книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Ольга Волошина

Афродита и её жертвы

Глава первая. Все женщины могут стать красивыми

«Пластическое, художественное конструирование лица. Без швов и подтяжек. Выбранный образ останется с вами на всю жизнь. Лёгкий наркоз, быстрое восстановление. Дорого! Не имеет аналогов!»

Звучный голос диктора сменился приятной мелодией, а на экране замелькали знакомые по фотографиям и кинокадрам знаменитые и красивые женские лица. Пухлое личико Мэрилин Монро, тонкие и нежные черты Одри Хепбёрн, резко вылепленные скулы Софи Лорен…

Профессор Пётр Петрович Самойлов-Дмитриевский досадливо крякнул, щёлкнул кнопкой пульта, – и экран погас. Снова не то, совсем не так сделано! Сладковато, банально, неправдоподобно… А ведь он делал дизайнерам рисунки, подробно рассказывал, как это должно выглядеть. Хренову кучу денег заплатил за эту пошлятину… Остаётся надеяться, что вместе со статьей в «Красоте и здоровье» оформление окажет нужное воздействие на состоятельных женщин с неограниченным банковским счётом и странными несбыточными желаниями.

Телефон на столе настойчиво зазвенел, прервав размышления хозяина кабинета.

– Пётр Петрович, клиентка хочет говорить только с вами. Моя информация её не удовлетворяет. Переключить на вас? – раздался голос секретарши Лидочки.

– Переключайте, Лида. Я сам с ней поговорю.

– Здравствуйте, доктор! – сразу же послышался приятный, чуть хрипловатый голос женщины. – Мне нужна экстренная художественная пластика лица. Я, конечно, понимаю, что у вас безумные очереди. Но мне нужно очень-очень. Прямо срочно-срочно! И поверьте, у меня серьёзные причины просить вас об этом особенно настойчиво. Я заплачу за экстренную операцию вдвое больше обычной цены.

«Какие такие особенно серьёзные причины могут быть у женщины, – подумал профессор с лёгким раздражением. – Безумное тщеславие, желание убить наповал именно этого мужчину, вероятнее всего чужого мужа…»

– Вас что-то смущает? – голос в трубке встревожено поднялся на полтона выше. – Назовите же вашу цену, я заплачу, сколько скажете.

– Хорошо, пусть будет двойная цена за внеочередную операцию. Передайте ваши данные по факсу секретарю. Попробуем назначить вас на завтра.

– По факсу мне бы не хотелось, в офисе разговоры лишние пойдут. А покупать факс домой специально для такого случая, сами понимаете… Я завтра приеду сама, когда скажете. И все документы привезу с собой. Результаты необходимых анализов у меня на руках. Деньги в какой валюте нужны? У меня счёт рублёвый и карточка в евро. Тридцать тысяч евро будет достаточно? – в голосе послышалось беспокойство.

Понятно, что больше денег у неё нет, а занимать не хочется. Хотя названная сумма и так великовата. Но соблазнительна, чёрт возьми! А тут как на грех сроки арендных платежей подходят. И деньги на исходе.

– Во второй половине дня приходите, мы делаем не больше двух операций в день.

– Ой, спасибо вам огро-омное! – голос женщины радостно зазвенел. – Я подъеду к двум часам минута в минуту.

– Давайте-ка лучше к половине четвёртого. Ассистентка как раз успеет отдохнуть и пообедать… И вот ещё что: у вас подготовлен рисунок модели, или будем подбирать здесь на месте?

– Конечно, рисунок есть, обработан на компьютере, я сама наложила сетку на рисунок и на свою фотографию. Пропорции довольно близки, полагаю это важно?

– А вы основательная девушка, – похвалил профессор шутливо.

– Вы даже не представляете, как вы меня выручите. Для меня это просто вопрос жизни! Так до завтра, Пётр Петрович, – и собеседница профессора дала отбой.

Надо было бы спросить имя и фамилию, как это он забыл. Впрочем, он и так узнает её по голосу и выражениям. Эти эмоциональные дамочки по пять раз повторяют одно и то же. Вот только бы не пришлось кого-то передвигать на более поздний срок, как же это он не поинтересовался графиком плановых операций.

– Лидочка, что у нас там завтра во второй половине?

– Сейчас гляну, двенадцатого значит… Ничего во второй. Только с утра: нос, губы и сглаживание скул. Наталья Смолик, сорок лет.

– Вот и чудесно…

– Ой! Пётр Петрович, я же завтра собиралась отпроситься пораньше. У мамы юбилей, она просила приготовить стол к вечеру. Сорок пять, сами понимаете, не шутка!.. Что-то непредвиденное на завтра? Вы меня не сможете отпустить? – забеспокоилась секретарша. Она же и регистраторша.

– Нет, нет. Мы с Софьей Антоновной справимся, – успокоил девушку профессор и добавил на всякий случай: – Ничего особенного, возможно, дело ограничится обычной консультацией.

«Оно и к лучшему, что Лидочки не будет. Незачем ей знать о такой дорогой клиентке», – подумал Самойлов-Дмитриевский и почесал затылок пластиковым треугольником, что обычно означало крайнюю степень удовлетворения положением дел в клинике и на сопредельной территории. Впрочем, клиника – слишком громкое название для частного кабинета пластической хирургии, рассчитанного на две операции в день и обслуживаемого всего одним врачом-косметологом, то есть самим профессором. Помогала ему обычно его бессменная ассистентка Софья Антоновна. Незаменимая, надо сказать, на всех операциях. Кроме них и совсем ещё юной Лидочки, в штате имелись: флегматичный охранник Вася, время от времени отлучавшийся на пять минут за сигаретами в киоск через дорогу, и приходящая бухгалтерша с большим опытом и блестящими рекомендациями. Несмотря на малочисленность коллектива и небольшую пропускную способность, клиника «Секрет Афродиты» стремительно завоёвывала популярность. Исключительно благодаря особому методу «пластического ваяния», давшему блестящий результат на первых же двух операциях.

Профессор ещё раз поскрёб голову треугольником, довольно потёр узкие ладони и захлопнул журнал «Красота и здоровье», лежавший до сих пор раскрытым на статье о «новом методе, дающем каждой женщине шанс на счастье».

***

Девушка появилась ровно в половине четвёртого. Вполне миловидная, с правильными чертами лица, пропорционально сложена, тем не менее, она обладала неброской внешностью. Возможно, в этом и заключалась её проблема.

– Здравствуйте! Я Ирина Смирнова, – произнесла посетительница очень приятным голосом с лёгкой хрипотцой. – Это мне вы назначили время операции вчера по телефону. Вот все справки и документы. И деньги: тридцать тысяч евро, если я вас правильно поняла.

– Давайте-ка рисунок вашей модели, – уклонился от слишком прямого ответа профессор. – Посмотрим, сможем ли мы сегодня сделать ваше личико. Иногда ввиду сложности приходится производить довольно длительную подготовку.

– Но доктор! – в приятном голосе пациентки зазвучали тревожные нотки, глаза влажно заблестели. – Каждый день промедления для меня подобен смерти.

И она протянула лист бумаги с изображением женского лица, аккуратно расчерченного на пронумерованные квадраты. Пётр Петрович удивлённо поднял глаза на Ирину Смирнову: лицо на рисунке было знакомо ему с давних пор.

– Она ничем не хуже любой кинозвезды, – спокойно, хотя и с некоторым нажимом, сказала Ирина, заметив его удивление. – Но не так банальна, как растиражированная Мэрилин, и не так узнаваема, как Софи Лорен.

Профессор вдруг подумал, что эта Смирнова напоминает ему какую-то актрису. Нет, скорее певицу. Не слишком знаменитую, но известную. И этот голос, голос…

– И пропорции моего лица не вызовут у вас значительных затруднений, – добавила девушка уже с некоторым беспокойством.

–Ну что ж… Софья Антоновна, возьмите у госпожи Смирновой бумаги и подготовьте приборы. Гель № 3, а вот эликсира придётся использовать две дозы: модель довольно сложная и нестандартная, – профессор дал привычные распоряжения ассистенту и обратился к пациентке: – А вы, милая, посидите спокойно в кресле, выпейте стаканчик травяного чая, полистайте журналы. Всё необходимое вы найдёте в шкафчике возле кресла.

«И не будем вносить её в регистрационный журнал. Отсутствие Лидочки весьма кстати. Пусть эти деньги будут в резерве. С новым оборудованием так много проблем», – подумал Пётр Петрович и отправился готовиться к процедуре…

Глава вторая, в которой Марине Лазаревой почти делают предложение

«Для криминалиста нет большего греха, чем выбалтывать свои секреты»

Фридрих Дюрренматт «Судья и его палач»

После недели удушающей жары город накрыли тяжёлые мрачные тучи. Все замерло в ожидании дождя, а он никак не начинался. От сгустившегося влажного воздуха стало совсем нечем дышать. Хорошо, что сегодня только суббота, а впереди ещё целая неделя отпуска: я взяла работу на дом, но особенно надрываться не собиралась. Так что можно было посидеть в кресле у открытой двери лоджии, пытаясь вдохнуть из недвижного воздуха с улицы хоть глоточек невыжатой свежести.

Несмотря на духоту, я наслаждалась покоем, бездельем и одиночеством. Только вчера отправила Сашку к маме на дачу, и теперь располагала собой во всех смыслах этого выражения. Однако пока мне ничего не хотелось, было лень даже отправиться в гости. Даже читать книгу или слушать музыку.

Сашка закончила пятый класс со своими обычными тройками, ровно наполовину разбавленными пятёрками. До нейтральных хороших оценок моя дочь никогда не опускалась. Я подозреваю, что место троек вполне могли бы занять и двойки, не будь я матерью-одиночкой. Сказать по чести, у меня самой не поднялась бы рука поставить двойку единственному ребёнку тяжело работающей незамужней женщины. Правда, лёгкой и хорошо оплачиваемой работы не бывает. А моя деятельность оценивается весьма неплохо: при нынешнем издательском буме корректоры всегда обеспечены работой, а если ещё подрабатывать переводами…

Мои ленивые и никчемные размышления были грубо прерваны назойливым звонком в дверь. Выбралась я из кресла не сразу, надеялась, что незваный гость утомится давить на кнопку и уйдёт. Но посетитель всё никак не уставал. Напротив, он стал изощряться: три длинных, три коротких, пауза – и снова это же безобразие. Мне ничего не оставалось, как пойти и открыть. Настырным посетителем оказался мой давний знакомый Потапов Александр, верзила и простак, засидевшийся в женихах, профессиональный сыщик. (Терпеть не могу банального: следователь.) В свободной левой руке он держал большой гвоздичный веник умеренной лохматости, кисть правой руки по-прежнему лежала около звонка.

– Пригласишь войти или будешь держать меня на пороге? Сейчас уже и соседка любопытная высунет нос за дверь.

– Никто ничего не высунет, все по дачам расползлись. Одна я на этаже осталась, а мне даже из города уезжать лень. Да заходи же, что толчёшься под дверью. Это мне, я полагаю? – с этими словами я отобрала букетный веник и за рукав втащила Шурика в прихожую.

– Чай? – гостеприимно предложила я и тут же возразила сама себе: – Хотя какой кретин пьёт чай в такую жару! Лучше пиво или минералка.

По лицу гостя было видно, что от пива он не отказался бы.

– Минералки я бы выпил, пожалуй. Особенно со льдом, – сказал, однако, Шурик, явно удивляясь своему отказу от пива.

Потапов определённо нервничал, всё не решаясь сообщить мне, ради чего он собственно притащился. Я терпеливо ждала, лениво отхлёбывая пиво из высокого стакана. У меня даже были кое-какие предположения о теме нашей предстоящей дружеской беседы: милейший капитан Потапов вполне мог попросить меня замолвить за него словечко перед нашей общей приятельницей Юлькой. На предмет предложения ей руки и сердца. Небось, прослышал, что она уж месяц, как в очередном разводе.

Все мои друзья и знакомые мужского пола хотя бы однажды предлагают Юльке сердца и прочую собственность, и я их не осуждаю. Даже на мой пристрастный женский взгляд Юлька весьма хороша собой, в меру кокетлива и сверх всякой меры капризна. Разнообразные изюминки, конечно, в ней тоже присутствуют. Ну, кто же тут устоит! Все окружающие мою красавицу-подругу мужчины через это проходят, не избежал стандартной участи даже Колька-Лютик, который вообще не той ориентации. Надеюсь, он все же одумался самостоятельно, не дожидаясь Юлькиного отказа или согласия. Вот была бы хохма, если Юлька вышла б за него!

И кто же, скажите, осудит девушку, если она в таких тяжёлых обстоятельствах все время женится, тьфу, то есть, замуж выходит и разводится. Как у неё, бедной, только хватает сил воспитывать двух сорванцов от четырёх браков! В этом деле я не могу ей помочь даже советом, сама с одной Сашкой еле справляюсь. Мужья приходят и уходят, а дети остаются!

– Слышь, Мышка! – наконец отчаянно взвыл Потапов, продолжая нервно крутить пустой стакан в здоровенных лапищах. – У меня к тебе очень серьёзное предложение.

Так я и знала! Кстати Мышка – это не прозвище, это такое уменьшительное от моего имени: Марина – Маришка – Мышка. В детстве я долго не выговаривала «р», сократила себя до Мышки, да так ею и осталась.

Пауза затянулась. Я сжалилась над Шуриком, отобрала у него стакан, плеснула в него пива и спросила:

– Ну и как там с предложением?

Чудовищный раскат грома и вой сирены раздались одновременно. Порыв ветра сорвал раскрытый журнал со стола, я бросилась закрывать дверь лоджии. В это же время Потапов извлек из кармана мобильник, нажал на кнопку – и вой прекратился. Понятно, и тут проявилась следаковская фантазия.

– Слушаю, Потапов!

Капитан подтянулся, как будто начальство могло его видеть. Трубка вещала в ухо Шурика неслышно для меня, приятель молча кивал, лицо его заметно мрачнело. Оставшись без собеседника, я окончательно заскучала. Но ненадолго. Совсем забывший обо мне Шурик целиком погрузился в разговор с трубкой. Первая же реплика меня заинтриговала.

– Секрет Афродиты?.. Говоришь, сразу трое пострадавших прямо в клинике? Покушение на убийство, так, так… Сволочи, уроды!… То есть, я про убийц, конечно. А ты уверен, что это не несчастный случай? Что-о?.. Конечно, уже выезжаю.

Он сунул телефон назад в карман и взглянул на меня с некоторым удивлением, будто ожидал увидеть кого-то другого.

– Извини! Нет покоя даже в выходной. И мне придётся уйти. Теперь уж в другой раз…

– Ничего, мы с тобой ещё выпьем пива и поболтаем, – утешила я капитана. – Когда ты раскроешь все тайны этой самой «Афродиты».

Потапов растерянно посмотрел на меня.

– А-а, ты об этом… Ну, я пошёл.

Проводив гостя до двери, я вернулась в своё кресло к недопитому пиву в стакане. Где-то я уже всё это слышала совсем недавно…

Я нагнулась и подняла с пола журнал. Взглянула на раскрытую страницу. Заголовок, набранный очень крупным шрифтом, гласил: «Новый метод Самойлова-Дмитриевского – революция в косметологии». И дальше помельче: «Каждая женщина получит шанс стать королевой». Не слишком эффектно, а уж стиль! Я сочинила бы гораздо лучше.

Цветочный веник понуро стоял в вазе на столе…

Глава третья, в которой идёт речь о несбыточных желаниях и нешуточных страстях

«Кэт ощущала мелодию всей кожей, ей казалось, будто апрельская ключевая вода пощипывает плечи. Захотелось услышать чей-то зов и откликнуться, но никто не звал»

Эрих Мария Ремарк «Триумфальная арка»

Я сидела в глубине огромной комнаты, далеко от окна, сквозь которое лился густой и пыльный поток солнечного света. Задвинулась в необъятное нутро старого уютного кресла, чтобы безжалостные лучи не выставляли меня на всеобщее обозрение. Хотя безобразной меня вряд ли кто назвал бы. Больше того, я вполне могла считать себя симпатичной, до некоторой степени даже привлекательной женщиной. В самом расцвете всех сил и ожиданий.

Мне даже тридцати не исполнилось. Фигура пока ещё стройна и подтянута. Пышные, волнистые волосы необычного, но абсолютно натурального медного оттенка спадают на плечи красивыми локонами, кожа свежá и гладкá. Если не считать гадкий прыщик чуть ниже переносицы, то я была бы в полном порядке. Неделя комплексной, но безуспешной борьбы с омерзительным признаком поздневесеннего авитаминоза ничего не дала. Скверный бугорок по-прежнему отравлял мне минуты, проведенные перед зеркалом. Но и фиг с ним, с прыщиком! Тут в тени драпировок и комнатных цветов его не может быть видно. К тому же мои блестящие распущенные локоны отвлекают взгляд.

Как я уже говорила, меня вполне можно считать привлекательной особой. Для кого угодно, кроме того, кто собственно нужен … Вот он, наконец, отвернулся от своих нот и улыбнулся.

– Ты хотела, чтобы я спел этот старый романс? Так я его прямо сейчас исполню! – Он шутливо прокашлялся, поправил тонкими пальцами воображаемую бабочку на трогательно худой шее. – Посвящается лучшей подруге… а также всем красивым бабам в моём ближнем и дальнем окружении!

Непонятно было, включили меня в заветное число красивых баб или, наоборот, выставили из этого ряда. На всякий случай я никак не отреагировала на заявленное посвящение.

Томная блондинка с вызывающе красной помадой на неправдоподобно пухлых губах вытянула и без того длинную шею и закинула точно рассчитанным изящным движением длиннющую ногу на другую, такую же. Свет из окна очень выгодно обтекал её фигуру и подчёркивал всё, что можно и нельзя, несмотря на продуманно скромное платье. Нитка безупречного жемчуга довершала портрет, вероятно, приятный глазу единственного в комнате мужчины.

Баб же тут находилось аж три: из них две красотки и третья – уже знакомая всем я. Так и убила бы эту белокурую стерву, скромно затянувшую свои соблазнительные прелести в элегантный трикотаж жемчужно-серого цвета. И другую красотку – брюнетку чёртову, наверняка крашеную, прикончила бы без колебаний, ничуть не страшась тюрьмы. Если бы мне это хоть капельку помогло. Как бы мне перейти из разряда лучших подруг в категорию красивых баб? Шут с ним, пусть я буду даже из окружения. Ближнего, разумеется. Вот и кресло моё стоит ближе всех к раздолбанному молодыми дарованиями старому инструменту.

Глуховатый, ласковый баритон обволакивал, проникал глубоко в душу внутри меня… до самых печёнок или чего-то там ещё. С романтическими метафорами у меня гораздо хуже, чем с красотой. Блондинка закатила неправдоподобно синие глаза. Якобы от восторга. Брюнетка приоткрыла блестящие от качественной косметики губы, обнажив ослепительно белые ровнехонькие зубки. Вставные, небось.

А голос звучал, так дивно, завораживающе… Неприбранная, пыльная музыкальная студия, обставленная простенькой дешёвой мебелью, становилась романтическим приютом неприкаянных бесшабашных мечтателей. Картину немного портили две абсолютно лишние фигуры: блондинка у окна и брюнетка, аккуратно прислонившая тщательно сделанную небрежную причёску к запылённому бронзовому бюсту П. И. Чайковского.

И зачем только он их сюда привёл? Не Чайковский, разумеется, а Стас. Он ведь такой тонкий музыкант, а тут ему явно не хватило художественного вкуса: этим красоткам с избытком дорогой косметики на лицах место только на подиуме. В лучшем случае. Своим присутствием они разрушают всю романтику запущенного зала с грустным Чайковским, стареньким роялем, трогательными, вылинявшими плюшевыми занавесями в тяжёлых складках.

Возможно, и я не слишком романтично выгляжу, но и фальшивую ноту в атмосферу старого дома музыки не вношу. Я не отрывала глаз от его пальцев, нервно бегающих по клавишам. Очень длинные у него пальцы, с коротко остриженными аккуратными ногтями. Большие сильные руки с узкими, ухоженными ладонями. Наверное, тёплыми и немного шершавыми.

По спине змейкой скользнула холодная струя воздуха. Я зябко поежилась, но уже в следующую секунду меня обдало жаром. И ужас! – я совсем перестала разбирать слова. Один только голос:

– Если б только я мог… дин – ди – дин. Да – дали – да…

– Тебе плохо? – вдруг обеспокоился он, оборвав песню.

Совсем не плохо, просто я сейчас упаду в обморок. Во всяком случае, очень хотелось бы упасть: ему придётся взять меня на руки и куда-нибудь уложить. Но я ведь этого не почувствую, если буду в беспамятстве. Тогда какой от обморока толк?

Жгучий романс замер на самой страстной ноте. А Стас вновь произнёс, обеспокоено и заботливо, но без малейшего намёка на нежность:

– Я могу тебе чем-то помочь?

И он совсем близко, только руку протяни – можно дотронуться. Две эффектные девушки замерли и напряглись на своих расшатанных стульях, ожидая конца странной сцены. Нужно было что-то говорить, и я сказала:

– Тут душновато немного… И одуряюще пахнет духами, – это в брюнеткин огород камешек. – Голова закружилась. Открой окно, пожалуйста. Сейчас всё пройдёт.

Не пройдёт никогда! Я так и умру одинокая и несчастная, не узнав ласки его рук, не ощутив вкуса его поцелуев. Хочется ведь всегда недостижимого. Ну мало ли вокруг меня мужчин, которые бы с радостью сделали для меня всё? Честно признаюсь себе: мало, ничтожно мало. Ни одного практически нет.

Муж Толик, пребывающий дома на нашем общем диване, купленном в дорогом мебельном салоне, – не в счёт. Его привычно кислая физиономия мне давно надоела. Как меня угораздило вступить в этот нелепый брачный союз? За пять лет опостылевшей семейной жизни нам ни разу не удалось мирно договориться ни по одному важному или даже пустячному вопросу. Никаких общих тем мы так и не нашли, совместных интересов не обнаружили.

Вечно ноющий, всем недовольный, ленивый и жадный до денег (моих, к слову сказать) Толик – вот мой удел. Ничего другого, видимо, я не достойна.

***

В просторном кабинете с окном во всю стену, с добротной светлой мебелью, сделанной на заказ, я всегда ощущала свою значимость. Здесь, в клинике я главная: уважаемая, умная… В этом кабинете я всегда уверена в себе, становлюсь красивой женщиной. А мои крупные черты лица окружающим кажутся выразительными…

Но сегодня грусть и безысходность не отпускали и тут. Тоска не рассеивалась, одиночество давило, казалось безнадёжным. Там, за пределами клиники я обычная одинокая баба, измученная бытом и мелкими семейными склоками. А хочется так немного: капельку счастья, чуть-чуть любви.

Если очень сильно хотеть, наверное, можно получить желаемого… дамского угодника, честно говоря. А ведь и Казанова, вероятно, когда-то женился. Надо бы навести справки, как там у него сложилась жизнь к закату. Хотя с другой стороны, заката бурной молодости Стаса Епифанова я не хочу. Хочу сейчас, пока он ещё такой непредсказуемый и безрассудный, жутко талантливый и недопустимо красивый! Но что за прозаическая у него фамилия – Епифанов?

Из холла послышался смех, я отложила так и не раскрытую карту очередной пациентки и вышла из кабинета.

– Ой! – заметно смутилась самая молодая наша врач Катюша Романенко, – а я как раз хотела с вами проконсультироваться, Флоренция Сергеевна, по поводу той дамы с аллергией на антибиотики, Анастасией Аристовой. Ну, вы помните, наверное, её ещё Иван Петрович к нам направил.

– Пойдёмте, Екатерина Дмитриевна, в ординаторскую, и вы мне всё подробно расскажете.

Катюша окончательно растерялась, словно я предложила ей сдать без подготовки экзамен по хирургии, или того хуже – анатомии, и судорожно замахала перед своим покрасневшим личиком глянцевым журналом, сжатым тонкими пальчиками с аккуратными коротко остриженными ногтями.

– И что с ней, с этой Аристовой? – вернула я девушку к упомянутой пациентке, удобно устроившись за большим столом и подставив собственное разгоряченное лицо легкому ветерку из приоткрытого окна. – Она не смогла пройти полный курс лечения?

– Ну да, не смогла из-за этой своей аллергической реакции, – с готовностью подхватила Катюша и выпустила вконец измятый журнал из вспотевших ладоней. – Мы назначали лечение по обычной схеме на фоне антигистаминных препаратов, но ей все равно стало плохо после четвёртой инъекции.

– Придётся попробовать курс метаболической терапии, – я придвинула к себе стопку листочков и записала новые назначения для пациентки Анастасии Аристовой, видной дамы не первой молодости, но всё ещё лелеющей надежду обзавестись уже поздним, но таким желанным ребёнком.

Катюша благодарно покивала, подхватила листочки наманикюренными пальчиками и выпорхнула из комнаты. Журнал «Красота и здоровье», раскрытый на двадцатой странице так и остался лежать передо мной на столе. Рассеянно скользнула взглядом по тексту: «Каждая женщина получит шанс…» Так уж и каждая!

***

День выдался тяжёлый. Двух совсем молодых женщин пришлось направить на серьёзные операции, к тому самому Ивану Петровичу Тимохину. Ещё одну измученную длительным лечением, непривычно по нынешним временам многодетную мать всё-таки нужно долечивать в стационаре. А она так надеялась этого избежать.

Если бы неприятный диагноз я сообщала той самой длинноногой и большеротой блондинке, была бы я сильно огорчена? В конце концов, я и сама всего лишь баба, со всеми вытекающими разнообразными эмоциями.

И бесплодие, снова бесплодие, такое тягостное и безнадёжное. А мне так нравится произносить волшебные, оптимистичные фразы типа: «У вас всего лишь… и напрасно было так переживать!» В такие минуты я чувствую себя почти всесильной владычицей этого небольшого стерильно-белоснежного мирка. Но, в сущности, эти женские тела, такие лелеемые своими владелицами, предназначаемые ими для счастья и любви, – так хрупки и ненадёжны, что иной раз и самой заплакать хочется. Пройдёт ещё лет, эдак, пять, и я привыкну ко всему и зачерствею, как и положено практикующему врачу. По-другому, верно, не бывает. Человек приспосабливается ко всему обидному и горькому довольно быстро и легко. На бесконечное сострадание сил и терпения никому не хватает.

И между всех этих печалей и болей – я сама, жаждущая своего, совсем особенного, эксклюзивного счастья. И глупо, беспричинно верю, что все эти беды пройдут мимо меня, ведь может изредка и такое случиться?

«Каждая женщина получит шанс»! Где тут у меня завалялся тот журнальчик… Вот она, статья о новых волшебных методах профессора Самойлова-Дмитриевского. «Мечта станет реальностью и останется с вами на всю жизнь». Банально и не вполне правдоподобно, но… признаться, очень притягательно. Люди никогда не перестанут верить в чудеса, особенно женщины… Вот хоть бы и я, до нелепости легко и охотно верю в обещанные профессором сказочные превращения. А что мне остаётся!

Если есть хоть какой-то шанс, я его получу за все сокровища мира. И плевать мне на любые уловки всех на свете блондинок. И очень кстати я давно не была в отпуске, кажется, года два. Или больше?

Взглянула в зеркало: белые одежды очень красят женщину, даже если это – униформа врача!

Глава четвёртая. Странная, но очень короткая

«Ожидание не всегда приближает нас к цели. Можно терпеливо до умопомрачения ждать поезда там, где он не проходит».

Богомил Райнов «Что может быть лучше плохой погоды»

Сознание я все же потеряла, но боли не почувствовала. Не знаю, сколько это длилось. Открыла глаза: белый потолок, яркий свет. Приглушённые голоса совсем смолкли. Затем мужской голос произнёс:

– Ну, вот и славно, вы молодцом. Ничего ведь страшного с вами не случилась. Лежите, лежите, не так быстро, а то голова закружится.

Отвечать мне не хотелось, а вот встать нужно быстро. Времени лишнего не было.

Я взглянула в зеркало и отпрянула, увидев совсем чужое лицо. Ведь знала, что должно произойти, и всё равно удивилась. К тому же лицо было непривычно подвижным: губы кривились, ресницы вздрагивали, чуть испуганный взгляд увеличивал и без того огромные глаза. Теперь это мои глаза и мои губы. У меня будет время привыкнуть к их новизне. Вчера и всегда это лицо принадлежало вечности и – никому. С сегодняшнего дня оно моё и только моё. Если бы даже у меня родилась дочь, она не смогла бы взять ничего от моего нового облика, ни одной чёрточки. Никакая генетика на мои черты влияния не имеет.

Волосы у меня недостаточно рыжие, но пусть будут, пожалуй, такие, как есть…

***

Очень красивая девушка шла по неширокому тротуару Тверского бульвара и едва заметно шевелила яркими губами крупного и нежного рта. Тонкие брови удивлённо взлетали, по лицу пробегали чуть заметные тени озабоченности. Или может быть лёгкой грусти. Однако редкие прохожие не замечали ни эффектной красоты девушки, ни эмоций на её выразительном лице. Жаркий безветренный день сменился нестерпимо душным вечером, пропитанным густой липкой влагой. Горожане попрятались в квартирах, спасаясь от духоты в тесных пространствах, кое-как охлаждаемых кондиционерами, освежаемых озонаторами и прочими приспособлениями, чьи силы и возможности были уже на исходе.

Красавицу, казалось, застоявшееся жаркое месиво городского воздуха ничуть не беспокоило, даже свои длинные золотистые локоны она не потрудилась поднять с плеч и спины. И только сильно открытое лёгкое платье было надето в угоду утомительной летней погоде.

Как нелепо всё получилось. Неожиданно и досадно. Так тщательно все было продумано, просчитано, предусмотрено. Она не без оснований гордилась своим умением разыгрывать сцены по собственным, тщательно разработанным сценариям. И на этот раз всё шло чётко по плану: точно было рассчитано время появления у охранника непреодолимой потребности в возобновлении запаса табачных изделий, неизменно заканчивающихся после обеда. Психологически правильно отвлечена от мелкорозничной торговли пожилая продавщица сигаретного ларька, при том на нужное время и с достаточным удалением от места той самой торговли. И доза средства в ликёре рассчитана идеально, и бутылку она «откупорила» очень убедительно. А уж как ловко удалось изобразить распитие двух полных рюмок ванильного «Вана Таллин» – одно это достойно престижнейшей премии за актёрское мастерство! В считанные секунды ликвидировать всю информацию в клинике удалось бы не всякому мужчине.

И тут совершенно некстати чёрт принёс эту бабу! Да ещё с таким лицом. Этого никто бы не вынес, даже самый стойкий оптимист. Роковое стечение обстоятельств – вот как это называется!

Золотоволосая девушка тряхнула головой и недовольно поморщилась, правильный овал восхитительно свежего лица чуть исказился сердитой гримаской.

Эта женщина сама напросилась на неприятности, нечего было соваться туда, куда не просят да ещё в самое неподходящее время. И вдобавок проявлять нетипичную, сверхъестественную подозрительность. Что так не понравилось этой дамочке, интересно? Шприц она держала вполне профессионально, и голос у неё ни разу за время разговора не дрогнул, и слова подобрались правильные. И в халатик белый она успела облачиться ещё до того, как дамочка отворила дверь. Неужели она узнала её, Ирину, и сделала неправильные выводы. Нет, это просто невозможно.

Жаль, что стукнуть её пришлось слишком сильно! Но что было делать, если она так отчаянно не хотела подчиниться «предписаниям» лечащего врача? Ничего, оклемается со временем. Если у неё не окажется аллергии на фенотомин, то ничего ей не сделается. Очухается, как миленькая. А какая тяжёлая оказалась, зараза! Тащить-то её пришлось довольно далеко: через весь двор и сквер, до самой кленовой аллеи. Остаётся только надеяться, что никто её, бесчувственную, не ограбит и не изнасилует. Место там не совсем глухое, особенно в это время года… Угораздило же идиотку выбрать именно это лицо, трудно было даже представить такое совпадение. Не мог же профессор сам её надоумить. Хотя кто знает, эти умники мнят о себе много, а чердак у них вечно захламлён, чем ни попадя, только здравого смысла там не сыщешь.

Но теперь уже всё закончилось, пришла пора и о себе позаботиться. Девушка досадливо скривила красивые губы и резким взмахом тонкой руки словно отогнала от лица набежавшую тень.

***

Идти было некуда, на старую квартиру возвращаться нельзя. Но до вечера ещё далеко, деньги есть, и со мной все в порядке. Я ещё молода и, наконец, смогу жить так, как мне хочется. Теперь всё должно получиться.

– Ой, простите, – молодой человек чуть не сшиб меня, сбежав со ступенек какого-то ресторанного заведения. – Я вас не задел? Когда торопишься, вечно что-нибудь…

Он всё бормотал какую-то чушь, не сводя с меня глаз. Вот и первая жертва красоты!

– Не стоит беспокоиться, я и сама задумалась, – успокоила я парня и шагнула к двери, из-за которой он только что вышел. Я вдруг вспомнила, что давно ничего не ела. «Донья Флор. Бразильский ресторан», – гласила яркая вывеска.

Глава пятая, в которой Марина Лазарева, она же Мышка, неожиданно влезает в чужие дела

«События приходят к людям, а не люди к событиям»

Агата Кристи «Драма в трёх актах»

Остаток дня я провела в полном и отвратительном безделье. Утешала себя только тем, что за целый год тяжкого труда и нервного напряжения вполне заслужила несколько дней отпуска. Однако такое бездарное начало первого дня долгожданного отдыха не имело оправдания: после ухода капитана Потапова я выпила два пива, чашку кофе, прочла три изрядных куска довольно скучных статей в иллюстрированных журналах и полглавы очередного условно свежего детектива, посмотрела три фрагмента из разных сериалов (два убойных, один слезливый). Затем для разнообразия ещё два кофе и одно пиво, бутерброд и макароны. Вчерашние, так что даже варить не пришлось. Почувствовав, что от тоски и пустой траты драгоценных часов довольно непродолжительного отпуска я завою, отправилась принять душ. Эта процедура и стала самым осмысленным и содержательным действием за весь день, который докатился уже до самого конца: на часах было чуть за одиннадцать.

Делать было по-прежнему нечего, и я уже готовилась улечься в постель всё с тем же нудным детективом вместо снотворного. Только и бросила на родной диван подушку, когда раздался звонок в дверь. Помнится, даже обрадовалась некоторому развлечению от позднего визита пока неизвестного и незваного гостя. Не торопясь, прошла в прихожую, на ходу застегивая пуговицы халата, накинутого поверх ночной рубашки, глянула в глазок, отворила дверь. На площадке меня ждала заплаканная Наталья Григорьевна, мама Шурика Потапова, обычно сдержанная и суровая женщина.

– Что случилось? Что-нибудь с Александром?.. Ой, да вы заходите, что же мы на пороге-то стоим.

– С Шуриком пока, слава Богу, все нормально, – слабым голосом выговорила Потапова, шагнув в полутёмную прихожую. Видимо эта мысль слегка утешила расстроенную женщину, и она сказала уже более твёрдым голосом: – Мне с тобой посоветоваться нужно, Маришенька. По очень серьёзному делу.

– Так идёмте же в комнату. Я напою вас чаем, и вы мне всё расскажете.

В гостиной я усадила гостью в кресло, сунула ей в руки какой-то журнал и ушла в кухню за чаем. Через пять минут я уже вернулась с чашками, вазочкой чудом оставленного сластёной Сашкой вишнёвого варенья и десятком весьма приличных сушек, неожиданно для меня обнаружившихся в недрах кухонного шкафчика. Все эти сокровища благополучно перекочевали на столик, который я называла кофейным. Наталья Григорьевна, по-прежнему молча, сидела в кресле, сложив руки на нераскрытом журнале, скорбно поджав губы и безучастно глядя в одну точку перед собой уже почти сухими глазами. Я отпихнула подушку подальше от себя и уселась на диване напротив. Заметив мой жест, полуночная гостья сказала:

– Прости, Мариша, ты уже спать собралась. А тут я на твою голову свалилась со своими проблемами.

– Да что вы, Наталья Григорьевна, кто ж так рано спать ложится! Это я от нечего делать собралась поваляться с книгой. И даже обрадовалась, что вы пришли, а то заскучала тут одна. Ведь ещё целую неделю отпуска придётся бездельничать. Мама меня освободила от всех забот по дому – Сашу на дачу забрала. Но я, наверное, не выдержу без забот и уеду к ним грядки пропалывать, да каши варить, – я молола всякую чушь, чтобы немного успокоить женщину. И эта уловка произвела нужный эффект: Потапова отхлебнула глоточек чая из чашки и взяла в руку сушку.

– Да, Сашенька – такая славная девчушка, – рассеянно заметила она, думая о чём-то своем.

– Так что там у вас случилось? – не слишком деликатно напомнила я, так как ничего другого мне не оставалось. Пить чай до самого утра у меня сил, пожалуй, не хватит.

– Ах, да! Я ведь не просто так пришла поплакать над чашкой чая, ты же меня знаешь, – и женщина вновь всхлипнула, хотя уже не так трагично, как раньше.

Шуркину маму я действительно знала хорошо: столько лет в одном дворе прожили. Она была серьёзной, очень домашней женщиной, с соседками сплетни не разводила, сыновьями – а их было двое – не хвалилась, чужими секретами не интересовалась. Её жизнь протекала между уютным, лелеемым заботливыми руками, домом, где всегда было тепло и спокойно, любимыми мужчинами и не менее любимой работой. Полгода назад трагически погиб её муж, как и Шурик, служивший в следственном управлении. Потапова тогда сильно постарела и совсем поседела, но с соседками утешительную дружбу водить так и не начала…

– Шурик сегодня только к тебе ушёл, – продолжила Наталья Григорьевна, видно собравшись с мыслями, – так его сразу же искать начали. С работы. Случилось какое-то жуткое преступление в известной косметической клинике, забыла только, как она называется. Врача, медсестру и пациентку обнаружили бездыханными. Думали, что убиты. Дело серьёзное – три трупа, да и больница очень известная, – я никак не припомню, как называется. Этой косметической хирургией не больно интересуюсь. Да и не до того мне было…

– Может, «Секрет Афродиты»?

– Какой ещё секрет?

– Да клиника, говорю, наверное, так называется.

– Может и называется, дело-то не в том… Шурик, говорю, прибежал, перекусил на ходу, переоделся мигом и опять убежал. Успел рассказать наскоро, что там стряслось. Потом оказалось, что просто их чем-то … отравили что ли. Вроде этого… Уколы какой-то дрянью сделали, ещё спасибо, что не насмерть.

Странно, что капитан матери все рассказывает. Я полагала, что им не положено, да и зачем волновать женщину попусту.

– Обычно-то он мне не говорит, что у него там, на службе происходит, – заметила Потапова, словно прочитав мои мысли. – Но тут особый случай вышел. В приёмной косметолога, под столиком регистраторши обнаружили документы Фёдоровой Флоренции Сергеевны, проживающей в городе Саратове на улице Комсомольской. А она-то приходится Шурику двоюродной сестрой, племянницей покойному Николаю Ивановичу, стало быть. Вот оно, какая беда приключилась! Как раз на этой Комсомольской улице наша Флора и проживает.

– Да-а, Флоренция – имя действительно редкое, – только и смогла вымолвить я, слегка обалдев от вылитой на меня странной информации.

– И адрес ведь совпадает полностью, тут уж ошибки быть никак не может. А Флоренцией назвала её мать, сестра покойного Николая. Совсем свихнулась от счастья, бедняжка, когда дочка-то родилась. Она ведь долго родить не могла, все не вынашивала детишек. Двое у ней родились недоношенными до Флоры, так один сразу мёртвым был, а девочка первая два дня прожила. А тут счастье привалило такое, Верочка головой и повредилась от радости. Господи, прости мою душу грешную, она ведь не дожила до нынешнего несчастья, умерла уж три года как.

– Так эта женщина-пациентка из клиники действительно ваша племянница? Что ж с ней случилось такого, что и узнать её Шурик не смог? – спросить о состоянии лица предполагаемой Потаповской родственницы, я не решилась, уж больно страшно было выговорить такое вслух.

– Но эта женщина, которую считают пациенткой, исчезла, пока охранник «скорую» вызывал. Вроде как ушла своими ногами, хотя на взгляд у неё голова была повреждена. Кровь так на полу и осталась, где она об угол шкафа ударилась, когда падала.

– Как это «считают пациенткой», а что хирург с ассистенткой говорят.

– Ничего и не говорят. Немного, вроде, оклемались, но ничегошеньки не помнят. Так их сильно чем-то одурманили, что пока в память не приходят. А документы врачебные все похитили: и журналы, и карточки в регистратуре, и даже компьютер так ловко сломали, что совсем ничего узнать из него нельзя. Только Флорины документы во всей клинике и нашли… Но Бог даст, может, с нашей девочкой ничего и не случится. Вот только где она, и почему её документы в этой лечебнице оказались? Ведь не только паспорт под столом нашли, справки какие-то с результатами анализов там же валялись. И ещё что-то, Шурик говорил, да я забыла. И куда могла исчезнуть Флора? Она ведь должна быть на работе, у себя, в Саратове. В отпуск не собиралась приезжать, в командировку – тоже. Она всегда к нам сразу же приходила, даже если останавливалась у подруги.

– Так нужно просто позвонить ей домой. Может сразу всё выяснится, – высказала я посетившую меня гениальную мысль. – Телефон ведь у неё есть, в Саратове?

– Звонила уже по домашнему, сразу как узнала обо всём, – разочаровала меня Наталья Григорьевна. – Мобильный не отвечает… А Толик, – это муж Флоры, – говорит, что она уехала куда-то по своим делам. И все документы при этом у неё были в порядке. А если кто-то подделал паспорт Флоры, то пусть, мол, ищут того, кто этими фальшивками занимается. Ещё он сказал, что мы лезем не в своё дело, ухудшая и без того плохие отношения между ними. Они не ладят в последнее время. Совсем одна она, бедняжка, осталась. Матери нет, отец снова женился… А теперь вот ещё с мужем в ссоре. Что-то у них там происходит в Саратове неладное, я чувствую. И Толик это намеренно скрывает.

И моя собеседница тяжко вздохнула, покрутила в руках так и не надкушенную сушку, вынула из кармана скомканный носовой платок и принялась вытирать вновь хлынувшие слёзы. В комнате воцарилось молчание. Часы показывали десять минут второго.

– Чем же мне вам помочь! Я ведь семейные тайны разгадывать не умею. Да и кто мне их расскажет!

– Но больше-то мне обратиться не к кому, Маришенька! – взмолилась Шуркина мама. – И отпуск у тебя начался очень кстати. Меня-то ведь не отпустят, у нас как раз объект очень серьёзный в работе.

Потапова трудилась архитектором в какой-то крупной фирме. Подозреваю, что её заработки всегда были самыми весомыми в их семье.

– А охранник? Есть же свидетель – мужик, который «скорую» вызывал. Он ведь девушку в беспамятстве видел, мог лицо разглядеть, и словесный портрет с его помощью сделать можно, – предположила я, чтоб хоть как-то обозначить свою готовность помочь встревоженной женщине. Огорчать её не хотелось, но толку от моего вмешательства в странные события прошедшего дня я нисколько не ожидала.

– Охранник оказался таким трусом, что сразу же сбежал с места преступления, как только увидел бесчувственные тела на полу приёмной. Говорит, разглядывать не стал, чтоб драгоценное время не терять. Побежал, мол, скорее за помощью.

– Выходит, преступник мог затаиться там и уйти уже следом за охранником, прихватив с собой тело неизвестной женщины.

– Так-то оно так, но мужик настаивает, что лежавшая на полу девушка была небольшой и хрупкой. А Флора наша – дама высокая и крупная.

Потапова помолчала, задумчиво перекладывая сушки из вазочки на столик, затем сказала безо всякой видимой связи с предыдущим разговором:

– А Шурик как раз получил представление в бюро Интерпола, это, наверное, его последнее дело в Управлении… Да он, небось, тебе успел рассказать про Интерпол.

– Не успел, его так внезапно вызвали…

– Шурик, конечно, пошлёт официальный запрос на работу Фло. Но кажется мне, что ответ ничего не прояснит. Если никто не знает, куда она уехала, то где искать её непонятно. А ты сможешь подружек Флоры расспросить, может там что-то личное, секреты какие-то. Тебе они скорее скажут, если мои предчувствия верны. Да ещё прикинься, что ты частный детектив…

– Александр наш заговор наверняка осудит, – это был мой последний аргумент. Впрочем, довольно жалкий.

– Ну что, ты, Мариша! Мы его попросим, и он расскажет нам все подробности, которые касаются бедняжки Фло. Он очень считается с твоим мнением. Да ты приходи к нам завтра, сама с ним поговоришь. Отпустят ведь его хоть на несколько часов отдохнуть. А мы сейчас позвоним ему и спросим, – она перевела дух и вдруг взглянула на часы. – Ох, уже два часа ночи, а я всё тебе спать не даю. Уж ты прости меня, дуру старую. Теперь я пойду, пожалуй. А завтра ты непременно приходи, я пирогов напеку.

– Сейчас только Шурику позвоним, вы же не пойдёте ночью одна.

– Что тут идти, через двор только, да за угол дома свернуть…

Но я уже набирала номер. Трубку никто не брал. Шурик ещё не вернулся, а младший, Димочка, второй месяц торчит в командировке в Чехии. Видать, неплохо ему там, раз домой не торопится…

– Я сама вас провожу, не годится вам одной ночью возвращаться. Вот только джинсы натяну.

– А ты потом одна-то как? Может, пойдёшь к нам ночевать?

– Не могу, мне звонить должны ночью, – не слишком ловко соврала я. – Да вы не волнуйтесь, я вам сообщу, как только вернусь.

Была у меня одна мысль, возможно, дельная…

Глава шестая, убеждающая читателя в том, что мир не без добрых людей

«Это было одно из тех женских лиц, каждая черта которого полна своеобразного обаяния и представляется значительной».

Ги де Мопассан «Милый друг»

Костя Свиридов возвращался домой из Шереметьева, вконец измученный жарой, утомительной поездкой, тоскливым прощанием с сестрой, которая всегда отчаянно рыдала, уезжая. Слава Богу, мать слегла с приступом радикулита и не смогла присутствовать на этом слезливом представлении. Сестра Свиридова Катька в жизни играла всевозможные трагические роли, восполняя их недостаток в театре, которому собиралась посвятить оставшуюся жизнь.

Старинная приятельница матери, тётя Сима, была всерьёз убеждена, что Катька смертельно больна неизвестной пока болезнью, приключившейся из-за предательства бывшего Катькиного мужа Игоря, якобы ушедшего к её закадычной подружке Майке. На самом деле с этим бывшим Игорем обстояло почти наоборот: сестра сама его выставила, так как был он горький пьяница и безнадёжный бездельник. А подружке Майке Игорек плакался в жилетку и просил помочь вернуться назад к Катьке. Мол, любит её безумно, оттого и пьёт, будто какая брошенная скотина.

Майка по доброте душевной терпела Катькиного бывшего в своей холостяцкой квартире, пока он не пропил её новенький телевизор с плоским экраном. Тут уж и она Игорька попёрла. Однако все эти правдивые обстоятельства не мешали Катерине, заламывая руки, рассказывать почтенной застольно-гостевой публике печальную историйку о том, как её, наивную и доверчивую, оставил горячо любимый муж. Ради коварной и подлой подруги.

Костя сильно подозревал, что Катьке вообще никакой муж нужен не был, а были категорически необходимы одни только трагические персонажи и коллизии. Оттого и бывший муж запил, чтобы соответствовать, значит…

«П-ф-ф-ках-ках», – вдруг раздалось из глубин Костиной старенькой, но любимой «шкоды». Не выдержала тропической жары с убойной влажностью, бедолага. Придётся пересаживаться на новую-старую иномарку. На неподержанную денег пока нет. Мысли Свиридова плавно перетекали в автомобильно-техническое русло, как вдруг…

Девушка, сидевшая на скамейке возле детской песочницы, вдруг резко поднялась, вскрикнула, неловко взмахнула руками и снова рухнула на скамью. Что-то в ней показалось знакомым, однако в сгущавшихся сумерках могло и привидеться. Но голос, её голос… Костя резко затормозил, «шкода» вильнула влево, чуть не врезавшись в деревянную детскую горку, чихнула и встала. Свиридов вышел из машины и направился к скамейке с девушкой, оставшейся теперь сзади.

Она сидела в той же позе, судорожно вцепившись в спинку скамьи и глядя прямо перед собой огромными испуганными глазами. Ну конечно, он её знает. Так хорошо, что с закрытыми глазами угадал бы по голосу. И наступающая темнота не мешала ему угадать знакомые черты. Хотя… что-то в ней не так, словно она в артистическом гриме. Но вот девушка смахнула со лба непослушную прядку медно-рыжих волос тыльной стороной ладони таким знакомым жестом, и эта родинка у виска на своём привычном месте…

– Где я? – срывающимся голосом спросила девушка.

Этот низкий волнующий голос он узнал бы из тысячи, даже по шёпоту. Но что с нею могло случиться? Кажется, она и впрямь не узнаёт этот двор, где не раз бывала. И девятиэтажный дом, в котором частенько и подолгу жила, приезжая в Москву по делам или просто так – отдохнуть и развеяться. Может, заболела? Ничего удивительного, такой жары и покрепче народ не выдерживает.

– Что с вами? Вам плохо? Давайте, я помогу вам дойти до дома, – предложил Костя и протянул ей руку.

– У меня закружилась голова, я присела на эту скамейку и отключилась, – произнесла она неуверенно. – Не отказалась бы от помощи, но я не помню, куда должна идти.

В последнее время ей что-то часто бывает нехорошо, а мужчины неизменно предлагают помощь… Кто бы объяснил, как она оказалась на скамейке в этом чужом дворе, и куда ей нужно идти. Не оставаться же ночью на улице: не холодно, но противно. Ноги затекли, есть хочется, а ещё больше – пить. Холодного пива, или хотя бы минеральной воды. Со льдом и лимоном.

– Пить хочется, – пробормотала девушка.

– Идёмте, я вас провожу, – решительно заявил Костя. Он немного удивился её словам, но мало ли что могло случиться – от жары или каких-то других обстоятельств. – Вам нужно в тот девятиэтажный дом с большими балконами. Там вас, верно, давно ждут. Время уже позднее. Опирайтесь на мою руку и не бойтесь: если опять голова закружится, я вас подхвачу.

Девушка положила прохладную ладонь на предложенную опору, и Костя моментально забыл о жаре, автомобильных проблемах и утомительной поездке в Шереметьево с Катькой. Необыкновенная у неё кожа: гладкая и прохладная, несмотря на душное влажное месиво густого июньского воздуха. Девушка вздрогнула, чуть покачнулась, но удержалась на длинных ногах и сделала неуверенный шажок в направлении указанного Костей дома.

В квартире номер двадцать два, – шестой этаж, прямо напротив лифта, – никто их не ждал. Звонок долго разливался мелодичными трелями по квартире, затем коротко виновато тренькнул от последнего, резкого нажатия и смолк. Девушка растерянно оглянулась на Костю и молча пожала плечами.

– Никого нет дома, – доходчиво объяснил молодой человек, на секунду задумался и бодро добавил: – Но не расстраивайтесь, у вас же, наверняка, есть свои ключи в сумочке.

В сумочке, кроме крошечного кошелька, нескольких крупных купюр, пудреницы и ключей в отдельном маленьком кармашке, закрытом на замочек-«молнию», ничего не было. Вдвоём они быстро нашли связку с тремя ключами. Два ключа идеально подошли к замысловатым дверным замкам, третьему пока не нашлось применения. Квартира, очевидно, была необитаема уже довольно давно: огромный холодильник отключён, красный глазок на панели телевизора не светился, окна зашторены. Уже можно было ощутить запах давно непроветриваемого помещения. Однако пыли на полированных поверхностях светлой мебели не было, и зелень комнатных цветов на подоконниках ещё не сникла. Значит, кто-то ненадолго здесь появляется.

Костина спутница огляделась, положила ключи на маленький столик между громадным диваном и многоярусной стойкой с газетами и всякой декоративной мелочью – и повернулась к Косте. Видимо в знакомой обстановке она почувствовала себя более уверенно. Во всяком случае, смогла улыбнуться и сказала своим необыкновенным голосом, всё ещё слабым:

– Вы так и не представились.

Костя сперва немного удивился, но потом решил, что она могла его и не знать: вероятнее всего никогда и не замечала. А со Светланой – хозяйкой квартиры – они вряд ли о нём говорили.

– Константин, – представился Костик и зачем-то добавил: – Свиридов моя фамилия.

Девушка с улыбкой протянула руку, на секунду задумалась и сказала:

– А я Катя.

«Катя» ещё немного подумала, но фамилию так и не назвала. Костя снова удивился, в который уже раз за сегодняшний вечер, но постарался не показать своего изумления. Значит, у неё есть причины называться чужим именем. Ну и пусть будет Катя, если ей так хочется.

– Чай будете пить? – уже вполне уверенно предложила мнимая Катя. – Холодных напитков не предлагаю: их здесь попросту нет.

– С удовольствием напьюсь чаю с вами за компанию. Честно должен признаться, что давно уже хочу пить, а горячий чай прекрасно утоляет жажду.

– Ой, простите, до меня только сейчас дошло, что я отняла так много вашего времени! – виновато произнесла новоявленная Катя уже вполне нормальным, прежним своим голосом. – Но если вы готовы потерять его ещё немного, то я заварю свежий чай.

И она направилась на кухню с очевидной неуверенностью в движениях, словно она с трудом вспоминала подробности планировки и обстановки квартиры. Костя пошёл за нею следом. Так, на всякий случай: мало ли что может случиться с девушкой после непонятной недавней слабости. Однако, не дойдя двух шагов до кухонных шкафчиков, Катя резко развернулась, едва не столкнувшись с Костей, и совсем уже весело пояснила:

– Это забавно, но я только что вспомнила: чай всегда стоит в жестяных коробках в баре гостиной, между креслом и телевизором. У… м-м… Светланы чай всегда дорогой, самых лучших сортов, и она старается держать его подальше от кухонных запахов.

Имя подруги, хозяйки квартиры, Катя выговорила не совсем уверенно, словно вспомнила его только сейчас. Что-то явно с нею произошло перед тем, как она очутилась на скамейке возле детской площадки. И Костя твёрдо решил выяснить, что именно случилось, и почему девушка называет себя чужим именем, а все остальное вспоминает правильно. Со временем он обязательно во всем разберётся, а сейчас пусть она отдохнёт, придёт в себя. Теперь же очень похоже на то, что утраченная память возвращается к ней постепенно, по мере обращения к знакомым прежде предметам и событиям, с этими предметами связанным.

Тем временем Катя ловко справлялась с подготовкой чаепития для них двоих: на низком столике появились красивые фарфоровые чашки, серебряные чайные ложечки с витыми длинными ручками, крошечная сахарница причудливой формы и щипчики для сахара, кусочки которого были извлечены из большой деревянной ёмкости с крышкой и красиво уложены в изящную посудину. Костя устроился в кресле и наблюдал за этими приготовлениями, с явным удовольствием поглядывая на хлопотливую хозяйку.

Лицо девушки выглядело как-то иначе, чем прежде, в их прошлые встречи. Мимику можно было не принимать во внимание, учитывая неизвестные пока события, приведшие к необъяснимым странностям в её поведении. Но глаза словно стали больше, рот чуть уменьшился, а нос казался чуть прямее. Наверное, новый макияж так изменил это знакомое лицо. Или ещё какие-то косметические процедуры.

Современные женщины жить не могут без деятелей от индустрии красоты. Костя не видел в том много смысла, но пусть их – забавляются. Лишь бы здоровью вреда не было. Юноша поймал себя на том, что уже думает о ней, как о своей девушке, словно они, по меньшей мере, добрые друзья. А ведь она даже не вспомнила его. Просто ухватилась за его руку в минуту, когда нуждалась в посторонней помощи. Ну и пусть, зато теперь он всегда может зайти к ней проведать, о здоровье справиться. Или ещё под каким-то предлогом. Может и к лучшему, что у неё с памятью некоторые проблемы: это даст ему шанс занять какое-то место в её жизни. А там посмотрим, что будет дальше.

– А вот и чай поспел, – услышал он знакомый низкий голос. – Похоже, сейчас начнётся дождь, так что вам всё равно придётся его переждать. Сейчас очень кстати был бы освежающий ливень, город выглядит таким утомлённым долгой жарой. Кажется, даже у воробьёв иссякли силы, и они совсем перестали чирикать.

С балкона действительно потянуло прохладой: дождь вот-вот начнётся. Этим поздним вечером всё складывалось к полному удовольствию Кости Свиридова: и дождь, и неспешный разговор о пустяках, и ароматный чай в огромном чайнике дулёвского фарфора. Чая и дождя должно хватить надолго.

Ветерок из приоткрытой на балкон двери играл длинными рыжими локонами, каких больше ни у кого Костя не встречал, а их хозяйка, назвавшаяся Катей, со смехом убирала с лица непослушные пряди только затем, чтобы шалый ветер снова мог бросать их обратно.

Глава седьмая, повествующая о том, как трудно быть одинокой красавицей

«…Она шла – и словно по команде, поворачивались головы, застревали в горле слова. Так было всегда и везде».

Артур Хейли «Отель»

День ещё только клонился к вечеру, и посетителей в ресторане было немного. Однако немногочисленные клиенты сразу обратили внимание на стройную девушку с очень красивым и необычным лицом, отчего-то казавшимся знакомым большинству посетителей. Красавица, не спеша, прошла к пустому столику на двоих в нише у окна. Едва скользнула взглядом по лицам сидящих, по мебели в пёстрой обивке, высоким вазам с искусственными цветами. Судя по выражению лица, самый большой интерес у дамы вызвало крупное чучело крокодила под пальмой в кадке.

Девушка устроилась за столиком, небрежно бросила на край стола изящную сумочку, раскрыла карту блюд, и в глазах её зажёгся огонёк любопытства. Мужчины за соседними столиками, напротив, потеряли всякий интерес к еде и напиткам. Самого мимолётного взгляда красотки хватило бы любому из них, чтобы кинуться к ней с ухаживаниями и комплиментами. Однако от одинокой дамы за уединенным столиком ощутимо исходило такое ледяное равнодушие, что флиртовать с нею храбрецов не нашлось. Аппетит же у красавицы оказался неплохой, она заказала крабовый салат, печень в винной заливке с запечённым картофелем, миндальное желе – и принялась с видимым удовольствием расправляться с едой, запивая деликатесы белым вином.

Постепенно зал заполнялся, и вскоре свободных мест совсем не осталось. Пустой стул возле темноглазой красавицы, тем не менее, никто занять не решался. Девушка наслаждалась одиночеством и теперь лениво закусывала вино ломтиками ананаса. Когда к ней робко подошёл интеллигентного вида мужчина средних лет, она вдруг подняла на него огромные, удивительно лучистые глаза и чуть заметно улыбнулась.

– Вы п-позволите присесть з-за ваш с-столик? – спросил мужчина, немного заикаясь. И тут же зачем-то начал оправдываться: – Свободных мест с-совсем уже нет.

– Прошу вас, вы мне нисколько не помешаете.

Мужчина поклонился и опустился на стул, как казалось, не дыша. Некоторое время сидели молча. Съев пару крошечных треугольных пирожков с густым золотистым соусом, мужчина вдруг осмелел и разразился пространной речью:

– Вы т-такая грустная. И одна. Н-не подумайте, что я пристаю, – он довольно долго жевал малюсенький кусочек пирожка, затем продолжил без видимой связи с предыдущими фразами: – Вы очень п-похожи на известную актрису. Не обижайтесь, но если она – это в-вы, я всё равно ни за что не вспомню в-ваше имя. У меня очень п-плохая память на лица. На имена т-тоже. И кино я п-почти не смотрю. Моя жена г-говорит, что я слишком много раб-ботаю. Но мне раб-ботать и вправду г-гораздо интереснее, чем с-смотреть всю эт-ту чепуху. П-простите, конечно.

– Ничего, я не обиделась! – звонко рассмеялась красавица, при этом несколько мужчин из-за соседних столиков свирепо посмотрели на её собеседника, но он этого не заметил. – А зовут меня Мария Петрова.

– Г-господи, ну конечно. К-как я мог вас не узнать!

– И кстати, вы не представились, – попеняла собеседнику Маша Петрова, по-прежнему улыбаясь.

– П-простите, я не нарочно. Александр Андреевич, – мужчина поклонился.

– Чацкий! – снова рассмеялась Маша.

– Всего лишь Говоров. И фамилия моя в-вам неизвестна, как, впрочем, и огромному количеству д-других людей.

– Это потому, что вы заняты серьёзным делом. А всех сейчас интересуют только зрелища и политика, которая тоже является специфическим видом шоу-бизнеса.

– Приятно услышать от женщины н-неглупую шутку.

– Обычно мы притворяемся глупыми, чтобы поймать мужа. Какой же дурак женится на умной?

– Но почему же вы одна? И т-такая грустная?

– Ушла от мужа после жуткого скандала, поэтому одна. А грустной я только кажусь, потому что привыкла играть трагические роли, – девушка замолчала, с деланным интересом разглядывая пустой бокал. – И мне некуда идти сегодня вечером: домой вернуться не могу, близких родственников у меня здесь нет, подруги сразу же начнут распространять преждевременные сплетни о моём разводе. Придётся найти какую-нибудь третьесортную гостиницу.

– А я к-как раз могу вам п-помочь, – осторожно сказал Александр Андреевич. – Не п-подумайте чего такого… У меня сестра уехала в отпуск только вчера, п-просила присмотреть за цветами. Я могу дать вам ключи на неделю-другую, когда вы захотите уехать, п-позвоните мне на мобильный.

– Вы это серьёзно? – спросила Маша, подняв на Говорова свои огромные необычные глаза. – И соседи не будут звонить вашей жене с донесениями?

–Там всего д-две квартиры на этаже, соседи уехали на д-дачу. Никто вас не п-побеспокоит. Если будут проблемы, з-звоните мне, п-помогу непременно.

– Даже не знаю, имею ли я право воспользоваться вашим великодушием? – задумчиво пробормотала девушка.

– И не с-сомневайтесь. Люди д-должны помогать д-друг д-другу. Давайте, я вас отвезу, п-покажу, как там дверь открывается. Утром вам ведь т-тоже на работу. Хотя з-завтра воскресенье…

– У нас в воскресенье – самая работа. Правда, не с раннего утра.

– Тем более, идёмте… Т-только цветы п-придётся теперь вам поливать, – с этими словами Говоров поднялся и подал руку Маше.

Девушка кивнула официанту, тот мгновенно принёс два счёта, правильно оценив обстановку. Они направились к выходу, сопровождаемые злобными взглядами мужской части посетителей. Кто-то негромко процедил:

– Ишь, договорился очкарик. И зачем ему такая лапочка!?

Реплика осталась без внимания.

***

Вечерняя прохлада уже опустилась на улицы большого города, после душного дня воздух казался почти свежим. Впрочем, машин на улицах стало значительно меньше, и сквозь поредевшие клубы выхлопных газов кое-где пробивался аромат немногочисленных цветущих городских растений и свежескошенных газонов. Маша с Говоровым вышли на ступени «Доньи Флор».

– Вы на машине? – спросил девушку спутник.

– Нет. Я не вожу машину, боюсь любых механизмов. А брать с собой водителя в такой ситуации…

– Тогда п-придётся вам довольствоваться моей скромной «киа», тут недалеко.

– Замечательно уже то, что не потребуется ловить такси. Устаёшь, знаете ли, от постоянных любопытных взглядов…

К дому сестры Говорова ехали молча, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Видимо, Александр Андреевич уже исчерпал недельный запас своего красноречия. Или просто не умел вести беседы, одновременно управляя машиной.

И опять всё складывалось очень удачно. Конечно, выход всегда нашёлся бы, но трудно было ожидать, что так легко и быстро. Сам Господь послал ей этого милягу Александра. Или какой-то божий ангел-хранитель. Да не оставит он свою подопечную на долгом и трудном пути к счастью! А сама она образ нашла правильный: действует точно по выбранной схеме.

Машина тем временем въехала в просторный зелёный двор, с четырёх сторон закрытый стенами двух домов, построенных буквой «Г». Оба девятиэтажных дома с большими окнами и широкими балконами выглядели весьма надёжно. Из некоторых окон лился неяркий золотистый свет, кое-где светились голубоватые экраны телевизоров. Большинство окон были темны и закрыты наглухо, несмотря на устойчиво тёплую погоду. Дачный сезон в разгаре! Все, кто мог, уехали за пределы города. А то и вовсе отдыхают на дальних курортах. Маша только сейчас почувствовала, как сильно устала за эти дни. И ей вдруг отчаянно захотелось к морю. Она вздохнула. Говоров тут же отреагировал:

– Не п-переживайте вы так, всё образуется. Отдохните, п-послушайте музыку. У м-моей сестры прекрасные з-записи…

Они поднялись на третий этаж, остановились перед дверью с блестящими цифрами на лаковой деревянной поверхности: «41». Говоров открыл дверь, провёл её по квартире, показал, где что найти. И как-то слишком поспешно стал прощаться.

– Вот вам ключи, маленький от п-почтового ящика. Вот моя визитка, все телефоны. З-звоните, если что.

Уже у двери он немного задержался, улыбнулся смущённо:

– Желаю вам отдохнуть и уладить с-свои п-проблемы. Всё б-будет хорошо, Маша!

И Говоров исчез за дверью.

***

Квартира оказалась довольно просторной и уютной. Неброская, но удобная мебель, полки с дисками и кассетами возле музыкального центра, сухое вино и кофейный ликёр в баре, фрукты в холодильнике, журналы в глянцевых обложках на столике под торшером. И цветы, много цветов…

После тёплого душа и двух бокалов вина она вновь почувствовала себя сильной и готовой к немедленным действиям. Взглянула на часы – ещё только одиннадцать, – и взялась за трубку телефона.

Несмотря на поздний час, на другом конце откликнулись почти сразу. Бесцветный мужской голос медленно произнёс:

– Слушаю вас.

– Это квартира Долгового?

– Совершенно верно, и я – это он самый и есть.

– У меня для вас письмо от Дарьи Васильевой.

– О! Это приятная новость, – оживился голос. – Как поживает Дарья Алексеевна?

– Ей немного нездоровилось, но теперь уже гораздо лучше. Я могла бы встретиться с вами и передать послание.

– Вас устроит кафе «Тройка», что на Арбате, во второй половине дня? Или мне лучше к вам подъехать?

– В этом нет нужды, во второй половине дня я совершенно свободна.

– Тогда в четыре, если не возражаете.

– Завтра обязательно буду.

– Жду вас у самого дальнего столика возле окна. До завтра.

***

А в это время в квартире номер двадцать два совсем другого дома другая красавица, не такая, может быть, яркая, но более тёплая и улыбчивая, устроившись в кресле перед телевизором, расчёсывала длинные, только что вымытые и благоухающие терпким полынным запахом шампуня золотисто-рыжие волосы. Молодая женщина наслаждалась покоем, отдыхом и тишиной. Да-да, звук у телевизора был выключен напрочь, а мелькающие на экране лица и фигуры создавали иллюзию неодиночества. Но что-то её беспокоило. Конечно, знакомая, уютная квартира подруги (хорошо, хоть имя её вспомнила вовремя) – это здорово, но ведь у неё есть где-то и свой дом, своя работа и, возможно, семья. М-м, вот ощущение семьи определённо не всплывало, ну не было его, такого ощущения. И Бог с ней, с семьей, а вот мысль о работе тоненько и беспокойно зудела. Это началось сразу же после приятного чаепития с не менее приятным молодым человеком. А значит, работа её ждёт и она довольно важная. Других мыслей на эту тему пока не появлялось, даже крепкий чай ничем не помог.

Хуже всего было то, что она не могла вспомнить ни своего имени, ни адреса, ни других подробностей довчерашней жизни. В остальном же устройство мира и современного ей общества представлялось довольно чётко. Среди множества нужных предметов, извлечённых из своей сумочки, она не обнаружила ни единого клочка бумаги с собственными анкетными данными или другими наводящими сведениями. Найденная на буфете записка от подруги Светланы ничем не помогла. В послании значилось: «Хей-хей, привет! Страшно рада, что ты решила на этот раз пожить у меня. И ещё более огорчена, что не смогу с тобой повидаться: посылают на месяц в Канаду, что с другой стороны не так уж и плохо – я многого жду от этой поездки. Прохвоста пристроила (припомнилось, что так зовут Светланиного кота) Аэлите Васильевне (а это – соседка, такое имечко при всем желании не забудешь). Она же согласилась и цветы поливать. Я ей не стала говорить, что ты приедешь, а то она вызвалась бы устроить тебе встречу с блинами и пирогами. Вряд ли тебе сразу же захочется тесного и шумного общения с Аэлитой. Крокуса взял на месяц Борис. (Крокус – это большая собака невнятной породы, а вот Бориса вспомнить не удавалось). Будь как дома! На этажерке новые записи, в баре классный коньяк. Светлана. 16 мая…»

С чего это ей пришло в голову назваться Катей? Впрочем, имя вполне достойное, припоминается: бабушку так зовут. Где-то у моря в симпатичном домике с садом живёт её бабушка Катя. Вот с фамилией совсем скверно: не приходит в голову совсем ничего, даже бабушкина не всплывает из недр памяти. Зато всех политических деятелей и половину безголосых певичек, промелькнувших за вечер на экране телевизора, она совершенно чётко помнила по именам. Вот и разберись с этим удивительным приспособлением, именуемым памятью!

Ну, ничего, завтра придёт Аэлита и наверняка назовет её по имени. А там, глядишь, и прочие анкетные данные как-то прорисуются. От этой успокаивающей мысли непостижимым образом захотелось спать. Катя (пусть пока зовется так!) сладко зевнула, потянулась – и отправилась разыскивать постельное бельё.

Глава восьмая, из которой читатель вместе с Мышкой узнаёт о событиях на Садовой-Кудринской

«Он умер от смертельной дозы чего-то такого, что только врач может произнести правильно».

Агата Кристи «Карибская тайна»

– Наталья Григорьевна, это я. Добралась благополучно, все в порядке.

– Спасибо, Маришенька. Спокойной ночи, – ответила Шуркина мама.

– Спокойной ночи.

На часах было уже почти три. Я легла на диван и прикрыла глаза. Спать не хотелось, наверное, потому что было всё ещё слишком душно. Я встала и распахнула дверь на лоджию. Воздух, наполненный запахами и звуками ночного города, ворвался в комнату. Стало немного прохладнее, но сна всё равно не было. Где-то протарахтела машина, затем ещё одна. И тут я вспомнила, что собиралась кое-что выяснить. Зажгла свет, включила телевизор и устроилась на диване с журналом «Красота и здоровье», который мне так и не удалось досмотреть до конца. Телевизор тихонько жужжал, нарушая таинственную тишину ночи. Сейчас должна начаться та самая ночная передача, которую я никогда не смотрю из-за одного только названия: то ли «Час криминала», то ли «Криминальные новости». Но пока показывали какую-то полукомедийную чушь, похоже, французскую. Фильм затянулся.

Я открыла журнал и занялась изучением статьи о новом методе пластической косметологии профессора Самойлова-Дмитриевского. После довольно подробного, хотя и малопонятного описания, было помещено интервью с автором фантастического и многообещающего открытия.

«Корреспондент: Скажите, Пётр Петрович, а после ваших операций на лице могут остаться шрамы или иные следы хирургических инструментов?

Самойлов-Дмитриевский: Ну что вы! Никаких шрамов и рубцов вы на своем новом лице не увидите. Если, конечно, решитесь прийти к нам в клинику.

К.: А сколько времени длится реабилитационный период? Наверное, всего неделю?

С.-Д.: Неделю? Конечно, нет! Срок восстановления минимален, всего несколько часов.

К.: Но этого просто не может быть!

С.-Д.: Очень даже может. Вероятно, вам трудно в это поверить, однако таковы факты. Не верите – спросите у наших пациентов.

К.: Фантастика! Значит, после хирургической операции в вашей …

С.-Д.: Лучше назовите это не хирургической операцией, а пластическим конструированием лица.

К.: Значит, после процедуры пластического конструирования в вашей клинике пациенту не придётся две-три недели ходить с отёками и синяками на лице?

С..: Даже таких неприятностей можно избежать. Никаких синяков и отёков. Небольшой отдых – и вы можете отправляться хоть на бал, хоть на работу. Предупредив, разумеется, коллег и родственников, что это вы в новом обличье.

К.: А не возникнет ли у ваших пациентов проблем с документами, удостоверяющими личность. Ведь в них на фотографиях останутся их старые лица.

С.Д.: До сих пор наши клиентки как-то решали эти проблемы самостоятельно. Но если потребуется, мы будем давать все соответствующие справки…

К.: Наверное, вы творите такие чудеса с помощью уколов?

С.-Д.: Нет, к мезотерапии мой метод отношения не имеет. Это совсем другое. Но поверьте, художественное пластическое конструирование абсолютно безопасно для здорового человека. Метод прошёл все клинические испытания…».

Однако, что же это делается?! Если хоть половина из этого – правда, то у наших правоохранительных органов действительно очень скоро будут проблемы. Тогда, небось, в паспортах и появится страничка для отпечатков пальцев. Фотография будет актуальна только для тех, у кого денег на операцию не хватает. Чего будут стоить алиби, основанные на свидетельских показаниях? Компроматы, опирающиеся на видеосъёмки, прикажут долго жить. А что будут делать кинематографисты, если у каждой звезды появится пара десятков двойников. Особо звёздным личностям придётся запатентовывать свою внешность… Все последствия этих косметических нововведений даже представить себе трудно.

Телевизор ещё гудел, но я уже не обращала на него внимания. Фильм кончился, началась та самая передача. «Криминальное обозрение» – вот как она называется! Его-то я и ждала. Я полезла за очками, чтобы получше разглядеть преступные новости, и вдруг услышала слова диктора:

– На улице Садовой-Кудринской, в клинике пластической хирургии «Секрет Афродиты» обнаружено три бездыханных тела. Вначале их даже сочли мёртвыми. Однако при детальном осмотре обнаружилось…

Я подняла глаза на экран и увидела неоновую вывеску. На белом фоне два светящихся алых слова: «Секрет Афродиты». Камера двинулась вглубь, за открывшуюся дверь, ухватила кусок стойки администратора с компьютером, затем показала чьи-то плечи с погонами и спину какого-то типа в гражданской одежде. Мужской голос за кадром комментировал:

– Следов насилия на телах пострадавших не обнаружено, но все говорит о том, что имело место злоумышленное отравление неким наркотическим препаратом довольно странного действия. В числе пострадавших сам профессор Самойлов-Дмитриевский, его ассистентка Софья Лобачёва и ещё посторонняя женщина, видимо одна из клиенток «Афродиты». Эта последняя была обнаружена охранником клиники в холле возле стола регистраторши, но впоследствии она исчезла, вероятно, очнулась и смогла уйти без посторонней помощи. О её присутствии в момент обнаружения жертв свидетельствуют следы крови на полу и ножке компьютерного стола. Похоже, женщина ударилась головой о стол при падении. Никаких документов, регистрационных журналов и прочих записей, могущих пролить свет на события прошедшего дня, не обнаружено. Возможно, их похищение и было целью дерзкого преступления.

На экране появилось фотографическое изображение профессора Самойлова-Дмитриевского. Худая, вытянутая физиономия с необычным взглядом умных глаз. Странный такой взгляд, отрешённый какой-то. Будто он видит нечто, недоступное другим. И чуть заметно усмехается этому увиденному.

Голос за кадром тем временем перечислял все звания и достижения профессора, не забыл упомянуть и о перевороте в эстетической медицине.

– Опасности для жизни профессора нет, и врачи считают, что его удастся поставить на ноги очень скоро. Ассистентка профессора уже пришла в себя, но беспокоить её расспросами медики не разрешили. Так что остаётся только надеяться, что очень скоро мы узнаем, что же произошло вчерашним днём в косметологической клинике «Секрет Афродиты».

Затем во весь экран появилось личико Мэрилин Монро, принадлежащее теперь ещё и малоизвестной актрисе, совсем недавно взявшейся за покорение кинематографических вершин. И чего они все так вцепились в образ блондинки всех времен и народов. Что теперь эта лапочка будет делать со своим-чужим личиком? Мужчины начнут влюбляться в неё пачками, режиссёры – наперебой предлагать ей роли в фильмах, продюсеры научат её петь под фанеру в праздничных шоу?… Вот это последнее – скорее всего.

Затем камера снова выхватила вывеску над входом в клинику и фигуру какого-то полицейского чина.

– Ваша версия случившегося? – спросил невидимый корреспондент, тыча микрофоном куда-то под крупный подбородок защитника правопорядка.

– Пока ещё не время говорить об этом, – скупо ответил чин и невежливо повернулся к камере спиной.

Но репортёра его поведение ничуть не смутило, микрофон уже мельтешил перед лицом здоровенного парня, одетого в форму охранника.

– Это вы обнаружили тела профессора и двух женщин?

– Ну да, ну я. В общем, того… и обнаружил, – как-то робко и маловразумительно пролепетал здоровяк-охранник и затравленно оглянулся по сторонам, словно высматривая, куда бы скрыться от репортёра.

– Где?

– В кабинете же профессора, значит, и обнаружил. Там они с Софьей и лежали. А другая женщина в приёмной, под компьютером, значит. Эт-то… совсем как мёртвые, значит.

Задать новый вопрос журналисту не дали: открылась и закрылась дверь, перед камерой мелькнула чья-то широкая грудь, потом затылок охранника, движущегося к двери, после чего на экране снова возникла алая вывеска клиники и серый фасад всего здания.

– Мы ещё вернёмся к странному происшествию на Садовой-Кудринской. Как только получим новую информацию, – убеждённо заявил ведущий и переключился на новый сюжет.

Но это меня уже не интересовало. Я щёлкнула пультом. Экран телевизора погас.

Почему они не назвали фамилию исчезнувшей пациентки? Наверное, тайна следствия. Интересно, действительно ли она подвергалась косметическому… как там… конструированию лица ? Впрочем, клиенткой профессора она была стопроцентно. Иначе откуда бы ей там взяться? Случайные прохожие в такие заведения не забредают.

Я ещё раз пролистала журнал, но не нашла там больше ничего интересного. Статья об «Афродите» завершалась голой и откровенной рекламой. «Без швов и послеоперационных рубцов! Метод не имеет аналогов в практике пластической хирургии! Восстановительный период – всего несколько часов!»

И никаких подробностей о том, как профессор эти чудеса совершает.

Я зевнула. Журнал съехал по одеялу и шлёпнулся на пол. Поднимать его было лень.

Мне припомнилась давнишняя статейка, не помню уж, из какой газеты. Одна весьма ловкая дама тайно пробралась в довольно известную клинику пластической хирургии и похитила некий препарат – и продала за границу. Может, у профессора Самойлова-Дмитриевского тоже пытались что-то украсть? Секретное лекарство или сам метод, который он тщательно скрывает.

Тот офицер в телевизоре не высказал ни одного даже самого крошечного намёка на причину нападения на профессора и его ассистентки. Было ли это покушение на убийство или просто способ отключить их на время похищения информации? Да ещё неизвестная дама с документами Потаповской родственницы припуталась. Каким образом эти бумаги очутились под столом регистраторши, и почему злоумышленник не прихватил их со всем остальным архивом?

Вопросов – тьма, ответы не напрашиваются. И что-то спать захотелось…

***

Ранним воскресным утром, не выспавшаяся, но полная самых лучших намерений, я отправилась к Потаповым за информацией и на пироги. Уже в прихожей меня встретил восхитительный аромат домашней выпечки.

– Мариша! – обрадовалась Потапова моему приходу. – Заходи скорей, я первую партию уже из духовки достала. Сегодня печёное мне особенно удалось.

Наталья Григорьевна всегда готовила изумительно. Занималась она этим охотно и часто. Просто непостижимо, как Шурик и его брат остаются худыми? Если бы я ела эти вкусности так часто, как Шурик с Димкой, то, вероятно, уже давно не пролезала бы ни в какие двери.

Чай у Шуркиной мамы тоже был изумительным: крепким и душистым, настоянным на разнообразных травах, полезных и ароматных.

Наталья Григорьевна внесла в комнату две большущие чашки дымящегося напитка: мне и Шурику. Поставила на небольшой прямоугольный столик, в середину водрузила овальное блюдо с порезанным на крупные куски пирогом.

– Вы тут с Александром позавтракайте сами, а то у меня борщ там варится. Есть ещё рулеты с яйцами и рисом, будут и сладкие плюшки, с повидлом, – пояснила Наталья Григорьевна и скрылась на кухне.

Я отметила про себя, что сегодня Потапова выглядит гораздо лучше, чем вчера вечером.

Появился Шурик.

– Здорово, Мышка! Как дела? – спросил он бодрым голосом, но вид у него при этом был самый мрачный.

– Привет! Дела идут, как водится, и контора, знамо, пишет. Ты, видать, отдыхаешь сегодня?

– Вроде как отдыхаю, – неопределённо и неуверенно ответил Шурик.

После этого краткого и на редкость содержательного диалога мы принялись за выпечку. Некоторое время молча и усердно жевали вкусную еду, прихлёбывая чай из объёмистых чашек с цветочками. Шурик даже удовлетворённо хмыкал всякий раз, откусывая изрядные кусочки от здоровенного ломтя. Лицо его при этом слегка посветлело: хорошая еда всегда способствует улучшению настроения у мужчин.

Когда с первым большим куском было покончено, я решилась прервать затянувшееся молчание:

– Смотрела вчера, то есть, уже сегодня ночью криминальные новости. Показывали репортаж из «Афродиты».

Шурик быстро глянул на меня, поперхнулся, прокашлялся и потянулся за вторым куском пирога. Тщательно прожевав новый, он внимательно посмотрел на меня и только тогда спросил:

– Ну и что там вещают?

– Да ни чёрта особенного не поведали, – ворчливо ответила я. – Так, обычная журналистская каша. И не показали ничего. Оператора даже из клиники вытолкали взашей. Так он пять минут вывеску над входом снимал. Надо же чем-то эфирное время занять.

– Правильно, что их не пустили, нечего следы затаптывать.

– Ты ведь уже знаешь, что вчера вечером Наталья Григорьевна была у меня? – я без всяких экивоков перевела разговор на другие, более существенные рельсы. – И мы говорили о твоей двоюродной сестре Флоренции.

Шурик не очень охотно ответил:

–Да знаю. Ерунда какая-то получилась с Флорой. Документы её обнаружены в разорённой клинике профессора Самойлова-Дмитриевского, а мужик её, Флорин, по телефону говорит, мол, все в порядке и она благополучно уехала в командировку по делам. Потом разорался, мол, оставьте нас в покое, это, дескать, наши личные дела. И трубку бросил.

– Не сказал даже, куда она уехала?

– Он вообще ничего не сказал, проорал буквально несколько фраз, которые я тебе пересказал дословно. И всё. Какой-то он нервный. С чего бы это?

– Так мама твоя сказала, что они не ладят в последнее время.

– Я в такие вещи не вникаю, но они как-то не особенно хорошо живут. Может оттого, что детей нет. Или Флоре надоело его кормить-одевать.

– А он что не работает?

– Работать-то работает, да денег с этого особо не имеет.

– Так сейчас многие жены больше мужей своих зарабатывают, – заметила я и, подумав о невысоких заработках следователей, решила деликатно сменить тему.

– А ведь нужно бы узнать, действительно ли Флора в командировке. Ты позвонил ей на работу?

– Так позвоню завтра, сегодня-то воскресенье. У меня нет домашних телефонов её сотрудников. Есть ещё надежда, что профессор и его ассистентка Лобачёва что-то расскажут, когда придут в себя.

– То есть как это «придут в себя»? Разве они без сознания или в коме? А по телевизору говорили, что их просто вырубили чем-то вроде снотворного.

– Э-э, видишь ли, – замямлил Шурик, – они в некотором роде в память не приходят. Такая странная частичная амнезия: до сих помнят и от сих тоже помнят. А между этим и тем целый кусок как корова языком слизала.

– Так значит, эта женщина, которая ударилась головой о стол и потеряла сознание, а потом очнулась и незаметно ушла, точно не твоя сестра?

– Но охранник сказал, что та была худая красотка модельного типа. А Фло – большая женщина, что называется, в теле. Потаповы всегда были крупные… Ещё охранник сказал, что она на известную актрису похожа. То ли на Зета-Джонс, то ли на Григоровскую. А у Флоры обычное хорошенькое личико и ничего такого. Вот просто никаких актрис.

– А вдруг она себе лицо изменила у профессора. Ведь если судить по тому, что пишут о клинике этого Самойлова…

– Но с какого перепуга бы ей обращаться к пластическому хирургу?

– Ну, может, она хотела стать красавицей? И переделала всё. И лоб, и нос, и уши…

– Зачем? Флорка и так нормальная баба. И потом я ж тебе объяснял уже, что эта щуплая была на вид и поменьше ростом. Флора же у нас дама рослая и не худенькая.

– Все же вы поработали бы с картотекой профессора. Может, что и выясните. Там ведь должна быть регистратура.

– Спасибо за совет. Но изъяли только записи, обнаруженные у профессора дома, и, само собой, с ними работают. Даже сегодня. А в клинике ничего не осталось, никакой картотеки, ни регистрационного журнала. Всё исчезло.

Шурик замолчал, его губы скривились в едва заметной улыбке. Однако, я не собиралась шутить на эту тему. Эти мужчины всегда ведут себя удивительно легкомысленно, даже если дело касается их близких.

– Так что же могло произойти в клинике? Какие-то версии ведь имеются?

– Имеются и версии, – уклончиво ответил Шурик.

Из кухни доносился звон кастрюлек и упоительный запах свежего домашнего борща. Я взяла с тарелки кусок рулета, Потапов последовал моему примеру. Дожевав, Шурик решил все же посвятить меня в некоторые подробности.

Жуткую картину с бездыханными телами первым увидел охранник. В момент происшествия его в клинике не было, он отлучился за сигаретами в киоск через улицу, а там было закрыто на «десять минут». Пришлось идти чуть дальше – в магазинчик на углу. Кто ж знал что за каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут… Когда охранник вернулся на свой пост, то застал в клинике полный разгром. В кабинете профессора он обнаружил тела самого Самойлова и его ассистентки, а в холле перед столом регистраторши эту самую неизвестную женщину: Самойлов-Дмитриевский сидел в кресле, Лобачёва лежала в проходе, между столом и кожаным диваном. Посторонняя дама лежала практически под столом. И все трое выглядели вполне мёртвыми.

Охранник сразу кинулся к телефону-автомату, чтобы не испортить возможные отпечатки (я-то думаю, что он просто струсил), вызвал «скорую». Врач «неотложки» и сказал, что профессор с Лобачёвой совсем живые, только без сознания. А дамочка из холла к его возвращению исчезла. Видать, оклемалась, встала на ноги и ушла себе восвояси. А ещё вернее – уехала.

И врач «скорой», и медик, приехавший с оперативниками, сразу предположили, что у пострадавших отравление наркотическим средством. На столе в кабинете профессора стояла открытая бутылка дорогого французского вина, три бокала, два пустых и один почти полный, большая коробка шоколадных конфет, в маленькой стеклянной вазочке – дольки ананаса, вынутые из консервной банки. Пустая консервная банка лежала в корзинке для мусора.

В винной бутылке остались только сущие капли, но для анализа этого хватит. Остатки фруктов и конфет тоже забрали в лабораторию. Мне всё было любопытно, хотя большого значения для меня эти подробности не имели.

– Слушай, но ведь даже до меня уже дошло, что профессор не стал бы брать вино из рук незнакомых людей. Значит, это мог быть кто-то из его приятелей или постоянных клиентов.

– Разумеется, не одна ты такая сообразительная. Но круг знакомых профессора, наверняка, очень обширен. Неплохо было бы найти более конкретные улики.

– А эту дамочку постороннюю охранник не определил как клиентку?

– Он сказал, что его забота проверять документы на входе и докладывать. Да не пускать, кого попало. А до остального ему дела нет. Этих баб, мол, к профессору ходило столько… И все лица разные, где уж тут кого упомнить.

– Но какого чёрта этой дамочке понадобилось припереться туда в самый неподходящий момент?

– Может, она действительно была пациенткой, или консультировалась по поводу предстоящего «лечения», если можно так выразиться.

– Слушай, Потапов, – оживилась я от внезапно осенившей меня продуктивной версии, – а что если эта дамочка лежачая сымитировала обморок. В расчёте на соответствующую реакцию охранника. Просто не успела до конца дограбить клинику и прикинулась жертвой.

– И голову она сама себе разбила? – ехидно предположил Потапов. – Кровища была настоящая, и волос с её головы на ножке стола обнаружен.

– Какой волос?

– Что? – удивился Шурик. – На кой тебе сдался волос?

– Какого цвета, спрашиваю? Масть меня интересует.

– Ну, рыжий, вроде.

– А у сестры твоей какого цвета волосы? – Это у меня ещё одна версия появилась.

Шурик ненадолго задумался.

– Рыжеватые, кажется. Или светло-каштановые, – наконец ответил капитан неуверенно. И что, спрашивается, взять с этих мужиков?!

Шурик ещё немного рассказал о происшествии в «Секрете Афродиты». В клинике было всё перевёрнуто вверх дном, словно преступник что-то искал. Из шкафа выброшены журналы, разбито оборудование. Вдребезги разбит компьютер. Было очень похоже, что охотились за описанием метода Самойлова-Дмитриевского.

– Видимо, информация, связанная с «косметической лепкой», похищена или уничтожена, – сказал Потапов. – Компьютер регистраторши остался цел, но на его жёстком диске никакой информации не оказалось, что довольно странно.

– А сама регистраторша куда делась? Где, интересно, её носило?

– Это мы в своё время узнаем.

Потапов замолчал, я тоже не говорила ни слова. Информации получила с избытком, её нужно было переварить.

В комнату заглянула Шуркина мама.

– Может, борща, Мариша?

– Ой, нет, спасибо, я просто объелась пирогами. Очень вкусные они получились, оторваться невозможно. Но больше уже ничего не помещается.

Я хотела спросить Наталью Григорьевну о цвете Флориных волос, но побоялась, что она разнервничается, как прошедшей ночью. Успею ещё. Кроме того, с этой щуплостью и ростом непонятно. Со щуплостью ещё так сяк, а против роста не попрёшь. Хотя мнению трусоватого и не слишком сообразительного охранника я не до конца доверяла. К тому же у мужчин понятия «щуплости» и «в теле» находятся в очень широком диапазоне. А уж с наблюдательностью у них совсем критично. Разве женщина, к примеру, может сказать о мужчине, что он «красивый – с длинными ногами и копной волос»? А мужчина может выдать нечто такое о женщине? Вот то-то и оно!

Потапова снова скрылась на кухне. Почесав в затылке, Шурик сказал:

– Вероятно, открытие Самойлова представляет большой интерес для конкурентов, а может и ещё для кого-то. И преступники наверняка попытаются удрать за границу, чтобы продать там описание метода либо другую информацию. Применить здесь новый метод они вряд ли смогут, а там, на Западе, на нём можно заработать неплохие бабки. Даже очень хорошие. И ловить их там никто не будет.

– Хорошо бы, та рыжая дамочка нашлась, – сказала я, чтобы хоть как-то утешить беднягу Потапова, – неплохо бы дать объявление в газете: она прочтёт и появится.

– Хорошо бы, – без особого, впрочем, энтузиазма повторил Шурик.

– А если эта ушибленная дама не твоя родственница, то она должна быть чья-то другая… то есть, я хочу сказать, родственница кого-то другого, – продолжала я развивать возможные версии, удивляясь, что Шурик такой бестолковый и не делает этого сам. – И её никто не разыскивал? У всякого человека должны быть хоть какие-то родственники.

– Никто из этих родственников до сих пор не объявился. И это странно, ведь пострадавшая женщина, если предположить, что она обратилась в такую дорогую клинику, должна быть очень не бедной. А у обеспеченных дамочек какая-никакая родня всегда имеется.

Тут меня прошибла некая новая, весьма перспективная мысль, которую я моментально озвучила:

– А у твоей родственницы Флоренции могли найтись такие деньги, ну, на операцию у Самойлова-Дмитриевского, я имею в виду?

– С деньгами у Фло, вероятнее всего, полный порядок. Своя собственная клиника – это тебе не лишь бы что. Но опять тебе повторяю: у неё не могло быть причин для таких дурацких… мероприятий.

–Много ты понимаешь в женщинах, – буркнула я, но он сделал вид, что не расслышал.

– Ума не приложу, как могли оказаться Флорины документы в этом странном заведении для богатых дурочек, – продолжал Шурик развивать свою теорию все в том же бестолковом направлении. – Завтра же отправлю запрос в Саратов в клинику Фло. Хоть кто-нибудь там должен знать, куда она уехала, в какую такую командировку.

– А я-то чем тут могу помочь? Ну, в смысле Флоры, как мама твоя просила.

– Если Фло действительно в командировке, то все само собой должно проясниться. А если нет…

Глава девятая, в самом начале которой Аэлита Сидорова очень удивляется

«Истинную сущность человека составляют те образы и представления, которые он пробуждает в нас».

Андре Моруа «Рождение знаменитости»

Почтенная пожилая дама Аэлита Васильевна Сидорова приступила к возложенным на неё обязанностям очень ранним воскресным утром. Аккуратно подвязав седоватые локоны кокетливой косынкой и прихватив собственную большую фланелевую тряпку для борьбы с домашней пылью (у молодежи разве чего такого найдешь?), Аэлита Васильевна отправилась поливать многочисленные комнатные растения к соседке, уехавшей ненадолго в Канаду, видимо передавать канадцам ценный российский производственный опыт. Соседку Светлану старушка Сидорова уважала, даром, что та ещё молодая: работала девушка много, тишину и порядок соблюдала, мужа-пьяницу из дома выставила, животные её – кот и собака – в подъезде не гадили, по-пустому не орали. К Канаде Аэлита Васильевна тоже относилась неплохо, вреда для российского человека в ней не видела никакого, – так что цветы поливать согласилась сразу. Даже подарки, которые Светочка обычно привозила соседке из большого уважения, на согласие это влияния не имели. Хотя конечно, подарки – штука приятная.

Аэлита Васильевна тщательно заперла дверь своей квартиры на три замка, лёгким шагом пересекла пространство лестничной площадки и остановилась перед дверью квартиры номер двадцать два, держа наготове соседкины ключи. Ребристый резиновый коврик у её ног съехал к самому краю дверного проёма и лежал там, нелепо и криво. Сидорова сурово покачала головой и ногой передвинула тёмный прямоугольник на положенное ему место. Ключ в замочной скважине легко повернулся, и это немного примирило старушку с обнаруженным ковриковым беспорядком, однако второй ключ от нижнего замка ни за что не хотел двигаться, куда полагалось. Старушка в сердцах крякнула, вынула ключ, задев при этом ручку двери – с лёгким скрипом она распахнулась. «Неужто я давеча забыла замкнуть на второй ключ?» – мелькнула мысль, и настроение Васильевны начало стремительно опускаться. Чуть было совсем не упало, но тут она заметила на полу прихожей чужие туфли, пыльные и небрежно брошенные, – настроение сразу вернулось на место. Видать это Светланина гостья такая растрёпа, а у неё, Аэлиты, с мозгами пока всё в порядке.

Аэлита Васильевна прошла в большую комнату, служившую хозяйке квартиры гостиной, и обнаружила в ней большой беспорядок: на чайном столике две чашки – немытые, само собой, чайник, сахарница и прочая посуда. На буфетной полке разбросаны диски, и некоторые – какой ужас! – даже вынуты из коробок. Васильевна рассердилась так сильно, что не смогла вспомнить чуднóе имя Светланиной гостьи, которая ко всем своим недостаткам ещё и спала до сих пор, в то время как другие вполне порядочные женщины уже трудились, хоть бы и на чужой территории.

Васильевна с грохотом собрала чайную посуду, помня, тем не менее, о её хрупкости и практической антикварности, звучно протопала на кухню и открутила оба крана до предела. Все тщетно: девица со странным именем безмятежно спала. Аэлита начала всерьёз беспокоиться: не померла ли? Перепила с вечера крепкого чаю, а перед тем ещё кофе, да мало ли ещё чего, вот сердце-то и не выдержало. Старушка оставила залитые водой чашки и блюдца в раковине и поспешила в дальнюю комнату, именуемую спальней. (А надо бы – будуаром, но разве молодёжь о чём понятие имеет?) Дверь в спальню открыта настежь – если не померла, то совсем глухая. Аэлита Васильевна влетела в комнату, хлопнув дверью, на сей раз не нарочно.

Спящая до сих пор в мятых-перемятых простынях девица враз проснулась и резко села на постели. Выглядела она слегка испуганной и совсем иначе, чем та другая, с напрочь забытым именем. Рот у этой был больше, глазищи только что с лица не выпрыгивали, носик ровнёхонький, хотя мог быть и поменьше, на подбородке ямка, а под левым… нет, правым глазом родинка. Ничего такая девка, хотя бывают и краше. И худая больно, та прежняя, с именем, была посправнее, пожалуй. Но почти такая же рыжая, хотя эта гораздо рыжее.

Девица похлопала громадными глазищами и опомнилась первой:

– Ой, как же я… А вы уже работаете.

Старушка, видно, и была той соседкой, Аэлитой Васильевной, которая цветы поливала в отсутствие Светланы. Но лицо её не казалось знакомым. Хотя ведь у совсем посторонней женщины не могло быть ключей от квартиры. А вдруг она… Катя забыла вчера дверь закрыть, когда Костю провожала.

– Работаю помаленьку, посуду вот мою, – сурово доложила старушка в подтверждение Катиных мыслей.

Катя только собралась извиниться за чашки, оставленные с вечера немытыми, как на её счастье зазвенел звонок.

– Вот уж и пришёл кто-то, – сообщила старушка. – Так я пойду, открою, если там кто приличный. А ты бы накинула что, все одно – вставать.

Катя ухватила первый попавшийся халатик: он был немного коротковат, но выглядел симпатично. Глянула в зеркало и вполне себе понравилась: свеженькая, почти красивая, даже рыжие локоны идут к такому лицу. Немного волосы поправила – и можно на людях показаться.

Ранним гостем оказался, конечно, Костя Свиридов. Он уже успел зайти в супермаркет, о чём свидетельствовали яблоки, батон, шоколадка и ещё что-то в красивой упаковке. Молодой человек объяснялся с суровой старушкой Аэлитой:

– Здрасть, Аэлита Васильевна. А я вот пришёл узнать, как здоровье… м-м… Кати. Вчера она себя неважно чувствовала.

– Катя, значит? А почему я не знаю её до сих пор, эту Катю? – суровая смотрительница цветов возвысила голос.

– Так Светлана должна была вас предупредить, неужели забыла?

– Светланина, значит, Катя? Тогда ладно, тогда уж пусть, – смягчилась Васильевна. – А я, было, подумала, что твоя она, Катя-то. Это ж ты тут, поди, чаи вчера с ней распивал? Хотя, конечно, Светланина. И на ту прежнюю, рыжую, довольно-таки похожа.

– И вы заметили, что похожа! – почему-то обрадовался Костя.

Тут они оба увидели Катю, стоящую в дверях. Костя смутился:

– Я вот к завтраку принёс. Подумал, вдруг вы все ещё плохо себя чувствуете.

Девушка только кивнула в ответ, зато Аэлита Васильевна одобрительно заметила:

– И хорошо, и правильно – вон она какая худая. Хотя раз болела, то может быть и щуплая. Но кушать надо как следует. Так вы тут без меня с завтраком разбирайтесь, а я цветы полью – и домой. У меня ещё и коты не кормлены.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.