Kirena

Отпускаю

Пролог

Всё для тебя:

Эти улицы и мосты,

Все эти горы, гордый мой эдельвейс,

Мир этот безымянный, безумный – весь;

Радуйся жизни, как это умеешь ты.

Всех приручай, кого хочешь, мой братец Лис,

Чтобы потом их – хоп! – и в терновый куст;

Делай всё, чтобы чувствовать жизни вкус –

Сталкивай своих женщин,

После – за них молись.

Пусть любая дорога покорно лежит у ног,

Пусть подойти боятся на шаг семь бед.

И наконец-то найди такую же, по себе, –

Чтобы ты не был так вызывающе одинок.

С календаря по утрам обрывай листву;

Только вперёд, не смотри, что останется за спиной.

Раньше тебя просила –

Происходи со мной.

Сегодня просто прошу тебя –

Существуй… (с) Ракель Напрочь

Глава 1. Веселый интроверт

– Давай поиграем в игру?

– Давай, в какую?

– «Веселый интроверт»

– А какие правила?

– (надевает наушники, закрывается в своей комнате) (с)

– Федор?

– Федор холодный. Его даже трогать неприятно.

– Че, уже преставился?

– Еще нет. Но ласты уже заворачиваются! (с) Goblin

Меня зовут Маргарита.

Больше рассказывать мне о себе ничего не стоит.

Слишком безынтересно, скучно, серо мое существование.

К тридцати одному году я потеряла всякий вкус к жизни, интерес к ней. Самый ее смысл.

Нет, я не в депрессии, не в тревоге. Мне легко, мне спокойно. Кажется, что я знаю наперед, что со мною станет через день, через месяц, через год. И меня это мало волнует.

Я когда-то так мечтала не испытывать привязанности к кому-либо. Много времени ушло, нервов, тщетных стараний приобрести это самое равнодушие.

А пришло оно само. Просто однажды утром я проснулась и поняла, что не люблю мужа, не могу простить и принять свою мать, что равнодушна к судьбе родной сестры… Я встала, умылась, «нарисовала» лицо и пошла на работу.

Когда это случилось? Года два назад.

Я часто думаю, а о чем буду вспоминать перед смертью. О спасенных пациентах? О том, что сбылась и осуществилась в жизни? О первой любви? О, нет. То чувство, что раньше испытывала я, помогая людям, те прекрасные ощущения нужности, удовлетворения, самореализации давно похоронены тупостью, непроходимым невежеством, черной неблагодарностью, ограниченностью подавляющего большинства моих больных.

Теперь я просто выполняю свои служебные обязанности. Я перестала уговаривать, упрашивать, по десять раз разжевывать и вкладывать в рот прописные истины. Я не хочу с липким и мерзким разочарованием видеть, как они снова и снова разрушают себя, не выполняя и жалкой толики рекомендаций, охают, ахают и винят всё, всё, что угодно, кроме самих себя, в своих бедах…

Я не хочу больше с бессильным негодованием наблюдать, как родственники отказываются от своих стариков, в какие условия помещают они их. Я не хочу больше, содрогаясь от презрения, слышать с трудом скрываемую надежду в голосе, заискивающем: «Доктор, скажите, а сколько ей жить осталось?».

Врач-социопат? Профессиональная деформация? Эмоциональное выгорание?

Плевать.

Я выполняю лишь то, что дóлжно. И не больше. Дело не в «высоченной» оплате моего труда, как думают обыватели, дело лишь в том, что нет больше смысла.

Его и не было никогда, просто осознание приходит всегда слишком поздно…

Сбылась ли я в жизни? По человеческим меркам – да, сбылась… Реализовалась? Реализовалась…

И остались у меня к моим годам только две мечты. Остались они, как наследие меня светлой.

И одну из них я сейчас осуществляю.

Ранним утром, невыспавшаяся, по обыкновению, злая, я сидела в маленькой, миленькой кафешке в Лондоне.

Приехала сюда одна, оставив позади дождливый, но такой любимый Питер, трещащий по швам брак, сходящую с ума мать. Последнее, что я услышала от мужа: «Те хирурги вырезали у тебя душу!».

«Знал бы ты, как я им благодарна…» – ответила ему, усаживаясь в такси.

Я пила черный, как ночь, кофе и вертела в руках смартфон, рассматривая четырнадцать пропущенных вызовов от благоверного… И зачем он держится за то, что рухнуло? Я никогда уже не посмотрю на него прежними глазами. Брак сломался на третий год. После того, что он сделал, прежнюю меня уже не вернешь, он мучается сам… К чему все это?

Я оторвала взгляд от смартфона и уставилась в окно. А ведь бы смогла здесь жить…

Город лег на душу, убаюкивая, успокаивая, принимая.

– Желаете еще что-нибудь, мисс? – подошел ко мне, расплываясь в улыбке, молодой официант.

– Знаете, что говорил великий русский классик Чехов? – подняв на парня взгляд, в ответ попыталась изобразить вежливую улыбку. – «Замечательный день сегодня, то ли чай пойти выпить, то ли повеситься».

Непонимающая, растерянная улыбка исказила лицо мужчины, за соседним столиком какой-то британец, сидящий ко мне спиною, выронил мобильник.

– Не понимаю, мисс, – повторил официант, – будете что-нибудь заказывать?

– Нет, спасибо, – учтиво ответила я, снова отвернулась к окну, по-русски добавила, – сухие, безынтересные, мертвые… Как вы здесь живете?

Кофе почти подошел к концу, я задумчиво водила пальцем по кромке чашки и слушала сборник из позитивных песен на любой случай жизни.

Но даже через наушники расслышала жуткий визг тормозов и звон битого стекла, истошные крики за окном.

Вскинув голову, поглядела в окно и скривилась. Огромный черный джип сбил, похоже, насмерть какого-то редкостного везунчика, вокруг тела столпился народ, все резко начали куда-то звонить.

– Совсем ты себя не бережешь! – хмыкнула я себе под нос и быстро опустила голову, прикрывая улыбку рукой. Очень некстати мне сейчас вспомнились чернушные «Убойные каникулы».

Посетители кафешки подскочили на ноги и живехонько прилипли к окну. Сидеть на прежнем месте осталась только я.

– Какие вы все стали душевные, ты погляди… Натурально, хлеба и зрелищ… – большим глотком осушила остатки кофе и снова скосила глаз на улицу. Нога парня дернулась.

– Вот же, бл*ть… – прошипела я себе под нос, – черт, лечу на море – в самолете сердечный приступ, еду на поезде – получай, Маргарита Александровна, полвагона гриппозных, в подземке поучаствуй в реанимации инсульта…

Я прикрыла глаза.

Сами-сами разберутся, у них, как настаивают мои пациенты, «медицины, поди, получше наших, скорые по три часа в пробках, чай, не стоят!»

Рука крепко сжала телефон.

– Твою мать!!! – на всю кафешку прорычала я, бросила «трубку», резко вскочила и бросилась на улицу. – За*бали, отдохнуть дадите, уроды?!! – орала я на русском, расталкивая зевак и подскакивая ко все никак не желающему помереть парню.

Присев рядом с ним, я быстро оглядела пострадавшего: без сознанки, один зрачок больше другого, хрен бы с ним, но из шеи при мне же рванул фонтан алой крови, когда кто-то особо шаристый решил положить его поудобнее.

– Пошли вон! – заорала я на толпу. – «Скорую» вызывайте!

Вспомнился препод по травматологии, который, почему-то выделив меня в группе, самозабвенно, ежедневно, на протяжении всего курса выносил мне мозг. Этот талантливый кавказец использовал свой собственный подход к обучению, презирая печатный слог. Он каждый раз выдергивал моих одногруппников из-за парт и на их трепещущих телах показывал механизмы травм.

Очередной раз выхватив метросексуального Алексея из-за стола, он бросил его к стене и затейливо вывернул его руку в сторону, исторгая из груди утонченного Леши двусмысленный стон.

– Маргарита Александровна, что я ему сломал и Ваши действия? – он выгнул парня и в спине.

– После того, что Вы с ним сделали, – улыбаясь, ответила тогда я, – могу только предложить проявить гуманность и эвтаназировать Алексея…

Как он насиловал мой мозг… Изо дня в день…

– Вашими руками только крестиком вышивать, – орал он, заставляя на пособии зажимать артерии, – взрослые мужики долго не удержат!!! А Вашего веса ни на что не хватит!!! Сильнее жми, Дюймовочка!!! – и, разозлившись, отбрасывал меня от себя. – Умер!!! Умер уже!!! Еще раз, бездарность!!!

Одногруппники, тихонько склонив головы, потирая свежие синяки, старательно переписывали учебник по травме, пытаясь даже лишний раз не дышать.

А как он на мне показал вывих плеча… Сука… До сих пор на погоду ноет…

В практике не приходилось сталкиваться с кровотечением из сонной, но про пальцевое прижатие к сонному бугорку позвонка запомнила, что называется, на всю жизнь.

Я быстро погрузила пальцы в рваную рану и зажала сосуд.

«А ведь не врал, – пронеслось у меня в голове, – долго не удержишь!»

Пальцы начало сводить судорогой, пришлось быстро поменять руку. Краем глаза уловила кровотечение и из плечевой артерии.

– Кто-нибудь, помогите, – не поднимая глаз, попросила я с жутким русским акцентом.

Да, в данный момент времени, именно сейчас я разозлилась на себя за то, что так и не пошла на курсы английского…

Рядом на колени опустился мужчина:

– Чем я могу помочь? – шикарным, но предательски дрогнувшим голосом спросил он меня.

– Ремень давай, – не глядя на смельчака, попросила я.

Тут же получив дорогущий кожаный пояс, попыталась одной рукою и зубами затянуть плечо, выходило не ахти, кровь продолжала хлестать.

– Покажите, как держать пальцы, – снова предложил голос.

– Ты погляди, вот ведь отзывчивость… – прошипела я на русском. – А я думала, селфи начнете фигачить, – ухватила тонкие и невероятно длинные пальцы мужчины и поместила их на свое место. – У тебя руки нейрохирурга… – зачем-то пробормотала на английском, одновременно накладывая импровизированный жгут на руку паренька.

– Такого еще не слышал, – отозвался мужчина, – хотя всякое бывало…

– Бьюсь об заклад, такого ты и не видел! – я убрала окровавленными руками волосы с лица и посмотрела наконец на единственного адекватного человека в этой толпе.

– Господи Боже… – только и смогла, что тяжело, ошалело выдохнуть.

Передо мною на коленях стоял поразительной красоты мужчина с тонкими, аристократическими чертами лица, удивительными серо-голубыми глазами, светлыми, взъерошенными сейчас волосами. И, как всегда, как всегда, он был великолепно одет… Черный пиджак, черные брюки и белоснежная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами…

Спутать это было невозможно. Меня бросило в дрожь.

Мужчина оскалил губы в ошеломительной, чуть смущенной улыбке:

– Узнала? Я разоблачен? – прищурив один глаз, уточнил он.

Заверещали сирены «скорой». Я медленно приподнялась на ватные ноги, шатнувшись в сторону, ухватилась окровавленной рукой за какую-то старушку, смачно извазюкав кровищей ее белобрысые волосья. Опустила ошарашенный взгляд на сплошь покрытые кровью тонкие ладони мужчины.

Подбежавшие медики, поблагодарив его за помощь, быстро оттеснили новоявленного спасителя от тела и склонились над пострадавшим. Мужчина выпрямился и легким шагом подошел ко мне, уставился неправдоподобно яркими глазами в мое лицо.

«Выше. Выше, чем представляла…»

Я не сводила глаз с его окровавленных рук. Что мы натворили?!

– Он выживет? – начал бессмысленный и такой пустой разговор мужчина.

– Совершенно наплевать! – резко выдохнула я и, ухватив сероглазого за руку, рванула с ним в кафе, буквально втаскивая за собой.

– Что ты делаешь? Куда?!! – он начал посмеиваться, пережитый стресс постепенно отпускал парня.

– Быстро!!! – рыкнув, подтащив его к мужскому туалету, пнула дверь ногой и впихнула верещащую звезду внутрь.

– О, нет! – взвыл парень, начиная покатываться с хохоту. – Ты меня изнасилуешь?!

– Да замолчишь ли ты наконец?! – меня всю трясло от страха.

Трясти начало именно сейчас. И совершенно не из-за пережитого…

– Я не могу молча!!! – оправдывалась ржущая звезда, выставляя между нами свои холеные окровавленные ладони. – Ты должна это учесть!!!

– Учту-учту… – я быстро включила воду под большим напором, подтащив парня к раковине, засунула его руки под бьющую струю.

Трясущимися пальцами стала нежно, бережно смывать густую кровь с его ладоней, мерзким холодом по спине пополз дикий страх. Такого со мною не было очень давно.

Мужчина в удивлении замер и, склонившись, тяжело выдыхая в мои волосы, лишь наблюдал за мной, позволяя омывать свои пальцы.

– Ты зря влез… – запинаясь, начала я объяснять свое странное поведение, – зачем ты влез?

– А ты? – тихо спросил он. – Ты ведь не собиралась… Я немного понимаю по-русски… Зачем ты пошла?

– Дурак! – огрызнулась, едва справляясь с бившимся у самого горла сердцем. – Ты не понимаешь ни черта! Тебе нельзя так рисковать!!! Прямой контакт с чужой кровью!!! Микст-гепатиты, ВИЧ… Какой же ты идиот… Ты этого придурка даже не знаешь!!!

Я отмыла его руки уже с мылом, осушила бумажным полотенцем, обильно нанесла антисептик. Внимательно поискала порезы, ссадины на тонкой, ухоженной коже. Не найдя их, с шумом выдохнула и отпустила чужие ладони.

– А тебе можно рисковать? – так же тихо, чуть нахмурившись, спросил он.

– Хуже смерти со мной ничего не случится. А она неизбежна, – я подошла к сушилке и протянула трясущиеся руки к аппарату.

– Почему же мне нельзя? – мужчина снова подошел ближе.

Зачем он всегда подходит? Все это так неприятно, так странно…

Главное не смотреть, не смотреть!

– Потому что твоя жизнь имеет смысл, – не поворачиваясь к нему, ответила я, – потому что в тебе есть смысл, потому что ты можешь дать этот смысл другим людям. Хотя, – все же глянула на него, старательно избегая чарующих глаз, – вот лучше б и не давал… Больно просыпаться.

– Ты узнала меня… Это такая странная встреча. Я бы сказал, самое удивительное знакомство в моей жизни, – он протянул руку к моему плечу, желая, видимо, выразить свое недоумение еще и тактильным путем.

– А уж в моей… – я слабо улыбнулась и, ловко увернувшись, не поднимая глаз, прошла мимо него к дверям. – Спасибо за помощь, Том. И знаешь, – чуть обернулась и уставилась на ворот его пиджака, – отследи этого парня, узнай через своих его анализы на инфекции. Это важно.

– Как мне сообщить об этом тебе? – мужчина снова, снова сделал проклятый шаг, сокращая расстояние. – Ты ведь тоже, по логике, должна знать.

– Да наплевать, – улыбнувшись, быстро ответила я, – через полгода узнаю! К тому времени я исполню свое второе желание, и, собственно, гори оно все синим пламенем!

– А первое каким было? – зачем-то спросил Уилсон.

– А первое ты уже исполнил, – глухо проговорила я, – и за это тоже спасибо. Прощай!

Я быстро выскочила из туалета, едва не сбивая с ног спешившего туда рыжеволосого паренька.

– Что значит «больно просыпаться»?! – послышалось из-за захлопнувшейся двери.

Ураганом пролетев по кафе, вывалилась на улицу. Толпа практически рассосалась… Глубоко вдохнув воздух, я на секунду прикрыла глаза.

«Нет, нет, нет… Только не это! Нет!!! Господи ж ты Боже мо-ой!!! Начинается?! Что, опять?!! Пизд*ц…»

Я ухватилась руками за голову и побрела прочь, в первом попавшемся направлении.

Глава 2. Какая радость?

Короче, план такой: утром еду на работу, вечером приезжаю с нее, ужинаю и ложусь спать. И так каждый день. Лет в сорок пять стреляю себе в башку. Всё! (с)

Не разбирая дороги, я бродила по улицам Лондона и лихорадочно пыталась уложить в голове произошедшую с самого утра катастрофу. Мозг практически плавился от избытка скачущих, сбивающих друг друга мыслей.

Совершенно ясно было только одно.

С холодным отчаянием я начала осознавать, что в душе моей, в славной моей, расчетливой, спокойной, рассудительной душе наступил полнейший хаос. За несколько минут этот проклятый англичанин, этот самоуверенный ходячий оптимизм перевернул мою пропащую жизнь с ног на голову. Помимо чувства жуткого страха из-за потери привычной, размеренной и выстраданной зоны комфорта, меня начинало едва не трясти от злости.

Я была очень зла. И на него, и на себя.

Поскольку я, в принципе, всегда была склонна в своих проблемах винить только себя, то и на этот раз усердно кляла на чем свет стоит свою откуда ни возьмись вылезшую слабохарактерность. Объяснялась сложившаяся ситуация до отвращения примитивно.

Я когда-то искренне любила Тома.

Любила не в том смысле, что вся моя комната была увешана плакатами с его милой моськой, я не ходила по семь раз на его фильмы в кино и не отслеживала с пристрастием личную жизнь «звезды». Даже в телефоне у меня было только одно его фото, да и то не совсем его… На переднем плане изящно противопоставленные тонкие ладони…

Я любила его не как секс-символа, не как мужчину, я не грезила о нем во сне и наяву.

Я любила его, как свое спасение и как свое Солнце. Я любила его так чисто, так бережно, так легко. И мне совершенно не хотелось ни с кем делиться своим сокровищем, обсуждать его на форумах и с подругами. Мне казалось, что это может запятнать его образ, словно бы кто-то прошелся по большому, белому, пушистому ковру в замызганных питерской слякотью ботинках.

Просто был тяжкий период в жизни, и он «пришел» ко мне. Со своими шедевральными ролями, со своей солнечной, благодушной улыбкой, бесподобным блеском в глазах, своей обескураживающей добротой, галантностью и лучезарностью.

И мне тогда, на несколько месяцев, показалось, что, может быть, жизнь не так и плоха, не так плохи люди, и этот проклятый мир еще может спасти одна вот такая улыбка. Может быть, эдакая влюбленность в жизнь, открытость людям, способность к сопереживанию – вовсе не единичный случай? Может, он сможет научить нас любить каждый новый день, может, он изменит что-то в человеческой природе тем же своим заставляющим перестать дышать Шекспировским героем?

Но время шло, реальность раз за разом настойчиво высвистывала, выдергивала меня из моего воздушного замка, пока в конце концов не схватила за волосы и не швырнула вниз, на грешную землю, разбив такую красивую, такую нежную и хрупкую иллюзию о камни…

Незадолго до этого, как-то ночью я пришла на кухню, села за стол, закурила и махом, за несколько минут, написала Тому длиннющее письмо. Зачем я писала, что я хотела вообще донести совершенно незнакомому английскому мужику, я сейчас не понимаю совершенно. Но, не дав себе одуматься, следующим же утром бросила конверт в урну на почте. Постояв около нее с минуту, наконец подумала: «А я, случайно, не дура?».

Но дело было сделано, просить выловить письмо у сотрудников было уж совсем унизительно, и я, расстроенная, униженная самой собою, побрела домой.

Ждала ли я ответа? Солгу, если скажу, что нет. Понятное дело, что знала, знала прекрасно, даже тогда, находясь, как говорят психиатры, в этом идиотском особом состоянии сознания, знала я, что ответа не будет.

Но постылая бабская сущность периодически попискивала: «А если ответит? А если?».

«Х*й там», – быстро затыкала я ее, но настроение после этого внутреннего диалога заметно портилось.

А потом я перестала ждать.

А потом я стала тем, кем стала… И так мне нравилось мое равнодушие, так мне нравилось мое спокойствие. Для полного и безграничного счастья мне и нужно-то было лишь – отсутствие каких-либо чувств… И меня уже даже не напрягал маячащий на горизонте развод. Трудно сейчас объяснить, что изменилось в отношениях: ни ненависти, ни презрения, ни отторжения у меня не было к Максиму. Я вполне могла бы даже продолжать с ним дружить и после. А он бы не смог.

Одна из подруг как-то ляпнула на все это: «Просто рядом не тот принц».

«Какой, нах*й, принц, – быстро ответила тогда ей, закидывая стетоскоп в саквояж, – мне никто не нужен».

Я упала за барную стойку первого же попавшегося по дороге паба и закрыла лицо ладонями.

Что испытала я, увидев его сегодня утром? Сначала, наверное, восторг, крайнее удивление. И почему-то сразу появилось ощущение, что я перед ним обнажена. Он так легко считывал тот невразумительный калейдоскоп эмоций с моего лица… Он словно сразу в душу глядел, не спрашивая разрешения.

Потом дикий страх. Страх из-за того, что я подвергла его жизнь опасности. Я бы и бровью не повела, окажись на его месте другой человек. Почему мне до сих пор так важно именно его благополучие, его жизнь?

А уже в кафе, на краткий миг все же встретившись с ним глазами, я осознала, что он единственный в мире человек, который в силах меня разрушить. Своей этой еб*чей заботой, добротой, мягкостью, своим этим чистым взглядом.

И тут я уже испугалась за себя, да так, как никогда в жизни. Меньше всего на свете я хотела вернуться к тому дурацкому, медовому состоянию, той захлебывающейся нежности, ранимости и безоговорочной зависимости от него, тем более, волею какой-то нелепой ошибки будучи рядом с ним. Раз удержав свои эмоции в узде, я не могла себе гарантировать, что, продлись это общение еще немного тогда или, не дай-то Бог, повторись подобная встреча еще, я бы не растаяла под его взглядом и не потонула бы в каким-то чудом реанимированном потоке уважения и любви. А там – по-новой: трепет, надежда, тоска, боль, разочарование, холод… Кол-мочало, начинай сначала!

«На хрен, на хрен, на хрен… – пробормотала я, опрокидывая в себя залпом порцию вискаря, заботливо предложенного мне миленьким барменом. – Ты не пройдешь!»

После четвертого стакана живительного напитка дух мой скис окончательно, но, по крайней мере, меня отпустила эта нелепая, раздражающая дрожь. Расплатившись, я поднялась и уже спокойным шагом выползла из паба на свежий воздух.

– Когда я в последний раз квасила до полудня? – пробормотала себе под нос и тихонько рассмеялась.

Нужно что-то ответить Максу, нехорошо получается… Я полезла в карман плаща за телефоном, рука, не нащупав смартфона, застыла.

Оставила! Оставила в кафе!!! И наушники, и телефон…

Запрокинув голову к небу, я испустила тихий, душераздирающий вой.

Придется возвращаться… Вряд ли, конечно, сотовый еще там… У нас бы уж давно подрезали, но, быть может, в Лондоне с этим дела обстоят немного иначе?

Уилсон растерянно кивнул вошедшему в туалет рыжеволосому пареньку. Поймав его удивленный взгляд, зачем-то выдавил улыбку, отвернулся, шагнул к широкому зеркалу, оперся на раковину влажными ладонями и уставился на свое лицо.

Очень-очень-очень странное утро… Самое странное утро в его жизни. Незнакомка, цитирующая Чехова в кафе, сбитый, искалеченный парень. Его собственные руки, зажимающие чужую артерию, кровь на одежде, снова странная русская девушка, затаскивающая его в мужской туалет и зачем-то отмывающая ему ладони. Ее голос с забавным акцентом, отчитывающий его, Тома Уилсона, за, наверное, самый безумный и сильный поступок в его жизни, такое внезапное исчезновение…

Мужчина улыбнулся своему отражению. Совершенно непонятно. Бывало ведь наоборот: он сбегал от фанаток, но чтобы поклонницы – от него? Том отвернулся от зеркала и вопросительно приподнял бровь.

Выходя из туалета, он столкнулся с молоденькой барышней, в глазах мужчины мелькнули чертенята. Чуть склонившись над нею и упершись в лицо напротив проникновенным серо-голубым взглядом, он максимально «бархатно» поинтересовался:

– Мисс, скажите, у меня все в порядке с лицом? – Том расплылся в яркой улыбке.

– О-о-о-у-у… – восхищенно выдохнула ему в лицо девушка, прижав руки к сердцу.

– Ну, тогда я даже не знаю… – Уилсон резко выпрямился и нахмурился. – Спасибо за помощь, хорошего дня!

Он, не оглядываясь, направился к выходу. Давняя поклонница его киношного «Бога» трясущейся рукою распахнула первую попавшуюся дверь и спиной, не сводя глаз с удаляющегося кумира, вкатилась в мужской туалет, где уже стоял задумчивый рыжий паренек.

Быстрым шагом минуя столик, за которым сидела русская, Том краем глаза выхватил оставленный ею впопыхах, совсем позабытый телефон.

– Хе-е, – невольно сорвалось с губ мужчины.

Помедлив пару секунд, он тряхнул головой и все же шагнул ко столу, ухватил сотовый. Растягивая губы в ехидной улыбке, подошел к официанту за стойкой:

– Парень, сюда скоро вернется поклонница Антона Павловича…

– Кого? – приподняв брови, переспросил паренек.

Уилсон едва заметно вздохнул и, улыбнувшись, зашел с другой стороны:

– Помнишь классную такую девчонку с огромными глазами, сидевшую у окна, в сером плаще?

– О, да! – тут же закивал официант.

Том улыбнулся еще шире:

– Она вернется чуть позже… Будь другом, когда девица придет, отдай ей записку.

– Какую? – заинтересовался парень, прекращая протирать чашку.

Уилсон схватил со стойки салфетку, достал из кармана брюк черный маркер. Закусив нижнюю губу, быстро написал несколько строк, сложил салфетку:

– Эту, – он задорно подмигнул официанту и легким, летящим шагом покинул кафе, на ходу вставляя в свое ухо чужой наушник и нажимая на первую же, замершую на паузе, песню в плейлисте:

– Однако… – загадочно и несколько удивленно пробормотал он, услышав мелодию.

Актер уже подъезжал к дому, медленно, но верно осознавая, что то была очень странная русская.

Набор песен просто взял да вынул из него душу. Знаменитые на весь мир и совершенно не раскрученные местные британские группы связались в такой дивной, необъяснимой, тонкой подборке, так легли сейчас на взбудораженный мозг «звезды», что он только каждый раз восхищенно выдыхал, вслушиваясь в депрессивные и мелодичные композиции.

Уже выходя из машины и захлопывая дверь, Том вздрогнул, услышав что-то совершенно невообразимое. Унылый мужской голос тоскливо и с таким глубоким чувством начал свое повествование на русском, что Уилсон замер, силясь разобрать отрывочно знакомые слова:

«Чуть время пришло, и захлопнулась дверь,

Ангел пропел, и полопалась кожа,

Мы выпили жизнь, но не стали мудрей,

Мы прожили смерть, но не стали моложе…»

– В смысле, «полопалась»? – задумался англичанин, вертя на тонком пальце ключи. – Наверное, дальше будет понятнее…

Он приготовился.

«Дворник, милый дворник,

Подмети меня с мостовой,

Дворник, дворник,

Жопа с метлой…» – доходчиво объяснил ему Самойлов.

Брови Тома удивленно поползли вверх. Он терпеливо подождал и прослушал куплет русской нетленки еще раз:

– В смысле, «с метлой»?! – выдохнул Уилсон, шало вытаращив глаза.

Задумчиво почесывая пальцами висок, мужчина направился к дому, силясь образно представить то, что терпеливо растолковывает ему певец.

Захлопнув за собою дверь, он усталым движением выдернул из распухшего уха наушник и случайно увидел заставку на смартфоне: всемирно известный самый-самый грустный кот, нахмурившись, одновременно со злостью и тоской глядел голубыми глазами на актера, снизу животного была подпись на русском: «Какая радость?».

– Оу… – снова замер Том и медленно расплылся в растерянной улыбке. – На редкость позитивная девчонка, – он, не удержавшись, все же рассмеялся, оставил телефон на тумбе и в смешанных чувствах пошел принимать душ.

Через минут десять дверь ванной комнаты распахнулась, и оттуда выскочил полуголый мужик. С вьющихся волос на пол текла вода, бедра охватывало наспех закрученное широкое полотенце, поскользнувшись мокрыми ногами, знаменитость, истошно взвыв, кинулась ко столу:

– Черт знает, что такое?! – негодовала «звезда», распахивая ноутбук и вбивая в поисковике обрывочные слова про дворника, нервно притопывая ногой.

С горем пополам найдя пресловутый текст и его перевод, Том выпрямился, снова нахмурился и задумчиво направился назад:

– Какое мастерство иносказания… – пробормотал он, сбрасывая полотенце и подставляя красивое лицо теплым струям. – Поразительно…

Через минут десять посвежевший и взбодрившийся мужчина, тихонько напевая себе под нос, протанцевал в спальню и выхватил из огромного шкафа новый костюм. Уже накидывая черный пиджак, он глянул на белоснежную утреннюю рубашку, забытую на спинке стула. Ухватив одежду, чтобы бросить в стиральную машинку, Том развернул ее перед собой и улыбнулся. На белой ткани, в районе груди, багровели кровавые отпечатки тонких рук. Помедлив, он взял свободные плечики и бережно повесил рубашку в шкаф. Прикрыв двери «купе», снова взглянул на свое удивленное выражение. Будто очнувшись, улыбнулся зеркалу, быстро вышел из комнаты. Он уже опаздывал на съемки.

Неуверенно, с опаской приоткрыв дверь в кафешку, я скользнула внутрь, быстро обвела взглядом публику. Облегченно выдохнув, зашагала к стоящему за стойкой официанту:

– Извините, я была у вас утром. И по рассеянности забыла на столе свой мобильный телефон, – максимально вежливо начала заранее обреченный на провал разговор, – не находили ли вы его?

– Телефон не видел, прошу прощения, – развел руками паренек, но тут же, расплываясь в улыбке, быстро продолжил, – однако для вас у меня кое-что есть!

– Для меня?! – вяло выразила удивление я.

– Вот, – он живехонько достал из-под бара сложенную вчетверо салфетку. – Вам просили передать!

– Роскошно! – поразилась я. – Вот спасибо-то! Это намного лучше смартфона!!! – восторженно вереща, не затыкаясь, одной рукой выхватила салфетку из пальцев парня. – Вы мне так помогли, не передать!!! А бумажных наушников к этому девайсу нет?!! – благодарно сверкала глазами я, одновременно разворачивая белый кусок тонкой бумаги. – До смерти прям буду… – началась было очередная ехидная тирада, но… резко оборвалась.

Я таращилась на красивейший почерк, коим было небрежно испещрено полупрозрачное «письмо»:

Признаться, я привык сам заканчивать разговор… Я молчу о том, что крайне редко вижу, как от меня убегает женщина!

Пожалуй, накажу тебя за это дикое утро:)) Твой телефон у меня, будешь себя хорошо вести – отдам ;))

P. S. Трусиха…

Дрожащей рукою ухватившись за барную стойку, я медленно осела на стул и прикрыла глаза.

Примечание автора: текст песни: группа Агата Кристи – «Дворник»

Глава 3. Сергеич

– Для чего живёт человек на земле? Скажите.

– Как же так сразу-то? И потом, где живёт? Ежели у нас, в Смоленской губернии – это одно, ежели в Тамбовской губернии – это другое. (с) Формула любви

Первым желанием было ухватить в ближайшем алкомаркете бутылку виски и просто убиться вхламину. Желание это, надо сказать, было очень и очень сильным.

Кое-как взяв себя в руки, я с трудом задушила в себе этот прекрасный порыв и просто целый день шаталась по городу, пытаясь осознать, чего Том от меня хочет, что теперь делать и как жить дальше вообще. Очень хотелось получить назад и свой телефон.

Вечером, вернувшись в отель, я присела на кровать и, удерживая перед собой уже порядком зачитанную записку, задумчиво чесала то место, где у нормальных людей находится кадык.

Так себе обмен… Смартфон на душевное равновесие. С другой стороны, чего уж там? Пришла, отобрала телефон, отшлепала по рукам, чтоб неповадно было… Отшлепала…

Я зависла.

По рукам отшлепала…

Взвыв, ухватившись за волосы, я рванула на балкон.

Это у нас еще что такое повылазило?! Ну я ж про руки… Руки… Руки… Тонкие, изящные, длинные пальцы… Тьфу ты!!!

Запрыгнула обратно в комнату, достала из сумки пачку сигарет, усевшись на постель, схватив огромную кружку вместо пепельницы, закурила.

Неприятность эту мы переживем… Не семнадцать же лет, ей Богу. Да и оборзел он вкрай! Это я-то трусиха?! Накажет он… Что вообще имелось в виду?

Я глянула на свое растерянное лицо в зеркале. В смысле, «накажет»?!

Отражение слегка пожало мне плечами и выкатило вперед нижнюю губу, являя сейчас собою пограничную стадию между кретинизмом и идиотией.

Так дело не пойдет.

Девушка в зеркале скривила губы в усмешке.

– А нам все по барабану, мы болеем за «Зенит»! – пробормотала я, откидываясь спиной на постель.

Утро вечера дряннее. Завтра на манер купчинских гопников отожму у него мобилу и пойду гулять. Вопрос о том, где искать зазвездившегося, не стоял вообще. Я была абсолютно уверена, что с утра найду его на том же самом месте…

Засыпая, я глядела на ночные огни города:

– Мне не нравится Лондон, – прошептала, отворачиваясь от окна. – Ты разочаровал меня, серый, туманный, величественный… Ты лишил меня комфорта, мой город-мечта…

Вечером Том вернулся домой. Подкатывающийся к своему закату день вынул из всегда активного и подвижного актера практически все силы. С трудом загнав себя в душ, он выполз из него разморенным окончательно.

– Вот и старость пришла, – трагическим шепотом, делая страшные глаза зеркалу, с шекспировским драматизмом изрек Уилсон и, не удержавшись, рассмеялся.

Заварив чашку ароматного чая, он было прошествовал в спальню, но в коридоре взгляд его упал на одиноко лежащий на тумбе чужой смартфон. Снова улыбнувшись, Том ухватил его. Забравшись в кровать, отпив горячего чая, терпеливо размотал наушники и вновь погрузился в релаксирующий и слегка тоскливый плейлист. Прикрыв глаза, откинулся на подушку и расслабился.

На самом драматичном моменте очередного музыкального шедевра песня прервалась и сменилась отчаянным звонком:

«Усталость забыта,

Колышется чад,

И снова копыта,

Как сердце, стучат»

Испуганно распахнув глаза и подскочив в постели, расплескивая себе на футболку кипяток, Том уставился на яркий экран. На него глядел красивый седовласый мужчина лет сорока с хитрым и озорным взглядом, подпись вызывающего абонента гласила: «Сергеич».

– Бл*ть… – Уилсон грустно поглядел на испорченную, прилипшую к телу футболку. – Сергеич, я тебя уже ненавижу.

Но Сергеич невозмутимо продолжал:

«Есть пули в нагане,

И надо успеть

Сразиться с врагами

И песню допеть»

Чертыхнувшись, британец кинулся в ванную комнату, на ходу сдирая с себя мокрую одежду:

– Да заткнешься ли ты когда-нибудь?! – заорал он на телефон из коридора. Звонок тут же стих.

Том замер и, отклонившись гибким телом назад, удивленно заглянул в комнату. С подозрением посмотрел на кровать.

Ополоснувшись еще раз, упрямо заварив себе свежую порцию чая, Уилсон снова завалился в постель. Надев наушники, продолжил прерванное начальником реанимации занятие.

Через минут пятнадцать Сергеич предпринял очередную попытку поговорить с девушкой, но Томас был уже внутренне готов к такому повороту событий:

– Обломись, – рассмеялся он изображению и с вызовом помахал перед ним пустой кружкой, – никого нет дома! И вообще, неприлично в такое время девушкам звонить! – объяснял почему-то охваченный самым искренним злорадством актер.

О том, что прослушивание чужих аудиозаписей на ворованном телефоне тоже не является верхом воспитанности, Том старательно пытался не думать. С ним такое приключилось впервые. Этим днем с ним много чего приключилось впервые…

Едва седовласый увалень оставил попытки наладить контакт с Лондоном, раздался уже другой звонок, и на экране объявился красивый молодой мужчина с русыми волосами и яркими голубыми глазами. Образ довершала семидневная щетина.

«Ляг, отдохни и послушай, что я скажу:

Я терпел, но сегодня я ухожу.

Я сказал: Успокойся и рот закрой.

Вот и всё. До свидания, чёрт с тобой!»

Уилсон, чуть нахмурившись, уставился на яркое, открытое, жизнерадостное лицо, которое называлось «Максим»:

– Откуда вы все к ночи повылазили? – злился уже актер. – У меня тут что?! Ночной слет русских мужиков?!

Звонок оборвался, и Том ахнул: от Максима было сорок три пропущенных за день вызова.

– О как! – многозначительно выдохнул, приподнимая в удивлении брови, мужчина. – Что она с тобою сделала?!

Одновременно Уилсон испытывал сейчас два чувства – вину и какое-то странное злорадство. Откуда взялось вдруг второе, он вообще не понимал.

Еще минут через десять звонки стихли, и Том, прослушивая русско-английско-немецкий плейлист, усевшись в постели по-турецки, задумчиво покручивал в руках телефон. Все же решившись, он открыл галерею и стал листать фотографии: Лондон, Лондон, Лондон… Такие завораживающие, снятые под крайне необычным углом и с интересного ракурса фотографии. Небо. Птица в нем.

Другой город. Невероятно красивый, такой же серый, хмурый, готически мрачный… Но манящий своей завораживающей тоской и обреченностью. На одном снимке актер узнал, наконец, Эрмитаж.

Она из Санкт-Петербурга? Мужчина улыбнулся и стал листать дальше.

Знакомая девушка, но лицо совсем-совсем юное, в окружении пятерых парней в медицинских халатах, она заливисто смеется, откинув голову назад, выдавая размашистый подзатыльник высокому брюнету. Парни хохочут, а один из них ставит ей сзади «рожки»…

Том поймал себя на мысли, что сейчас почему-то совершенно не представляет на ее лице такой вот улыбки.

Палец сам собою махнул по экрану.

Она же, удерживает правой рукой сдираемый с ее плеч каким-то хохочущим пареньком халат, левой бьет его по голове большим учебником. Снова утренняя знакомая, но с какой-то блондинкой, сидит, склонившись над микроскопом, и показывает в камеру язык. Она за огромным учебником, погружена в чтение и задумчиво прижимает к своей голове кисть человеческого скелета… Та же девица, опрокинута в большой сугроб невероятных размеров псом, откинув голову назад, заливается смехом, удерживая руками собаку за холку…

И вот она же, но заметно старше, в неизменном белом халате стоит у «скорой помощи» с другим высоким брюнетом и курит. Он, подавшись к девушке, задумчиво глядит на нее, зажав в пальцах сигарету, она, отвернув голову, смотрит куда-то высоко-высоко…

Уилсону снова стало как-то неуютно, неудобно… Он словно подглядывал за чужой жизнью, видел то, что и не должен был видеть, чего ему и не следовало никогда узнать. Но остановиться мужчина уже не мог. Том перелистнул снимок.

Девушка в темном коридоре старинной больницы с высоченными потолками сидит на медицинской кушетке, склонившись вперед, прижимая ко лбу стиснутый в руках фонендоскоп. Актеру стало невыносимо грустно. Однако оторваться от этой фотографии сразу он не сумел. Через пару минут все же махнул по экрану. Она же, в какой-то палате, судя по всему – реанимационной, лежит на свободной кушетке, свернувшись калачиком, уложив голову на пачку бумаг, некий мужчина склонился рядом и, указывая на нее пальцем, смеется. На следующем снимке тот же парень валяется между койками, практически заливаясь слезами от смеха, а она с силой бросает в его лицо кипу документов. Длинные волосы взъерошены, зубы забавно оскалены…

Том улыбнулся. Интересная у нее работа…

На следующей фотографии девушка вновь уснула, устало склонив голову на плечо Сергеича, рассыпаны по его груди волны темных волос. Сергеич мягко улыбается и пальцем аккуратно заправляет выбившийся локон за ухо.

Уилсона одновременно и поразила своей нежностью фотография, и выбесила.

Сергеич, попивая на питерской кухне винишко, сейчас даже не подозревал, какую сильную антипатию он вызывает у голливудской знаменитости.

Засопев, Том перелистнул снимок. Снова она и снова в окружении подтянутых мужиков в военной форме.

И как она туда затесалась? Кто она вообще?..

И вот его «подруга» сидит на маленькой кухне, ухватившись одной рукой за голову, в другой держит сигарету, перед нею два стакана, очевидно, с виски и большой белый кот. Она практически не изменилась внешне, но в глазах… В глазах не осталось ни капли былой жизнерадостности, там засела такая глухая, непроглядная темнота и боль, что Том задержал дыхание. Сколько же времени прошло между этими снимками? И что такого могло произойти, чтобы вызвать столь разительную перемену?

Он тяжело выдохнул и махнул дрогнувшим пальцем, перелистывая фото. Наткнулся на последнюю. Из груди вырвался удивленный стон: это была не ее фотография! На снимке был он! Точнее, его вытянутые вперед в противопоставлении ладони… Лицо смазано, оно прячется на заднем плане…

Том закрыл галерею и откинулся на подушки. Так и не вынимая наушники, уставился в потолок.

Как странно все это… Зачем они вообще встретились, и как это вышло? В корне различные судьбы, жизни, пути, миры… И это утро в кафе махом связало всё в один такой удивительный клубок.

Мужчина улыбнулся и прикрыл глаза. Ясно пока только одно. Он, по наитию, поступил совершенно правильно. Не зря, значит, увел этот необычный мобильник. Ибо совершенно очевидно, что ему было бы интересно увидеть ее еще раз.

Зачем?..

На этой мысли актер погрузился в глубокий, яркий сон.

Этой ночью ему снились заснеженная Дворцовая площадь и хрупкая фигурка в черном пальто, одиноко бредущая по ней, освещенная только неровным светом уличных фонарей. Болезненно-тонкая рука лежит на холке огромного черного пса, шагающего рядом с хозяйкой… Внезапно девушка застывает, оборачивается и смотрит прямо на него, Уилсона, своим пронзительным, тяжелым, глубоким взглядом:

– Том?..

Глава 4. Уилсон vs Транквилизаторы

– Встретимся там. На заднем дворе, у деревянного камня.

– А как я тебя узнаю?

– Пароль старый, Федор – трусы на голове! (с) Goblin

Я ищу того, кто похож на окно, распахнутое на море. Зачем мне зеркало с собственным отражением? Оно переполняет меня тоской.

(с) Антуан де Сент-Экзюпери

Я сидела перед зеркалом и в третий раз пыталась нарисовать стрелку. Пальцы снова дрогнули, и вместо аккуратной, едва заметной линии изобразился внезапно окосевший глаз подыхающей Клеопатры.

– Твою мать!!! Как же ты меня за*бал!!! – я выбросила карандаш и подскочила на месте, в бессилии сжав кулаки. – Ну что ж такое?! Помирать скоро, а у меня руки дрожат от банального разговора!!!

Рванув в ванную, психанула и смыла к чертовой матери всю косметику. Уставилась в свое отражение. Напряженно поразглядывав текущую с лица воду, лихорадочно горящие глаза, приняла единственно верное решение:

– Только старые-добрые транквилизаторы смогут достойно подготовить меня ко встрече с этим дурнем…

Я полезла в сумку, ухватила стандарт, жахнула сразу два «колеса» и уселась в кресло ждать результата.

И чего меня так трясет?..

Нужно просто вспомнить… Вспомнить то его волшебное интервью, где он рассказывал о человеческом характере. О том, что больше всего в людях его угнетают и раздражают цинизм, высокомерие, холодность… О том, что его самого привлекают только доброта, отзывчивость и мягкосердечность. Вот, помнится, хохотала… Забавно, когда человек, к которому тебя всяко-разно тянет, описывая в мельчайших подробностях именно твои характерологические особенности, брезгливо заключает: «Фе-фе-фе, это, товарищи, отстой!».

Я расплылась в улыбке.

Ничего страшного, ты меня теперь тоже раздражаешь! Какое счастье: жить в своем розовом мирке и оттуда заливисто, аки соловей, петь о разумном, добром и вечном! Из моего любимого: «Никогда не позволяйте никому убеждать вас, что вы чего-то не можете. Пускай циничные люди живут чернó. Это их проблема, что не видят радости. Единственный предел – это небо. Ваше небо».

Циники как раз, мистер Том, не ошибаются и не разочаровываются. А люди с зефиром вместо мозга к концу жизни и начинают скулить, мол, «где-то, когда-то, что-то пошло, бл*ть, не так. Почему-почему мир так жесток? Ну неужели кругом и впрямь такое дерьмо?»

«Небо – предел…»

Ты это скажи парализованной бабке, лежащей у родственников в квартире! Старушке, отделенной от семейки дополнительной перегородкой из дешевого гипсокартона, задыхающейся от собственных испражнений… Ты ей приди и расскажи: «Бабуль, мир прекрасен, а то, что твой сыночка не хочет тебя класть в больницу и лечить, чтоб лишний раз не мотаться на другой конец города, так это мелочи! Не смотри, что он выгоняет врача, настаивающего на госпитализации из-за пневмонии, это ведь тоже фигня, ты пойми, его заботит только то, чтоб государство выделило тебе забесплатно памперсы, дабы от тебя так сильно не несло, пока ты лежишь здесь, в душной комнате, облепленная мухами, и помираешь… Но ты не расстраивайся, на твою хату он уже нашел хороших покупателей»…

«Небо…»

Таких историй я тебе могу привести миллион… О, да, предугадаю, не все упирается в деньги. В основном, все сводится к человеческой жадности, эгоизму, тупоумию, нежеланию развиваться.

А ты продолжай, рассказывай…

Я открыла глаза, тело приятно расслабилось, в голове потихоньку улеглось. Вздохнув, подошла к зеркалу, упала на пуфик и ровными, короткими движениями нарисовала себе «лицо».

– Совсем другое дело…

Ухватив сигареты, сумку и ключи, я степенно, являя собою квинтэссенцию вальяжности, выплыла из номера:

– Хы-хы-хы… – вырвалось у меня в лифте. – «Кафе 2.0: Уилсон против советских транквилизаторов». Хы-хы!

Том выскочил из душа бодрым, довольным, предвкушающим. Размахивая руками, напевая развеселую песенку, рухнул перед ноутом. Он «перелил» туда все песни с чужого телефона и теперь, потирая ладоши, хотел было выдернуть адаптер, но, помедлил, пожав плечами, все же скинул на ноутбук и ту запавшую в память «коридорную» фотографию с фонендоскопом.

– Чтобы было, – пояснил он себе, – мало ли, поможет вжиться в роль врача.

Развивать тему он не желал, равно как и задумываться, что он делает вообще?

Включив музыку уже на ноуте, мужчина, пританцовывая, направился к столу, заварил себе чаю прямо в кружке и, чтобы не пить его вместе с заваркой, ухватил ситечко, скользнул к раковине.

Удерживая над нею сито, сосредоточенно процедил чай из кружки…

– Так… – Уилсон облизнул губы и задумчиво повертел в пальцах сперва сито, заполненное чаинками, затем пустую кружку. – Это я что вообще сейчас вот сделал?!

Плечи Тома затряслись сначала от беззвучного смеха, который, впрочем, спустя несколько секунд перерос в самый настоящий гогот. Уронив в раковину и сито, и кружку, ухватившись ладонями за столешницу, склонившись над нею в судорожном хохоте, звезда отчаянно пыталась взять себя в руки. Через минуту мужчина выпрямился, почесал щеку, с совершенно серьезным, холодным лицом оправил на себе замотанное вокруг узких бедер полотенце и сосредоточенно зашагал в душ.

Еще через пару секунд загадочной тишины из ванной комнаты послышался еще более громкий и заливистый хохот. Удерживаясь за косяк, оттуда выполз раскрасневшийся Уилсон:

– Я ведь тут уже бы-ы-ыл!!! – провыл гиеной Том и снова покатился со смеху, сдирая с себя полотенце. – И как я сегодня вечером сниматься буду?!!

Отсмеявшись, он бодро прошел в спальню, оделся на этот раз в синюю рубашку, джинсы и кожаную куртку, ухватил было подрезанный телефон.

Нет…

Он аккуратно положил сотовый на место.

– Интуиция говорит мне, что лучше оставить тебя дома…

Уилсон расплылся в хитрой улыбке. Все это может быть довольно интересно…

Том сидел на своем прежнем месте в маленькой кафешке, пил приготовленный чужими руками чай, давил счастливую лыбу и глядел в высокое окно. Мимо туда-сюда сновали прохожие, удивленно и раздраженно щурясь на непонятно откуда вылезшее в Лондоне солнце.

Актера солнце радовало.

– Какое яркое, свежее, прекрасное утро! – восторгался он про себя, рассеянно покачивая ногою. – Всегда бы так!

И тут его нога замерла на полпути, равно как и кружка с чаем.

Через дорогу от кафе, прямо на улице стояла та самая вчерашняя девушка. Она, по всей видимости, давно спалила актера и теперь, покуривая и выпуская дым, аки сказочный, но очень испорченный и злой дракон, таращилась на него прищуренным, задумчивым взглядом.

Уилсон поставил кружку на стол, снова поднял на девицу яркие серые глаза и изобразил на своем лице самую благодушную и очаровательную улыбку.

Лицо девушки мгновенно посерьезнело и окаменело.

Всем своим видом сейчас она напоминала осужденного, которого ведут на место публичной казни. Томас даже успел заметить, как нервно дернулся у нее правый глаз. Переложив ногу на ногу, мужчина, не сводя с незнакомки глубокого, проникновенного взгляда, расплылся в совсем уж издевательски широкой, счастливой улыбке.

Он практически даже прочел по губам, как она, закатив на секунду глаза к небу, ругнулась. Вздохнув, быстрым, уверенным шагом стала переходить ту самую дорогу, где вчера был сбит нерадивый паренек.

Том прищурился, пользуясь случаем, принялся разглядывать девушку. Обтягивающие черные джинсы, синяя рубашка и… черная кожаная куртка… Брови мужчины удивленно поползли вверх.

Очнувшись, он понял, что девица уже стоит у его столика и, усмехаясь яркими губами, глядит на него сверху вниз.

На автомате поднявшись, Уилсон рукою указал ей на место напротив себя, девушка молча кивнула и уселась за столик. Вытянув под столом длинные ноги, случайно коснулась уже его протянутых там же ног.

Мужчина и женщина снова уставились друг на друга с легким прищуром.

Молчание и игра в гляделки явно затягивались, но оба то ли не хотели, то ли не знали, как оборвать их.

Ситуацию спас вчерашний официант, подскочивший к девушке:

– Рады видеть вас снова! Что мисс желает? – он улыбнулся самой милой улыбкой.

– Цианиду, – обворожительно улыбнулась ему в ответ русская, с трудом отрывая взгляд от Тома и переводя его на паренька.

Официант на пару секунд подзавис, перезагрузился и уточнил:

– У вас достаточно сильный акцент, я не совсем понял ваш заказ, – он снова улыбнулся и максимально незаметно стрельнул карими глазами в декольте, оставленное распахнутой рубашкой.

– Кофе, будьте любезны… – сдалась девушка и вернула взгляд Тому.

Тот сидел, опустив глаза и прикрыв рот рукою, очевидно, стараясь изо всех сил сохранить серьезность. Почувствовав, что снова стал объектом изучения, Уилсон приподнял лицо и посмотрел на девушку таким пронзительным взглядом, что у нее снова дернулось веко.

– Доброе утро! – начал прерванный вчера разговор мужчина.

– Утро добрым не бывает! – улыбнулись ему в ответ.

– А как тебе сегодняшняя погода? – актер снова прощупывал почву, готовясь рассказать о том, в каком он восхищении от эдакого замечательного, солнечного денечка.

– Отвратительней не припомню, – тут же был совершенно серьезный ответ, – вместо нормальных ворон какие-то птицы свиристят, люди на улице, как идиоты, улыбаются, солнце это дурацкое глаза выжигает… Лондон, как и мой город, не создан для такой погоды. Вся краса становится очевидной, лишившись столь яркого освещения… Мрак делает всё красивым. Только мрак, только полутьма.

Уилсон, чуть приоткрыв рот, оторопело слушал собеседницу, растерянно водя тонким пальцем по верхней губе.

– Ты можешь этого не делать? – резко прервав свои размышления, слегка раздраженно попросила русская.

– Что? – удивленно очнулся Том, отрывая пальцы от губ.

– Спасибо… – вместо объяснения ответила незнакомка, опуская глаза.

«Красив, как бес, сволочь…»

Действительно, Бог выпендривался, когда создавал Тома Уилсона: идеально пропорциональные, тонкие, аристократически изящные черты лица, обезоруживающе-светлая улыбка, густые русые волосы. Потрясающей глубины серо-голубые глаза сейчас, когда мужчина отвернулся от окна, затенились синей рубашкой в бархатно-сапфировый цвет.

«Ужас какой-то. Просто кошмар…»

Официант принес ароматный кофе, и девушка, ухватив кружку обеими руками, припала к ней нежно-сливовыми губами.

«А ей идет эта помада, – пронеслось в голове у актера, он пристально следил за тем, как черный, словно смола, напиток касается едва накрашенных губ, – она сегодня еще красивее, чем вчера… Очень красива, но какая странная у нее красота! Будто темная, потусторонняя, фатальная. Наверное, такой же гордой, обезоруживающей сексуальностью, животной энергией могут похвастаться суккубы. Магнит, который ненавидит абсолютно всё, что к нему тянется. Которому ничего больше ни от кого не нужно. Разве так может быть в ее-то возрасте?! «Обжигающая». Иссиня-черные длинные волосы, бледное лицо, темно-кофейные глаза. Но ведь были ж они у нее искрящимися, почти янтарными? На той фотографии…»

– Скажи, пожалуйста, – отставив кружку в сторону, сложив руки на стол и склонившись к Тому, внезапно начала девица, – почему ты не отдал мой телефон администратору?

– У меня он сохраннее, – так же подавшись вперед, чуть склонив голову набок, улыбнулся Уилсон. – Знаешь, что подумал? – продолжил он, понижая голос, – я не знаю твоего имени…

– Маргарита, – откинувшись назад, разрывая дистанцию, небрежно ответила девушка.

– Булгаковская? – улыбнулся Том, так же отстраняясь к спинке кресла.

– Если бы… – задумалась русская. – Но это бы многое объясняло… да что там! Почти всю хрень в моей жизни это б объясняло.

Он смотрел на нее и никак не мог понять, куда же девалась та счастливая, жизнерадостная девушка с фотографий? Все, чего он смог добиться, это холодный, серьезный взгляд и скорее хищная, нежели добрая улыбка…

– Я сейчас вернусь, – Том приподнялся и, поспешно отпив чаю, изящно выскользнул из-за стола.

Оставшись в одиночестве, Марго глубоко выдохнула, обхватила голову руками и уставилась немигающим взглядом на забытую «звездой» кружку.

Громко запел и завибрировал оставленный Уилсоном прямо посередине столика телефон:

«I don't care if Monday's blue

(Мне всё равно, если понедельник уныл,)

Tuesday's grey and Wednesday too

(Вторник сер и среда тоже,)

Thursday I don't care about you

(В четверг мне на тебя плевать,)

It's Friday I'm in love

(Вот пятница, я влюблён.)»

Маргарита вздрогнула и уставилась на экран. Тома отчаянно желала какая-то «Аманда». Закатив глаза, девушка откинулась на спинку кресла, схватив кофе, залпом осушила кружку.

Транквилизаторы с кофеином… Ну ладно… Не с вискарем же, как бывало, и то хорошо…

Из размышлений ее выдернул бархатный голос, возникший позади, почти у самого уха:

– Заскучала без меня? – Том вынырнул из-за спины и, шагнув к своему месту, вальяжно уронил свое тело в кресло.

– Нет, – пожала плечами девушка, – твои женщины разве дадут соскучиться? – она изобразила лучезарную улыбку.

Уилсон едва заметно напрягся и быстро обвел взглядом кафе. Не увидев знакомых лиц, уперся серыми глазищами в собеседницу:

– О чем ты, Маргарита? – приподняв брови, вежливо улыбаясь, уточнил джентльмен.

Русская только слегка склонила голову в сторону айфона:

– Тебя хотела Аманда, перезвони, вдруг у нее что случилось? – она аналогичным образом вскинула брови, даря понимающую улыбку.

Том улыбнулся и снова склонился к столу, опершись на него руками:

– Не желаешь поработать одним из моих секретарей, Марго?

– У меня плохая память, – быстро ответила девушка, – я перепутаю всех твоих баб.

Уилсон пожал плечами, вопросительно вскинув голову, все же уточнил:

– В трех соснах заблудишься?

– Меня твой лес не интересует, – последовал слишком холодный ответ, – и потом… Том, у меня чувство юмора сильнее чувства жалости. Если ты понимаешь, о чем я…

Актер рассмеялся и снова отпил чай:

– Зато это могло бы быть интересным, – он снова поднял на девушку пронзительный серый взгляд. – Ты бы внесла свежую струю…

– Ага, – согласилась Маргарита. – А потом бы меня выносили…

Том неожиданно-грустно улыбнулся. Повисло странное, почти осязаемо-липкое молчание.

– Маргарита…

– Том…

Оба растерянно умолкли, Уилсон жестом предложил девушке продолжить.

– Том… – она словно задохнулась. – Я не хочу отнимать у тебя время, я знаю, что ты очень занятой человек, – Маргарита приподняла на него взгляд и тут же опустила его в стол. – Спасибо за приятную беседу и общение… Но мне стоит уже…

Не вполне отдавая себе отчета в том, что он делает, Уилсон быстро поднялся, кошкой метнувшись вперед, оказался рядом с русской. Протянул ей руку.

– Я согласен. Мы здесь засиделись, – он с удивлением и каким-то странным удовлетворением поймал мелькнувший в глазах собеседницы страх, – пойдем.

«Ну-ну, Снежная Королева, посмотрим, что ты прячешь за своей ледяной стеною!»

Маргарита отшатнулась от мужчины, пристально посмотрев в его глаза, холодно улыбнулась.

Подала свою руку.

«Че ты там еще выдумал, зараза сероглазая?!» – чертыхалась она про себя, растягивая губы еще шире и добродушнее.

Том поспешно кивнул официанту на брошенные у тарелочки деньги, вывел девушку из кафе. В глаза ударил слепящий свет, и Маргарита, зашипев, начала жмуриться.

– А ты не вампир случайно? – пошутил Уилсон, близко склонившись к девице.

– Почему же «случайно»? – прошипела она. Чертыхаясь по-русски, полезла в сумочку за сигаретами.

– Счастливые люди не курят… – зачем-то пробормотал Том, глядя на нее сверху вниз.

– Не претендую на эту почетную характеристику, – отрезала девушка, жмурясь, хмурясь и затягиваясь сигаретой. – Мы с тобой, я так понимаю, слишком разные, медовый мой.

«Глянул бы на прибыли табачных компаний… Моралист недобитый! Прослезился б, может, над судьбинушкой «несчастной» голубой планеты!»

Уилсон приподнял брови и удивленно воззрился на улыбающуюся Маргариту. Как быстро она менялась по ходу разговора…

– Таки где моя мобила, воришка? – не прекращая сахарно улыбаться, настаивала русская.

– В надежном месте, – загадочно прошептал мужчина, – чтобы ее заполучить, нужно выполнить квест…

– Ну что еще?! – простонала Марго, запрокидывая голову, чтобы увидеть смеющееся лицо слишком уж высокого собеседника. – Ты извести меня решил?!

– Еще даже не пытался, – многозначительно изрек Том, скользнул задумчивым взглядом по длинным волосам собеседницы. – А задание простое, не потребует от тебя чрезмерных усилий…

Маргарита курила и молча, красноречиво глядела на мужчину.

– Сейчас в больницу поедем, – сбросил флер загадочности Уилсон, – Джеффа навестим…

– Какого Джеффа?!! – поперхнулась дымом девушка. – Не знаю никакого Джеффа! Нахрен он нужен-то?!

– Знаешь, знаешь, – кивал Том, ухватывая Маргариту за плечо, обжигая ее своими цепкими пальцами сквозь куртку, – освежим тебе память… булочка моя!

Он распахнул дверцу припаркованной машины и впихнул туда обалдевшую от внезапного британского красноречия русскую. Выдернув из чужих дрожащих пальцев сигарету, щелчком отправил окурок в ближайшую урну.

– Мне, видимо, должно льстить, что ты хотя бы меня не забыла за ночь… – он упал за руль и, повернувшись к Марго, совершенно обезоруживающим, тяжелым взглядом посмотрел ей в глаза.

Девушка быстро отвернулась к своему окну, подперла пальцами подбородок:

– Тебя забудешь… – со злостью, отчаянием пробормотала она по-русски, пытаясь отогнать всплывшие так некстати воспоминания о сегодняшнем сне.

Уилсон едва заметно улыбнулся и завел машину:

– Будет честным и правильным… Напомнить тебе…

Он сделал паузу, посылая машину с места. Не сводя смеющихся серых глаз с дороги, томно продолжил:

– Я немного понимаю по-русски, моя сладенькая…

И искренне, заливисто расхохотался, услышав глухой, надрывный, отчаянный стон с соседнего сидения:

– Твою ж ма-а-ать!!!

Примечание автора: песня в главе: The Cure – «Friday Im In Love»

Глава 5. Ты когда-нибудь перестанешь вот так сбегать?

Я тебе сказку расскажу. Была на свете одна тетя. И у неё не было детей и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва долго плакала, а потом стала злая. (с) «Мастер и Маргарита», М.А.Булгаков

Я послушно брела рядом с Томом ко входу в больницу.

«Какой Джефф, причем тут больница, почему он не отдает мне телефон, зачем он сегодня так сногсшибательно красив?..»

Это лишь самая малая часть вопросов, которые лихорадочно скакали у меня в голове.

Хуже всего было другое.

Как бы ни выглядела я сейчас внешне, внутри меня разгоралась самая настоящая война. Такого оглушающего чувства незащищенности и ранимости мне не доводилось испытывать никогда.

Я шла сейчас рядом с Уилсоном и всем своим существом чуяла, какую нелепую, алогичную, чудовищной силы власть имеет он надо мной. И это жутко бесило. Я прекрасно осознавала, что часом, двумя часами позже все это безумие закончится, и я останусь наедине с собою. Я прекрасно осознавала уже сейчас, что за этим последует… Мне придется соскребать свою душу в подобие души человеческой и как-то жить дальше. А как после такого жить дальше?

Как-как?!

Как в песне «Агаты Кристи»:

«Я соберу со дна осколки самого себя

И снова заживу без боли и уныния…»

– Что? – Том притормозил и заглянул прямо в глаза. Улыбнулся.

Я непонимающе уставилась на мужчину.

– Со дна осколки… – с мягким английским акцентом пробормотал Уилсон. – Я не понял…

– А… – смущенно улыбнулась. – Мысли вслух…

– Я знаю эту песню! – с гордостью произнес британец. – Даже перевод… Очень циничная и грустная… Странно, как это может уживаться? – он открыл двери, пропуская меня вперед.

Я застыла и снова уставилась на актера:

– Да откуда ты-то ее знать можешь?! Еще и с переводом?!

– Скажем… – он задумчиво почесал пальцами висок, – одна девушка познакомила с творчеством этих… лицедеев.

Он глянул на меня сверху вниз и чуть улыбнулся.

– Понятно, – сухо ответила я, шагая в помещение, – хороший вкус у твоей зазнобы.

– Что правда, то правда… – охотно согласился Том, заходя в госпиталь вслед за мной.

Навстречу мне, не глядя по сторонам, что-то вереща в сотовый с дурацкой улыбкой, ползла, лихорадочно меняя направление движения, мамаша, тащившая за собою своего мелкого отпрыска. Я застыла на месте и уставилась на нее ледяным взглядом. Курица, резко сменив траекторию, выпустив из руки ладошку мальца, все-таки влетела в меня и вытаращила глаза.

– Ага, да, – автоматически зарычалось на нее, – вы только вообразите, глаза-то нужны, чтоб глядеть, куда идешь! – я галантно отступила в сторону и по-русски пробормотала. – Потом умные люди таких, как вы, матерясь, с асфальта отскребают!

– Простите, простите! – залепетала она, утратив тут же из виду своего сына, который уже засовывал себе в рот с больничного пола какую-то дрянь.

– Господи! – поморщилась, глядя на замызганного уже мальчугана. – Сын-то где?! – приподнимая брови, оборачиваясь к залезшей опять в телефон девушке, задала наводящий вопрос я.

Барышня принялась вяло вертеться в поисках утраченного.

Том смотрел на все это с нескрываемым ужасом. Стремительно подошел к ребенку, присел рядом на корточки и поднял его на руки, с нежной улыбкой вынул изо рта обслюнявленную бумажку и посмотрел на меня.

Меня скривило еще сильнее:

– Мерзость какая, прости Господи… – то ли про пацана, то ли про бумагу сказала я.

Зрелище было не для слабонервных: красивейшее голубоглазое да белокурое дитё, обхватившее тонкими ручонками шею Тома, лобызающее его щеку. И высокий, стройный мужчина, откинувший голову назад, сверкающий серыми глазами, заходится в тихом смехе…

– Ужас… – пробормотала я и отвела взгляд.

Уилсон бережно передал дитё курице, та, квохча и кудахтая, ломанулась к выходу, по обыкновению вертя башней во всех направлениях. С ноги мальца свалилась сандалька, но бдительная мамаша уже у*бывала в утро, принимая очередной звонок. Я закатила глаза к потолку.

– Ты очень сурова с людьми… – пробормотал подошедший Том. – Плохо себя чувствуешь?

– По-моему, мир плохо себя чувствует, – отрезала я, – все перевернулось с ног на голову… Непроглядная, мерзкая, ограниченная коробка со жрущими друг друга людьми… Где, разбивая чужую жизнь, отсылают грустный смайлик, сломав телефон, заливаются слезами от горя… Где в СМС-шаблонах сразу забита фраза «Я люблю тебя»…

– Ты видишь только грязь и ограниченность, – вздохнул мужчина, – есть и другие вещи… Семья, любовь, счастье материнства… Ты врач, ты ведь должна любить людей, заботиться о них…

– О-о-о, – я прижала руку к груди, – я тебя умоляю, не продолжай, не продолжай!!! Мы слишком разные! Давай по-быстрому сделаем то, что ты напланировал, и я свалю из этого лазарета, а?! И по теме… Я никому ничего не должна, как никто ничего не должен мне… Тем более, я никому не должна такого архисложного чувства, как любовь… Пусть хоть все поумирают от наркоты, алкашки и собственной тупости. Главное, чтоб не на моих руках. Попытаюсь спасти, дам рекомендации. Остальное меня мало волнует.

Том тяжело вздохнул и двинулся вперед.

– Томас, куда ж Вы?! А продолжения, типа, «возлюби алкоголика, как саму себя» не будет, что ль?! – рассмеялась я ему вслед. – А давай подберем тапок пацана и догоним эту ослепительную барышню?! Правда, потом еще лет двадцать надо будет крутиться где-то рядом, отбирая у парня травку, проституток и пивас! Да куда ж ты, давай сделаем этот мир краше!!! О-о, То-ом!!!

Заткнув уши, широко улыбаясь, Уилсон обогнал меня и подошел к регистратору.

Подарил ей еще одну ослепительную улыбку:

– Мисс, не поможете? Нас ожидает Джефф Райли… Как к нему пройти?

Девушка расплылась в восхищенном оскале:

– Вы же Том Уилсон?! О, Господи! Джефф ждет вас в четыреста седьмой палате, это четвертый этаж, мистер Уилсон!

– Спасибо, Мэри, – кинув быстрый взгляд на бейдж, поблагодарил Том, собираясь отойти от стойки.

– Мистер Уилсон! – окликнула его девушка. – Простите, умоляю, но можно ли с Вами сфотографироваться? – Мэри краснела, бледнела, но все же выскочила из-за стойки к актеру.

– Конечно, дорогая! – Томас подарил ей ослепительную улыбку и, ухватив девицу за талию, практически прижался щекой к ее щеке, строя наимилейшую рожицу в камеру чужого смартфона.

– Меня сейчас стошнит… – пробормотала я, ухватываясь за рот, отворачиваясь в сторону. – Что за пи*дец?.. Куда я, на*уй, попала?

Не дожидаясь зависшего Тома, к которому уже подбежала стайка медсестер, я подошла к лифту, удачно тут же в него загрузилась и жмакнула четвертый этаж.

Не хватало еще на всю эту х*йню смотреть… Шесть дней осталось тут куковать, и целый день просрать на такое вот счастье… Аполлон х*ев…

Злилась я конкретно. Да что там, я была в бешенстве. Последний раз я в нем была лет семь назад.

Может, вообще слинять? Нахрен мне этот Джефф, хрен с ним, с этим мобильником… Цена-то пять косарей, Гос-с-споди… Оно того не стоит…

Я выползла из лифта и стала искать четыреста седьмой обезьянник. Искать мне, топографическому кретину, долго не пришлось, он был ровнехонько напротив лифта. Я было замерла у двери, но потом пожала плечами, коротко постучала и осторожно заглянула внутрь. На постели, увешанный всеми возможными датчиками, с канюлями, торчащими из тощего носа, лежал тот самый спасенный-таки паренек с дороги. Он уставился на меня и изумленно заморгал синими, реально синющими глазами.

Он, что… выжил?! Меня, что… посадят теперь?!

– Ты погляди… – я просочилась в палату, остановилась у его ног, – оживился все-таки…

– Ч-что?.. – не сводя с меня синих очей, свободной рукой парень пытался достать у себя из носа кислород.

Я хлопнула себя по лбу: надо ж по-англицки!

– Говорю, счастлива видеть тебя живым, спринтер! – натянутая улыбка стала явным отражением тех сроков, что мне могли теперь светить за «некачественно оказанную медицинскую помощь».

Да и ладно… но ведь надо ж как-то объяснить свое явление?

– Я, типа, очень переживала, – я едва сдержала готовое скривиться лицо, – ночь не спала, день не ела да все думала, как ты тут? Не подо… жив ли… Вот…

Отвела взгляд и уставилась на стремные вырвиглазно-яркие воздушные шарики в углу палаты, цветы в вазе на тумбе и страшилищного белого мишку в углу:

– Прелесть какая… – все же скривилась я, – вот тебя кто-то любит… эк повезло…

На красивом лице парня появилась улыбка:

– Это ты спасла меня? – тихо-тихо спросил он.

– Твой спаситель сейчас чехвостит медсестер где-нибудь в подсобке, но обещаю, как только с неотложными делами будет покончено, он непременно явит тебе свой светлый лик…

– Но мне сказали, что ты…

– Да ты бы не разговаривал, – раздраженно прервала его я, – тебе ж едва голову не отхуя… рана серьезная была… Береги себя и все такое…

Развернувшись на высоких каблуках, поспешно шагнула к двери:

– Мир вашему дому, счастья, удачки, здоровьица в личной жизни, – я потянула за ручку, двинулась вперед и наскочила на бледного Уилсона.

– Ты куда подевалась? – прошипел он мне, не входя в палату.

– Глаза протри! – зарычала я ему в ответ.

Очень, очень, очень сильно хотелось, чтобы из его носа прямо сейчас пошла кровь. Да, мне бы полегчало…

Но кровь не пошла, а Том, ухватив меня за руку, дернул к себе:

– Ты когда-нибудь перестанешь вот так сбегать?!

– Перестану!!! Прямо сегодня! Отдашь мне телефон, и больше я тебя своим видом раздражать не стану!

– Да что с тобой?! – Уилсон был очень, очень раздражен. – Откуда в тебе столько злобы?! – зашипел он мне, сверкая глазами.

– На себя сперва посмотри!!! – меня уже едва не трясло от бешенства. – Отпусти мою руку!!!

Я с силой дернула кисть, и она отлетела к двери, больно ударилась о ручку. На коже, медленно растекаясь, забагровела ссадина.

– Чего побледнел-то?! Никак, подустал?!

Уилсон зажмурился и облизнул губы. Я замерла.

– С тобой тяжело… – выдохнул он, распахивая глаза и пронзительно глядя на меня.

– Со мной не нужно… – пробормотала я.

Мужчина на секунду застыл, потом слабо улыбнулся. Приобняв за талию, легонько втолкнул назад в палату.

Как только он оказался на виду у пациента, лицо актера мгновенно преобразилось, глаза засверкали диким восторгом, улыбка показала сразу все зубы:

– Джефф, как я рад встрече!!! Как ты, парень?! – Том уперся руками в спинку койки и чуть склонился вперед. – Мы переживали!

– Я не верю своим глазам, – залепетал паренек, – я подумал, что это чей-то розыгрыш!!! Вы тот киношный «Бог»!!!

– Оу, да! – коварно ухмыльнулся Уилсон, – сам Бог спас тебе жизнь, у него было отменное настроение тем утром!!!

Джефф рассмеялся, но тут же закашлялся.

Том мгновенно посерьезнел:

– Мой секретарь говорил тебе, что я лишь ассистировал? – актер оглянулся на меня, и взгляд его на секунду стал совсем-совсем другим. – Спасла-то тебя она… Маргарита из России…

– Я просто в шоке! – выдал паренек. – Том Уилсон и русский врач откачивали меня прямо на дороге!!! Немыслимо!!!

– Да-а… Все это было очень странно и волнующе… – Том снова обернулся ко мне.

– Мало того, что она профессионал, мистер Том, Маргарита такая красивая женщина, – полушепотом разоткровенничался Джефф, – я даже чуть не умер снова, когда она зашла сегодня ко мне в палату…

Уилсон промолчал и лишь улыбнулся болезному. Все это время я стояла далеко позади, почти у самой стены, молча глядела в окно.

Охи-ахи порядком нервировали и напрягали. Нахрен он меня сюда притащил? Чтобы что? Чтоб я испытала радость или удовлетворение? Или он думает, что меня волнует судьба этого дурачка? Лучше б «Правила дорожного движения» ему подарил. Было бы куда полезнее.

Меня своя-то жизнь не волнует. Вполне достаточно информации о том, что его довезли «скоряки» – раз, о том, что он не двинул кони в клинике – два, об отрицательных результатах на гепатиты, ВИЧ – три… Вся вот эта лирика и сопли с сахаром должны были обойти меня стороной… Я вздохнула и уставилась на улицу, где к приемному покою подвезли очередного бедолагу.

Что со мной вообще происходит, почему я так злюсь на совершенно чужого человека? Бабы – его профиль. Ничего сверхъестественного и из ряда вон выходящего не произошло… Он же всегда отличался любовью к фанатам. Фанаткам… Какая мне, на хрен, разница?

– Маргарита… – только сейчас услышала этот вкрадчивый, бархатный голос, зовущий меня, очевидно, повторно.

– А? Да… – я слишком быстро, слишком уж резво подошла к койке. – Что?

– Ты сразила бедное сердце Джеффа, – выдавил Том, опуская глаза, – он хочет тебе кое-что сказать…

– По поводу сердца, – начала я, – приношу самые искренние соболезнования. А что по теме имеешь ты изложить?

– Маргарита, – запинаясь, начал паренек, – когда меня выпишут, буквально через пару-тройку недель, я бы хотел пригласить тебя в ресторан…

Уилсон удивленно вскинул голову и уставился на Джеффа.

Юноша покраснел и продолжил:

– Это не то, что ты думаешь… Я бы хотел поблагодарить… Я бы…

– Ну, если хочешь поблагодарить, – улыбнулась я, – пригласи Тома, он компании любит… А меня уж не будет в Лондоне.

– В смысле?! – спросили мужчины одновременно.

Глава 6. Шесть дней…

– У вас часто бывает такое ощущение, будто крысы на душе скребут?

– Вы хотели сказать, кошки?

– Да нет. «Кошки» – это когда ты потолстела на пять килограммов или за окном идет проливной дождь. А крысы – это гораздо хуже. (с) «Завтрак у Тиффани»

Почему-то Том и не задумывался, зачем она здесь, с кем она здесь и надолго ли… Уставившись на нее, он пытался понять, а как так вышло?

– Я покину сей город через шесть дней, друзья, – я развела руками и приподняла брови, – так что ты, Джефф, постарайся больше не прыгать под машины, а ты, Том, – замерла, глянув в ставшее таким холодным лицо, – можешь не бояться, что тебя обесчестят в мужском туалете! – наигранно подмигнула ему и, помахав ручкой, быстро вышла из палаты.

«К лучшему, к лучшему! – крутилось у меня в голове. – На хрен, на хрен, и так все нещадно запустила! Черт с ним, со смартфоном! Зачем я вообще с самого начала во все это ввязалась?!»

Спустившись по лестнице, я прошла мимо стойки регистратуры, где возбужденно щебетали и краснели уже девушек десять.

«Мне бы так… – приглушенной тошнотой пронеслось в голове. – Почему я не могу довольствоваться малым?»

Поспешно выскочила на улицу, отбежала на пару десятков метров, заныкавшись за уголок, закурила.

Судя по всему, транк понемногу начал отпускать, и я с ужасом разглядывала практически порхающий тремор руки с зажатой в ней сигаретой.

Стара я стала для таких вот игрищ…

Побыстрее уехать, хотя бы уехать побыстрее… желательно, живой. В самом деле, чего так завелась? Всё, конечно, понятно: ревность, боль, разочарование, страх. Фрустрация – зверь неприятный… Но ведь почему-то сложились звезды? Почему-то же понесло меня в то кафе утром? Именно утром? Именно в то? Все фанатки знают, что его любимое – на другом конце города. Какого ж лешего, спрашивается, сего дивного оленя черт за рога притащил аккурат в эту часть Лондона?! Каков был шанс вот так пересечься? Да еще над окровавленным Джеффом?! А может и сбегал Том от этих самых фанаток… максимально, так сказать, далеко. Чтобы пожрать наконец спокойно. Ну и че, спокойно пожрал?!! Муа-ха-ха!

Го-о-осподи…

Так просто не бывает. Это шутка какая-то? Это чтобы меня инсульт прямо на чужбине долбанул, да?

На нос упала капля. Другая. Я приподняла лицо и улыбнулась. На смену дурацкому солнцу пришли красивейшие свинцовые тучи, и легкие, теплые капли стали все чаще падать на волосы.

– Погода шепчет, – тяжко выдохнулось вместе с ядовитым дымом, – хоть что-то радует…

– Любишь дождь?.. – тихий голос за спиной заставил подскочить на месте, выронить сигарету.

Резко обернувшись, я на мгновение вся сжалась, окаменела, словно лабораторная мышь под занесенными над нею скальпелем. Когда? Когда и как он успел догнать? Зачем он вообще пошел следом? Черт с ним, с мобильником, ну в самом деле! Ведь бежала я быстро! Я ведь быстро бежала?..

– Не делай так! – попросила я, стараясь не глядеть Тому в глаза, – ко мне нельзя подходить сзади, чудом не ударила…

– Сколько правил… – улыбнулся он, – пойдем?

– Мне пора в гостиницу… – все же взглянула в его глаза и сразу же пожалела об этом.

Такой выразительный, такой чудный, завораживающий взгляд… Мелкие капли на длинных ресницах и бледной коже… Бог мой…

Сердце застонало, сжалось и рухнуло куда-то в живот…

– Ты не забрала телефон, – он еще внимательнее посмотрел на меня.

А я не могла ничего сказать. Я просто смотрела на него и понимала, что все безнадежно испорчено… Ему-то что? Он через пару дней и не вспомнит.

А я? Я вернусь домой. Разведусь. Заведу себе еще двух котов и большую собаку… И больше никогда в жизни не посмотрю ни на одного мужчину.

Сука…

Как говорится, и жил он, жил, пока не помер…

– Идем? – Том легко коснулся мокрой рукой моей ладони, медленно, дико чувственно сплел наши пальцы. – Простынешь…

По телу прокатилась едва заметная мелкая дрожь. Я испуганно взглянула на мужчину и… пропала. В горле застрял ком, дыхание перехватило, пальцы в чужой ладони задрожали. Быстро облизнув сухие губы, я испуганно опустила взбесившийся взгляд.

Все. Теперь точно конец… Платоническая привязанность взяла да перешагнула отведенные ей границы. Катастрофа мгновенно приобрела космический масштаб.

Мужчина сделал шаг к машине, и я снова повиновалась и пошла за ним… Какая уже разница…

Уилсон скинул промокшую куртку, бросил ее на заднее сидение, захлопнул дверь. Усевшись на водительское, положил влажные ладони на руль:

– Я не знал, что ты уезжаешь через шесть дней.

– Через шесть, через день, через месяц… – безжизненным тоном отозвалась я, разглядывая капли усилившегося дождя, стекающие мощным потоком по лобовому стеклу. – Какая разница?

– Мне кажется… – неуверенно начал Том, но замолчал.

Помедлив все же завел мотор.

– Пристегнись, – пробормотал он, – у нас в Англии люди пристегиваются…

Я закрыл за собой дверь в палату и уже даже не удивился, не увидев Марго в больничном коридоре. Она вообще ждать не умеет?! Судя по всему, настолько привыкла контролировать ситуацию, что даже сейчас не способна быть ведомой…

А как резво, не задумываясь ни на секунду, Маргарита отшила Джеффа? Такое ощущение, что только этим и занимается целыми днями… Почему-то я испытал облегчение в ту минуту… Хм… А если бы ее пригласил я?

Отшила бы?

Губы мужчины исказила обаятельная улыбка.

Вряд ли… У нее есть мое фото, я ей небезразличен. По крайней мере – был…

Зачем мне все это? Куда я ввязался? Чего мне не хватало? Что это вообще за сцена была у палаты?! О, как давно я не был так зол… И, главное, за что? Ничего особенного, сверхъестественного и из ряда вон выходящего не произошло. Она просто заскучала и пошла в указанную палату. А уже я ее спровоцировал…

Что так разозлило меня?

Равнодушие…

Я видел, как она закатила глаза и, выругавшись, ушла к лифту. Неужели же я ей настолько безынтересен?

Бред…

Какая ерунда…

Или?..

Я совсем не могу ее понять… Она, как хамелеон, не разобрать, где маска, а где она сама… Зачем, к чему столько сложностей? Почему нельзя быть открытой миру, людям? В разумных, конечно, пределах…

Том вышел на улицу и окончательно поник духом. Чудное, яркое, нежное солнце скрылось в свинцовых тучах, подул легкий ветер, стал накрапывать привычный дождь.

– Да что ж ты будешь делать?! Даже погода расстраивает…

Уилсон принялся высматривать Маргариту и, уже почти отчаявшись, все же увидал хрупкую фигурку, спрятавшуюся за дальним углом парковки.

Ага… Попалась… И почему ее так трясет? Неужели девушка из России замерзла в моем Лондоне летом?

Маргарита откинула голову назад и подставила лицо благодарно падающим на него каплям… Том очарованно замер в нескольких шагах позади.

Антипод. Полный… Если я скажу, что люблю футбол, она будет настаивать на хоккее, если я предпочитаю день, значит, она влюблена в ночь, если я намекну, что моя стихия – огонь, лед окажется ее сутью.

Мужчина едва заметно улыбнулся и шагнул ближе, склонился к намокшим волосам, разметавшимся по спине, незаметно вдохнул чуть тяжелый, но такой манящий аромат:

– Любишь дождь?..

Откуда столько страха, паники?..

– Не делай так…

Почему она так упрямо отводит взгляд, избегает смотреть мне в глаза? Что я сделал не так? Да что я мог сделать не так?! Ведь это ее манера была с самого начала…

– Чудом не ударила, – говорит она.

Я едва сумел сдержать смех.

– Сколько правил… – все же улыбнувшись, пробормотал в ответ, рассматривая намокшее под дождем лицо.

Да, Джефф тысячу раз прав, она действительно красива. Но красота эта, она… Все же будто нечеловеческая, потусторонняя, темная… Слишком дерзкая, вызывающая и одновременно холодная, отталкивающая. Наверное, к ней страшно подходить знакомиться. Слишком тяжел взгляд карих глаз. Ты вроде и льнешь к ней, тянешься, а поднимет она на тебя глаза и резанет, не задумываясь, по твоему обнаженному горлу таким взглядом. Еще и перешагнет, поморщившись, что испачкала туфлю в чужой вязкой крови…

– Мне пора в гостиницу… – подняла она все же ко мне лицо.

Внутри что-то перевернулось. Под намокшими длинными ресницами не было сейчас привычных ножей. Она так открыто, так прямо, так искренне смотрит мне в глаза… Восхищение, удивление, теплота… Вот она!!! Эта теплота, которую я видел на фото!

Я стиснул зубы и чуть склонился к девушке, мне так захотелось коснуться сейчас ее мокрых прядей… И тут же снова-снова хамелеон… В глазах Маргариты утонула такая вселенская грусть и тоска, такая выворачивающая душу боль…

О чем она думает сейчас, глядя на меня? Что так переворачивает ее сердце?

Я мог обидеть? Но чем?

Шантажом… Да, я поступил низко.

– Ты не забрала телефон… – упавшим голосом прошептал я.

А она молчит, молчит и не сводит с меня чудных глаз…

Да о чем, черт побери, может она думать? Жалеет, что повстречала меня? Сожалеет, что отказала Джеффу? В эти глаза сейчас невозможно смотреть, больно смотреть. Такое ощущение, что она физически страдает… Невыносимо! Или мы сейчас же идем к машине, или я сгребу ее в охапку прямо здесь, прижму к себе и…

И…

Нас засекут репортеры или зеваки, и Люк меня убьет.

– Идем… – я уверенно коснулся ее ледяной ладони, и по моей руке тут же пробежала обжигающе-сладкая волна.

Очнувшись, понял, что слишком двусмысленно, слишком чувственно сплетаю свои пальцы с ее длинными, худенькими пальцами.

Чертовщина!

Я быстро потянул ее к машине, стараясь не смотреть на намокшие под дождем волосы, распахнутые, мокрые губы. Я мог бы, мог бы… Если рвануть ее сейчас к себе… Я же поступал так и раньше, никогда не встречая сопротивления… Чем этот момент отличается от тех? Замедлив шаг, все же глянул на нее. Страшно захотелось вцепиться в смоляные волосы и впиться поцелуем в приоткрытые, влажные губы, опустить руки на мокрую рубашку…

Я прошелся взглядом ниже…

Она без бюстгальтера?!!

Мысли оборвались, в голове засвистел горячий ветер. Маргарита приподняла голову и бросила на меня короткий, убитый, обреченный взгляд.

Медленно выдохнув сквозь зубы, я распахнул дверцу машины. Засунув девушку в авто, скинул с себя куртку. Слишком жарко, слишком…

Упал за руль и замер. Шесть дней… Какого черта шесть дней?! Я не хочу!..

Чего я не хочу?

В голове вдобавок и зашумело…

А чего я хочу?

– Я не знал, что ты уезжаешь через шесть дней…

– Через шесть, через день, через месяц… Какая разница?.. – она даже не посмотрела в мою сторону…

О, да! Ей скучно и безынтересно… Но ведь что-то было, ведь есть между нами какая-то нелепая, дикая, странная связь… Я это понял еще тогда, в кафе, когда она отмывала мои руки от крови в мужском туалете… Кто еще будет ценить одну твою жизнь превыше всех жизней, даже своей?

– Мне кажется…

«Мне кажется, что мы могли бы узнать друг друга лучше…»

Господи Боже!!! Неужели я чуть не ляпнул это?!!

– Пристегнись… У нас в Англии люди пристегиваются!..

Я это сказал или только подумал?! А она меня слышала?!!

Поздравляю, Уилсон, в тридцать шесть лет ты наконец понял, что ты идиот…

Глава 7. Ты бы смогла, вот так полюбив, отпустить?

Окончательно соскучившись, мы перестаем скучать… (с) Франсуа де Ларошфуко

Том распахнул дверь и посторонился, жестом приглашая меня войти. Поборов большое желание зажмуриться и оскалиться, я аккуратно просочилась в широкий светлый коридор, напряженно застыла.

И что дальше?.. И зачем я сюда приперлась?..

Воровато обернулась и растерянно, испуганно посмотрела на Уилсона. Он сразу же настолько широко улыбнулся, так комедийно-плотоядно, что пришлось отвести взгляд и прикрыть рот кулаком, пряча истерическую улыбку.

– Мне придется подтвердить твои самые страшные подозрения, – актер тяжело вздохнул и трагическим голосом продолжил. – Да, русская Маргарита, ты права, сейчас начнется расчлененка…

Я прикрыла лицо ладонями, но все же рассмеялась:

– Ну ты почему такой дурак-то?!

– Не знаю… – равнодушно пожал плечами Том. – Я, признаться, сам теперь завис над этим вопросом…

Подняв голову, посмотрела в смеющиеся, яркие глаза мужчины.

Ну… По крайней мере, не так обидно… Кто бы устоял перед ним? Кто еще, кроме него, смог бы так перевернуть душу?

– Маргарита… – Уилсон шагнул ближе, внимательно посмотрел в глаза и протянул руки, коснувшись моей куртки. – Позволишь?

– Ч-что?.. – и я, как наивный пятнадцатилетний подросток, не смогла отвести взгляда от удивительного лица напротив.

– Ты промокла. Снимай куртку, нужно повесить сушиться…

«Милый. Нужно просто повеситься…»

Поржав про себя над тупой шуткой, прямо-таки почувствовала, как снова дернулось веко. Отступив от мужчины, самостоятельно сбросила кожанку и на вытянутой руке подала ее Тому.

– Чего ты снова улыбаешься?! – на смену растерянности пришла привычная злость.

– Не-не, ничего, – быстро отвернувшись, Уилсон издал сдавленное, глухое «хы-хы-хы» и быстро вышел из коридора.

– Дожилась! – я уперлась руками в бедра. – Еще надо мною мужики не ржали…

– Проходи! – сдавленный, смеющийся голос из гостиной, – или тебе чай к порогу принести?!

Пришлось глубоко выдохнуть, прикрыть глаза и сосчитать до десяти.

«Не хами, не хами, главное, не хами, баба, не хами…»

– А ты можешь к порогу принести мой смартфон?! – приподняв вопросительно брови, склонившись туловищем к гостиной, нежнейшим, мягчайшим голосом пропела я.

Тут же из-за угла, прямо к моему носу вынырнул Том:

– Я не донесу… – он сокрушенно покачал головой и развел руками. – Тяжелый…

– О, господи-и-и! – я прикрыла глаза ладонью и заливисто рассмеялась. – Не могу больше с тобой!!!

– По крайней мере, – улыбнулся мужчина, – ты начала понимать мое состояние!

Уилсон ухватил меня за руку и втащил в гостиную.

– Присаживайся, – небрежно махнул на кресло и диван, – я чаю пока заварю…

Он почесал затылок:

– Главное, чтоб не вышло, как утром…

– А что было утром? – я медленно обводила взглядом убранство комнаты.

Очень красиво, уютно, спокойно. У него отменный вкус. Во всем…

– М-м-м… Переусердствовал… – загадочно протянул актер и, улыбнувшись, вышел из комнаты.

Я рухнула в кресло, поправила чуть мокрую рубашку.

Куртку, наверное, будет не спасти…

Прикрыв глаза, откинулась на спинку кресла.

Все же интересно… Вот почему я не могу, не хочу попросить его, скажем, просто сфотографироваться вместе на память, автограф там… клок волос… Это же круто… Все так делают. Как говорится в известной телепередаче: «Это норма!».

А мне так тошно, так противно… Да и к чему? Чтобы потом сидеть в комнатке на девятом этаже и гладить пальцами его снимок, заливаясь горючими слезами: «Не вышло… Не случилось… Никогда-а-а-а!!!».

С ним будет тяжело… Как ни с кем. Но придется день за днем выдавливать его из своего сердца и мыслей, выжигать и его образ, и себя вместе с ним. Но ничего… Найду вторую работу, не буду вылезать из клиник. По опыту, лет через пятнадцать я вновь стану свободной, словно ветер.

Даже прикрытые глаза противно защипало.

Да не расстраивайся ты так, ты ж раньше помрешь от инсульта или инфаркта, все нормально!

Я облегченно выдохнула.

Но есть и минус. Глянь на него? Воспитанный какой, душевный весь из себя. Есть некислая вероятность, что решит создать приятельские отношения. Ну там… «Мерри кристмас, май диар!», «Хау ду ю ду, свити?!».

Меня всю аж судорогой свело.

О, да! Мало ль, посылки слать будет на Рождество.

Какие посылки, Маргарита, ты всё уже, да?

Ну, посылки, обыкновенные посылки, бандерольки с магнитиками… Чо ты дикая такая?

Магнитики?!! Куда он мне их слать будет?!! В гроб, что ли?!

Закачаешься… Ты только представь: облепленный магнитами и автографами Уилсона гроб! С видами Лондона. М-м-м! Таймс сквер, Биг Бен… Бастилия…

Какая, блин, Бастили-и-ия?!!

Склонившись низко к коленям, заглушила тихий, протяжный стон.

Господь всемогущий, быстрее бы отъехать… Мать твою… Крутится в голове… Как там было?..

Я укрыла лицо ладонями, зашептала когда-то нежно любимый стих:

«Я требую всего иль ничего…

Прости, прости! да будет бог с тобою!»

– Красиво…

Я подскочила в кресле и уставилась на Тома, стоящего в паре шагов от меня с двумя кружками. Чтобы хоть как-то сгладить повисшую тишину, протянула руки к одной из них.

Уилсон улыбнулся. Отдав мне ту, что побольше, уселся напротив меня на диван, внимательно, чуть нахмурившись, уставился прямо, испытующе пристально в мои глаза.

– А что там дальше было?

– Ничего, – пожала я плечами.

Совсем-совсем не хотелось развивать тему.

– Это конец, Том.

– А в начале что было? – не унимался Уилсон.

«Да черт тебя дери!!!» – шипением пронеслось у меня в голове.

– Брось, скучный, слезливый стих…

– Прочтешь?.. – актер, не выпуская из ладоней горячую кружку, оперся локтями на свои колени. – Мне интересно, что тебе в голову пришло.

«Как же я тебя ненавижу!»

– Какой выразительный взгляд… – восхитился Том. – Настраиваешься? Молодец!!!

«Ты в курсе, что я могу тебя отравить и не оставить следов?!»

Мужчина нарочито ласково улыбнулся.

– Ну, изволь… – спрятав дрожь пальцев в крепком сцеплении с чашкой, я откинулась в кресле. – Позволишь закурить только?

– Позволяю! – властно кивнув, гордо изрек Уилсон

– Режим знаменитого «божества» активирован? – через силу, насмешливо улыбнулась, прикуривая сигарету.

– О, нет! – Том быстро опустил взгляд и тут же, мгновенно вернул его мне. – «Мой» Бог давно бы поступил иначе…

Я вопросительно приподняла брови, выдыхая сизый дым в сторону.

– Но да, вероятнее всего, сейчас ты бы тоже курила… – мужчина загадочно улыбнулся. – Впрочем, я жду… Не томи, читай уже!

Товарищи… это полный трындец… Он че ваще, что ли?!

От томной улыбки вредного мужика, его раскованного движения, с которым он откинулся к спинке дивана, широко расставив ноги, очередной мой затяг попал куда-то не туда. На долгую секунду мне показалось, что дым полез у меня из глаз, ушей, носа. И закашляться было ну никак нельзя, и терпеть невыносимо…

Просто-напросто перестав дышать, я кокетливо опустила ресницы, нежно улыбнулась ковру, пытаясь справиться с резью в легких и голове.

Серенький. Красивенький серенький ковричек… Мяв…

– Марга…

– Стих старый!!! – внезапно вскинувшись, в упор уставилась на вздрогнувшего Уилсона. – Тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года выпуска!!! Автор Аполлон Григорьев!

С торжественным облегчением выпустила из себя сигаретный дым:

«Будь счастлива… Забудь о том, что было,

Не отравлю я счастья твоего,

Не вспомяну, как некогда любила,

Как некогда для сердца моего

Твое так безрассудно сердце жило.

Не вспомяну… что было, то прошло…

Пусть светлый сон души рассеять больно,

Жизнь лучше снов – гляди вперед светло.

Безумством грез нам тешиться довольно.

Отри слезу и подними чело.

К чему слеза? раскаянье бесплодно…

Раскаянье – удел души больной,

Твое же сердце чисто и свободно,

И пусть мое измучено борьбой,

Но понесет свой жребий благородно…

О, полюби, коль можешь ты, опять,

Люби сильней и глубже, чем любила…

Не дай лишь сердца силам задремать,

Живым душам бесстрастие – могила,

А на твоей – избрания печать.

Будь счастлива… В последний раз мне руку

Свою подай; прижав ее к устам,

Впервые и на вечную разлуку

В лобзаньи том тебе я передам

Души своей безвыходную муку.

В последний раз натешу сердце сном,

Отдамся весь обманчивому счастью,

В последний раз в лобзании одном

Скажусь тебе всей затаенной страстью

И удалюсь в страдании немом.

И никогда, ни стоном, ни мольбою,

Не отравлю покоя твоего…

Я требую всего иль ничего…

Прости, прости! да будет бог с тобою!»

Повисла гнетущая тишина.

Я затушила сигарету в давно выставленной Томом пепельнице. Залпом выпила весь чай. Дрогнувшей, холодной, как лед, рукой утерла губы. Медленно подняла на актера осторожный взгляд.

– Это ужасно… – выдохнул он. – Из того, что я понял… Это просто чудовищно…

– Зря ты так, – чуть расстроилась я, – человек старался…

– Я не о том, – Уилсон поднял на меня блестящие глаза, – очень тяжелый стих. Очень жаль героя… Вот так, любя, отпускать… Я даже думать не хочу… Почему я не слышал его раньше… Почему ты и именно сейчас прочла эту поэму… мне? Именно мне? Зачем люди так мучаются, Маргарита? В этом есть хоть какой-то смысл, скажи мне, загадочная русская душа?

Он как-то весь побледнел, поджал тонкие губы. Под кожей его прокатились крупные желваки. Мужчина опустил взгляд на свои руки, намертво вцепившиеся в кружку.

– Ну… Всякое бывает, – с трудом спрятав растерянность, сжав вместе крупно дрогнувшие колени, я мягко улыбнулась мужчине. – По крайней мере, прекрасно все это и понимаю, и представляю… Жизнь…