бракуют на таможне двух миров, отправляя обратно.

Арчи для этого мира слишком чистый.

–И как ощущения? – вырывает Адама из размышлений голос. – И кстати, ты зачем попросил приехать-то?

– А, черт. Точно, – проигнорировав первый вопрос, внезапно срывается с места Адам, приглашая Арчи пойти за ним. – Слушай, я тут думал по поводу комнаты для Джи. И, в общем…

Уайт подходит к закрытой двери и опускает ладонь на ручку, на секунду замявшись и поджав губы. Арчи чуть прищуривается, даже не представляя, что за этой дверью. Зная Адама, в любых предположениях тебя будет ожидать конкретное фиаско.

– Вот, – наконец кивает он и открывает дверь, впуская Арчи внутрь.

И тот замирает прямо на пороге. Многие бы предположили, что в этой комнате все обставлено на манер идеальной детской из зарубежных мелодрам? Однако это не так. Вместо чего-то, хоть как-то отдаленно напоминающего детскую, эта комната – просто мечта для существования… Арчи!

Длинный диван посередине, плазма на стене и на журнальном столике приставка, на которой Арчи умудряется разглядеть коробку с FIFA, несколько кресел-мешков, комод и стенка, заваленная дисками, всякими памятными вещами Адама и кучей фотографий из разных временных этапов жизни Уайта.

– Слушай, ты если съехаться со мной хочешь, то хоть бы цветочки подарил для начала, – немного странно и нервно отшучивается Арчи, глазея по сторонам.

Адам смеется, да только ему не смешно.

– Обхохочешься, – чуть напряженно отзывается он. – В общем, я не знаю… Ей тут комфортно будет?

Арчи смотрит на него не читаемым взглядом. В глубине души он рассчитывает на то, что у Адама просто юмор такой. Не считает же он на самом деле, что для девчонки, которой только в феврале четыре стукнет, будет комфортно – как он выразился, – жить в комнате для видеоигр?

Адам немного нервно запускает сжатые кулаки в карманы брюк, терпеливо ожидая ответа парня. Проклятье. Да он же не шутит…

– Серьезно, Уайт? – саркастически щурится он и качает головой. – На пуфике с шариками-антистресс под звуки плейстейшен?

– Ну…

– Мечта, Адам! – восклицает Арчи, но Уайт впервые за годы дружбы сарказма в голосе не распознает.

Мужчина смотрит по сторонам, изучает взглядом комнату и, кажется, правда не понимает, что отвечать или делать в принципе.

– Черт возьми, Уайт, включи мозги, будь добр, – не выдерживает Арчи, и Адам переводит на него взгляд.

А в нем – немая просьба и громкое «пожалуйста». Когда Адам сказал, что отец из него никудышный, он не давил на жалость. Он просто понятия не имеет, что значит быть им.Так что Арчи решает взять все в свои руки.

«Ты станешь прекрасным отцом, я обещаю.»

– Собирайся, Адам,– выходит из будущей комнаты девчонки Арчи, направляясь ко входной двери.

– Куда? – теряется тот.

Арчи останавливается и поворачивается к застывшему Адаму, которого – парень теперь почему-то уверен в этом на двести процентов из ста, – он не оставит одного ни при каких обстоятельствах. Обещание взрывается в мыслях само, и Грин в него верит. Парень улыбается.

– Нам пора в детский магазин.

«Твоя девочка будет тобой гордиться».

Глава 4. Посмертно

Выбирать детские товары с Арчи Грином – это последнее, о чем подумал бы Адам, если бы его спросили: «Как ты планируешь провести сегодняшний вечер?» Или вообще бы не подумал. Адам даже представить себе не мог, что такая обыденная чепуха может быть чем-то… родным? Если правду – это немного странно.

Даже очень странно, потому что Адам не привык видеть в Арчи всё это. Он привык, что Грин сосредоточенно перебирает струны, настраивая гитару, проверяет микрофон, распевается перед началом выступления или, черт возьми, пьет после очередного удачного выступления питу пива.

Сейчас же Грин бегает по детскому магазину со счастливой улыбкой так, будто товары они подбирают ему. Хватает игрушки, надевает на себя маски героев франшизы «Звездные войны» и зависает в отделе с Лего минут по десять, если не больше, таская ему с полок наборы «Звезда смерти» и утверждая, что всегда хотел собрать ее, но никогда не было времени.

Адам только ладонь ко лбу прикладывает всякий раз, когда теряет из вида парня, а потом тот сам его находит со световым мечом в правой руке. Девушка-консультант делает им уже третье замечание за последние сорок минут, а толку от этого нет никакого, потому что у Арчи, кажется, азарт просыпается только сильнее всякий раз, когда хмурая девушка в очередной раз бредет к ним через отдел детских смесей.

– Это просто пушка! – восклицает парень, подбегая к Адаму, который сосредоточенно бродит между рядов детских кроваток, каждая из которых лучше предыдущей. – Нет, ну ты посмотри!

Адам заранее оглядывается по сторонам, проверяя наличие девушки-консультанта, которая может легко притаиться между двух больших плюшевых медведей в паре десятках метров от них.

– Грин, – сокрушенно качает головой Адам и не может сдержать улыбки, – тебе что, пять лет?

– Это ахонь, – не унимается парень. – Давай купим.

– Проклятье, это просто водный пистолет, – смеется он, но не может не удивиться одному очень важному элементу.

Арчи светится. Сияет, так, что зажмуриться хочется. И эта россыпь паутинок вокруг его глаз согревает Адама похлеще отменного бренди. Арчи слишком чистый, слишком яркий и взрывной для этого мира. Им хочется дышать, хочется находиться рядом с ним сутки напролет, потому что с ним – проще. С ним легче пережить все это. С ним нужно. Черт, так нужно, что не передать словами.

Он для Адама стал воплощением катализатора, который поддерживает его стабильное состояние и не позволяет сорваться и в голос закричать от одной только мысли, что вот-вот свалится ему на плечи. Без него рядом – плохо. Без него паршиво, и дышать будто тяжелее становится. В груди что-то сдавливается невидимыми щипцами, и Адам силой воли заставляет себя быть тише и не начать кричать.

Уайту хочется хоть немного забрать себе уверенность Арчи и жажду того к жизни, чтобы его самого спасти; чтобы у парня материнская плата не перегорела, потому что Грин берет от жизни все. Он в ней – по самые уши.

– Тут даже мини-холодильник встроен в каркас кроватки, ты прикинь, – вырывает его из мыслей голос Арчи. – Можно пиво хранить, прикольно, да?

Адам криво улыбается, глядя на то, как Арчи бродит вдоль кроваток и выбирает ту, что ему больше понравится. Девушка-консультант уже перестала за ними следить, когда из отдела игрушек они перешли в отдел кроваток. Она зависает на какое-то время, а затем будто что-то понимает и так сильно начинает улыбаться, что Адаму не по себе даже становится.

Девушка тут же бежит к своим коллегам и что-то шепчет, на что другие сотрудницы магазина тут же переводят свои взгляды на них обоих. Адам только вскидывает брови, но внимания обращать на них больше не собирается. Тут проблема посерьезнее: выбрать детские товары. Для девочки. Катастрофа.

– Я выбрал, – довольно кивает Арчи, прибегая из соседнего отдела и привлекая внимание Адама.

– Да не может быть, – отмахивается он, – чепуху какую-нибудь, вот сто процентов.

– Ты мне не доверяешь? – прищуривается парень.

«Да я согласился не устраивать судебного разбирательства длиною в месяцы и просто взял опекунство над дочерью на себя, потому что ты сказал, что мы справимся, и после этого ты говоришь мне, что я тебе не доверяю?!» – хочется ему заорать.

И Арчи, кажется, читает несказанную фразу в синих глазах Адама.

– Тупой вопрос, согласен, – кивает он. – Забудь. Просто идем со мной, ты должен это увидеть.

Парень в два шага подходит к нему и делает следующее абсолютно непроизвольно: он берет его за руку. Безобидное движение – просто берет, вкладывает свою ладонь в руку Адама и тут же, не оборачиваясь, идет вперед, начиная тянуть его за собой, а у самого между ребрами что-то непроизвольно дрожит. Так, что он резко хватает губами кусочек воздуха и чуть выпучивает глаза, когда тепло от ладони мужчины начинает покалывать его руку.

Арчи даже чуть не пропускает нужный отдел, потому что… Потому что. Это так, словно он греет руку над язычком пламени, только пылает вся ладонь, все пять пальцев. И Арчи подавляет в себе внезапное желание отдернуть руку, шарахнуться в сторону и проверить кожу на наличие ожогов, потому что это какое-то неправильное чувство.

Арчи выпускает ладонь Адама и, нервно облизнув губы, просто улыбается, останавливаясь напротив кроватки, которая ему особо понравилась.

– Вот, – широко улыбаясь, указывает он руками на предмет обожания, и Адам чуть склоняет голову в сторону.

Кроватка выглядит просто, но со вкусом. Бежевые тона, отсутствие безвкусицы. Светлый балдахин, украшенные медвежатами бортики и все тот же, вырезанный из дерева коричневый зверек на стенках. Адам ухмыляется.

– У тебя есть вкус, – слегка иронично отзывается он, и Арчи закатывает глаза.

– Тут и коляска из этой же серии, давай возьмем и ее. Трансформер, – говорит это Арчи таким тоном, будто действительно разбирается во всем этом.

Вместо ожидания ответа от Адама парень подходит к той самой коляске и демонстративно указывает на нее рукой.

– Трансформер? – не понимает Адам.

– Трансформер, – повторяет Грин. – Сидячее кресло, – серьезно кивает, – полусидячее, – что-то нажимает на спинке он, отчего та чуть падает, – лежачее, – сваливается спинка полностью.

Уайт удивленно вскидывает брови, чуть вытягивая вперед руку и наблюдая за тем, как ловко Арчи все это только что провернул.

– Ты где в этом разбираться научился? – как-то потерянно спрашивает его Адам. – Я думал, у тебя руки только под инструмент заточены. Не знал, что ты… понимаешь в этом хоть что-то.

Грин на секунду зависает, и довольная улыбка, до того момента украшавшая его губы, мгновенно сникает. Парень внезапно уходит глубоко в себя, не сводит пустого взгляда с детской коляски, и Адам не может этого не заметить. Арчи даже чуть горбится, будто Адам спросил что-то такое, что пробудило в нем не самые лучшие воспоминания, но затем словно пробуждается, поднимает глаза, наполненные чем-то совершенно незнакомым Адаму, и улыбается.

– Да как не понимать-то? – как-то невесело пожимает плечами он. – Я ж сыном Гарольда нянчился не один раз. И ты сам видел, как я возился с Оливией. У Боусонов такая же коляска, – объясняет. – Вот и нахватался.

«Ты никогда не умел лгать».

– Я так и подумал, – поддерживает эту бессмыслицу Адам и снова смотрит на коляску.

– Берем? – вскидывает брови Арчи.

Адам поднимает глаза. И в зелени радужек парня сияетспасение. Они справятся. Они оба справятся. И все будет хорошо.

«Однажды тебя не будет рядом, и у меня все полетит в пекло». Все будет хорошо.

– Берем, – кивает Адам, а девушка-консультант со своим орлиным зрением уже мчит в их сторону с широкой улыбкой и документами на оформление.

Адам даже не успевает обрадоваться покупке, потому что тут же приходится ударить себе ладонью по лбу, когда они подходят на кассу и Арчи кладет на нее тот самый водный пистолет. Уайт только качает головой, подумывая о том, что у него, кажется, будет два ребенка.

Потрясающе, на это он определенно не подписывался, но кто же его спрашивать будет? Расплатившись за покупку и оформив доставку на следующий день, они направляются покорять стройматериалы. Адаму было бы проще сделать все это самому, потому что Арчи уже второй раз кому-то строчит сообщения, а это значит, что его определенно где-то ждут.

– Тебе, наверное, идти нужно? – негромко произносит Адам, наблюдая за тем, как Грин поднимает глаза от экрана телефона.

– Почему ты так решил? – действительно не понимает тот.

– Сообщения всё пишешь, – пожимает плечами Адам. – Я и так у тебя много времени отнял, с остальным я справлюсь.

«Пожалуйста, только не оставляй меня одного. Только не сейчас».

Арчи какое-то время молчит, что-то обдумывая, и нажевывает нижнюю губу. Парень выглядит забавно, когда сосредотачивается на какой-то мысли: сдвигает брови и чуть морщит нос. Больше всего Адаму нравится, как он начинает нажевывать губу. Нравится. Нет, это не совсем подходящее слово. Нельзя так просто употреблять его, даже если другого не подобрать.

«Останься».

– И позволить тебе самому выбрать обои для девчачьей комнаты? – задумчиво произносит Арчи. – Да вот уж хрен тебе, Уайт. Я тебе это дело в одиночку не доверю, – тут же добавляет он и заходит в нужный отдел.

Уайт улыбается.

«Спасибо».

Грин бросает взгляд через плечо и, улыбаясь в ответ, кивком зовет Адама с собой в нужный отдел.

«Я бы и не оставил».

Они выбирают обои долго, громко спорят и шутят, заливая смехом весь затихающий к закрытию отдел стройматериалов. Они собирают вокруг себя трех консультантов, и спустя минут тридцать бесконечной беседы Арчи уже может назвать сотрудника Джека своим закадычным другом.

Им показывают десятки вариантов, сравнивают образцы по цветовой гамме, и все это выглядит ужас как нелепо со стороны, но Адаму так спокойно и легко на душе, когда Арчи в очередной раз смеется над его шуткой и забавно закрывает лицо ладонью, что у Адама внутри что-то разрывается и растекается густой патокой тепла и уюта.

Когда большая стрелка на часах отбивает половину девятого, они выходят из торгового центра с рулонами обоев, клеем и кистями, продолжая о чем-то глупом спорить, и выглядят при этом так, что девушка-консультант из детского магазина, покидающая закрывающийся торговый центр, снова улыбается и тут же начинает писать своим подругам.

Загрузив все в багажник, Адам садится за руль, а Арчи занимает пассажирское кресло рядом с ним и тут же пристегивается. Уайт заводит автомобиль и на какое-то время затихает, глядя перед собой, хотя машина в прогреве отнюдь не нуждается в начале августа.

– Я у тебя целый вечер отнял, – негромко произносит он и выезжает с парковки. – Я отвезу тебя домой.

Арчи прыскает в кулак.

– Что? – не понимает Адам.

– Пока обои не поклеим, я домой не поеду, – совершенно откровенно проговаривает Арчи и отворачивается к окну. – Не обсуждается даже. Можно музыку включить?

Парень мастерски переводит тему, включает радио и качает головой под биты Снуп Дога, умудряясь подпевать слова. Адам перехватывает руль и переключает передачу.

«Черт возьми, я же тебя не заслуживаю».

– Спасибо, – тихо бормочет слова благодарности он.

Арчи этого шепота не слышит, но ему и не надо. Теплое облако из признательности и спокойствия, повисшее в салоне автомобиля, говорит само за себя.

***

– Дженни, это ничего не значит, – выдыхает в трубку Одри, застегивает на себе блузку и выходит из кабинета начальника, направляясь к рабочему столу. – Обычный поцелуй в щеку, – шепотом говорит она, – что тут такого?

– Это как-то неправильно, ты не считаешь? – напряженным голосом задает вопрос Дженни, и Брук ответить нечего.

Одри работает секретаршей в адвокатской конторе уже второй год, исправно ходит в это унылое место пять раз в неделю, не опаздывает, выслушивает все нравоучения и просто до зуда между лопаток терпеть не может свою работу. У Одри два начальника – Джеймс Роттс и Меган Данн. Парочка чертовски хладнокровных адвокатов, которые свое дело определенно знают и не устают напоминать девушке о том, сколько они ей платят.

Одри они страшно раздражают, но она продолжает им улыбаться, носить черный кофе без сахара, но со сливками, три раза в день и трахаться в их отсутствие в их офисах на всех доступных поверхностях. Девушке глубоко насрать на то, что ее могут застукать в любой момент, могут зайти или тупо позвонить в приемную.

Она ходит по краю чуть ли не каждый божий день и ловит от этого невероятныйй кайф, без которого день ото дня жить становится все сложнее.

Это доза. Доза, без которой у нее появляется ломка. Брук адреналином долбится уже около трех месяцев и дозу всякий раз только увеличивает.

– Ты себя накручиваешь, – старается успокоить голос Одри, сглатывая и облизывая губы. – Это же просто… пшик, – пожимает она плечами. – Завтра и не вспомнишь…

– Одри, я плачу тебе не за то, чтобы ты по телефону на личные темы разговаривала, – заставляет ее вздрогнуть голос вошедшего в офис Джеймса, от чего Одри тут же сбрасывает звонок и вздрагивает.

– Мистер Роттс? – чуть взвизгивает девушка и тут же улыбается. – Вы же на совещание уехали.

– Пришлось вернуться, – не глядя на нее, отвечает мужчина, быстрым шагом направляясь в свой офис. – Забыл договор, чтоб его, черт возьми.

Джеймс темпа не сбавляет и идет прямиком в офис. Девушка бледнеет от осознания, что офис ее ненавистного начальника далеко не пустой. Она сама оттуда по воле дикой случайности вышла и в противном случае попалась бы по всем параметрам и получила выговор, а в худшем случае заработала увольнение, если бы не звонок Дженни.

«Это было не случайно».

Одри тут же начинает лихорадочно соображать. Джеймса в кабинет пускать нельзя, иначе она вылетит с работы, как пробка. Трахаться в кабинете начальника здорово, когда он об этом не знает, а не когда он застает голого мужика на своем столе.

– Мистер Роттс, так я его распечатала! – лихорадочно восклицает Одри за секунду до того, как ладонь адвоката опускается на ручку двери.

Мужчина с серьезным лицом поворачивается к ней и запускает свободную руку в карман брюк, начиная думать о чем-то своем. Слышится звон ключей, смешанный со звуком мелочи в его кармане, после чего он поднимает глаза на застывшую девушку и вскидывает брови.

– И чего ждем? У меня время не резиновое.

Одри тут же оживляется, мчится к своему месту, хотя в голове пустота, в которой густой патокой плещется тонна паники. Она понятия не имеет, что это за договор. Она в глаза его никогда не видела, и теперь ей предстоит каким-то чудом выкручиваться. Игла с адреналином медленно входит в сгиб ее левой руки, и Брук ухмыляется собственным ассоциациям.

Дрожащие руки копошатся в бесконечных документах, заваливших ее стол, а нужного найти не суждено, просто потому что его вовсе нет.

«Адреналин тебя однажды погубит».

– Да? – спустя всего одну вибрацию отвечает на звонок Джеймс, прикладывая телефон к уху, и Одри замирает, поднимая глаза.

Он слушает внимательно, затем хмурится, одними губами красочно матерится и выдает глухое:

– Понял. Через час буду.

Джеймс сбрасывает звонок, чертыхается, берет свой портфель и, чуть ослабив узел галстука, идет в сторону выхода.

– Тебе повезло, договор был у Меган, – не оборачиваясь, произносит он. – И блузку застегни, – напоследок бросает Джеймс, покидая офис и гулко хлопая дверью.

– Дерьмо, – бледнеет Одри, опуская глаза и понимая, что часть полы блузки попала в чашечку кружевного бюстгальтера, чем и выдала ее с головой. – Проклятье, – снова тихо ругается она, закрывая глаза.

Девушка упирается копчиком в край стола и опускает вниз голову, закрывая глаза. Улыбка непроизвольно появляется на ее лице, потому что сердце от адреналина бьет по ребрам грудной клетки так, что, кажется, даже на улице слышно. Теперь ничто не испортит ей остаток дня. Доза прочно засела в молодом организме еще на двадцать четыре часа.

Телефон негромко вибрирует, и Одри оборачивается к столу, не сразу хватая гаджет в руки. Это третье сообщение, предыдущие два она благополучно пропустила.

Арчи (18:25): Задержусь

Арчи (19:42): Возможно, очень задержусь

Арчи (20:39): Не приеду, надо помочь Адаму

Одри сжимает губы, и довольная улыбка сменяется почти зверским оскалом. Он снова променял ее. И это уже не в первый раз. Он снова променял ее на этого Адама. Одри блокирует телефон и сжимает его в руке с особой жестокостью. И в этот момент из кабинета Джеймса высовывается полуголым – или не полу – парень, сверкая широкой улыбкой.

Он пропускает сквозь пальцы волосы и чуть присвистывает девушке, на что та адресует ему агрессивный взгляд.

– Воу-воу, детка, не так дерзко, – щурится он и бросает взгляд на наручные часы. – Ну что, повторим, пока у меня есть время?

Она не любит, когда он упоминает «время». Не любит, когда он всем своим видом показывает, что это для них обоих просто пшик, и ничего больше. Хотя продолжается этот самый «пшик» уже несколько месяцев.

«Ты не понимаешь, кого ты променял».

Но она все равно кивает. Кивает и растягивает губы в улыбке, на ходу расстегивая блузку и вваливаясь с ним в беспорядке тел в кабинет своего ненавистного начальника. Потому что Одри любит адреналин. Одри любит грех и терпеть не может, когда ее на кого-то меняют, потому что это она тасует всех, как колоду дешевых карт.

Она застряла в этой трясине по доброй воле, и только Богу известно, к чему все это приведет, ведь лишь у него одного в руках заветный сценарий. Одри в грехе пожизненно. Грех в Одри – посмертно.

Глава 5. Под кожей

– Да какие же они, мать твою, липкие! – в сердцах восклицает Арчи и дергает руками, всем своим существом желая, чтобы бумага отлипла от его ладоней. – Проклятье!

Адам заливается смехом, сидя на корточках возле него с ведерком разведенного клея в руках, и жмурится от этого, потому что парень доводит его до икоты от смеха уже второй раз. Первый же раз определенно заслуживает всеобщего внимания.

Когда они приходят домой к Адаму, Арчи выглядит на удивление серьезным. Он тут же берет все управление в свои руки. Спрашивает, где можно достать тряпки, чтобы воздух из-под обоев гнать, и даже умудряется в тему вспомнить заветную шутку, как бы невзначай бросив ему: «Надеюсь, они не у тебя в голове, конечно», на что Адам откровенно хохочет, потому что парень мастерски развеивает слегка напряженную обстановку.

Зарабатывают они достаточно много, на счету у каждого средств вполне достаточно, чтобы обеспечить себе достойную старость и колледж для двух детей с заветным подарком в виде тачки на совершеннолетие.

Однако ни один, ни второй не берет телефон, чтобы вызвать мастеров, которые за пару часов обеспечили бы им профессиональный косметический ремонт комнаты. Мастера в таком случае еще и скидку бы сделали за звездных покупателей, а также мусор строительный за собой вынесли.

Но они делают все сами, не предполагая, что такие воспоминания останутся с ними глубоко в душе на всю оставшуюся жизнь. Они тут же принимаются за работу, засучив рукава. Выносят из комнаты «отдыха» приставку, журнальный столик, диван и мягкие кресла, хотя со стенкой приходится повозиться. И дело даже не в том, что ее разбирать долго, просто Арчи смеется до икоты, когда видит очередную фотографию Адама из далекого прошлого с длинными и зализанными темными волосами или чем еще похуже.

Адам только качает головой, закусывая губу, и едва сдерживает смех, постоянно повторяя:

– Я был молод и слегка глуповат!

На что Арчи с наигранно серьезным видом отвечает:

– Да ты и сейчас не особо умный.

Уайт чувствует себя странно. Они вроде бы просто сидят вдвоем и разбирают отголоски прошлого, пока на фоне тихо шуршит радио, эхом отскакивая от стен просторной кухни, а вдоль позвоночника у Адама тянется странное чувство. Спокойствие, чем-то напоминающее давно затравленное счастье.

С Арчи просто находиться рядом, его хочется слушать, пропитываться каждым его словом. Адам ловит себя на мысли, что порой даже не слышит того, что Грин говорит: он просто смотрит на него. Смотрит и улыбается. Арчи Грин – его лекарство. Спасение, которое он получил задаром. Вакцина, которую – Адам был уверен – он совсем не заслуживает.

Спустя пару часов стенку они наконец разбирают, и теперь остается дело за малым: поклеить обои. Сдирают старые они на удивление быстро. Арчи со своим ростом в метр девяносто семь без табуретки допрыгивает со шпателем вдоль стыка швов почти до потолка, ловко хватается за края и дергает зеленоватого оттенка старые обои на себя.

Адам в тот момент только хочет сказать, насколько парень ловкий, как вдруг Арчи поскальзывается, запнувшись за собственную, черт возьми, ногу, и после очередного прыжка смачно наворачивается, погребенный содранным со стены куском обоев. Ноги парня неуклюже растопыриваются, руки раскидываются по сторонам, и он лежит ничком с таким лицом, что после непродолжительной паузы Адам смеется так, что его складывает пополам.

– Только под гитару руки заточены, – почти орет Адам, стараясь перекричать собственный смех. – И больше ни на что? Хотя у тебя и в музыке временами иммунитет слабоват.

Уайт почти икать начинает от приступа от смеха и заваливается на пол рядом с Арчи с кистью в руке, кончик которой измазан клеем. Грин приподнимается на локтях, потирая слегка ушибленное колено, которым благополучно ударился об стену, и саркастически прищуривается.

– Смеется он, мать твою, – сам не может в итоге сдержать улыбки Грин. – Смешно ему, сукину сыну.

– Да ты так навернулся, твою мать, – почти скулит сквозь смех Адам, лбом утыкаясь в пол. – Я таких пируэтов даже в цирке не видел.

– Ой, да что ты говоришь! – вопит Арчи, картинно прикладывая руку ко лбу, а после, выхватив из руки Адама кисть, мажет ею ему по кончику носа. – Получил.

Грин, как нашкодивший мальчишка, тут же вскакивает на ноги, в защитном жесте а-ля ниндзя выставляя перед собой руки вперед. Адам тут же смеяться перестает, но прекратить улыбаться у него не получается, и он медленно тянется к лицу, убирая с носа уже начинающий засыхать клей.

– Я буду драться! – сверкая озорным огоньком в глазах, проговаривает Арчи, когда Адам встает на ноги с кистью в руке. – У меня черный пояс по…

– Раздолбайству, – заканчивает за него Адам. – Знаю, – кивает он, медленно шагая в сторону парня с кистью наготове и не сползающей с губ улыбкой.

– Только попробуй, – предупреждает его Арчи.

– Как скажешь, я всего лишь попробую, – соглашается Адам, восприняв сказанную фразу по-своему, как, впрочем, и всегда, и с размаху дергает рукой вперед.

Арчи хочет ретироваться в сторону, но у него не особо получается, потому что Адам, оказывается, очень даже ловкий и быстрый. Так что в следующую секунду Арчи уже вовсю отплевывается, пока Адама вновь скручивает от приступа смеха, потому что меткая рука Адама попадает парню кистью в уголок рта.

– Ты придурок, что ли? – утирая рот рукой, смеется Арчи.

– Это вопрос? – мазнув тыльной стороной ладони по губам, смотрит на него Адам.

Грин глядит на него в ответ, и внутри все начинает чуть дрожать. У Адама глаза красивые. Просто невероятно, какие они красивые. И если раньше он смотрел в эти глаза в основном на концертах или на интервью, то сейчас смотрит в них в совершенно другой обстановке. Они дома.

Они оба дома. Во всех смыслах.

Потому что в эту секунду Арчи не хочется думать о том, что в конце концов обои они поклеят полностью, и ему придется ехать к себе. Придется возвращаться в свою квартиру. В место, где он не может быть собой, как здесь. В место, где ему с каждым днем все хуже и хуже, а причины он понять не может.

Это и есть вся сущность человека, когда он на подсознательном уровне чувствует грядущее несчастье. Желание заполнить себя другим, пока не поздно. Попытка вычерпать воду из тонущей лодки с помощью старого, ржавого ведра.

– Черт, да факт это, Адам, – чуть дергает уголком губ парень и тут же наклоняется за еще не распечатанным рулоном обоев, чтобы превратить эту комнату в бежевое произведение девчачьего искусства.

Ночь наступает непозволительно быстро, и день уже остается в прошлом, когда они, потеряв счет времени, занимаются обновлением детской. Арчи гонит воздух из-под обоев с невозможной ловкостью и умением, и спустя два рулона у Адама язык не поворачивается сказать, что пацан ни на что не годен, кроме музыки.

Ему даже самому стыдно становится немного от того, что он делает это не так хорошо, как хотелось бы. Адам к грязной работе не особо привык: ремонт у него дома рабочие делали, как и в доме в Ванкувере, и еще в парочке мест. У него душа к музыке лежит, и Адам понимает, что оправдание такое себе, на слабую троечку, но поделать ничего с собой не может.

А вот у парня руки заточены и под грязную работу, и под работу для души. Теперь Адаму почему-то даже шутить не хочется в духе: «Да просто вот она, разница между выходцем из Бруклина и тем, кто рос в Вашингтоне», потому что брехня все это. Они заканчивают почти к полуночи, устают при этом до слегка подрагивающих рук и мокрых футболок, потому что в комнате невероятно душно, а окна открывать нельзя, иначе работа вся пойдет псу под хвост.

Арчи утирает рукой влажный лоб, шмыгает носом и делает несколько шагов к двери, чтобы посмотреть во всей красе на это бежевое совершенство, пришедшее вместо бледно-зеленого уныния.

– Мне нравится, – кивает Адам, глядя на обновленные стены.

– Конечно, тебе нравится, – соглашается он. – Я же клеил.

Парень собой доволен. Он обводит взглядом комнату и удовлетворенно кивает всякий раз, когда натыкается на идеально ровный стык, такой, что не стыдно и блоггером с уклоном в строительное русло стать. Арчи весь погружен в результат и не видит, как на него смотрит Адам.

С такой благодарностью и таким трепетом, что рехнуться можно. На друзей так не смотрят. Когда тебя внезапно бросают события в новую жизнь – или, по крайней мере, с размаху сводят с чужой, – приходится начинать смотреть на мир в ином свете. Возможно, даже переосмысливать, кто ты есть. Или кем тебя видят другие.

Адам думать пока ни о чем не хочет. От мыслей ему становится чудовищно тоскливо. Они только тянутся, тянутся, как черная безвкусная лакрица, и вместо обещанного приятного послевкусия оставляют тебе хронический диабет.

– Выпить хочешь? – внезапно произносит Адам.

Арчи поворачивается к мужчине и скрещивает руки на груди, чуть прищурив глаза.

– Например?

– Чай, – пожимает плечами он.

Парень издает смешок.

– Меняй.

Уайт подавляет в себе внезапное желание сделать глубокий вдох и со смешком выдохнуть. Они играли в эту игру с ребятами, когда в прошлом году гоняли в тур по Америке. Суть ее заключается в том, что необходимо дать другой ответ на любой вопрос, если игрок скажет тебе «Меняй».

Они часто играли в нее, чтобы не уснуть во время поездки на какое-нибудь интервью после самолета, чтобы не выглядеть в кадре так, словно не спали в неделю, хотя в туре и не такое бывало. Игра заставляла мозг работать в новом ключе, раскрывать импровизационные способности и просто повышала уровень эндорфина в крови, потому что после пятого «меняй» вместо ответов шла настоящая чепуха, заставляющая весь коллектив смеяться до приступов икоты.

Лучше всех в нее играли именно Адам и Арчи, Мич и Тоби не так хорошо это делали, хоть и очень старались. Грин и Уайт чувствовали эту игру на особом уровне, у них есть определенная связь, они понимают друг друга с полуслова, хоть и отрицают это всеми возможными способами.

– Крепкий чай, пакетик могу не вынимать.

Арчи хохочет, закрывая лицо ладонью, и Адам в который раз отмечает, что эта привычка по-особенному, чертовски мила, потому что это его привычка. Жест, который принадлежит только Арчи.

– Меняй, – кивнув головой, требует Грин.

– Кофе, – улыбается он.

– Меняй, – не унимается парень.

– Да пиво есть в холодильнике, сам же знаешь, – снова растягивает губы в улыбке Адам, направляясь в сторону кухни.

– А вот не меняй, – подняв указательный палец вверх, смеется Арчи, плотно закрывая за собой дверь в детскую и следуя за мужчиной.

Они разваливаются на диване в гостиной, прихватывая с собой вовсе не две бутылки пива, а больше, и парень умудряется найти в шкафчиках аж два пакетика орешков и сушеные кальмары, чему радуется так, будто сорвал джекпот. После долгого утомительного спора Адам все же закатывает глаза, уступает ему и соглашается на спортивный канал, чтобы Арчи поглазел на очередную игру в футбол, в котором Адам абсолютно ничего не понимает.

И они просто сидят до глубокой ночи рядом, выпивают, смеются, и к середине матча Адам даже умудряется болеть за какую-то команду – дрожжи, все благодаря им, – отчего парень смеется, стараясь объяснить, что болеет Адам за соперников, но ему немножечко плевать.

Он просто чувствует себя счастливым. Счастливым настолько, насколько это позволяют обстоятельства. И под конец матча его настолько выматывает, что голова мужчины безвольно падает на плечо парня, и он проваливается в сон. Арчи даже не шевелится. Он просто досматривает матч, выключает телевизор и сам начинает засыпать.

Несмотря на то, что к утру у него наверняка страшно будет ныть плечо или затекут ноги, Арчи все равно не позволяет себе уйти.

«Мне почему-то не хочется уходить.»

И парень засыпает, приложившись щекой к темным волосам мужчины.

***

– Серьезно? – вскидывает брови Дженни.

– Очень сильно серьезно, – уверенно кивает Мич.

– Фильм? – чуть сдвигает она брови, продолжая активно разбираться в последних приготовлениях к свадьбе, которая будет через два дня. – Даже не знаю.

Мич клацает языком, закатывая глаза, и поднимается с места.

– Ты по уши в работе, давай хотя бы раз просто тупо посмотрим фильм. Так люди делают, Дженни. Фильмы смотрят. Отдыхают, представляешь вообще, что это такое?

Девушка отрывает взгляд от прорвы бумаг и уставшим взглядом смотрит на полного энтузиазма Бейкера, который правда уже и сам готов на стенку лезть от такого большого количества приготовленных свадеб за последний месяц своей жизни. Дженни закатывает глаза.

– Я знаю, что такое отдыхать, – немного хмурится она. – Но я… не смотрю фильмы.

Мич садится прямо там, где стоит, попадая на подлокотник дивана.

– Не понял, – откровенно заявляет он.

Дженни наконец оставляет попытки еще поработать и откладывает все бумаги, к которым – она прекрасно знает – вернется снова, стоит Мичу выйти за пределы ее дома, и смотрит на мужчину, слегка пожевывая нижнюю губу.

– Я никогда их не досматриваю, – сознается она.

– Да ты прикалываешься, что ли? – не может поверить своим ушам Мич.

– В финале же самый сок! Как можно не досматривать фильмы? Это как не съесть кончик рожка, в котором шоколад!

– Всё всегда предсказуемо! – прерывая его, всплескивает руками девушка. – Принцесса остается с принцем, добро побеждает зло, Марлин с Дори находят Немо, Камбербэтч все равно всех нагибает, – продолжает она. – Все фильмы – это маска реальности. Нам показывают то, чего в жизни мы лишены…

Мич прерывает тираду девчонки, вставая с места и вскидывая руки вперед.

– Так-так, стоп, тайм-аут! Во-первых, Камбербетч не всегда побеждает. В фильме «Игра в имитацию» его герой кончает жизнь самоубийством, а в «Разрушителях» жена его героя беременеет от его брата…

– Твоя правда, – соглашается она. – Я смотрела не все его фильмы.

– Во-вторых, – не унимается Мич, – ты вообще не права, – прищурившись, смотрит он на девушку. – И я тебе докажу.

Мич хватает с журнального столика пульт, падает на диван и начинает активно щелкать, вводя в Нетфликсе нужный фильм. Девушка только тихо улыбается, глядя на него, и понимает одну важную вещь. Митчелл проигрывать не любит. Вспомнить хотя бы, как он два дня назад забрал ее с работы из офиса, и они решили заскочить в торговый центр, где случайно наткнулись на игровой автомат с игрушками.

Черт знает, как так удача повернулась к девушке своим лучезарным лицом, но Дженни вытащила плюшевую Свинку Пеппу с первого раза, чему не могла нарадоваться первые три минуты. А вот когда Мич решил взять реванш, но с двенадцатой попытки ничего не получалось, а останавливаться он не был намерен, Дженни уже начала беспокоиться.

Бейкер действительно сдаваться не собирался, поэтому перешел к плану «Б» – тир. И тут его старый друг не подвел, и буквально спустя несколько минут Дженни уже держала в руках большого плюшевого зайца, которого девушка, работающая в тире, чуть ли не от сердца отрывала: привязалась, видимо.

Сначала Дженни беспокоилась, что подумает Пол, если увидит такую игрушку в их квартире, но потом решила просто поиграть с огнем и оставила это плюшевое безумие на самом видном месте: на окне в гостиной. И Пол его не заметил, даже внимания не обратил. Дженни даже не знала, как на это реагировать; у нее просто слов не было. Тем же вечером Пол, чмокнув жену на прощание, снова уехал в офис, а Дженни стояла в коридоре около трех минут, едва сдерживая слезы.

Обида до краев заполнила ее, и только поэтому – ну, разумеется, исключительно поэтому – она позвонила Мич с просьбой приехать. И он приехал. Снова.

«Почему тебя не было рядом, когда я еще не сказала «Да»?»

– Садись, я нашел, – наконец подает голос Мич, вытаскивая Дженни из своих мыслей, и девушка, скрестив руки на груди, садится с ним рядом, опустив ногу на ногу.

– Я займусь твоим кинообразованием, даже не спорь.

– «Век Адалин»? – не верит своим глазам девушка. – Мелодрама? Серьезно, Мич?

– Это единственный фильм такого жанра, который я действительно хочу и, главное, могу тебе посоветовать.

– Я думала, ты фанат боевиков или ужасов.

– Не без этого, – соглашается он. – А теперь усаживайся поудобнее и…

– Давай лучше «Оно» пересмотрим, – морщится девушка.

– А давай без «давай»? – предлагает альтернативу Мич и, резво поднявшись с места, выключает в гостиной свет, после чего садится обратно и нажимает заветный «play».

Мич никогда бы не подумал, что можно получить такое странное, совершенно не знакомое ему до этого дня, почти нездоровое удовольствие от того, что ты смотришь фильм рядом с человеком, который тебе по определению запрещен. Все равно, что играть в одни ворота.

Что бы ты ни сделал – все равно проиграешь. Мич каждый божий день говорит себе: «Не лезь, мать твою, в это. Оно тебя убьет», но все равно отвечает на звонки, пишет сам и приезжает в любое время суток. У нее на безымянном пальце сверкает табличка «Не влезай! Убьет!», а он все равно лезет, будто ему три года, и это тот самый возраст, когда инстинкт самосохранения просто отсутствует.

Девчонка притягивает его к себе, как магнитом. И Мич с каждым днем боится этого все сильнее. Шага. Бейкер боится шага. Дженни не сделает этого сама, а вот за себя он уже не так уверен. И если раньше он мог с уверенностью сказать, что в этом нет ничего такого, и дружба между парнем и девушкой бывает, то сейчас он хочет ударить себе по лицу за эти слова, потому что такая дружба – односторонняя.

Сначала-то вы дружите, а вот однажды кто-то да оступится, и второе звено вашей дружбы имеет право на две стороны одной медали: первая – она узнает об этом; и вторая – не узнает никогда. Первая категория «друзей» ломается, разбегается после первого же секса или избегает друг друга как в сети, так и в реальности, стараясь заполнить себя другими людьми, чтобы как-то пережить случившееся.

Вторая же категория с уверенностью кричит о дружбе между ними, в то время как тот, что оступился, заставляет себя каждое утро после пробуждения верить в то, что говорит: «Мы друзья. Переболею. В-вот переболею». И ищет лучше. Всегда ищет лучше.

И не находит.

В этот самый момент девушка чуть ерзает на месте и придвигается к нему, касаясь его предплечья своим. Проклятье, эта девчонка такая теплая. От этого руки мужчины покрываются мурашками. Мич сухо сглатывает.

«Проклятье. Не делай этого со мной. Не надо.»

Два часа фильма пролетают слишком незаметно, и Мич вливается в сюжет в тот момент, когда Адалин снова попадает в аварию, но ее спасают. На экране напряженный момент, Дженни даже чуть сжимает в кулак пальцы от волнения и безостановочно смотрит широко распахнутыми, чуть ли не наполненными слезами глазами на экран, даже не моргая.

Мич смотрит на нее. Смотрит так, что сжимается сердце. Смотрит так, словно никогда больше не увидит ее, и теперь запомнить пытается каждую черту ее лица. Как хорошо, что она не видит. Да, хорошо. Наверное.

Но в какой-то момент она поворачивает к нему голову, и Мич чувствует себя нашкодившим ребенком, которого поймали с поличным, но взгляда он не отводит. Смотрит на нее. Господи, она такая красивая.

«Прекрати, девчонка, прекрати так смотреть. Я уже не справляюсь».

Дженни сама не понимает, зачем повернулась; просто дернуло внутри что-то, и она вдруг поняла, что надо. Надо именно сейчас. Теперь он так близко, и дыхание у него взволнованное, тяжелое, губы слегка приоткрыты. У Сережи не глаза, а омут. В них не смотришь – в них с размаху на глубину падаешь без спасательного жилета. В темноту, в бездну. И спасения не хочешь вовсе.

Мич впервые так сильно хочет нарушить собственное табу. Дженни чуть прикрывает глаза, когда Сережа сам тянется к ней. Медленно, плавно. Будто спугнуть боится. И боится ведь, чего греха таить, а она смотрит на его губы. Смотрит и понимает: не может оторваться. Господи, помоги, ведь она обязана оторваться. Она так обязана, кто бы знал.

Внутри что-то сжимается, взрывается, и в животе завязывается узел, когда расстояние сокращается до минимума, и они все равно оба замирают, не в силах сделать финальный рывок. Дыхание мужчины обжигает ей кожу, раскаленными щипцами опаляет сознание. Глаза плотно закрыты, и в голове непривычный шум от бурлящей в венах крови. Дрожащие ресницы девчонки отбрасывают на ее светлые, пухлые щеки дрожащие тени.

Одно движение, один рывок – и это будет приговор. Бесповоротный проигрыш для них обоих.

«Ты обещал, что мне не придется бояться. Ты обещал, что не станешь опасным».

Девушка сильно зажмуривается и сжимает губы, отодвигаясь назад. Выбившиеся из-за уха каштановые волосы закрывают часть ее лица и пылающие алым щеки. Дженни облизывает губы.

– Тебе пора, – негромко произносит она, не открывая глаз, и сцепляет подрагивающие руки в замок.

У Митчелла перед глазами все плывет. Господи, что они только чуть не сделали? Проклятье, еще бы немного, и всё – конечная. Бейкер что-то торопливо бормочет, вскакивая на ноги, быстро натягивает кроссовки и, попрощавшись, уходит. И только когда Дженни слышит хлопок двери, она открывает глаза. На экране мелькают титры, блеклый свет от экрана заливает комнату.

Девушка поворачивает голову на то место, где сидел Мич, и берет подушку, зачем-то прижимая ее к себе, обхватывая руками и утыкаясь в нее носом. И замирает. Замирает, прекращая дышать, потому что та насквозь пропиталась запахом Мича.

Митчелл Бейкер в этот момент стоит на улице, дышит прохладой летней ночи, вслушиваясь в шум машин и говор счастливых подростков, затем запрокидывает голову вверх и закрывает глаза. Девчонка у него, кажется, уже под кожей. И это очень хреново, потому что Мич проигрывать не любит. Да и не умеет вовсе.

Глава 6. Хладнокровные

– Одри, два кофе в мой кабинет, – нажав на красную кнопку проводного телефона, произносит Джеймс, после чего снова вникает в бумаги.

– Конечно, мистер Роттс, – спустя пару секунд отзывается Брук, и в кабинете адвокатов снова становится тихо.

Меган полностью погружена в новое дело о разводе, в котором мороки даже больше, чем по делу Уайтов, поскольку тут не только раздел имущества колоссальный, но еще и за детей оба супруга борются. И за такое дело Меган готова потеть и по новой, как первокурсница, перелопачивать семейное право в поисках ответов, потому что тут за детей борьба идет чуть ли не насмерть, в то время как дело Уайтов по-прежнему марким осадком осталось в душе Меган Данн.

– Как она на нас вышла?

Джеймс, чуть оттолкнувшись от стола супруги, поворачивается к ней лицом и отрывает взгляд от договора, небрежно передавая его в руки Меган. Женщина вливается в реальность, ретируясь из собственных рассуждений и поправляя на переносице очки, после чего берет в руки бумаги.

– О чем ты? – не сразу понимает она.

– Синтия Уайт, – чуть кивает Джеймс, и Меган непроизвольно морщится.

– Мы уже разобрались с ними: бумаги готовы, и ребенка Адам забирает сегодня в пять вечера. Синтия привезет девочку сюда.

От упоминания имени этой девушки у Меган снова пробегаются вдоль позвоночника мурашки. Она совершенно не может понять ее. Не может переварить и здраво оценить ее поступок, потому что это не просто неправильно, это почти аморально. Что двигало Синтией, когда она решила просто взять и отказаться от дочери? От родной девочки. От человечка, которого растила два года? Или, может, она и не растила ее вовсе. Этого никто не знает. В голову к ней никто залезть не сможет.

– Зачем ты вообще о ней вспомнил? – хмурится Меган, снимая очки и начиная немного нервно покручивать их в руках. – Дело разрешили на удивление удачно, проценты с выигрыша летят на счет по сей день. Я буду присутствовать при передаче ребенка отцу, затем наведаюсь с проверкой два раза за полгода. И всё. Уверена, что мы их после всего этого не увидим больше.

Джеймс напряженно смотрит на перевернутый вверх ногами договор, запустив руки в карманы брюк, и определенно что-то активно старается понять, взвешивая мысленно все варианты. Меган знает это выражение лица любимого: он определенно чувствует какой-то подвох. Вот только пока непонятно – какой именно. Тишину в офисе нарушает стук в дверь.

– Входи, Одри, – чуть вытянув шею, проговаривает Меган.

Дверь не сразу осторожно открывается, и помещение просторного офиса наполняется цоканьем каблучков Брук, которая несет им дымящийся, только что сваренный черный кофе со сливками. Девушка мило улыбается своим начальникам, как делает это всегда, и ни слова не произносит. Адвокаты ценят молчание.

– Уверен, что не все так просто, – продолжая сосредоточенно смотреть на договор, произносит Джеймс, вынимая руку из кармана и указывая пальцем на пункт, который касается опекунства девочки. – Все было слишком просто, – качает он головой. – Так не бывает, это же не сказка, а реальная жизнь.

Одри будто специально медленно ставит на стол поднос и подает кофе начальникам. Салфетница и абсолютно не нужная им сахарница тоже теперь стоят на столе. На самом деле девушку просто разрывает от такой возможности услышать любые новости, касающиеся этого дела.

– Ты ищешь подводные камни там, где их нет, – отрицательно качает головой Меган и осторожно берет в руки горячую чашку. – У нас с ней был приватный разговор, я узнала абсолютно всё, что можно.

– А с чего ты решила, что она сказала тебе правду? – ведет линией плеч Джеймс и отпивает большой глоток крепкого, но чертовски необходимого кофеина.

– Под присягой только неадекватные стали бы лгать, – отвечает женщина, постукивая кончиками пальцев по стенкам чашки. – А она просто отчаявшаяся, так что ей скрывать правду не имеет смысла.

Одри чуть сжимает губы, напряженно выставляя и уже просто без необходимости поправляя на столе адвокатов все то, что принесла с собой на подносе. Ей бы чуть больше услышать. Ей нужно узнать что-то еще. Ей нужно.

– Только не говори, что защищаешь ее, – немного пылит Джеймс. – Синтия ото всех прав на дочь отказалась по щелчку пальцев, сбросив все на Адама и даже не подготовив его, и ничто ее поступка не оправдает.

Джеймс отставляет чашку и раздраженно выдыхает, подходя к окну. Они с Меган – хладнокровные адвокаты. Они оба знают свое дело слишком хорошо. Они оба никогда за все годы работы не поддавались человеческому фактору, а сейчас они оба сидят в этом офисе, на время отрезав себя от внешнего мира, и стараются копнуть куда-то вглубь, потому что все определенно так просто не закончится, так ловко начавшись.

Роттс не понимает, как девушка вышла на них и почему именно на них. Не знает, как они умудрились разрешить вопрос с разделом имущества так просто, и почему мать отказалась от дочери так, словно это старое, никому не нужное платье, купленное на распродаже в черную пятницу и непоправимо испорченное на вечеринке, что была прошлой ночью.

Это все как-то связано. Это все им аукнется в ближайшем будущем.

– Ты смогла бы от Джорджа с Лидией отказаться? – негромко произносит Джеймс, и Меган вздрагивает.

– Не переводи стрелки с работы на дом, это совсем другое, – на мгновение теряет беспечный стабильный контроль женщина.

– Нет, это не другое. Она отказалась от девочки не сама. Ее наверняка кто-то заставил, либо дал эту установку, вложил это ей в голову, и однажды она…

Джеймс поворачивается к Меган и осекается. Одри все еще в кабинете и греет уши, сжимая в руках пустой поднос. Девушка даже пошевелиться не может. Ее будто парализовали слова, которые она услышала.

– Можешь идти, – ровным голосом произносит Меган Одри, и та, в свою очередь, будто оттаивает ото сна и кивает, покидая кабинет начальников.

Брук вылетает из офиса, оставляет поднос на стойке и семенит ногами по дорогому паркету в сторону своего рабочего стола, хватая с него телефон. Пальцы вводят пароль, и Одри лихорадочно рыщет в телефонной книге имя. Когда слышится первый вызов, девушка выходит из приемной в курилку, чтобы ее было не особо слышно, и, лихорадочно щелкая зажигалкой, закуривает тонкий Винстон, ожидая ответа.

«… Синтия ото всех прав на дочь отказалась, сбросив все на Адама…»

«… Арчи (20:39): Не приеду, надо помочь Адаму…»

Внутренности скручивает узлом до размеров спичечного коробка. Одри даже представить не могла, во что может вылиться тот разговор. Нужно было поехать с ней, не стоило оставлять ее тогда одну. Надо было заставить ее тогда все рассказать и внимательнее следить за собственными вещами.

Она на это не подписывалась.

– Да? – наконец слышится тихий голос на той стороне провода.

– Твою мать, Синтия, – дрожащим голосом произносит Одри, жалея всем своим существом, что алкоголь тогда был целью ее вечера, а не подруга, и теперь она по уши в дерьме, в которое непроизвольно нырнула за руку вместе с остальными. – Детка, ты что наделала?..

И на том конце провода абонент не отвечает.

Узоры на полотне судеб начали меняться еще до того, как они все хоть что-то поняли. Мы все как цирковые зверушки, нацепившие костюмы и страждущие внимания и признания других. Если бы мы это понимали, мы бы многого не делали, но кто-то специально скрывает от нас истину. И если бы у героев этой истории появился шанс начать все сначала, они бы непременно его упустили, и это немудрено.

Простая истина вторит веками: люди всегда наступают на одни и те же грабли.

***

Адам внезапно понял одну вещь, правда, не сразу. Когда он находился рядом с Арчи, он не курил. Напрочь забывал про сигареты, и ему ни капли этой никотиновой отравы не хотелось. Создавалось впечатление, что парень курил за двоих, хотя, возможно, так оно и было. Даже если нервы сдавали по всем параметрам, Адам сигарету в руки не брал.

Сейчас Арчи рядом не, и второсортный табак снова обжигает Адаму нёбо. Уайт на нервах с самого утра. Неприятный колючий нервозный комок застрял между ребрами мужчины и мешает ему дышать.

Сегодня самый важный день за последний год его жизни. Сегодня Адаму нужно забрать Реджину домой, и мужчина не просто напуган – он в самой настоящей панике. Арчи он про сегодняшнее событие не сказал, но так и не понял, почему этого не сделал. Парень почти всю последнюю неделю с ним провел, чуть ли не дома ночевал, а у Адама язык не повернулся взять и сказать ему о самом важном событии, к которому они оба так долго шли.

Ссылаясь на очередное интервью, Адам попрощался с Арчи в половину первого и рванул ненадолго в студию, чтобы забить мысли хоть чем-то и не сойти с ума от осознания, что в пять вечера он окончательно привяжет к себе дочку.

План этот оказался провальным, и Адам понял это сразу, как переступил порог студии и взял в руки бас-гитару. Парень начал звонить: явно что-то почувствовал. На фоне этого осознания играть Адам не мог, нервы начали шалить только сильнее, и он, не выдержав очередного смс от Арчи, сорвался на улицу с пачкой сигарет.

– Ты же вроде бросил, – заставляет Адама подпрыгнуть знакомый голос, и он поворачивается, совершенно не ожидая увидеть подходящего к зданию Мича.

– «Вроде» не бросают, бросают «окончательно и бесповоротно», – произносит Адам и снова морщится, затягиваясь в очередной раз.

Бейкер щурится от августовского солнца, натягивая на глаза солнечные очки и подбираясь ближе к другу. Нервозность от того исходит волнами, и Мича даже чуть ведет в сторону от этого.

И вопрос снова встает ребром: спросить или нет?

– Адам…

– Да нормально все, Мич, – таким тоном, будто уговаривает слабоумного положить на место канцелярский нож, произносит он, заранее пресекая все попытки на разговор в духе «а что с тобой происходит».

Адам не хочет никому ничего говорить. Про разрушенный брак знают двое: Мич и Арчи. Про девчонку знает только один человек – Арчи. И этого достаточно. Уайт говорить про Реджину пока не хочет вообще никому, потому что, как только мужчина думает о том, что ждет их всех осенью, ему становится дурно. Грядет тур, и что-то Адаму подсказывает, что многое пойдет не по планну.

Ментальный гнев Гарольда Симпсона – креативного продюсера из музыкальной группы «Ad-Lib» уже тяжело дышит ему в затылок. Адам качает головой.

«Нет, не думай. Не надо думать об этом сейчас. Рехнешься».

И сознание слушается, оно не дает ему об этом думать. Вместо грядущего в ближайшем будущем вихря жестких событий у Адама перед глазами внезапно вспыхивает воспоминание о том, как несколько дней назад они с Арчи собирали кроватку.

– Я в шоке с этих ребусов, – округляет глаза Арчи, глядя на инструкцию по сборке только что привезенной курьером кроватки и детского комода. – Твою мать, да лего легче собрать из тысячи частей. Это кроватка что, из Икеи?!

Пацан забавно размахивает руками, обводя взглядом детальное безумие, аккуратно разложенное на паркете детской комнаты, и плюхается вниз, скрещивая перед собой ноги. Адам улыбается, присаживаясь с ним рядом, и выхватывает из рук парня инструкцию.

– Так, посмотрим, – деловым тоном произносит он, чуть нахмурив брови, и старается вчитаться в написанную на испанском языке инструкцию.

– Проклятье, Уайт, – смеется Грин. – Не пытайся выглядеть серьезным, а то у тебя пар из ушей сейчас повалит.

– Смейся-смейся, – кивает головой Адам, дергая уголками губ. – Я тут пытаюсь разобраться с инструкцией, а она на испанском!

– Тоже мне, блин, трагедия, – саркастически всплескивает руками Арчи. – Вот уж для тебя это явно не проблема. А на худой конец и переводчик в помощь, хотя я предпочитаю практический подход к любой ситуации.

С этими словами Арчи схватил детали и принялся за работу. И Адам подумал: «Боже, только бы не сломал». И Адам подумал: «Твою мать, как же все это странно». И Адам подумал: «Что бы я без него делал?»

Потому что парень в очередной раз доказал и себе, и Адаму, и всему, мать его, миру, что у него руки растут откуда надо. Кажется, что у него на подсознательном уровне что-то срабатывает, потому что Адам искренне поражается тому, как он на лету все схватывает.

В такие моменты Уайт чувствует себя ужас каким беспомощным и неумелым овощем, хотя он бродит на этой бренной земле на восемь лет дольше парня, и опыта в таких областях у него по всем законам жанра должно быть больше. Но это не старое черно-белое кино, законы жизни современного мира писаны всеми одинаково.

Арчи наоборот чувствует себя лучше, когда может хоть как-то помочь. Ему нравится проводить время с Адамом. За просмотром футбола, за обклеиванием детской комнаты, за покупкой коляски или сборкой кроватки. Арчи нравится быть нужным. И не кому-то там, с улицы. Ему нравится быть нужным Адаму.

Потому что Уайт, наверное, сам даже не понимает, насколько проще парню дышать становится за пределами собственной квартиры, стены которой с каждым днем давят на него все сильнее и сильнее.

Адам смеется, когда Арчи по-детски радуется очередной приделанной стенке к кроватке, и не может оторвать взгляда от его улыбающегося и счастливого лица. Разлука с Грином даже на пять-шесть часов переносится все сложнее и сложнее с каждым последующим днем. Когда они заснули вместе после футбола, Адам впервые так хорошо, крепко и спокойно спал.

Ему ничего не снилось, но проснулся он бодрым и выспавшимся, а такого с ним не было уже довольно долгое время. После пробуждения не было никаких разговоров по этому поводу, никаких косых взглядов или подколов. Они размялись после сна, и, когда Арчи уже был на низком старте, чтобы ехать домой, Адам как-то внезапно окликнул его и предложил позавтракать вместе. Парень тогда просиял.

«Позволь мне греть ладони о твою душу».

И остался.

– А мы точно все детали использовали? – на всякий случай интересуется Арчи, глядя по сторонам.

– Все, – кивает Адам.

Парни сделали пару шагов назад, глядя на детский комод и кроватку, на сборы которых они потратили около двух с половиной часов. Выглядело волшебно, и теперь оставалось дело за малым. Комната уже была проветрена, главные атрибуты комнаты установлены, и Арчи теперь с довольным лицом расставлял недавно купленные игрушки по полкам, пока Адам прикручивал бра рядом с кроваткой, на которой был режим звездного неба.

– Кто бы мог подумать, да? – раскладывая мягкие игрушки, задумчиво проговаривает Арчи.

– Ты о чем? – поворачивается к нему Адам. – Мы с тобой как два папаши, – дергает уголком губ Арчи, не сразу понимая, что говорит это вслух.

Парень поворачивается к Адаму, чуть прикусив внутреннюю сторону щеки, и на секунду задерживает дыхание, беспокоясь о реакции Уайта на эти слова. Но мужчина, недолго помолчав, смотрит ему в глаза и, чуть улыбнувшись, произносит:

– Ты в любом случае отцом получше меня будешь.

И у парня от воспоминаний дыхание перехватывает. Хорошо, что Адам тогда вышел из комнаты и не увидел этого. Как же хорошо, потому что Арчи это с собой в могилу унесет.

Арчи этого Адаму никогда не скажет.

– Хорошо сегодня на улице. Вроде всего половина четвертого, а уже закат близко. Осень не за горами, – задумчиво произносит Мич, наблюдая за низко летящими ласточками.

Адам немного вздрагивает.

– Что ты сказал? – не верит своим ушам мужчина.

– Осень, говорю, скоро, – повторяет Мич. – Тур, Северная, Южная Америка и Европа под подошвой. Черт, скорее бы.

– Нет-нет, – отмахивается то ли от слов, то ли от сигаретного дыма Адам. – Сколько, ты сказал, времени?!

Бейкер даже выпадает на мгновение от такой резкой смены настроения друга. Проклятье, как же стресс человека потрепал.

– Половина четвертого, – неуверенно повторяет он, искоса глядя на паникующего друга.

Твою мать. Через полтора часа надо забирать Реджину, а Адам мало того, что не выехал сейчас, потому что ему в другую часть Бостона, так от него еще и разит, как от табачной лавки. Проклятье!

– Жвачка есть? – нервно спрашивает Уайт, на что Мич без слов протягивает ему из кармана толстовки подушечку мятного орбита.

– От души, – кивает мужчина, закидывая ее в рот и направляясь в сторону студии. – Такси мне вызови, пожалуйста. Я сейчас вернусь.

Он оставляет Мича на улице, не дожидаясь его ответа, несется на всех парусах в уборную и, включив воду, сводит вместе ладони, после чего резко плещет прохладу себе на лицо. Мужчина дышит ртом, потому что воздуха будто становится втрое меньше. Он упирается ладонями в раковину и вытягивает руки, опуская голову вниз.

Адам в настоящей панике; у него внутри все дрожит так, будто температура с двадцати упала до нуля. Адаму страшно.

«Я просто не готов».

В этот момент возле студии паркуется черный форд, и, открыв водительскую дверь, из салона автомобиля вылезает взъерошенный Грин. Парень, видимо, снова спал до обеда – видно по сонным глазам. Мич решает, что прав, но орать на него в очередной раз по этому поводу не хочет.

Но он приехал, а причины Мич не знает.

– Вот вам и добрый вечер, – удивленно вскидывает брови Мич, пожимая руку парню. – Чего приехал? Ты в любом случае поздно. Студия скоро закрывается.

– Чертов Бостон, чертовы пробки, чертовы олени в пробках, – кивая, раздраженно загибает пальцы Арчи. – Мне продолжить?

– Забей, я все понял, – машет рукой Мич. – В любом случае, ты здесь, – задумчиво произносит он. – Знаешь, а ведь у меня столько вопросов к тебе, рехнуться можно. Но я прекрасно знаю, что ответа на них не получу. Вы же с Адамом теперь двадцать четыре на семь, у вас свои секретики, девчонки.

Арчи закатывает глаза. Если бы Адам захотел – он бы сказал. Ревность со стороны Бейкера в данной ситуации, пусть и дружеская, никому никуда не впилась, учитывая обстоятельства, в которые он сам по уши вляпался. Дженни ему рассказала.

– Мич, не тебе мне об этом говорить, вот серьезно, – выуживая губами из пачки сигарету, бубнит Арчи.

Бейкер даже весь пыл куда-то теряет, потому что единственная возможная догадка, появившаяся в его голове после фразы Арчи, тут же заставляет его сердце пропустить удар. Чертов орган, он выдает людей с потрохами.

– О чем ты? – хмурится Мич.

– Ты знаешь, – не собирается так просто отступать от этого разговора Арчи, потому что давно уже хотел обсудить это с Мичем, но все никак случая подходящего не было.

Хорошо, что они встретились сейчас, а не когда уже все стало бы слишком плохо.

«Все уже пошло под откос».

– Грин… – мотает головой из стороны в сторону Мич, а тот затягивается и смотрит другу прямо в глаза.

– Блять, ты же, знал изначально, что она замужем, – негромко выпаливает парень, и внутри у Мича что-то обрывается.

Он знал, что рано или поздно кто-то да заметит, а лучший друг Дженни не заметить состояние подруги не мог, тут к гадалке не ходи.

– Она замужем, – немного зло повторяет Арчи, и у него что-то в груди от несправедливости взрывается, когда следующая фраза срывается сама собой, – а ты…

– Я знаю! – не дает ему закончить фразу Мич, прерывая парня слишком резко, отчего тот замолкает, проглатывая половину предложения. – Блять, неужели ты думаешь, что я этого не понимаю?!

Мич закидывает руки за голову и опускает замок из пальцев на затылок, делает полукруг, после чего снова возвращается к застывшему Арчи. У Мича у самого все внутри горит. Плавится, мать твою, а поговорить не с кем. Единственный лучший друг погряз в своих делах. Адам дышит Арчи теперь, как воздухом, и это уже за версту заметно.

Митчелл один варится в собственных мыслях, и душу излить некому. Арчи читает эту боль в глазах Бейкера, понимая, что отчасти сам виноват.

– Будто я по своей воле иду на это, Грин, – уже тише говорит тот. – Блять, не выходит она у меня из головы, хоть убей, – обессиленно взмахивает рукой Мич и пинает попавший под ногу камень. – И сделать с этим ничего не могу, всё перепробовал. Виноват я, знаю. Грин, мать твою, знаю!

Арчи молчит, наблюдая за метаниями друга.

– Под кожей она у меня, Грин. Под кожей.

И Арчи даже ответить ему нечего. Очевидная, единственно правильная фраза срывается с языка парня быстрее, чем он думает:

– Остановись, пока не поздно, – делает глубокую затяжку Грин. – Ты ведь несколько жизней похеришь, если не отпустишь, сам ведь понимать должен.

Мич кусает внутреннюю сторону щеки и ничего не отвечает.

«Зачем ты вообще меня с ней познакомил?»

Ничего не отвечает.

«Ты мне приговор задаром оформил».

От гнетущего молчания, повисшего между ними, спасает открывающаяся дверь студии, из которой выходит Адам, на ходу застегивая две пуговицы черного пиджака и поправляя галстук. Как только Уайт поднимает взгляд и встречается глазами с Арчи, стоящим рядом с Мичем, у него перехватывает дыхание, и он замирает на месте.

Какое-то время они все просто молчат, и Адам читает в глазах парня настоящую обиду, в то время как Арчи видит в синеве Грина раскаяние.

– Как ты… – начинает Адам.

– Одри, – не дав ему договорить, произносит он. – По дороге расскажешь, – кивает в сторону машины парень и тут же направляется к ней.

– Грин, я ведь тебя не просил…

– А я тебя и не спрашивал, – бросает через плечо Арчи и садится в салон, заводя двигатель.

Адам переглядывается с каким-то чересчур бледным Мичем, быстро жмет тому руку, зачем-то дает пустое обещание, что расскажет все позднее, и садится на пассажирское сиденье, пристегивая ремень. Какое-то время они оба молчат, пока Арчи заводит двигатель, а после парень чуть кашляет.

– Неужели ты, идиот, думал, что я тебя в такой день одного оставлю? – глядя перед собой, задает риторический вопрос Арчи и переключает передачу, выезжая с парковки.

Адам почти задыхается от благодарности и желания дать себе с размаху по лицу, потому что он чуть все не потерял. Он чуть было не оттолкнул самого светлого человека в этом чертовом сером мире.

Глава 7. Хорошая жена

Прозрачные пуговицы вдавливаются в петли бирюзовой блузки, и Одри сдувает с лица надоедливую прядь, снова забирая волосы за уши. Она хватает юбку-карандаш, быстро надевает ее на себя, застегивая сзади молнию, и поднимает с пола туфли.

Они всегда одеваются молча.

Возможно, какой-то частью сознания – еще здравой, не коснувшейся греха – Одри Брук и понимает, что она творит, и какую кашу она заварила. Или не понимает. Мысли читать еще никто не научился.

Одри порой кажется, что у нее крыша на этой почве едет, и это неудивительно. Началось все со снежка, а теперь на нее с горы мчит на высокой скорости огромный ледяной снежный ком, который, достигнув точки назначения, задавит ее насмерть, без вариантов.

Телефон на столе два раза бзыкает, и Брук реагирует на это почти с упоением, отмечая, что ей больше не придется стараться придумать очередную отговорку, чтобы уйти. Девушка смотрит на экран.

Дженни (15:57): Знаю, что у тебя обед, но можешь приехать? Поговорить надо срочно.

Девушка облизывает искусанные, покрасневшие от пошлых поцелуев губы, и в горле у нее встает ком. Так себе формулировка просьбы, она замечает это сразу, и тугой неприятный комок волнения начинает закручиваться у нее в груди.

Потрясающий день. Он определенно вошел в список самых отвратительных за последнее время. Сначала она узнает, что ее давняя подруга не просто разводится, а отказывается от дочери, затем понимает, что разводится она не просто с кем-то, а с этим Адамом. С тем самым Уайтом, с которым Арчи теперь проводит времени больше, чем с ней. Даже грязный секс с отличным оргазмом положения не спас, учитывая обстоятельства, которые за ним последовали.

Проклятье.

Одри терять контроль не хочет, но сама не понимает, что уже теряет его.

Брук идет к двери, на ходу печатая подруге, что приедет.

– Малышка, – подает голос парень, накидывая на плечи рубашку. – А поцеловать на прощание?

Палец Одри замирает над «Отправить», она на мгновение смотрит на мужчину, а затем взгляд снова опускается в телефон и останавливается на имени адресата. И ей впервые не по себе.

– Зай? – снова зовет парень.

– Дверь за собой закрой, когда уходить будешь, скоро эти идиоты придут, – не глядя на него, произносит Одри, опуская ладонь на ручку двери. – У меня встреча.

– Что за встреча? – тут же напрягается он, хмуря брови, но Брук выходит из офиса, игнорируя вопрос.

– Я думал, мы вместе пообедаем!

Ответом служит хлопок двери, и парень остается в офисе Меган Данн один, а его единственной компанией становится гнетущая тишина. Он агрессивно застегивает на рубашке пуговицы, хватает со спинки стула пиджак и, тряхнув им, накидывает его на плечо, после чего берет телефон и набирает заученный давным давно номер. Пара гудков, затем еще. И еще.

В итоге она берет трубку.

– Что? – раздраженно выдыхает Одри, и по внешним звукам понятно, что девушка уже завела машину.

– Что за встреча?

– Какое тебе дело? – вопросом на вопрос отстреливается девушка. – Мы просто трахаемся, жену свою контролировать будешь, а не меня.

– Твою мать, вот только не начинай, окей? Мы с тобой в одной лодке.

Какое-то время Одри молчит, и парень понимает, что что-то реально не так, потому что ни о какой морали они оба не думали все это время, а сейчас у Брук каким-то магическим образом проснулась совесть, которой, казалось бы, у нее никогда не было вовсе. Девушка держит телефон возле уха, а сама смотрит бездумным взглядом перед собой на дорогу, цепко хватаясь второй рукой за обод руля.

Что-то в ней определенно трещит по швам, и она не может понять, что именно. Она сделала не так давно очень опрометчивый шаг и только сейчас, кажется, начинает понимать, что именно сделала.

– Да мне насрать, – наконец выдает она, сжимая до побелевших костяшек пальцев телефон. – Однажды они узнают, и всему придет конец.

– Проклятье, да что с тобой такое? – не понимает парень, хмуря брови. – Ты ни разу не говорила об этом, какого черта сейчас делаешь? Нормально же все было.

И Одри вдруг понимает: ненормально.

И Одри вдруг понимает: нужно было быть осторожнее.

И Одри вдруг понимает: она не просто так написала, она все узнала.

– К черту всё, Пол!

Переключив передачу, она мчит на мигающий желтый, а затем слышит истошный вопль клаксонов машин, но успевает проскочить и сбрасывает звонок, бросая телефон на пассажирское сиденье.

Пол злится. Нет, не просто злится: он в бешенстве. Одри принадлежит ему уже как три с лишним месяца, и подобных выходок в ее поведении за все это время не было. Почему она ушла? С кем у нее встреча? И что с ней вообще происходит?

«Мы оба заигрались».

Парень агрессивно усмехается, утирая рот тыльной стороной ладони, и проводит свободной рукой по темным коротким волосам, стараясь успокоиться. Он не ревнует. Это же бред какой-то. У него другой фронт должен быть насыщен такими чувствами, но, что парадоксально, их там нет.

Их там не было и не будет, потому что ей не нужен контроль.

Потому что Дженни – хорошая жена.

Пол выходит из кабинета и, звеня ключами, идет в сторону своей машины. Ему надо в офис, у него сроки горят и дел по горло. Самое отвратительное, что это только теперь становится правда.

Потому что почти все ночи, которые он забрал у Дженни, ссылаясь на работу, парень подарил Одри.

Брук мотает головой, стараясь успокоиться. Какова вероятность того, что лучшая подруга обо всем узнала? Да огромная вероятность. Так просто не пишут в середине рабочего дня с просьбой приехать. Так просто ничего не происходит. Одри лихорадочно вспоминает, где могла оплошать. Не получается. Они всегда вели себя скрытно, внимания не привлекали, действовали осмотрительно, хотя и страшно опрометчиво.

Впервые Одри почувствовала что-то непривычно притягивающее к Полу еще в тот день, когда Арчи познакомил ее с Дженни. Они собрались парами, чтобы было не так неловко, и компания получилась действительно хорошая. Дженни была такой счастливой тем вечером, Одри заметила это сразу. Дженни так слепо любила Пола, так дорожила его разрешением на долгожданное знакомство с Арчи с Одри, что начала упускать всё из виду в тот же самый день.

Первые пару месяцев Одри и Пол ограничивались взглядами исподтишка, касаниями под столом, встречами за бокалом вина в том районе города, где точно не могло быть их знакомых, и короткими сообщениями в три часа ночи.

В какой-то момент все внезапно рвануло, и обычное знакомство с подругой своего парня обернулось тем, на что они оба не рассчитывали.

Одри паркуется возле дома подруги, глушит двигатель и вылезает из салона. Мысли в кучу, а в горле колючий ком. Брук дышать нечем, и это неудивительно.

«Ты слишком долго дышала другим».

На дрожащих ногах она поднимается на лифте до десятого этажа, на мгновение замирает возле квартиры подруги, а после нажимает на звонок, и сердце на секунду напрочь работать отказывается.

Дженни открывает не сразу, по ту стороны двери какое-то время стоит тишина, а после девушка распахивает дверь и, чуть улыбаясь, впускает подругу внутрь. Одри такое немногословное приветствие между ребер вырывает яму, и дышать становится тяжелее.

«Она точно все узнала».

Вместо каких-либо слов Дженни тут же проходит через гостиную на кухню и ставит чайник. Одри, снимая с ноющих ног красные туфли на высоком каблуке, молча наблюдает за действиями подруги. Та, в свою очередь, погруженная куда-то в себя, достает две чашки, ставит их на столешницу и затем тянется в ящик, чтобы открыть чайный набор.

– Зеленый, черный? – наконец подает голос Дженни. – Есть улун.

– Покрепче, может? – скрывает панику в голове Одри, хотя голос ее выдрессирован и не выдает ее состояния.

– Середина рабочего дня.

– Я похожа на человека, которому не насрать?

Дженни поворачивается к подруге и закусывает нижнюю губу, хватаясь пальцами за столешницу, к которой прижимается спиной. Она снова молчит.

«Говори уже хоть что-нибудь!»

– Дженни Харрис-Портер, – она крайне редко зовет ее полным именем, – мне совершенно не нравится твое молчание. Не забывай, у меня обед не резиновый, ты, кажется поговорить хотела.

Говорит она это нарочито резко, атакуя первой, чем отрезвляет Дженни. Девушка, на мгновение схватившись за голову, скрещивает руки на груди и начинает смотреть себе под ноги.

– Одри, я вляпалась, – тихо выдыхает она. – Я так вляпалась, боже мой, ты просто представить себе не можешь.

«Еще как могу».

Девушка резко поворачивается назад, выключает чайник и, в два шага добравшись до холодильника, достает оттуда распечатанную бутылку красного вина, после чего с грохотом ставит ее на столешницу, и Одри удивляется, как у стеклянной тары дно не отваливается.

Всего за секунду Одри становится в сто раз легче. Кто-то открывает в ее организме кран, и девушка снова начинает нормально дышать. Она не знает. Проклятье, слава Богу. Всю жизнь Одри придерживается своего правила: «Кого волнует чужое горе?» И ей правда становится лучше, Брук подавляет в себе желание крикнуть от облегчения в голос, но вдруг понимает, что у Дженни вот-вот случится истерика.

Дженни сидит на подоконнике, редко и поверхностно дыша, и закуривает дешевый второсортный табак. Одри встает с места, подсаживается на другой край подоконника и тоже закуривает. В молчании они сидят около минуты, Дженни только курит, затягиваясь снова и снова, и сбрасывает пепел в кофейную чашку, глядя в открытое настежь окно.

Уже больше половины пятого, и улицы никогда не затихающего города постепенно заполняются возвращающимися с работы уставшимилюдьми. Когда бычок падает в пепел и Дженни закуривает во второй раз, Одри просто ждет.

Ждет исповеди, на которую сама не способна.

– Пол дома почти не бывает, – наконец негромко начинает она, глядя в окно, и от упоминания имени парня Одри снова становится дурно.

Кислорода в кухне становится будто втрое меньше.

– Нет его, Одри, понимаешь? – теперь поворачивается она к подруге. – Его рядом вообще не бывает.

Дженни дрожит. Одри смотрит на нее и просто кивает, затягиваясь снова и выдыхая серую полосу дыма в открытое настежь окно. Ей не нравится начало этого разговора, но говорить она ничего не собирается, пока не поймет, что происходит. Есть большая вероятность, что ее эта тема вообще касаться не будет.

– Я… Я совсем одна, – тихим голосом произносит Дженни и часто моргает. – А я ведь люблю его, Одри. Я так его люблю, мать твою.

И, когда Дженни впервые за долгое время произносит это вслух, внутри у нее что-то перегорает. Она на мгновение замолкает. «…я его люблю…» Девушка сглатывает. Слова звучат убедительно, а сердце, почему-то, начинает их отталкивать.

Одри не может ничего ответить. У нее непроизвольно в ушах шумит от услышанного, потому что… Черт возьми. Потому что никогда ничего не бывает просто так. Все взаимосвязано, все переплетено.

Каждое действие влечет за собой последствия, периодически рождая противодействие.

«Вы оба никогда не считали это «пшиком».

– Все было хорошо, – снова затянувшись, продолжает Дженни, – а последние пару месяцев я его не узнаю, – без надобности ведет она по пересохшим губам тыльной стороной ладони. – Его нет рядом, и я в этой пустоте уже по горло.

Дженни больно. Дженни хочется кричать от этой боли. Кричать так, чтобы никто не услышал. И в какой-то момент Одри вздрагивает от параллели, которую внезапно проводит. Пола нет рядом, и Дженни устает ждать. В голове сам собой всплывает телефонный разговор с Синтией неделей ранее.

– Твою мать, Синтия, – дрожащим голосом произносит Одри, жалея всем своим существом, что алкоголь тогда был целью ее вечера, а не подруга, и теперь она по уши в дерьме, в которое непроизвольно нырнула за руку вместе с остальными. – Детка, ты что наделала?..

– О чем ты? – старалась бодро ответить девушка, но у нее не получалось.

– Не прикидывайся, боже ты мой, – злилась Одри, агрессивно втягивая в себя никотин. – Я не уследила за такой мелочью. За такой, мать твою, мелочью. Визитка. Визитка, Синтия! Ты забрала какую-то сраную карточку из моей сумки, и сейчас я в таком дерьме по твой милости!

– Ты здесь не причем, Одри. Пожалуйста, не кричи на меня.

– Как я могу не кричать, если ты постоянно молчала, а теперь на мне ушат дерьма!

– Дай мне объяснить, пожалуйста!

– Да неужели? Решилась-таки! Детка, я во внимании, – саркастично ответила Одри, с силой прижимая телефон к уху.

На том конце провода какое-то время было тихо.

– Я не виновата! – отчаянно воскликнула Синтия, и Одри даже вздрогнула от неожиданности, на мгновение убирая телефон от уха.

– Его постоянно не было рядом, Одри! Постоянно! Я устала…

Девушка молчала, вслушиваясь в потрескивающие помехи связи.

– Я просто так устала ждать, – не выдержала напора Синтия, и ее голос стал тише. – Я больше ждать не могла.

Брук закусила нижнюю губу, нервно покачивая правой ногой, и снова затянулась. Вопрос про дочь уже готов был сорваться с ее губ, но…

– Прости, что воспользовалась ситуацией.

И в следующую секунду вызов оборвался. Когда Одри набрала снова, она поняла, что ответа старой знакомой больше не услышит.

Синтия номер Одри заблокировала.

– Но есть человек, который эту пустоту заполнить хочет, – негромко признается Дженни, крепко зажмуривая глаза. – И я боюсь. Боюсь, потому что меня тянет к нему. Так сильно тянет, Господи. Так сильно.

Дженни опускает голову и громко всхлипывает; упавший с тонкой сигареты пепел марает серым крошевом белоснежный пластиковый подоконник. Она опускает основания ладоней на глаза и снова вздрагивает от приступа рыданий.

– Но я ведь хорошая жена, Одри. Я – хорошая жена! – всхлипывает Дженни, и окурок выпадает из пальцев девушки, потому что она прячет лицо в ладонях, чуть ли не пополам складываясь от правды, вырвавшейся из ее груди.

Одри впервые чувствует где-то глубоко внутри страшный болезненный укол совести, но ощущение это уходит куда-то в следующую же секунду, когда она обнимает подругу, прижимая ее к себе, и позволяет ей глушить в бирюзовой блузке свои рыдания.

«Ты – хорошая жена, но на самом деле он просто позволяет тебе себя любить.» Блузке, которую всего час назад снимал с девушки муж ее лучшей подруги.

***

Адам трясет ногой и нервно постукивает пальцами по подбородку, уставившись на заголовок брошюры, стоящей в дальней части приемной: «Это спасет вам жизнь». И почему-то хочется завопить в голос от такой формулировки. Грин сидит с ним рядом, хотя Адам перед тем, как войти сюда, такую сцену устроил ему на улице устроил, что не знающий человек с полной уверенностью мог бы сказать, что они были в шаге от драки.

Адама так отчаянно потряхивало от нервов, что он наотрез отказывался, чтобы парень с ним шел: умолял его в машине остаться, покурить на улице, за бургером сходить – что угодно, но парень видел, что у Адама глаза до краев паникой затоплены, и знал, что оставлять его в такой момент нельзя.

На очередной бешеный отказ идти вместе Арчи в два шага долетел до Адама и предпринял попытку его отрезвить: он обхватил его лицо ладонями и чуть наклонился, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

– Я не оставлю тебя! – глядя в бесконечную синеву, почему-то закричал он, и у Адама на мгновение взгляд прояснился. – Слышишь меня?! Хочешь ты этого или нет, Адам! Я не оставлю тебя ни сейчас, ни потом! Ты меня понял?!

И у Уайта внутри что-то оборвалось. Дыхание было тяжелым, и они оба стояли непозволительно близко друг к другу. Пальцы у Арчи цепкие, но подушечки больших пальцев мягко лежали на скулах мужчины, пока другие касались волос и кончиков ушей.

В какой-то момент Адам задохнулся от благодарности и, совершенно не думая о последствиях, резко притянул парня к себе, обвивая руками его шею. Он искал защиту; он, взрослый мужчина, с огромным багажом жизненного опыта за плечами, искал спасения в Арчи.

Адам немного встал на носочки, а Арчи пришлось нагнуться, и это выглядело бы со стороны даже забавно, если бы не было так больно. Уайт уткнулся носом ему в плечо, сжал в пальцах толстовку парня и дышал им, заполняя легкие до отказа, пока Арчи на мгновение потерялся от такого порыва, а после слегка неуверенно опустил широкие ладони на лопатки мужчины и почувствовал, как с каждым последующим выдохом легче становилось не только Адаму, но и ему самому.

«Перестань меня отталкивать. Мы связаны. И ты – часть меня, просто ты этого еще не понял.»

Парень действует на Адама как транквилизатор, возвращающий в норму, и буквально спустя пару минут они уже заходят в адвокатскую контору. Арчи в этом месте впервые, но обстановка кажется ему до ужаса знакомой. И когда, спустя бесконечные минуты ожидания, из офиса наконец выходит статная брюнетка в деловом костюме, которая кажется страшно знакомой, до Грина наконец доходит.

Здесь работает Одри.

«Этот мир слишком тесен. Слишком, мать твою, тесен».

– Добрый вечер, мистер Уайт, – приветствует его Меган, и Адам вздрагивает, тут же поднимаясь на ноги и протягивая женщине руку.

– Добрый, – стараясь скрыть волнение, отзывается он, заканчивая с любезным приветствием. – Всё ли готово?

– Да, Синтия девочку привезла полчаса назад, – адвокат чуть кашляет, – с вами лично предпочла не сталкиваться.

Адаму от этого больше не больно, просто глухо на душе. Он слышал подобное слишком много раз и теперь по ощущениям похоже, будто в глиняный горшок бросили сотый боб, и разницы уже нет никакой: есть он там или нет. Никто даже не заметит. Уайт просто кивает.

– Кто с вами пришел? – чуть вытянув голову, смотрит Меган за спину Адама.

– Это мой… – Адам чуть поворачивается назад, глядя на парня. – Мой друг, – просто срываются с языка слова, и он снова поворачивается к женщине.

Та смотрит сначала на одного, затем на другого, мысленно складывая в голове странный ребус.

– Друг, – повторяет она, – хорошо. Подождите пару минут, мне нужно распечатать итоговый документ. Обычно это делает наша секретарша, но в последнее время она совсем расслабилась и в рамки своего обеда не укладывается, – глянув на часы, отмечает Меган.

Арчи непроизвольно немного хмурится, но после расслабляется, не придавая фразе никакого значения. Меган указывает Адаму рукой на кресла для ожидающих.

– Присядьте, мы скоро выйдем, – произносит она и снова скрывается в своем офисе.

Адам садится на чистой механике, потирая влажные и холодные ладони о ткань вельветовых брюк. Перед глазами всё будто плывет, потому что мысли забиты до отказа другим. Прямо за этой дверью, прямо в эту самую секунду, в этот самый момент – там находится его девочка.

Его маленькая девочка. Его дочка.

Арчи тоже чувствует эту взволнованность на себе, он трет внезапно похолодевшие ладони друг о дружку и смотрит на затихшего Адама, сердце которого лупит по ребрам так, что даже ему слышно. Тишина в приемной давит, но не так сильно, как обычно.

– Джи любит петь, – внезапно произносит Адам, и Арчи поворачивает к нему голову. – Всегда пела, когда я домой приезжал. Маленькая была – гулила, когда меня видела, так губы в трубочку вытягивала, глаза свои огромные как выпучит, – смеется он.

Арчи непривычно видеть его таким. Он никогда не слышал, чтобы Адам так говорил о своей дочери. Уайт всегда был скрытным, он в принципе о своей семье редко упоминал. О дочери даже не сразу рассказал, когда та родилась. Сейчас же он весь светится, упоминая о ней и придаваясь воспоминаниям.

– Когда постарше стала, – продолжает он, – мы разучили колыбельную, я сам ей ее написал. В трубку мне напевала постоянно, – усмехается мужчина, но в следующую секунду улыбка пропадает с его лица. – А последние несколько месяцев мы с Синтией стали реже созваниваться и я не сразу понял, что Джи… перестала петь, – сжимает он губы. – Она будто чувствовала, что… Что у нас с Синтией стало не все хорошо.

Дети пропускают через себя большой спектр эмоций родителей, и это факт, доказанный учеными. Арчи вроде как нужно сказать что-то в ответ, но он молчит. Возможно, просто не нужно говорить. Не нужно, потому что в следующую секунду дверь офиса Меган открывается, и оттуда робко выглядывает темноволосая девчушка.

Арчи замирает. Короткие волосы собраны в два хвостика на макушке, на маленьких ножках – белые босоножки. Синее легкое платье с коротким рукавом идет в невозможную гармонию с цветом ее глаз. Арчи сглатывает. Проклятье.

У нее глаза папины. У нее его глаза.

Адам встает на негнущиеся ноги, не сводя взгляда с малышки. Та, в свою очередь, робко улыбается и, сцепив ручки за спиной, немного стесняется, медленно начиная шагать вперед. И стесняется она даже не папы, а высокого парня, который смотрит на нее с чудовищной нежностью и восторгом.

– Ты так выросла, – шепчет Адам и присаживается на колени, прикладывая ладони к губам. – Такая большая стала, с ума сойти можно.

Девчонка слышит знакомый голос и наконец понимает, что бояться-то, в принципе, нечего, после чего широко улыбается и, раскинув руки, со всех ног мчится к Адаму и с размаху впечатывается в него, обвивая маленькими руками шею.

– Ты приехал, – бубнит в шею мужчине Реджина, прижимаясь к нему сильнее и зажмуривая глаза. – Папочка, я так по тебе соскучилась.

И Адам понимает каждое слово, хотя говорит девчушка не совсем понятно. В груди разливается бешеное тепло, и он прижимает к себе девочку с невозможным трепетом, закрыв глаза.

– Папа теперь всегда будет рядом, – шепчет в мягкие волосы дочери Адам. – Папа больше никуда не уйдет.

Меган смотрит на это и непроизвольно улыбается. Может, не все так плохо с этим делом семейства Уайт? Теперь женщина видит, что на самом деле за ребенка боролись, потому что взгляд падает на сияющего парня в красной толстовке, у которого глаза на мокром месте.

За девочку боролись двое.

– Я приеду к вам с проверкой через два месяца, – подает голос Меган, протягивая распечатанный и еще теплый договор Адаму. – Посмотрю, как вы справляетесь.

Адам ее голоса не слышит. Он покачивается, с невозможным трепетом обнимая девчонку, по которой ужас как скучал. Настолько сильно, что у него внутри все скулить начало от возможности снова ее обнять. Адам Уайт любит свою дочь. Он пока никогда никого не любил так, как ее. Даже собственную жену.

Арчи протягивает руку и принимает договор у Меган, понимая, что Адам сейчас слишком рассеян. Женщина коротко кивает, сдержанно прощается и снова скрывается в своем кабинете.

Адам поднимает голову, глядя на Арчи, и, шумно выдохнув, широко улыбается, а в глазах у него стоят слезы. Парень улыбается в ответ, и внутри у него все плавится от осознания того, что сейчас происходит в его жизни.

Девочка. Дочка. Блин, дочка.

Арчи смотрит на малышку, которая, наконец выпустив папу из объятий, берет за руку Адама, цепко сжимая ручкой его указательный палец. И они выходят из адвокатской конторы вместе. Втроем, словно так было всегда. Будто так все и должно быть.

Глава 8. Принцесса

На сковороде готовятся в собственном соку румяные кусочки белого мяса, и Дженни безучастно их помешивает, чуть сдвинув брови и полностью погрузившись в себя. Арчи стоит рядом с ней, пытается мелко рубить салат в будущий «Цезарь» и искоса поглядывает на отреченную подругу. Не нужно быть экспертом, чтобы понять, что с ней происходит, ведь Арчи ее лучший друг и не заметить состояния девушки попросту не мог.

Дженни последние несколько дней сама не своя. Она сутками напролет полностью погружена в себя. Стала страшно рассеянна и забывчива, даже умудрилась забыть о встрече с одной невестой, и теперь ее перенесли на две недели, за что Дженни пришлось миллион раз извиниться за совершенно не свойственную ей некомпетентность, но девушка оказалась отходчивой и была рада даже тому, что ей просто удалось к Дженни попасть.

Арчи все это видел, но завести разговор все никак не решался. Отчасти все это случилось по его вине. Ведь в последнее время Арчи времени уделял Адаму больше, чем лучшей подруге, забив здоровенный такой хрен на окружающий мир и собственную девушку. Это ему тоже аукнулось, не просто же так пятничный вечер Арчи проводит не в компании своей любимой, а помогая подруге готовить ужин.

«Ужин на одного». И как бы ужасно это не прозвучало, Дженни привыкла к сочетанию этих слов, будучи в браке.

После съемок Арчи, как обычно, поехал домой, потому что, позвонив Адаму и услышав, что помощь пока не нужна и приезжать не надо, парень искренне расстроился. Реджина жила у Адама уже три дня, и Арчи пока ни разу к ним не наведывался. Адам только повторял: «Хорошо все, все хорошо, не приезжай, порядок.»

И Арчи не приезжал, но все равно был весь на нервах, телефона из рук не выпускал, и, пожалуй, как раз на этой почве они с Одри и поругались. Просто другого объяснения Арчи найти не мог. Брук завязала скандал из воздуха, кричала так, что соседи наверняка по всей улицу слышали, и в итоге все свелось к тому, что «Этот Адам тебе дороже меня!» И Арчи даже ответить было нечего, потому что какая-то тихая часть его сознания тихо сказала: «Да, так оно и есть».

Грин дома находиться уже просто не мог, стены давили на него, атмосфера в комнатах стала какая-то чужая, и пах весь дом по-другому. В воздухе витало одиночество и что-то еще. Запах, который был Арчи не знаком. Парень даже окна нараспашку открывал, проветривал всё, но ничего не поменялось. Обои, казалось, тоску и этот запах в себя впитали полностью.

Арчи вылетел из дома пулей, оставив Одри без ответа на ее ругань и, тут же набрав номер Дженни, – потому что больше некого, – получил добро, чтобы приехать. Харрис-Портер снова проводила свой вечер одна.

– У тебя что-то случилось? – не поднимая головы, задает вопрос Дженни, убрав рукой длинный, густой хвост за спину.

Арчи часто моргает, стараясь снова влиться в реальность и разговор, но получается не сразу.

– Что? – качает головой он.

– Ты потерянный, – жмет она плечами, – а три дня назад сиял, как новенький пятак, – достает из холодильника сыр девушка и снова подходит к другу. – Я даже подумала, что ты Одри предложение сделал и решил это от меня скрыть.

Арчи кашляет, поперхнувшись, казалось бы, обычным воздухом.

– Полегче, Портер, – он часто называет ее девичьей фамилией. – Давай поаккуратнее на поворотах, – снова чуть кашляет Грин и качает головой. – Не делал я никакого предложения. Да и не особо собирался.

Дженни про ссору Арчи с Одри не знает, он решил ей не говорить. У нее своих проблем по горло, и Арчи не видел никакого смысла загружать ее бытовыми ссорами других людей.

– И не надо, – аккуратно нарезая кубиками сыр, негромко говорит Дженни. – Гиблое это дело.

Арчи непонимающе смотрит на то, как девушка все так же безучастно нарезает в большую глубокую миску ингредиенты, отрешенно глядя перед собой.

– Ты про что? – не совсем понимает он.

Она сбрасывает с доски кубики сыра и, на мгновение замявшись, переводит взгляд на парня. И в глазах у нее отчаяние. Столько отчаяния, что в нем можно было бы утопить всех людей мира.

– Про брак, – наконец произносит она и снова отворачивается, тут же жалея о том, что решила об этом заговорить.

Она проплакала всю ночь после того, как уехала Одри, и Дженни чувствовала себя от этого ужасно. С утра глаза ее были красные и опухшие, так что пришлось повозиться с макияжем, чтобы на работе не задавали вопросов. Дженни расклеилась по всем параметрам и делать так больше не хотела. Она собрала всю волю в кулак и взяла себя в руки.

Пола она за три дня видела два раза, и оба раза были мимолетными, как, впрочем, и всегда. Девушка все сильнее ощущала ту самую пустоту, про которую рассказала Одри, и от этого ей становилось хуже. Она почти не спала, полностью погрязла в работе. Бралась даже за то, что откладывала в долгий ящик, или хваталась за проекты, которые будут еще очень и очень нескоро.

Она делала всё, чтобы заполнить себя любимым делом. И едва сдерживалась, но не звонила Митчеллу.

– Дженни, – подает голос Арчи, и в нем столько сожаления, что девушка непроизвольно морщится, чуть отвернувшись в сторону. – У тебя ведь не всё хорошо, верно?..

Она глубоко вдыхает и поворачивается к парню, выдавливая на лице слабую улыбку.

– Все хорошо, – кивает Дженни, – хорошо все…

И снова утыкается вниз, продолжая помешивать грудку. Арчи непроизвольно хмурится, когда Дженни это говорит. «Где-то я уже это слышал», – проносится у него в голове. Он вынимает из кармана телефон.

Арчи (20:27): Ты уверен, что мне не стоит приезжать?

Адам (20:27): Уверен.

Арчи (20:28): Ты ответил слишком быстро

Арчи (20:28): И мне не нравится точка в конце

Адам (20:30): Грин…

Арчи (20:30): А теперь отвечал слишком долго

Адам (20:31): Прекрати играть в следователя. Все хорошо

Грин блокирует телефон и откладывает его на край стола. Чувство тревоги не покидает парня с того момента, как они три дня назад вышли из конторы Данн и Роттса. Арчи даже с девчонкой не познакомился, Адам тут же усадил ее в детское кресло на заднем сидении, провозившись какое-то время с ремнями, а после, пробормотав Арчи слова благодарности и пожав руку, уехал, оставив того одного наедине со своими мыслями.

Парань почувствовал тянущую под ложечкой тоску ровно в тот момент, когда машина скрылась за поворотом, и ему от этого даже не по себе стало. Он внезапно четко понял, что ему действительно тяжело переживать разлуку с Адамом, и причины он понять так до сих пор и не мог.

Хотелось сорваться с места, начать махать руками, закричать во всю глотку его имя и попросить вернуться, но автомобиль уже давно скрылся за поворотом, и даже если бы Арчи закричал, Адам бы не услышал. Экран мобильника загорается снова, и парень чуть вздрагивает, тут же обращая на это внимание и максимально быстро возвращаясь в реальность. Взгляд читает светлые буквы.

Адам (20:33): Спасибо

Грин берет телефон в руку, бездумно глядя на сообщение, и хмурится. Почему Адам это написал? За что он благодарит его? Не за что благодарить, кажется. Арчи непонимающе смотрит на диалоговое окно, и его пальцы немного дрожат в согнутом положении над клавиатурой.

Арчи (20:35): За что?

Дженни тихонько матерится безобидным «черт», когда из ее рук падает на пол деревянная длинная ложка, которой она мешала белое мясо. Грин поднимает глаза.

– Вино будешь? – не дав ему задать вопрос, начинает говорить первой Дженни и подходит к холодильнику, открывая дверь и прикладываясь к ней виском. – Красное сухое есть и белое полусладкое.

Харрис-Портер поворачивается к парню, но он снова весь погружен в свой телефон. Дженни слабо улыбается. Ему хотя бы есть кому писать. Арчи с Одри повезло. Одри с Арчи – тем более.

«Боль, пожалуйста, уйди из меня».

Дженни чуть морщится от щемящей тоски, которая вырыла уже слишком глубокую яму у нее в грудной клетке, и подходит к столешнице, стараясь занять себя готовкой. И Грин вздрагивает, подпрыгивая на месте, от ее громкого и резкого:

– Ну, Арчи, ну, твою мать!

– Че? – не понимает он, беспомощно оглядываясь по сторонам в поисках причины ора подруги.

– Плечо, – в рифму отвечает Дженни и раздраженно указывает руками на миску с салатом, нарезкой которого занимался парень. – «Да самого Цезаря мельче порубили, чем ты – этот салат!»

Девчонка без проблем цитирует Гордона Рамзи, даже не замечая этого, потому что провела времени за просмотром его передачи куда больше, чем следовало. Она выпаливает это на одном духу, хмуря аккуратные брови и надувая и без того пухлые губы.

Пару секунд на кухне царит молчание, а потом Арчи резко пробирает на заливистый смех. Его пополам складывает, и Дженни больше не может злиться. Она улыбается, закрывая лицо ладошкой, и от того, что девушка хоть немного отвлекается, Арчи становится намного легче.

«Ты заслуживаешь быть счастливой».

Дженни, кажется, и правда наконец переключается с гнетущих мыслей и вливается в домашнюю реальность этого пятничного вечера. Она задает риторический вопрос по поводу вина, а затем отмахивается, ставит на столешницу бутылку и белого, и красного и тянется наверх за двумя бокалами.

Грин снова реагирует на внезапное оповещение телефона, и улыбка буквально спустя секунду стирается с его губ. Он напряженно смотрит на экран, а после, сжав телефон в руке, встает на ноги.

– Дженни, только обещай не бить, – произносит Арчи, и девушка поворачивается к нему, сжимая в руках бокалы.

– Что такое? – все еще улыбается она, предполагая, что парень снова что-то в банальном рецепте салата напутал.

И Арчи хочется ударить себя по лицу за следующие слова.

– Мне уехать надо, – виновато произносит он.

Дженни на глазах гастнет. Она опускается с носочков на ступни, широкая улыбка пропадает с губ, и глаза теряют свой блеск. Девушка поджимает губы, оставляя бокалы на столешнице, и непроизвольно горбит плечи.

«Оно ломает ее».

– Не страшно, – улыбается она, поворачиваясь к парню. – Я всё равно поработать собиралась. Спасибо, что заскочил.

«Одиночество Дженни убивает. Оно ломает ей хрупкие кости».

Арчи подходит к подруге и целует ее в макушку, мягко обнимая широкой ладонью за шею. Грин для нее – старший брат, в котором она всегда нуждалась. Всегда поддержит, выслушает, поймет. Наверное, именно поэтому у нее подруг было всегда не так много. Арчи был ее абсолютным спасением. Он снова извиняется, на что девушка только качает отрицательно головой, мол, перестань; прощается с Дженни немного скомкано, потому что снова весь в телефоне, и, натянув на ноги кроссовки, обещает ей завтра позвонить, после чего закрывает за собой дверь.

И в дом снова просачивается из-под плинтусов гнетущая тишина. Дженни на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох, сжимая на худых предплечьях дрожащие руки. Она вторит себе в миллионный раз, что все будет хорошо.

«Почему никто не предупредил, что это будет так трудно?»

Девушка мотает головой и возвращается на кухню. Сбросив остатки ингредиентов в миску, Дженни мешает все это, заправляя соусом, а после замирает с ложкой в руке и чертыхается. Она бросает ложку в мойку и ставит миску в холодильник, даже к ней не притронувшись.

Дженни берет один бокал, останавливает свой выбор на белом вине и идет в гостиную, усаживаясь возле дивана и упираясь ступнями в рядом стоящий журнальный столик. Это не тот пятничный вечер, на который рассчитывает замужняя девушка.

Харрис-Портер включает телевизор. Несколько секунд устройство плавно разогревается, и за это время девушка успевает налить себе половину бокала. Она делает небольшой глоток, и в тот же момент он встает у нее поперек горла, потому что происходящее на экране дает ей звонкую пощечину. «Век Адалин».

Дженни понимает, что не выдерживает. Она прячет лицо в ладонях и старается подавить в себе желание пойти на кухню и покурить. Девушку ломает, и она не справляется, вскакивая с места и хватая с журнального столика пачку сигарет.

Она садится на подоконник, сжимает слишком сильно зубами белый фильтр и старается чиркнуть зажигалкой, но дрожащие руки ее подводят. С пятой неудачной попытки девушка не выдерживает.

– «Нельзя вечно избегать людей, Адалин», – звучит голос из колонок в гостиной. – «Остановись. Хватит убегать».

Дженни обнажает зубы в плаксивом оскале, бросает сигарету с зажигалкой в ноги и бьется затылком о пластиковую белую стену возле окна. И с каждой последующей секундой ей становится все хуже. Внутри что-то накаливается и начинает дрожать. Она так устала. Господи, так устала.

– Я хочу, чтобы это закончилось! – срывая голос, внезапно кричит Дженни, хватаясь за голову, и в следующую секунду чуть не лишается рассудка, когда ее оглушает трель дверного звонка.

Девушка вздрагивает и замирает. Сердце пропускает один гулкий удар, не разбивая глухим импульсом грудную клетку. Дженни медленно поднимается на ноги, двумя быстрыми движениями смахивая с щек противные слезы. Наверное, Арчи забыл что-нибудь. Разумеется, это Арчи. Кто же еще?

Дженни тут же успокаивается от собственных мыслей. Возможно, у Грина поменялись планы, и она не останется одна в этот пятничный вечер. Обрадовавшись, девушка широко улыбается и, в несколько шагов почти добежав до двери, тут же ее открывает.

И перестает чувствовать под ногами почву. Сердце напрочь отказывается работать. Мич стоит перед ней собственной персоной, тяжело дышит, будто долго до этого бежал, и смотрит на девчонку, которая сама застыла в дверях, не в силах пошевелиться.

Но один его взгляд – всего один, – и Дженни понимает, как страшно сильно нуждалась в нем все эти дни.

«Зачем ты сделал это со мной?»

Дженни Харрис-Портер красивая. Она такая красивая, Боже. Бейкеру эти несколько дней без нее поперек горла встали, и он знает, что сам в этом виноват. Во всем виноват только он один. Он загибался. Загибался без нее, черт возьми.

Ведь Арчи его предупреждал. Да и он сам себя предупреждал, но советов, разумеется, не слушал.

– Прости, – на выдохе произносит он, не в силах перестать смотреть на нее.

Ее глаза такие светлые. Такие чистые и глубокие, а в них – космос. Целая Вселенная, в которой не страшно и погибнуть. Девушка несколько раз моргает, чуть хмурится, не понимая, и сглатывает.

– За что? – покачав головой, шепотом спрашивает она.

И в груди что-то резко щемит; как по щелчку разрывается теплом под ребрами. Мич делает два шага вперед и, обхватив лицо девчонки ладонью, резко наклоняется к ней, прижимаясь своими губами к её губам, лишая воздуха и отключая мысли.

Дженни задыхается от прикосновений мягких губ и выдыхает горячий выдох в поцелуй, зажмуривая глаза и сильнее склоняя голову вправо. Она позволяет ему углублять поцелуй. Позволяет ему, черт возьми. Позволяет. Он нажимает большим пальцем ей на подбородок, заставляя распахнуть губы, и скользит языком внутрь, внизу живота все трижды переворачивается кульбитом.

«Пол тебя не достоин. Он тебя не достоин, черт возьми».

Мич мягко втягивает в себя ее нижнюю губу и, чуть отстранившись, соприкасается с девушкой лбами. Сердце лупит по ребрам так сильно, что того и гляди – появятся трещины; дыхание тяжелое и частое, в голове шум, и ноги почти не держат.

– За это, – одними губами произносит Бейкер и, не дав девушке опомниться, вылетает из ее квартиры, закрыв за собой дверь.

Дженни шарит рукой, стараясь найти опору, и, когда наконец прислоняется спиной к стене, спускаясь по ней вниз, чтобы сесть, касается кончиками пальцев своих губ. Девушка закрывает глаза.

«Что мы только что сделали?»

Дженни старается повторить про себя, что она… хорошая жена? И слова в сознании звучат уже не так уверенно.

«Останься в моей голове. Без тебя там слишком одиноко».

Губы все еще пульсируют, запечатав на себе поцелуй Митчелла. И на них – его вкус, а в легких до отказа – запах.

***

Адам (20:33): Спасибо

Арчи (20:35): За что?

Адам (20:37): Что ты есть

Уайт откладывает телефон в сторону, заблокировав экран, и трет лицо ладонями, крепко зажмуривая глаза. Несмотря на то, что Адам написал эти слова, он все равно корил себя, потому что снова сделал это. Снова сказал Арчи, что в нем не нуждается.

Это было ложью. Адам в нем нуждается.

Крошка Джи живет у него всего три дня, но у Адама уже сдают нервы. Девчушка хорошая, страшно веселая и очень послушная, что нетипично, насколько он знал, для детей, которые на пороге кризиса трехлетнего возраста, что представляет из себя абсолютную поперечность ребенка из разряда: «да – это нет», а «нет – это да».

Девчушка же, наоборот, будто чувствует, что папе и так тяжело, поэтому старается быть послушной. Она кушает всю манную кашу на завтрак, показывая папе дно пустой тарелки и улыбаясь при этом так, будто стала олимпийской чемпионкой. Она ложится на обеденный сон точно по часам, после прогулки и обеда, спит ровно два с половиной часа и, проснувшись, тихонько ворочается, первое время не позволяя себе позвать папу на всю квартиру, чтобы оповестить о том, что она проснулась.

Малышка страшно любит мозаику и копошилась с ней однажды целый вечер, пока Адам старался сосредоточиться на репетиции своей партии на гитаре, но у него все равно не особо получалось, потому что он внимательно следил за тем, чтобы она никуда эти маленькие детали не пихала, кроме как в специальные лунки на основе.

Казалось бы, мечта, а не ребенок. Живи и радуйся – ты справляешься! И это несмотря на то, что чертова манная каша получается с огромными и мерзкими комками, которые девчушка тактично сваливает всякий раз за край тарелки.

Однако есть одна деталь, которая Адама добивает на всех уровнях. Кажется, что и жаловаться-то не на что, ребенок – маленькое чудо, но, несмотря на всю радость и улыбки малышки днем, ночью все становится на редкость плохо.

Реджина каждую ночь плачет. Делает она это тихо, почти беззвучно. И после первой ночи Адам этого даже не понял. Причина влажной наволочки была найдена лишь на следующую ночь. Крошка Джи дожидается, когда папа уйдет, выключит свет и прикроет дверь, а после включит телевизор в гостиной. Только услышав шум телевизора, девочка начинает плакать.

Адам услышал это, когда случайно проходил мимо комнаты дочки на кухню. Он остановился, приоткрыл дверь и замер. На пару мгновений у него сердце перестало биться, потому что она прижимала к груди одну из игрушек, которую выбрал для нее Грин, и, крепко зажмурившись, тихонько плакала.

Девчонка – истинной крови семейства Уайт. На людях может поспорить с солнцем, а в глухом одиночестве – выпустить на волю эмоции. И это проявилось у Реджины уже в этом возрасте. Она умна не по годам. И вся в отца.

Телевизор шипит на маленькой громкости, потому что Адам вслушивается в любые звуки из детской. Он так сильно надеется, что ничего не услышит, но его ожидания не оправдываются. Уайт кусает губы: из детской доносится тихий плач. Адаму самому хочется плакать вместе с дочкой, потому что он копается в себе, стараясь понять причину слез ребенка.

Днем она активна, улыбается и заливисто смеется, а ночью выпускает из себя вот такого рода эмоции. И непонятно: то ли она не говорит, что ей что-то не по душе, то ли это ритуал у нее такой перед сном, чтобы спалось лучше, то ли она старается держать эмоциональный баланс, что маловероятно, учитывая ее возраст, либо…

Либо по матери скучает.

И такое объяснение кажется Адаму самым разумным. Он встает с места, потирая лицо ладонями, и идет в детскую, дверь которой всегда приоткрыта. Реджине спокойнее, когда комнату прорезает полоса света, она так чувствует себя в безопасности, зная, что кто-то рядом. Адам входит в комнату, и девчушка тут же прижимает игрушку к глазам, будто стараясь скрыть эмоции от папы.

Адам же, в свою очередь, чувствуя, как что-то ноет в груди, присаживается на кресло рядом с постелью и, чуть откинув одеяло, берет девчонку под мышки на руки, прижимая к себе. Джи цепко обнимает одной рукой шею папы, из другой не выпуская диснеевского Тигрулю, и опускает голову на плечо родителя, тихо всхлипнув.

– Тише, девочка моя, – поглаживает ее по спине Адам, стараясь успокоить. – Все будет хорошо.

Малышка всхлипывает, и это в щепки рвет грудную клетку мужчины.

– Папа у тебя так старается. Солнышко, так старается, – покачивается он, закрыв глаза. – Может, ты кушать хочешь?

Она поднимает голову и, убрав рукой с лица волосы, трет глаза. Выглядит это в полутьме ужас как мило, если не знать, что трет глаза малышка не потому, что хочет спать, а потому что соленые слезы щиплют.

– Не хочу, – мотает она головой.

– А что ты хочешь? – старается понять дочку Адам.

Уайт ответ услышать боится. Очень боится. Ведь он правда старается. Он так старается, Господи. И ему не хватает в данной ситуации только одного человека. Арчи. Он страшно нуждается в Арчи.

– К маме.

У Адама в груди что-то взрывается. Взрывается и болит, причиняя почти физическую боль. Как объяснить трехлетней девочке, что от нее отказалась мать? Как дать понять ребенку, что маму она больше не увидит? Адам не может подобрать слов, чтобы сделать это. Он не знает, как сказать ей.

– Мама уехала, принцесса, – убирая ей за ухо волосы, наконец произносит Адам, слегка запнувшись.

– А куда? – склонив голову вбок, интересуется она.

Любознательная, блин. И такая красивая девочка. Реджина почти слепит Адама синевой своих глаз.

«Малышка, ты заслуживаешь знать, что случилось у мамы с папой, но ты пока совсем не готова».

– Далеко, – негромко отвечает он.

– А скоро вернется?

Если бы Адаму дали выбор: отправиться в тур и быть в дороге целый год по всему миру, без возможности видеть родных, или объяснить дочери, где мама, он бы выбрал первое. Дважды выбрал, потому что ему еще никогда и ни от чего не было так сильно эмоционально больно, как от таких, казалось бы, обычных вопросов трехлетней дочери.

– Не знаю, принцесса, – признается Адам. – Я правда не знаю.

Крошка Джи снова прижимается лбом к слегка колючей щеке Адама и тяжело вздыхает, перебирая пальцами хвост Тигрули.

– Я скучаю по маме, – открыто и честно говорит девочка.

– Это пройдет, – машинально выдыхает мужчина, глядя на то, как на темных стенах и потолке медленно ползут синеватые пятнышки аналога звездного неба, встроенного в лампу, которую выбрал Арчи.

Он укладывает девочку обратно в постель и садится рядом, хватая с полки еще новую, ни разу не открытую книжку про какую-то принцессу с длинными светлыми волосами. Ребенка нужно отвлечь, и Адам начинает читать. История оказывается на удивление долгой, но малышка слушает внимательно, рассказ не прерывает, завороженно слушает голос отца, чуть ли не в рот ему заглядывая – так хорошо он рассказывает – и не забывает рассматривать картинки.

Дело уже близится к финалу, когда в дверь внезапно звонят. Адам смотрит на наручные часы, которые показывают четверть одиннадцатого. Гостей он не ждет, определенно.

– Кто это? – приподнимается на локтях Реджина, глядя в сторону двери.

– Без понятия, – трет глаза Адам, поражаясь заряду жизненной энергии девочки, и уже в данную секунду принимает решение гулять с ней вечером подольше.

– Это мама?

Адам останавливается, поджимая губы. Он не учел, совершенно не учел, как может быть сложно.

– Нет, Джи, – отвечает он. – Это не мама.

Уайт откладывает книгу, поднимается на уставшие ноги и заставляет тело функционировать, очнувшись ото сна. В области затылка пульсирует от усталости и неопределенности. Он совершенно не знает, как себя вести с ребенком. Задумавшись, Адам даже забывает посмотреть в глазок, просто открывает дверь и…

– Грин?..

Он полноценно вдыхает., кажется, впервые за долгое время, и измученный организм насыщается желанным кислородом.

«Господи, ты пришел».

– Т-ты чего пришел? – заикнувшись, моргает Адам.

«Спасибо. Боже, спасибо».

– Точка в твоем сообщении меня смутила, – наигранно серьезным тоном заявляет Арчи, и Адам шлепает себе ладонью по лицу.

– Ты нормальный вообще? – не может он сдержать улыбку.

Приехал. Он сам приехал. Арчи ему улыбается и только сейчас окончательно понимает, как сильно скучал. Это же просто уму непостижимо. В груди разливается приятное тепло, и каждый уже готов ринуться вперед, чтобы обнять, руку пожать, прижать к себе или что угодно, но что-то невидимое останавливает их обоих, и они только неловко переминаются с ноги на ногу.

– Заходи, – наконец кивает Адам, стараясь сменить тему.

Приветствие действительно скомканное, и они оба не понимают, почему так выходит. Парень снимает кепку, бросает ее на вешалку и поправляет пальцами челку, отчего по просторному коридору раздается звон браслетов. Адама это успокаивает, он начинает чувствовать себя лучше.

– Она еще не спит? – кивает в сторону детской Арчи, и глаза у него при этом горят так, что с ума сойти можно. Парень себе места не находил все это время: он страшно хотел познакомиться с малышкой. Адам улыбается, глядя на то, как Арчи почти умоляюще ждет ответа мужчины, явно рассчитывая на то, что он положительный.

– Не спит, – кивает Адам, и Грин вскидывает руки, чуть ли не подпрыгивая на месте. Звон его браслетов уже граничит с колоколами в воскресных церквях.

– Бля, ура, – выдыхает он.

– Так, во-первых, никаких «бля», – строго начинает Адам, – во-вторых, – он принюхивается, – блять, ты курил?

– Ты ж сказал без «блять».

– Я сказал без «блять», – напоминает Адам, а потом осекается, понимая сказанное. – А, блять. Да блять, – возмущается от собственной глупости мужчина, шлепнув себе по губам.

Грин тихо смеется, и на душе от этого так тепло становится, что Адам в безобидном жесте замахивается на манер «сейчас получишь леща», но затем успокаивается, в примирительном жесте вскидывая руки.

– Ладно-ладно, тихо, – кивает он. – Сходи помой руки, от тебя несет, как от табачного ларька. Щетка зубная новая во втором ящике под зеркалом с правой стороны. И потом приходи, познакомлю тебя с ней.

Парень вскидывает брови.

– Давай-давай, шевели булками, она может взять и уснуть в любую секунду.

Грин послушно идет в ванную и закрывает за собой дверь. Арчи улыбается. «Командует, как папочка», – проносится у него в голове, и он смеется над собственным каламбуром. Выполнив все пункты, которые озвучил ему Адам, Грин выходит из ванной, демонстративно показывает чистые руки, попутно с этим едва справляясь с приступом смеха, и они наконец идут в ее комнату.

Адам ненадолго замирает возле детской, вспоминая, как всего несколько недель назад он точно так же взволнованно стоял возле двери, собираясь показать Арчи комнату, которая должна будет стать детской, и теперь эта комната не пустая. Теперь там живет его девочка.

«Наша девочка».

– Джи, – негромко зовет ее Адам, и та отрывает взгляд от картинок в книжке, потому что до этого, кажется, терпеливо ждала, когда папа вернется и расскажет ей историю до конца. – Я хочу тебя познакомить кое с кем.

Адам приоткрывает дверь, и девчонка чуть выпучивает глаза, когда видит такую здоровенную улыбающуюся дылду в розовой толстовке. Арчи даже не понимает, как слегка пугает малышку, но та держится бойко, хотя и побаивается, но под одеяло не прячется, а это уже хороший знак.

– Привет, – сияет парень, присаживаясь на колени рядом с кроватью девочки. – Я – друг твоего папы, и меня зовут Арчи.

Девчонка смотрит на папу, и тот кивает, мол, все хорошо, не волнуйся. У Адама внутри взлетает ввысь маленькая стая бабочек, когда Грин протягивает девчушке руку в знак приветствия, и та, немного поразмыслив, цепко хватается пальчиками за его длинный указательный палец.

Глава 9. Любимый муж

У девчонки хватка цепкая, уверенная и не по годам сильная. Кажется, что в это первое рукопожатие Реджина вкладывает всё, начиная от смелости и заканчивая безграничным доверием. Она выпускает палец пацана не сразу, долго-долго смотрит на него, и у Арчи от этого в груди что-то громко пульсирует.

Малышка сияет блеском невозможно синих глаз так, что у Арчи дрожит под коленями. Глаза у нее Адама. Каждая крапинка в радужке, каждая переливающая синева – Адама, и от этого ведет в сторону.

– А тебя? – наконец приходит в себя Арчи, когда девочка всё же теряет запал и снова утыкается носом в книжку, начиная водить кончиками пальцев по глянцевым картинкам.

Она молчит, поджимая пухлые губы, и искоса поглядывает на стоящего возле двери Адама. Тот в свою очередь только улыбается, глядя на то, как малышка, хоть и побаивается, все равно поддерживает диалог, что не может его не радовать.

«За ней шлейфом плывет великое будущее».

Арчи почти расстраивается, когда девочка молчит, потому что ему страшно сильно хочется ей понравиться и заслужить доверие. Она вызывает у него восторг, взрывает все, что только можно, в груди и залечивает невидимые, нанесенные прошлым тяжелые глубокие раны, которые временами кровоточат.

– Не стесняйся, – просит он, и это в малышке врубает какую-то кнопку, отчего она тут же вздергивает аккуратный подбородок и не боится смотреть ему прямо в глаза.

Адам ухмыляется. Дочка явно бросает парню вызов. И во взгляде невозможной синевы проскальзывают четкое, ясное «Я и не стесняюсь». Это его девочка.

– Реджина, – уверенно отвечает она, слегка кивнув головой и убрав от лица снова упавшую на глаза прядь.

И Арчи расцветает на глазах.

– У тебя очень красивое и необычное имя, – сияет он своей заразительной улыбкой. – Знаешь, что оно означает? Что ты сильная духом, – на мгновение смотрит он на Адама. – Папа не просто так выбрал тебе это имя.

Реджина улыбается, смущенно опуская веки, и ее густые темные ресницы отбрасывают на светлые щеки дрожащие тени. Боже мой, ей только нужно подрасти, и она сведет с ума десятки сердец.

– Почему ты не спишь? – пододвигаясь чуть ближе, спрашивает Арчи.

– Не могу, – пожимает она плечами.

Грин бросает взгляд через плечо, наблюдая за тем, как Адам, взволнованно выдохнув, сильнее скрещивает руки на груди, нервно нажевывая нижнюю губу. Арчи старается прочитать в его взгляде подсказку, но ее нет. Одни шарады.

– Тебе… снятся плохие сны? – старается он понять девочку.

– Нет, – просто отвечает она, отрицательно покачав головой.

Арчи ждет продолжения, но его нет. Девчонка душу первому встречному не открывает, и Адам в который раз поражается тому, что дочка в свои три с небольшим понимает в этой жизни побольше некоторых взрослых, сама того не подозревая.

– А хочешь, я расскажу тебе одну историю, чтобы тебе было проще уснуть? – предлагает Арчи, обрадовавшись возможности побыть рядом с девочкой подольше.

– Папа мне уже рассказывает, – немного хмурит брови малышка, будто заприметив потенциального соперника.

Арчи немного вздрагивает от этого. Вздрагивает от «папа», произнесенного девочкой с таким невозможным трепетом, что даже в груди что-то ноет. У парня пересыхает в горле. Кажется, что только сейчас он понимает это. Дочь. Черт, у Адама есть дочь. Девчонка, которая зовет его «папа».

– А если так, – на мгновение задумывается Арчи, – папа расскажет тебе историю до конца завтра, а я тебе расскажу новую историю сегодня, – предлагает он.

Девочка чуть хмурится, будто взвешивает все «за» и «против», и задумывается, немного нажёвывая нижнюю губу. И Адам внезапно проводит странную параллель – Арчи тоже так делает. Эта забавная привычка у них обоих. Черт.

– А там есть принцесса? – наконец спрашивает Реджина.

Парень даже на мгновение теряется, совершенно не ожидая, что она вообще согласится, но тут же возвращается к сути разговора, разводит в сторону руки и часто кивает.

– Конечно, – восклицает он, – очень красивая и смелая принцесса.

– Тогда хочу, – соглашается она и снова укладывается на подушку, подкладывая под голову руку.

Адам улыбается и присаживается в глубокое кресло-мешок в дальней части комнаты. У него уже глаза слипаются, но он не собирается пропускать такое событие. Арчи Грин, рассказывающий сказку. Брутальный солист на сцене, а здесь, в четырех стенах квартиры – обычный парень, который готов рассказывать его дочери сказку.

Арчи собирается с мыслями, недолго думает, постукивая кончиком пальца по подбородку, а после усаживается поудобнее, проводит тыльной стороной ладони по губам и опускает руки на разведенные в стороны колени.

– В одном королевстве под названием Ванку… рляндия, – запинается он, – жила-была одна принцесса, и звали ее Ад… ромеда.

– Почему ты так странно разговариваешь? – не понимает девочка.

Сидя на кресле в дальней части комнаты, Адам прыскает в кулак. Парень оборачивается, глядя на то, как мужчина, прикрывая лицо ладонью, тихо смеется, и улыбается сам, снова возвращая внимание девочке.

– Я импровизирую, – подсказывает он, и малышка немного хмурится.

– Арти, что такое «ипаризирую»? – интересуется она.

На кресле-мешке снова слышится тихий хохот, и Арчи растягивает губы в улыбке, на мгновение прикрывая глаза и выдыхая шумный смешок. И непонятно, от чего хочется ржать больше: от «Тоси» или от «ипаризации».

– Я – Арчи, – указывая на себя, напоминает он.

– Я так и сказала, – чуть ерзает она в постели, укладываясь удобнее. – Арти.

И ему так тепло на душе, что почти жарко, почти до боли. Того и гляди, можно обжечься. Девчонка – это свет, и, столкнувшись с ярким Арчи, она шагнула с ним в жизнь Адама так, что свет этот теперь может осветить весь мир. Адам слушает про смелую ванку… рляндскую принцессу в исполнении Арчи почти с упоением, и голос того действует на него почти магически.

Баритон у него плавный, тихий, размеренный. Никаких высоких нот, как на соло, нет: голос парня успокаивает, убаюкивает, усыпляет. Адам даже не понимает, как в какой-то момент теряется во времени, потому что, когда он открывает глаза снова, его наручные часы показывают четверть третьего.

Он трет глаза, немного потягивается и старается бесшумно встать с кресла-мешка, сразу подумывая о том, что надо бы все равно от него избавиться, потому что шуму от него, как от проезжающего по каменной мостовой грузовика, в кузове которого болтаются сотни пустых жестяных банок.

Когда шумное безумие остается позади, Адам идет к постели девочки в свете мелькающих звезд от светодиодной лампы и на мгновение останавливается, когда перед его глазами открывается эта картина. Реджина свернулась комочком на правом боку, левой рукой прижимала к себе безумно любимого диснеевского Тигрулю, а правую руку вытянула вперед и…

У Адама даже от этого зрелища перехватывает дыхание. Она сжимает маленькими пальцами большой палец Арчи, который в сидячем положении заснул прямо в кресле, уложив голову на вытянутую на постели девочки руку. Уайт готов поклясться: он никогда – никогда, блин, в жизни – не предполагал о существовании в себе этого чувства. Невозможный трепет, тесно переплетающийся с тоской и ощущением безумного, рвущего в клочья счастья, приправленного щепоткой бессилия.

Адам присаживается рядом и непроизвольно смотрит на то, как Арчи спит. Грин, оказывается, красивый. Он правда красивый. И если днем от него за версту веет жизнью и энергией, то сейчас от него исходят волны спокойствия и защиты, в которой Адам так нуждается.

Он смотрит, как парень тихо посапывает, немного морщась во сне, но затем снова расслабляясь, и внезапно понимает со всей ясностью одну вещь. Адам хочет к нему прикоснуться; ужасно хочет дотронуться кончиками пальцев до его кожи. Вот так – вдруг. Хочет, и все тут. Адам не собирается врать самому себе, он давно об этом думал, но все время одергивал себя. Это разрушит все, что он так долго и старательно строил.

Уайт дорожит дружбой с Арчи безумно и потерять его от такой промашки вовсе не хочет. Все забудется, остынет и отболит. Это неизбежно – на этом построен мир. Он не сможет без него, Адам это точно знает. Загнется, блин. Скорчится в одиночестве – и поминай как звали.

Но именно сейчас, в этот момент, это шанс. Шанс, который ему выпал явно неслучайно. От одной только этой мысли в сознании Адама что-то резко щелкает и будто растекается по всему организму, пронизывая искрой каждую клеточку тела. Внизу живота что-то сжимается комочком, непривычный жар прокатывается оттуда волной и мчит выше – к легким, солнечному сплетению, сердцу.