Татьяна Алексеева

Город ноль

Все имена и события вымышлены. Любые совпадения случайны.

1

Слышу нарастающий вой. Сирена несется по улицам, накатывая и отступая подобно валу. Ее тягучее и мощное, как у рога, звучание раздвигает воздух и теснит дома.

Стою посреди комнаты, вглядываюсь в зашторенные окна, за которыми летят рваные хлопья черного дыма. Запах гари давно мне привычен, я не ощущаю его, если не вижу, что и где горит. Теперь он часть города, часть воздуха и солнца, он исходит отовсюду: от домов и мусорных свалок, от еды и постельного белья, от меня.

Только замолкает накатывающий вой, как издалека летит отголосок другой сирены, и где-то совсем рядом дребезжит раскатистый голос:

– Внимание! Внимание! Жители города Разумник! В связи с биолого-социальной угрозой введен карантин и объявлен режим чрезвычайной ситуации! Для получения подробной информации включите радио или телевизор!

Сообщение повторяется три раза – и еще три после завывания сирены. И вот я уже на балконе, смотрю в открытое окно и вижу десятки – нет, сотни соседских голов, они испуганно пялятся на меня из своих незащищенных норок, точно суслики, и не двигаются, глядят во все глаза и с любопытством ждут.

– Есть последнее слово? – Хриплый голос режет слова мне прямо на ухо, но рядом никого нет, нет никого и по углам.

– Стойте! – кричу я и кидаюсь к открытой двери. – Не надо!

Бегу в коридор, но на пороге соседней комнаты застываю как вкопанный. Вокруг сразу темнеет, больше не слышу сирены, не слышу ничего, только свое тяжелое дыхание и чей-то угрожающий хрип:

– Ты ведь умный парень…

– Не убивайте его! – прошу я с мольбой в голосе, взглядом слепо ощупывая полумрак. – Он никому ничего не сделает, я полностью его контролирую!

На фоне мглистого окна отчетливо прорисовываются четыре массивные фигуры. Они стоят неподвижно, будто каменные идолы, и хотя лиц я не вижу, но чувствую, как они смотрят на меня, смотрят и раздумывают: убить его на всякий случай тоже или можно отпустить, пусть живет?

Их четверо, но говорит один. Его дыхание пропитано холодной гарью, как черный зев сгоревшего дома с обломанными балками-зубами.

– Сейчас он, может, и не опасен, – хрипит главный голос. – А потом превратится в машину для убийств и начнет охотиться на людей. И ты же будешь натравливать его на всех неугодных. На всех, кто когда-либо по неосторожности или нарочно обидел тебя. Твои одноклассники, Маря, но в первую очередь, конечно же, Рубен.

– Я никогда так не сделаю!

– Это ты сейчас так говоришь. Когда он станет твоим послушным псом, готовым исполнить любой приказ, ход твоих рассуждений сразу изменится, поверь.

– Такого не будет, я знаю! Стойте! – вскидываюсь я, заметив слабое движение среди фигур. – Он еще человек! Он еще человек!

Бросаюсь вперед, но каменные идолы перехватывают меня и оттаскивают назад.

– Куда ты, дурак!.. – бормочут они. – Заразишься ведь!..

– Ты умный парень, подумай о себе… – внушает главный голос, ввинчиваясь мне прямо в ухо.

Не слушаю, бьюсь что есть мочи, тянусь вперед, как умалишенный, пытаюсь добраться до окровавленного тела на полу…

– Марат! – Подскакиваю на кровати в кромешной темноте, весь мокрый и дезориентированный. Меня трясет, не могу отдышаться, в горле точно перегородка стоит, не пускает воздух. Легкие жжет огнем, в висках тревожно ухает: сейчас умрешь! Но вот перегородка, дернувшись, чуть-чуть отодвигается – и я судорожно заглатываю кислород, густой и пропитанный гарью, давлюсь им, кашляю и глотаю опять.

Едва стихают последние конвульсии, ссаживаюсь с влажных простыней на пол и вдыхаю легкий аромат древесины, непослушной рукой провожу по лицу. С висков сползают капли холодного и как будто чужого пота, от отвращения меня передергивает. С опаской вглядываюсь в прогорклый мрак, вслушиваюсь в звенящее безмолвие: я один?.. Стараюсь понять, где нахожусь, вернуть себе уверенность в том, кто я.

Нащупываю на запястье часы – и сразу понимаю: это не продолжение кошмара, это реальность, другой ад с другими правилами, с действующими законами физики. Кнопку подсветки нахожу сразу. Три пятнадцать ночи, пятое сентября. Это не возвращает мне уверенность в том, кто я на самом деле, но рассасывает чувство дезориентации.

Вчера был последний день моего карантина в бытовке, сегодня возвращаюсь в дом. Буду жить со всеми. Эта мысль не радует, не огорчает, не вызывает ничего, кроме тупой осознанности: город остался позади. Я в коттеджном поселке «Лесной янтарь» за много километров от эпицентра кошмара, от рассадника заразы, где вирус послужил отправной точкой всеобщего безумия.

Заученными движениями тянусь к окну и зажигаю лампу на пустом письменном столе. Болезненно сощурившись, резко отворачиваюсь и не глядя опускаю ее вниз и в сторону: лампочка слабая, но ее свет после кромешной тьмы кажется мне ярче солнца и режет глаза. Жаль, нет фонарика. Не только фонарика, у меня нет почти ничего. Одна сумка с одеждой, да и то взял ее Рубен, накидал первое попавшееся из шкафа. Все, что было мне нужно и могло бы пригодиться сейчас, осталось в городе. Или квартиру давно вскрыли и обнесли? Не удивлюсь, если она сгорела из-за пожара этажом выше или ниже. Тушить их давно некому.

Провонявшее потом постельное белье сворачиваю в куль и запихиваю в стиралку на кухне. Запираюсь в мизерной уборной и долго полощу рот и умываюсь, стараясь избавиться от навеянных сном ощущений и привкусов. Когда поднимаю голову от маленькой раковины, из зеркала на меня угрюмо глядит заросшее существо. Губы нервно сжаты, взгляд опять исподлобья, но я даже не стараюсь хмуриться… Расслабляю лицо, – уголки губ сразу опускаются, глаза потухают, проявляется болезненная усталость.

В конце лета мне исполнилось двадцать шесть. Рубен с Анфисой и Марей пришли ко мне и долго толпились у бытовки, по очереди передавали друг другу трубку телефона и взахлеб строили планы на вечеринку в честь моего дня рождения, которая обязательно – это каждый из них повторил по нескольку раз – состоится, как только я вернусь в дом. Я стоял у себя в бытовке, держал в руке трубку второго телефона, кивал в такт их словам, будто китайский болванчик, а про себя надеялся, что к моей выписке все уже забудут об этом.

Телефоны, о которых я говорю, установили здесь еще до моего возвращения. Обычные старые аппараты, такие есть в комнатах для краткосрочных свиданий в тюрьмах: для переговоров между заключенным и его близкими.

Подарков не было, но Рубен принес запеченную оленину.

– Мясо не ем, говорил уже.

За месяц отбывания карантина раз двадцать, наверно, говорил.

– До сих пор? – удивился братец. – Я думал, это уже прошло.

Маре тоже поднадоело раз за разом это слышать. Она с трудом скрыла раздражение, сразу губки поджала, засверкала глазками. По ее лицу я понял, что веду себя некрасиво и вообще от природы неблагодарный. «Хоть сегодня мог бы зажать волю в кулак и справиться со своим недугом, не переломился бы», – упрекал меня ее взгляд.

Извиняться не стал, не было сил. На поздравления едва «спасибо» из себя выдавил, какие уж тут извинения. Мне ничего не хотелось, только пусть они поскорее уйдут и наконец заберут с собой этот жареный кусок мяса, съедят сами или выкинут, мне все равно, лишь бы его здесь не было.

Рубен и Анфиса вроде не подали вида, что я их как-то задел, но Маря даже толком не попрощалась со мной, обиделась. На ее красноречивый взгляд ответил деланым недоумением и прикинулся непонятливым. Оставшись наконец один, в изнеможении опустился на пол. Эта необходимость постоянно прибегать к оправданиям, снова и снова повторять одно и то же выматывает меня, но сказать правду я не могу, это будет все равно что заразить их.

…Первые минуты после уборной запах гари в бытовке ощущается отчетливее, дальше я как обычно перестаю его замечать. Натягиваю джинсы и футболку, босиком перехожу в кухню, набираю в чайник воды из-под крана и включаю плиту. Пока руки заняты механической обыденностью, в голове отдельно от окружающего мира крутятся обрывки сна.

«Есть последнее слово?» – тихо спрашивает прокуренный голос, хрипит над самым ухом, но обращается не ко мне.

Бессознательно вжимаю голову в плечи, с опаской оглядываюсь: никого… Из глубин памяти на меня смотрит Марат, точь-в-точь такой, каким я запомнил его: черные как смоль волосы, угольные глаза и острый нос. Он всегда немного напоминал мне ворона.

Свист чайника приводит меня в чувство. Не заметил, как очутился за обеденным столом. В себя прихожу ослабевший от накативших воспоминаний, но здесь не становится лучше, от мысли о скором выселении вконец хирею.

Со скрежетом отодвигаю стул, подхожу к плите и щелкаю переключателем. Чайник выскальзывает из непослушных рук на соседнюю холодную конфорку, но, к счастью, приземляется удачно и лишь слегка задевает меня горячим боком. Даже не вздрагиваю, мысли заняты другим.

Я не готов вернуться в дом, не готов жить вместе со всеми.

2

Первые новости появились вскользь, между статьями о том, что хозяин выучил свою собаку играть в карты, в моду вошла «сумка-ведро», отдыхавшие на курорте туристки «массово забеременели», а наш Златогорский край занял сорок шестое место в списке регионов по качеству жизни. Неделю назад была похожая новость, но тогда речь шла о запаздывающей оцифровке медицины в Разумнике, а еще раньше – о высоком уровне безработицы.

«В инфекционное отделение Городской клинической больницы им. Орлова с разными временными промежутками поступило четыре человека в состоянии лихорадочного возбуждения. Общие симптомы: высокая температура, судороги, спутанность сознания, беспричинная тревога.

Редакция raz.umnik обратилась за комментариями в пресс-центр вышеупомянутой больницы, однако, по словам врачей, утверждать что-либо до получения результатов анализов нельзя. В данный момент ведется проверка, опрашиваются родственники, устанавливается связь между этими случаями. Больные помещены в инфекционные боксы. До выяснения обстоятельств и причин заражения они останутся в зафиксированном положении, то есть привязанными к кроватям специальными ремнями.

– Мы отслеживаем любое изменение в состоянии поступивших пациентов с лихорадкой и делаем все возможное, чтобы не допустить худшего исхода, – заверяют врачи Городской клинической больницы им. Орлова. – Для облегчения страданий и купирования симптомов больным ввели противосудорожные и снотворные препараты. У двоих отмечены трудности с дыханием. Час назад мы подключили их к аппаратам искусственной вентиляции легких.

Подробности уточняются. Следите за новостями на сайте raz.umnik».

Статья не вызвала у людей особого интереса. Ну загремело в больницу несколько человек с какой-то там лихорадкой, что с того? – спрашивали в комментариях и тут же шутили: во всем виновата тропическая блоха.

В тот день мы с Марей сильно поругались. Обычно я до последнего стараюсь оттянуть момент, когда все полыхнет, но если разговор касается Рубена, тут уже, как ни старайся, договориться мирно не получится.

– Рубен зовет нас к себе на выходные! – радостно сообщила Маря, влетев на кухню, где я за легким перекусом залипал в ноутбук, как всегда. – Он не смог до тебя дозвониться и позвонил мне! Будет запеченная утка, свечи! Еще вино и коньяк, пирожные, а потом всякие интересные игры! Анфиса приедет. Может, кто-нибудь из его соседей подтянется. Скажи, здорово?

Настроение сразу испортилось. Я еще не к месту подумал: от моих предложений сходить куда-нибудь Маря так не ликует, не пылает таким почти детским нетерпением. Но то было просто мысленное замечание, проскользнуло и ушло. В штыки я встал не поэтому.

– Ты как будто не рад?

Маря заметила, что я не спешу зажигаться восторгом, и сразу насупилась. Последнее время такое выражение лица у нее часто. Будто встретила на улице того, с кем очень не хотела разговаривать, но пришлось.

– У нас вроде свои планы были… В кино сходить, погулять по городу, в кафе посидеть…

– Ты серьезно? – фыркнула Маря. – Предложение Рубена в сто раз лучше!

Выходные в загородном доме старшего брата… Уплетать запеченную утку, подливать к ней белый соус и запивать винцом из погреба. А потом через «тончайшее стекло бокала» вдумчиво, с видом философа, наблюдать за отблесками свечей, пока Рубен в сотый раз препарирует мой образ жизни и перечисляет плюсы его собственного сценария, которому я «просто обязан рано или поздно внять». А если придут соседи, сидеть в компании людей, которые мне совершенно не интересны и которым не интересен я, слушать разговоры о бизнесе, подробности чужих отношений и семейной жизни, ненужные бытовые глупости, бессмысленный треп ради трепа. Рубен опять будет пытаться втянуть меня в беседу, поддерживать из жалости и сочувствия, подбадривать словами, которые ему видятся утешающими похлопываниями по плечу, а мне всегда казались тычками в спину. На меня будут смотреть кто со снисхождением, кто с непониманием, а кто с плохо скрытой усмешкой, но в целом как на идиота, который двух слов связать не может. Отрезанный ломоть, непутевый братец. Но из уважения к хозяину дома признают: в моих словах «все же что-то есть». И я не смогу уйти в спальню и растянуться на кровати с хорошей книгой или укрыться на балконе, схорониться в саду… Нельзя, ведь это «жуть как невежливо». Я не должен оставлять Марю одну, не должен выставлять нас в таком некрасивом свете. По поведению одного партнера в паре оценивают обоих. Нельзя давать соседям поводов для сплетен и обсуждений. За семейными ужинами тебя должны поминать только добрым словом.

Последнее – это уже мои слова, но когда я так сказал, Маря обиделась.

– Не делай такое лицо, пожалуйста.

– Какое?

– Ты прекрасно знаешь какое. Вот такое. Мы должны поехать.

Я чуть не спросил, почему должны и кому, уж не соседям ли Рубена?

Она стала говорить, как сильно хочет поехать, вспоминала, до чего было здорово на прошлых вечерах. Я с облегчением заметил, что она больше не называет эти посиделки светскими раутами. Наконец-то… Меня это просто вымораживало.

Обиднее всего, что Рубен знал о наших планах. Накануне я говорил ему. Но тут винить его не в чем, рассорить нас он никогда не пытался, да и делать что-то назло не в его стиле. За ним даже в детстве такого не водилось. Он всего-навсего предложил, по его собственному бессменному мнению, лучшую альтернативу. Он всегда предлагает только лучшую альтернативу, но, водится за ним такой недостаток, не думает о том, чего хотят другие.

Со дня нашего с Марей знакомства мы не пропустили у Рубена ни одного званого вечера. Я на каждый старался находить отговорку не ехать, но ради нее уступал. Опять и опять. Всегда уступал, потому что знал, как ей нравятся эти ужины. Но больше у меня нет ни сил, ни желания уступать.

– У нас были свои планы.

– Не пори ерунды! – рассердилась Маря. – По городу шляться… По-твоему, это планы?

– Разве нет? Еще кино и кафе…

– Туда мы можем пойти в любой другой день. А такие вечера Рубен устраивает только два раза в месяц, да и то из-за работы не всегда получается поехать.

Я выразил свой отказ категорично, не оставив лазеек для уговоров. Попытался сгладить углы, смягчить слова в надежде, что Маря хотя бы сегодня встанет на мое место, поймет, но она просто-напросто уничтожила меня.

– Почему ты не можешь сделать, как я прошу? Неужели это так сложно? Ты что, не любишь меня?

– Люблю. – Ответил сразу, не глядя на нее.

Это уже потом ее вопрос заставил меня крепко задуматься и подтолкнул разбираться в своих чувствах.

– Что-то не заметно! Мне каждый раз приходится тебя уговаривать, без этого ты палец о палец ради меня не ударишь.

Самое забавное, что наши планы на выходные были в честь примирения после очередной ссоры тремя днями ранее.

– Мы никуда не выбираемся вдвоем, тебе бы только дома сидеть! Хожу по гостям одна, когда принято парами! Все приходят парами. Некоторые думают, что мы расстались, ты в курсе? Мне надоело всех переубеждать, надоело искать причину для твоего отсутствия. Знаешь, как это унизительно? Со стороны выглядит так, будто я тебе смертельно надоела!

– Я постоянно предлагаю тебе пойти в театр, в кино или просто погулять. Ты сама отказываешься.

– Потому что не хочу без толку шататься по улицам, это неинтересно! В театре скучно, а кино уже поперек горла стоит. Я хочу бывать у людей, а не толкаться среди них, хочу разговаривать с ними, узнавать, чем они живут, о чем думают… Не понимаю, почему ты так сторонишься окружающих, откуда это в тебе? По-моему, это не нормально! Тебя в гости силком приходится тащить, и так всегда, уже столько лет! Другие люди как люди, дружат парами, вместе проводят выходные и праздники, ходят по ресторанам и клубам, даже соревнования между собой устраивают по боулингу и бильярду! Меня постоянно зовут, но я перестала соглашаться, надоело вечно быть в команде разведенок и одиночек! Что ты улыбаешься, тебе смешно?

– Я не улыбаюсь.

– А то я не вижу! Смешно ставить меня в дурацкое положение, ничего при этом не делая, да? По-твоему, как мне надо было ответить? «Ну, не знаю, вряд ли мне удастся его расшевелить. Его же ни с кем не сведешь, сразу под свой купол прячется и сидит молчком, будто воды в рот набрал. Вы и сами будете не рады, что пригласили его». Так надо было сказать, да?

– Тех, кто нравится мне, ты терпеть не можешь. Мы уже пытались дружить парами. Олег и Зоя, помнишь?

– Тот зануда и его противная жена? – скривилась Маря.

– Коллега с бывшей работы, если быть точным, и его девушка. Они не женаты. Сейчас – может быть, но тогда не были.

– Какая разница? Зачем эти уточнения, мне это не интересно! И пример неудачный! Чтобы дружить парами, нужно нравиться друг другу. А я терпеть не могла его подружку. Скучная, неинтересная, ограниченная женщина!

– Значит, это нормально, когда кто-то не нравится и нет желания с ним общаться?

– Да, если для антипатии есть разумные причины! А у тебя таких причин нет. И не хмыкай мне тут! Все, с кем я пыталась тебя свести, очень интересные и приятные люди. Об окружении Рубена я вообще молчу, у него нет заурядных друзей и знакомых. А этих твоих Олега и Зою я просто ненавидела, такие серости! Но ходила к ним вместе с тобой, потому что так принято, понимаешь? Я согласилась по своей воле, я была рада завести новых друзей. Откуда мне было знать, что они зануды хуже дальних родственников? Не могла же я просто взять и перестать к ним приходить. Как бы это выглядело, ты не думал? Да они бы потом возненавидели меня! Возненавидели и стали говорить обо мне гадости, настраивать тебя против меня.

– Пока что гадости говоришь ты одна…

– Ой, только не надо выставлять их ангелами небесными! Наверняка твой драгоценный Олежка не раз высказывался в мой адрес.

– Ни разу.

– Вот уж не поверю! Не с тобой – так с подружкой своей прохаживался на мой счет.

– Не все вокруг сплетники.

– Хорошенькое дело! – задохнулась Маря. – По-твоему, я сплетница?

– А ты за собой этого не замечала?

– Мой собственный муж вступается не за меня, а за какого-то приятеля, которого уже пятьсот лет не видел!

На этом запал мой иссяк. Безумно хотелось уйти в комнату и закончить спор, но это значило бы согласиться поехать, а в этом я больше не желал уступать.

– Если бы я узнал, что Олег перемывает косточки моей жене и говорит о ней гадости, я бы сначала сделал ему замечание, а потом крепко задумался, нужна ли мне такая дружба. Но сейчас я встаю на его сторону, а не на твою, потому что именно тебе следует сделать замечание.

Маря сердито посмотрела на меня, прищурилась.

– Ты издеваешься?

– Просто не понимаю, чего ты хочешь. Опять же, почему нельзя было сказать, что тебе не нравится у Олега и Зои? Не припомню, чтобы я силой тянул тебя к ним в гости, заставлял ходить на двойные свидания… Все это можно было обсудить спокойно и найти компромисс.

– И какой же компромисс мы найдем в этом случае, когда я хочу ехать к Рубену, а ты не хочешь?

Я уловил в ее голосе воинственные нотки, понял, что ни на какой компромисс она не согласится, только на мою полную и безоговорочную капитуляцию, и воспротивился еще сильнее.

Марю мое недвусмысленное молчание, которое было громче любого ответа, вывело из себя.

– Нарочно решил мне перед выходными настроение испортить?

– Нет. Но если мы продолжим спорить, это ничем хорошим не кончится.

– А так, конечно, все наши разговоры заканчиваются на ура!

– Не мы ли сами в этом виноваты? Я устал от этой ругани, Маря, правда, очень устал… Я пытаюсь не развивать ссору дальше. Это не значит, что я не хочу с тобой разговаривать, как раз напротив… Но ты не говоришь, ты отчитываешь меня. Так может продолжаться до самой ночи. Есть способ закончить все мирно?

– Найти компромисс? – усмехнулась Маря и растянула губы в ехидной улыбке. Эта улыбка шла в том же наборе, что и недовольно-каменное выражение лица, предназначенное для неприятного знакомого на улице, встречи с которым не удалось избежать. Из-за этого я уже не смотрел на нее так часто, как раньше.

– Просто закончить все мирно, – на автомате гнул я свое.

– До чего галантное предложение пойти ко всем чертям!

– Я не пытался тебя оскорбить и никуда не посылал, ни нарочно, ни случайно.

– Ну, чтоб ты знал, я собираюсь принять приглашение твоего брата. Ты поедешь?

– Как я уже сказал… нет.

Потом я клял себя, что мой голос был слишком тих и недостаточно тверд.

– До чего забавно получается, не находишь? Я столько раз торчала у твоих скучных друзей ради тебя, слушала их болтовню, терпела эту противную Зойку. Столько раз плевала на свои интересы, на то, чего хочется мне, на свою антипатию к ним, но когда я попросила тебя сделать что-то ради меня, долго ты раздумывать не стал! Из-за чего в таком случае мне терзаться угрызениями совести, скажи? Я поеду к Рубену и останусь у него на все выходные.

– Наверняка мои друзья не казались бы тебе такими скучными, живи они в двухэтажном коттедже за городом.

У меня не было цели уязвить Марю, и делать ей больно я не хотел, но сносить все молча больше не мог. Внутри не осталось места для обиды за все несправедливые нападки и обвинения, которые сыпались на меня последние полтора года супружеской жизни. Что-то внутри потребовало выступить в свою защиту, ответить, – вот я и ответил. И не считал, будто ляпнул что-то не то, и вины за собою не чувствовал.

Взрыв не заставил себя ждать.

– Ну и сиди дома, раз тебе так привычнее! Я больше не буду тебя никуда звать, так и знай! Ты даже собственного брата избегаешь. Как будто он виноват, что у него все хорошо в жизни сложилось, а у тебя ничего не клеится.

Я внимательно смотрел на Марю. Длинные рыжие волосы лежали непослушными волнами, она так и не успела уложить их в прическу для нашей вечерней прогулки – прологу выходного примирения, – звонок Рубена отвлек ее. Серо-голубые глаза, как пасмурное небо, сверкали молниями, тонкие руки с красивыми пальцами чертили в воздухе категорично утверждающие линии. Что ни говори, Маря очень привлекательная женщина. И пусть кончик носа от злости стал малиновым, а веснушки поблекли под густым румянцем негодования, это не портило ее красоты.

– Что, скажешь, неправда? Как будто я не знаю, почему ты не любишь у него бывать. Ты просто ему завидуешь! Да, да, я знаю! Ты сам не раз говорил, мол, Рубена всегда любили, ему даже ничего не приходилось для этого делать. И вроде шутишь, но я-то видела твои глаза в эту минуту, слышала, каким голосом ты это говоришь! Ты всегда завидовал ему. А кто виноват, что тебе не нравится твоя жизнь? Рубен сам всего добился, вкалывал день и ночь, заводил полезные знакомства, на другой конец света мотался, лишь бы связи нужные наладить. А ты хоть пальцем пошевелил? В запертой квартире деньги не делаются, мой милый. Все это понимают, кроме тебя. Ты сам виноват, но никогда это не признаешь, тебе духу не хватит открыто сказать, что ты завидуешь собственному брату!

В свое время, еще не зная, какая Маря на самом деле, я имел неосторожность ей открыться. Теперь жалею. Для меня самое неприятное и удручающее – вдруг осознать, что я доверился зазря. Распахнул душу, а в итоге мои самые сокровенные мысли и чувства используют против меня же, плюются ими, как обслюнявленными бумажными шариками, отстаивая правоту в глупой грязной склоке.

Я вернул на нее взгляд, и в ту секунду, когда у меня на лице нервно дернулась мышца, в глазах Мари вспыхнуло что-то похожее на удовлетворение, как если бы она была довольна тем, что ей удалось задеть меня за живое.

Возможно ли вообще доказать кому-то, что ты не завидуешь? Не ревнуешь? Придумай ты хоть сотню исчерпывающих ответов, приведи хоть тысячу доводов, но если человек вбил себе в голову, что знает тебя лучше, что у тебя «всё на лице написано», ты никак его не переубедишь. Эта самоуверенность танком подминает логику и здравый смысл.

«Ничего не вижу, ничего не слышу, но всем всё выскажу».

3

Остаток того вечера я провел за ноутбуком в спальне для гостей. Так эта комната звалась официально, на самом деле никаких гостей у нас отродясь не бывало. Мы жили хоть и не в спальном, но, по словам Мари, в ужасно некультурном районе. В подъездах на каждом лестничном пролете валялись окурки, стены изрисованы маркером, в лифте вдавлены кнопки, а во дворе из-за припаркованных машин и загаженных тротуаров негде пройти. Маря стыдилась принимать у нас подруг, знакомых и своего кумира. Последнее особенно ее огорчало, ведь из-за этого она не могла осуществить свою давнюю мечту и переделать спальню для гостей в личную комнату Рубена, отблагодарив его за нашу собственную мансарду в его коттедже, которая еще без малого три года назад была просто моей спальней, или без толку пустующей комнатой.

Маря укладывала вещи. Я прекрасно слышал, как она хлопает дверцами шкафа и стучит ящиками комода, но мыслями был далеко, так далеко, что мои попытки отвлечься на подготовительные тесты пришлось отложить на потом. Осенью я планировал записаться на курсы переподготовки для преподавателей. Летние месяцы и последующие полгода переаттестации собирался поработать в детском развлекательном центре. Хорошая возможность вспомнить, как держаться с детьми, заодно избавиться от ненужного смущения и зажатости. Никто не будет всерьез воспринимать краснеющего и запинающегося учителя.

Мое решение вернуться к преподаванию стало главной причиной наших участившихся ссор. Это решение Маре никак не удавалось поколебать – даже спустя двадцатую ссору, даже после шестичасового марафона по ругани, – и как-то незаметно я вдруг больше обычного стал во всем виноват. Я пока еще не до конца осознал, что оно принесет больше перемен, чем кажется, и хотя эта мысль уже проклевывалась в мозгу, я не желал в нее углубляться.

Толку от меня в таком состоянии не было, и я позволил себе отвлечься. Прошвырнулся по соцсетям, где на моих страницах царила тишина гуще, чем на болотах, по привычке проверил почтовый ящик и не сильно удивился отсутствию новых писем. После ответа на мое резюме и приглашения на собеседование в будущий понедельник я особо ничего не ждал и не хотел видеть.

Обновилась информация о лихорадочных больных. Первую заметку внесли четыре часа назад: поступил еще один пациент. Вторую добавили в начале часа: врачам удалось выявить связь между заболевшими. Все они работают в небольшой фирме по разработке мобильных приложений для бизнеса. «Академия Код». Название мне ни о чем не говорило. Наверняка одна из тех бесчисленных мелких контор с одомашненными офисами в квартирах элитных стекляшек.

Комментариев даже под сотню не набралось, да и те по большей части были шутками: отравились «праздничным салатиком»; конкуренты заслали своего курьера с эко-пиццей; кто-то из девушек купил неудачные духи и замкнул провода в мозгах мужской половины офиса. И прочий идиотизм. Закинув свои пять копеек и разрядившись, люди спешили в соседнюю статью, где шло активное обсуждение более насущных проблем, таких как топливный дефицит. Спустя месяц перебоев появившийся было на заправках бензин снова начал исчезать. НПЗ нашего края в который раз собирались закрывать на ремонт, и нам опять грозил, как писали в статье, «бензиновый голод».

Позвонил Рубен. Отвечать не хотелось, но сбрасывать звонки не в моей привычке. По его мягкому опекунскому тону я понял, что с Марей он уже переговорил. Это не прибавило настроения. Привычка Мари обсуждать с моим братом наши с ней проблемы выводила меня из себя. Сколько раз просил так не делать, – всё без толку. Маря решительно не видела в этом ничего дурного. «С Рубеном я могу секретничать о чем угодно, с ним легко, как со школьным другом, и не нужно стесняться». Мне надоело раз за разом это слышать, и я перестал поднимать эту тему.

– Считаешь, из-за такой ерунды стоит ругаться? – спросил он после того, как зачем-то пересказал детали нашей размолвки, словно меня там не было, я только подошел и не в курсе событий.

– Нет.

Рубен помолчал в ожидании, пока я разверну ответ, расскажу, как все видится с моей стороны, в чем, по моему мнению, проблема, чего я хочу и на что обижен. А я сидел, пялился в монитор и в двадцатый раз перечитывал новость о каком-то политике, который обиделся на популярный журнал за статью о своей съемке в рекламе.

Рубен все ждал, однако у меня не было желания обсуждать брачные тяготы со своим неженатым братцем, у которого каждые шесть месяцев гостила новая подруга. И даже будь он примерный семьянин, вряд ли бы это что-то изменило между нами.

– Лучше не проводить выходные порознь. Это, знаешь ли, тревожный звоночек. Да и не стоит давать поводов для сплетен, сам понимаешь. У нас тут кружок тесный, а вдали от города любая, даже самая незначительная новость вызывает интерес. Когда узнают, что Маря приехала одна, вы потом от косых взглядов не отделаетесь.

Косые взгляды – мерная система семейного благополучия. Чем их меньше, тем ты априори счастливее.

Есть у меня такая дурная привычка, – скорее, даже особенность мозга: когда со мной разговаривают, я все слышу. Не получается сосредоточиться на чем-то третьем, выпасть из реальности. Могу только сделать вид, но все равно буду слышать каждое слово. Мои попытки отвлечься от наставлений Рубена, читая новости, ни к чему не привели.

– Ты меня слушаешь?

– Нет.

Рубен засмеялся.

– Игорек?

– Что?

– Дуй ко мне. Ты же знаешь, у меня программа поинтереснее будет, чем в кино, а меню – получше всяких кафе. Анфиса приедет. Она младшая сестренка моей бывшей коллеги Жанны, помнишь? Мы с Анфисой столкнулись на днях в магазине. Проказница узнала меня с первого взгляда, в отличие от твоего верного слуги. Первый раз в жизни застали врасплох! – смеялся Рубен. – Но не ставить же себя и ее в неловкое положение, правильно? Не хотелось обижать такую милаху. Ты бы видел ее улыбку… А какие глаза! Я был сражен в самое сердце. Да если бы она приняла меня за кого-то другого, я бы тотчас им притворился, лишь бы удержать ее и успеть обворожить. И вот представь, стоим мы посреди магазина, я смотрю на эту лапоньку, улыбаюсь и думаю: «Ну помоги же мне вспомнить, как тебя зовут, кисуля». А она знай себе щебечет без умолку, да с таким очаровательным озорством, что я в конце концов оставил попытки вспомнить ее имя и позвал выпить кофе. А там уже мы болтали, как старые друзья! И когда она с хитрыми глазками промурлыкала, почему я не спрашиваю о ее сестре, неужто забыл свою старую любовь, без пяти минут женушку, я сразу вспомнил, что передо мной сидит не кто иная, как Анфиса!

«Из-за которой и распался наш без пяти минут брак с Жанной», – думал я, прибавит братец, но нет.

– Она спрашивала о тебе.

– Неужели?

Рубен слишком увлекся воспоминаниями о приятном вечере с давней подругой и не уловил иронии в моем голосе.

– Ей очень хочется тебя увидеть. Все эти дни она так часто вспоминала о тебе, что я уже начал ревновать, – пошутил Рубен, который никогда никого не ревновал и понятия не имел, как проявляется это чувство и что оно значит. Женщины бегали за ним, а не он за ними. Его в жизни не бросали, не предпочитали ему кого-то другого. Если нужно было сделать выбор, побеждал он и только он. – Анфиса не простит мне, если ты не приедешь.

Нарисованная братцем картина только сильнее подтачивала мое желание провести эти и все последующие выходные как можно дальше от «Лесного янтаря».

В комнату вошла Маря. Порылась в комоде, нашла запасную зарядку для планшета и сразу ушла, не забыв прикрыть за собой дверь. Я вздохнул и перевел взгляд на экран ноутбука, где на фотографии с выкрученной яркостью супился обиженный статьей политик в сером костюме и безупречно повязанном галстуке цвета металлик.

– Чего вздыхаешь? Я же чувствую: хочешь приехать! Игорек, давай не дури. Не ссорься с женой, зачем ты ее расстраиваешь? Здесь вы мигом забудете о своем разногласии. Назад вернетесь счастливые и довольные, как из медового месяца, это я вам гарантирую.

– Я уже составил планы на эти выходные.

– Это какие? – удивился братец. – Маря ничего не говорила.

– Пересажу папоротник, – брякнул я первое, что пришло на ум, вспомнив об одиноком зеленом жильце на балконе.

Рубена это очень рассмешило. Мои слова вообще часто поднимают ему настроение.

Я глянул на часы и понял, что разговор пора сворачивать. Рубен от своего не отступится, он обладает хваткой и настойчивостью адвоката и привык биться до конца – одинаково в делах и спорах. Мне всегда было тяжело разговаривать с ним. Он из тех людей, которые не прилагают никаких усилий для отстаивания своей позиции. Даже если он не до конца разобрался, о чем речь, его спасает нерушимая уверенность в собственной правоте и талант красиво завязать словцо, переговорить любого. Имея на руках все козыри, я проигрываю, потому что не умею отстоять свое мнение. Никогда не умел. Не только Рубен, но любой, у кого подвешен язык, победит меня в первом же раунде.

– Сейчас закваска совсем другая, крепче и гуще. Нельзя просто так отмахнуться и сказать: ай, ладно, переживем. Если ты еще не понял, Игорек, твоя жена собирается уехать из города на все выходные. Ты не должен отпускать ее одну, это вредно для ваших отношений и ни к чему хорошему не приведет.

– Вредно для наших отношений.

– Именно. Не пускай это на самотек, иначе отдалитесь друг от друга, и никакой сердцевед вам не поможет.

Сердцеведами Рубен называл психотерапевтов. Слово «мозгоправ» казалось ему грубым, ведь с одним из них он давно водил дружбу. Рубену после расставаний удавалось сохранить со своими подругами теплые дружеские отношения. И когда они распахивали перед ним душу и жаловались, как сложно опять с кем-то сойтись, он в ответ протягивал визитку хорошего сердцеведа, чьими советами часто пользовался в своей работе.

– Не вижу ничего преступного в желании двух людей провести выходные порознь. Как будто никто так не делал до нас.

– В этом нет ничего дурного, но только если по обоюдному согласию.

– Мне больше нечего добавить, Рубен. Ты меня не переубедишь. Побереги силы для нового дела, когда оно у тебя там будет…

– В среду деловой ужин в «Де Марко», – немедленно сообщил Рубен.

– Я так и думал. Удачи тебе с ним. Но в эти выходные меня не жди. Добрых снов.

Я отнял трубку от уха, не обращая внимания, что она продолжает бормотать голосом Рубена, и отсоединился.

Завидовал ли я ему? Нет. Но избегал. Помладше был, – робел перед его решительностью и напором. Потом начал потихоньку отдаляться, и теперь уже так от него отрезан, что общего между нами только и осталось, что фамилия да отчество. Даже детских воспоминаний на двоих едва-едва наберется. Он жил и учился в элитной форинской гимназии, завоевывал кубки на спортивных состязаниях и разъезжал со школьными экскурсиями по всему свету, а я, хилый и болезненный мальчик, и шагу не мог ступить, не вывихнув лодыжку, поэтому мне строго-настрого запрещали любое перенапряжение. По словам родителей, младшенький у них с рождения не отличался крепким здоровьем, такой слабенький всегда был, такой крохотуля, ну как оставить его одного без постоянного ухода и заботы?

4

За тестами засиделся до глубокой ночи, да так и уснул в спальне для гостей. Когда продрал глаза и выполз на свет, в квартире уже никого не было. Маря уехала и даже не разбудила меня, не попрощалась. Я прошел на кухню и мимоходом глянул на стол и холодильник. Записки нет. И в телефоне пусто. Это не вызвало обиды или злости, но на душе стало пакостно. Обычно наутро чувствуешь просвет в мозгах, но у меня будто тучами все заволокло. Я помаялся по квартире, перекладывая вещи с места на место, постоял у окна в нашей спальне, потом на всякий случай проверил шкаф. Маря забрала одежду только на три дня. Даже не представляю, что было бы, найди я полки пустыми. До сих пор не знаю.

Прокручивая в голове вчерашнюю ссору, я старался понять ее значение, выделить для нее какую-то ступень. Что это – преддверие конца, сам конец или та стадия брака, когда двое по обоюдному молчаливому согласию начинают жить каждый своей жизнью, вспоминая друг о друге только во время обеда или ужина – передай хлеб; где соль? – или во время финансовых трудностей? Избегая случайных прикосновений и только по ночам случайно задевая друг друга во сне локтем или пяткой.

Меня это не устраивало. Но и жить как ни в чем не бывало, позабыв о той сцене, обо всех словах, о том презрении, с которым она говорила, смотрела на меня, я тоже не мог. Мне предстояло принять какое-то решение, но как понять, куда идти? Я тщетно озирался в поисках указателя, а сам отказывался прислушаться к тем мыслям, которые давно брезжили в моей голове.

На улице стояла отличная майская погода. Я вспомнил наши с Марей планы на выходные, сладость последнего примирения, сделал чай и в самом скверном настроении засел за ноутбук. Поделал тесты, скачал для личного развития учебную литературу по детской психологии, а за обедом серфил интернет.

Обновление новости о лихорадочных больных едва заметил среди вороха других статей, занимавших верхние строчки: конкурс «мисс весна» прошел в женской колонии; впервые за всю историю комментарий набрал миллион лайков; на аккаунт «самого щекастого кота» подписалось уже свыше трехсот человек. В то время как мы, люди на планете Земля, оказывается, всю свою жизнь, все свои бесцельно прожитые годы неправильно пользовались зубной пастой.

За минувшие сутки поступило еще четверо с лихорадкой: шестой сотрудник «Академии Код», плюс двое соседей его коллеги, которого забрали вчера с теми же симптомами. Итого уже девять. Анализы крови показали увеличение количества моноцитов – клеток, отвечающих за борьбу с инфекцией, – но что это за инфекция и откуда, медики пока не готовы сказать. После опроса родственников и членов семьи выяснилось, что за три дня до лихорадки больные жаловались на усталость, отсутствие аппетита, кошмары, головокружение, резь в глазах, шум в ушах и сильную головную боль. Типичная картина гриппа, решили они и стали глушить выявленную заразу противовирусными пилюлями и витаминными порошками.

Статья заканчивалась заверениями медиков: разбираемся, устанавливаем, делаем анализы. «Кому это интересно?» – спрашивали в комментариях. В другом случае было бы интересно мне, но я был не в том состоянии.

В четыре часа меня начало колбасить. Делать тесты, да и просто читать уже не мог, не держалось ничего в голове, но нужно было занять себя хоть чем-нибудь, и я без толку болтался по интернету, то и дело поглядывая на часы. Допустим, она выехала в десять. До поселка три часа на машине. Пока приехала, пока занесла сумки, расположилась в «нашей» мансарде и со всеми перездоровалась… Охи и ахи, объятья и поцелуи, прогулка по дому, комплименты и смех, коктейли в исполнении Рубена. В три она должна была вспомнить, что так и не позвонила мужу. Конечно, если в ее голове я все еще приходился ей мужем. Мало ли что успело повариться в ее мозгах за время дороги.

Мне хватило бы одного сообщения. Одного единственного сообщения. «Я доехала». Неужели это так трудно?

Я не знал, куда себя девать. В шесть не выдержал, схватил мобильник, но на вызов никто не ответил. Я названивал и названивал, но после длинных и скучных гудков следовало одно и то же: «Данный номер не отвечает, перезвоните позже». Мне начали мерещиться всяческие ужасы о массовой аварии на трассе. Проклиная себя и свою гордость, едва справляясь с дрожью в пальцах, я набрал Рубена и чуть не закричал, когда мне ответил приветливый голос.

– Игорек, рад слышать! Здорово, что ты позвонил. Я как раз собирался тебя набрать, и тут входящий. Это знак, – засмеялся Рубен. – Мы думаем одинаково.

– Маря приехала?

– Давно уже.

Я с облегчением выдохнул и без сил опустился на диван.

В трубке что-то зашипело. Масло, понял я. Рубен готовит. На заднем плане тренькал бодрый джаз. Перед глазами сразу возник первый этаж особняка с бесконечной гостиной-кухней: навороченный гарнитур с модной плитой и всеми необходимыми прибамбасами для простой и удобной жизни холостяка, любимый домашний кинотеатр с запасом фильмов и музыки на полсотни лет и бесценная акустическая система.

– Хочешь, после ужина подкачу за тобой?

– Нет. Маря сейчас рядом?

– Кажется, она с Анфисой где-то за домом или на втором этаже, точно не скажу. Позвать?

– Думаю, не стоит.

– Точно? Ну, смотри. Ты бы видел их, Игорек! Столько обнимашек и поцелуев, словно их разлучили при рождении, – смеялся Рубен. – Целый день болтали, друг от друга не отлипают. Бросили меня одного, еще ужин на них готовь. Между прочим, сегодня в меню запеченная утка под сливочно-грибным соусом, картофель фри и отличное французское вино. Ну как, еще не потекли слюнки? Скажи только слово, – я даже не стану садиться за стол, сразу махну за тобой. Потом поужинаем вместе, в суровой мужской компании. Что скажешь?

– Планы уже поздно менять.

– Звучит очень пессимистично. Мне это не нравится, – с улыбкой в голосе признался братец. – Никогда ни для чего не поздно, запомни! Или ты беспокоишься, что обратно мы с тобой по темноте поедем? – Рубен постучал о край посуды чем-то деревянным.

– Что ты сейчас делаешь?

– Обжариваю в сотейнике лук и грибы.

– Что за грибы?

– Шампиньоны. Ты же знаешь, – без перехода продолжил Рубен беззаботным голосом человека, привыкшего брать от жизни все и еще маленько, – я вожу аккуратно. Проблемы с дорожной инспекцией мне ни к чему, сам понимаешь, надо ведь имидж поддерживать. Не могу же я биться в судебном зале, как орел, а после этого, виновато поджав хвост, бежать оплачивать штрафы. Это несолидно, согласись.

Соглашусь вот с чем: одному в квартире безумно тоскливо, но его программа не поможет мне развеяться, не наладит мой брак.

– Брось страдать ерундой, – внушал Рубен. – Собирай пожитки, я буду у тебя еще до девяти. Девчонки присмотрят за уткой.

К гадалке не ходи, – я наперед знал все последствия, если приму его любезное приглашение и приеду. Маря не бросится мне на шею, как я посмел бы надеяться, будь чуть моложе и наивнее. Нет, она посмотрит взглядом «я же говорила», который я уже научился предугадывать, а ее улыбка будет сдержанной, извиняющей, совсем как у герцогини на каком-нибудь старинном портрете. Она утвердится в каждом слове, сказанном ею во время ссоры, и будет вести себя как смертельно оскорбленная. Прекрасный вечер и французское вино вернут хорошее настроение и любовь ко всем ближним. За ужином она соизволит ласково коснуться моей руки, взглядом обещая примирение, но магия ее глаз исчезнет, едва мы окажемся вдвоем в машине. Она не станет ругаться в доме Рубена, побоится испортить репутацию безупречной жены. Но после нашего возвращения в семейное гнездышко будет при каждом удобном случае поднимать со дна обломки треклятой ссоры, поминать эти выходные и приписывать мне в вину все, что успела надумать. И мне придется обороняться. Снова оборона, снова окопы… Где подписать, чтобы зажить мирной жизнью? Ах да, я забыл… Для мирной жизни требуется капитуляция.

– Игорек?

– Я тебя слышу. Не надо за мной приезжать.

– И когда мы теперь увидимся? – задал он свой неизменный вопрос, на который я обычно оставлял размытый ответ, ничего не обещающий и, самое главное, не сковывающий меня обязательствами. – Ты же на новую работу выходишь. Там вроде как сменный график, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься.

– И пока ты стажер, тебе не позволят по своему усмотрению клепать выходные.

– Стажировка две недели. Потом составляется новый график с учетом пожеланий всех сотрудников, как новых, так и старых. Работать можно и полдня, и всю смену.

– Ох, Игорек, даже не знаю, зачем тебе все это нужно. Почему не согласишься на мое предложение? Я тебе такую возможность блестящую даю! Поработал бы со мной, под моим началом, а там, глядишь, и втянешься, набьешь руку, знакомства полезные заведешь. Такой опыт даром не проходит и всегда сказывается положительно.

Старая песня.

– Мы об этом уже говорили. Что мне делать в вашей конторе без юридического образования? Письма развозить да на звонки отвечать?

– Так я тебе о чем и толкую. Фирма платит, – засмеялся Рубен. – Практику пройдешь у нас, а как диплом получишь, устроим официально.

От трескучей мелодии этой пластинки, которую ему все никак не надоест заводить, меня бросает в холодный пот. Я почти чувствую, как скукоживаюсь всем телом, точно фрукт на морозе.

– У меня уже есть образование.

– Не вышка же.

– Меня устраивает.

– Как учитель ты не прокормишься.

«Профессия бедных», – вспомнились слова Мари. Самое паршивое, что раньше я и сам так думал.

– Это единственное, что мне подходит.

– Брось ты эту сопливую ерундятину, Игорек! – хохотнул Рубен под шум воды. – Ты проработал учителем – сколько? Два месяца? А теперь говоришь, мол, это единственное, что мне подходит.

– У меня есть с чем сравнивать.

– Вспомни, что ты сказал мне, когда уволился. Помнишь?

– Помню.

– Ну, и что?

Я почти огрызался, но на Рубена мои вялые взбрыкивания никогда не действовали, он не обращал на них внимания или отбивал шутками. Последнее было обиднее всего, и я старался держать себя в руках, не давать воли эмоциям в разговоре с ним. Не всегда получалось.

– Ты сказал, что хочешь найти такое место, где не придется быть ломовой лошадью и где зарплата будет радовать.

– Ты знаешь, почему я так сказал, я ведь потом объяснил тебе! – Уже с трудом сдерживался. – Потому что устроился в школу в апреле, под конец учебного года и летом меня заставили стричь газоны, шкурить рамы и бегать с документами. Это сбило настрой!

– Первое впечатление обычно самое верное.

Рубен оставался спокоен как истукан, и это доводило меня чуть ли не до бешенства.

– Наши воспоминания со временем искажаются, Игорек. Мы начинаем думать своими предпочтениями. Нам кажется, что все так и было на самом деле, но по факту мы деформируем свое прошлое, отсекаем ненужное, неприятное и сами этого не замечаем. Если бы ты увидел фильм о своем детстве, ты бы удивился, как он отличается от твоих воспоминаний.

– Сомневаюсь.

И снова смех. Ха-ха-ха, Игорек, ты такой забавный, ну прямо ходячая прибаутка!

– Другого ответа я и не ждал. Так говорят девяносто восемь процентов опрошенных. Все мы уверены, что запомнили свое прошлое до последних мелочей. Нам чертовски этого хочется, но на деле все ой как непросто! Потому-то умные люди и не советуют копаться в своих воспоминаниях. Можно такое отрыть, – вся жизнь пойдет верх тормашками.

– Мне пора, еще не закончил с домашними делами.

– Злишься? Не злись, Игорек, я ведь пытаюсь помочь, – проповедовал Рубен, деловито позвякивая посудой. – Не хочется, чтобы ты потратил время, силы и нервы, а в итоге опять разочаровался. Вкладываться нужно во что-то стоящее, но твоя затея никуда не годится. Не стоит она риска. Слишком мелко для тебя, слишком скудно, ты ведь можешь больше и достоин большего.

– За меня не беспокойся, – пробурчал я и стал прощаться.

– Передать Маре, что ты звонил? – весело спросил он после того, как я с трудом отбился от его попыток продолжить тему.

– Как хочешь.

– Я передам!

Маря так и не перезвонила, не прислала ни словечка, даже спокойной ночи не пожелала. Я не давал себе ни минуты простоя, делал тесты и читал, читал без конца и даже виду не показывал, что чего-то жду. Ведь когда не ждешь, тогда и случается. Но Маря, похоже, не видела смысла перезванивать, раз меня уже оповестили, что она приехала и с ней все в порядке.

Одиночество грызло меня как никогда, все казалось унылым и неинтересным, и около часу ночи я лег спать, желая, чтобы этот день, мучительный и бесконечный, наконец закончился. Вопреки обыкновению и утвердившейся за много лет привычке, на ночь вместо вибрации я оставил на мобильнике звук. После двух часов тягучей и липкой дремы, прокрутившись, как на вертеле, в сердцах включил на телефоне тихий режим, перестелил мятую простыню и лег снова. Это не помогло уснуть, и тогда я взял в постель ноутбук.

На сайте раз. умник вывесили голосование на тему самого позитивного события за первую половину 2018 года: открылся новый торгово-развлекательный центр; открылся первый в городе ресторан французской кухни; на Самойловской снесли бывший корпус исторического университета и представили новый проект набережной с прогулочной зоной; сгорело скандально известное кафе-гриль «Подбавь жарку», на которое жаловались жители всех окрестных домов (от себя замечу, что на момент пожара людей в кафе не было); бывшего мэра приговорили к семнадцати годам колонии строгого режима за мошенничество и отмывание миллионов.

На минуту мне показалось, что я ненароком схватил вирус и вместо главного сайта города попал на склад дешевых каламбуров и сомнительного контента. Я открыл пустую вкладку и вручную ввел адрес информационного портала Разумника. Опрос ждал меня на том же месте. Скользнув быстрым взглядом по гневно-возмущенным комментариям к самому блестящему высеру, наверно, за всю историю сайта, я переключился на вкладку новостей.

Во время пожара в многоквартирном доме пенсионерка едва не сгорела заживо на балконе: «пожарным к дому помешала подъехать скамейка». Еще три новых случая лихорадки: двое сотрудников, один член семьи. Главный транспарант сайта со вчерашнего вечера занимала статья о выпавшей из окна молодой женщине. От полученных травм она скончалась на месте, шансов выжить не было. В квартире обнаружили изуродованное тело мужчины, предположительно ее супруга.

«Пресс-служба МВД официально инцидент пока не прокомментировала. Подробности уточняются. Следите за новостями на сайте raz.umnik».

В комментариях люди развлекались вовсю, вкидывая самые разные версии случившегося. «Зуб даю, узнала о любовнице мужа или даже о его внебрачных детях, убила изменника и с горя вышла в окно». Это предположение вызвало бурю восторга. Люди бросились обсуждать выдуманные подробности личной жизни погибших супругов, их проблемы, их возможные отклонения в психике. «Комментарии огонь! Хоть и новость печальная», – второй по залайканности вброс.

Я дрейфовал на просторах сети, кочуя с одного сайта на другой, потом бездумно пялился в телевизор, где крутили старый фильм, пока не заснул тяжелым сном, совершенно измотанный и морально пришибленный. Телевизор должен был выключиться по таймеру в пять утра.

В семь меня разбудил вой сирены экстренного оповещения.

5

– Игорек! Губернатор позвонил! Ты свободен!

Громыхает железный засов, дверь открывается, и в бытовку со скоростью шипящих искр от фейерверка залетают бодрые восклицания моего брата. Впрочем, через порог он не заходит, ждет, пока я выйду, и тогда уже сгребает в объятья. Хорошо, рюкзак вовремя соскальзывает с моего плеча, и Рубен быстро меня отпускает. На его проявления радости не отвечаю, молчу, пока нет прямых вопросов. Еще б не дергал за руки, не хлопал по плечу, было бы куда лучше.

– Наконец-то, Игорек! Сколько можно сидеть взаперти, ну в самом деле? Я, Анфиса и Маря, – мы все уже извелись от ожидания! Будто на войну ушел, ха-ха-ха! Как самочувствие? Дай-ка посмотрю на тебя. Ну ты вылитый дикарь, честное слово! – Ему смешно. – Но борода тебе не идет, ты с ней как школьник в образе какого-нибудь злодея из шпионской книжки. – Ему очень смешно. – Ничего, мы приведем тебя в порядок. О, это та одежда, которую я собрал для тебя перед отъездом из Разумника? М-да, мне стоило внимательнее смотреть, что я укладываю… Или она у тебя вся такая, в стиле бродячего музыканта, ха-ха-ха? – Он хлопает меня по спине. – Как же я рад тебя видеть, братишка! Слов нет! Забавно, да? У меня – и слов нет! Вот мои клиенты посмеялись бы! Кошмар, какой ты бледный! И мешки под глазами? Ты вообще спишь? Понимаю, разве в такой каморке можно нормально выспаться. Другое дело просторный дом, где много воздуха и света и в любую минуту можно выйти на улицу и понежиться на мягонькой травке. А? – Он толкает меня в бок. – Да? Через пару дней ветер сменится, запах гари уйдет, и ты сразу обо всем забудешь. Станешь как новенький, гарантирую, хо-хо-хо! Бегать вместе будем, качаться. Ты не забыл, что у меня свой тренажерный зал в доме?

Иду рядом, не отвечаю. Он предлагает взять у меня рюкзак, молча отказываюсь. Рубен поддразнивает меня, пытается растормошить и приобнять за плечо. А я уже тоскую по тем дням, когда сидел в бытовке и он не мог зайти ко мне, потрясти и потыкать.

Коттеджный поселок «Лесной янтарь» похож на ожившую мечту с рекламного буклета. Дома в один и два этажа глядят приветливо и чуть удивленно синими-синими панорамными окнами, в которых отражается настроение неба. Идеально подстриженная трава и пушистые елочки на газонах переливаются так ярко, словно их выкрасили только сегодня утром (сейчас полдень). Бетонные столбы в заборах слепят глаза, кованые вставки весело загибаются узорами, а крыши и водосточные трубы будто списаны с картинок о каком-нибудь далеком сказочном городке, где осенью листья падают сплошной завесой, и развеваются на ветру клетчатые шарфы, и ждет на каминной полке ароматное какао с зефиром и взбитыми сливками.

Идеально прямые дорожки в сквере вымощены специально и только для добропорядочных людей. Гуляя, они улыбаются друг другу и весело перекрикиваются с соседями через газоны с яркой счастливой травой, ровными кустами в форме чашек и расфуфыренными елочками, пока гладенькие коттеджи подмигивают добродушными окнами и манят на свои балкончики и террасы.

– Как поживаете, дорогая? Какое чудесное платье! Вы сегодня просто прелесть!

– Спасибо, милая! Да и вы тоже! Ваши дети, надеюсь, здоровы?

– О, все отлично! Как мило, что вы спросили! Заходите на чашку чая! Наша кухарка испекла чудесный шоколадный пирог!

– М-м-м, до чего аппетитно звучит, уже текут слюнки! Зачем вы дразните меня, ведь я на диете. Конечно, зайду, разве можно от такого отказаться? Сто лет не ела хороших пирогов! Я знаю, ваша кухарка способна творить магию.

– Ха-ха-ха, ну вы скажете тоже! Боже, как смешно!

– Смейтесь, смейтесь, дорогая, это полезно для мускулов и фигуры. Но я ведь нисколько не лукавлю. Ваша кухарка – просто клад! А вот моя такая неумеха! Я вам такое про нее расскажу… Впрочем, кхм, не здесь. Я твердо решила выгнать ее взашей! Все-все, больше ни слова из меня не вытянете и даже не пытайтесь!

– Какая вы коварная! Вы просто беспощадны!

– Ха-ха-ха, временами да, не скрою. Но вам бояться нечего, уверяю вас, я ведь любя! Вы это знаете, дорогая. Так во сколько, в четыре? Чудесно, чудесно, я буду как штык!

Странно, эта ненависть внутри меня, она живая, но я не могу вытянуть ее на поверхность. Где-то в глубине я жив, но снаружи как овощ, точно под антипсихотиками. Я ненавижу это место, как я буду здесь жить?

– Ты извини, что я один. Девчонки целое утро помогали мне на кухне и так вымазались, что я отправил их обеих приводить себя в порядок. Негоже в таком виде встречать именинника. Ты не забыл, что мы должны отметить твой день рождения?

Забыл. И надеялся, остальные забыли тоже.

– Разве нам не надо экономить продукты?

Рубен снова пытается приобнять меня за плечо, но я медленно высвобождаюсь, не даю притянуть себя ближе. Моего противодействия он вроде бы не замечает.

– Игорек, здесь об экономии не говорят. Ни-ни! Запрещенная тема, самая нелюбимая, ты лучше не поднимай ее, ладно? До карантина люди месяцами жили здесь вдали от города, они умеют делать запасы. Я ведь рассказывал тебе и не раз. Консервы и пайки в прошлом, больше тебе не нужно беспокоиться о том, хватит еды или нет. Хватит! И точка. Остальное выкинь из головы. Сегодня у тебя праздник.

– Мой день рождения был в августе.

Рубен смеется.

– Ну, если ты такой зануда, считай, мы отмечаем твое возвращение… Ну-ка, погоди, погоди, окажи честь! Сейчас открою для тебя дверь!

Стеклянная дверь с легким шелестом торжественно отъезжает в сторону и пропускает меня в гостиную-кухню таких размеров, что меня охватывает тревога. Я беспомощно прирастаю к полу и переминаюсь с ноги на ногу, не зная, куда деваться, куда спрятаться от глаз на улице. Боже, я и забыл, как огромен этот дом… Зачем здесь столько места? Это небезопасно.

– Заходи, чудак! – со смехом подталкивает меня Рубен. – Девчонки! Вы где? Я привел блудного героя!

С деревянных ступенек лестницы за углом доносятся быстрые легкие шаги, но я не смотрю туда, мой взгляд прикован к домашнему кинотеатру. Это телевизор или широченная лежанка для всей семьи?

– Игорка! – взвизгивает кто-то и бросается ко мне.

Я вздрагиваю, но в последнюю секунду вспоминаю, где нахожусь, и медленно опускаю руки, уже готовые оттолкнуть схватившее меня тело.

И опять с плеча вовремя сползает рюкзак.

– Какой ты заросший! – по-детски просто смеется Анфиса. Она глядит на меня голубыми глазами, такая же яркая, ухоженная и счастливая, как трава на газоне, такая же идеальная, как и все остальное в поселке. – Ой, вы с Рубеном совсем не похожи! Ну вот нисколечко! Так странно, да? Хотя, если присмотреться, брови одинаковые… А у Игоря нос длиннее!

Она заливается смехом. Последний раз видел ее несколько лет назад. Она не знает меня, но я брат ее парня и одного этого уже достаточно для «Игорки», крепких объятий и щедрых поцелуев. Она обожает меня авансом. Что-то мне подсказывает, обожала бы в любом случае, откуда бы я ни вернулся.

Внезапно сообразив, что загородила меня от всего дома и от всего мира, Анфиса по-детски ойкает и грациозно отпрыгивает в сторонку, чтобы я смог обняться с женой. На этот раз сам снимаю рюкзак с плеча и опускаю его на пол.

Анфисе двадцать три, Маря старше своей подруги всего на два года, но держится со степенностью светской львицы, будто понимает, что нужен контраст между ними обеими. Сдержанно обнимает меня за шею, через половину «Миссисипи» отстраняется, коротко целует в губы и, приобняв за спину, становится рядом. Взглядом ищу камеры и репортеров, готовлюсь зажмуриться от фотовспышек и сбежать от них в укромное место, настолько действия Мари, да и вся эта сцена напоминают отрепетированный сценарий для выпуска передачи о возвращении «блудного героя».

Анфиса, прильнув к Рубену, любуется нами с тем же умильным выражением в огромных глазах, которое появляется у персонажей японских мультиков. Не хватает открытого сердечком ротика и бровей домиком. Рубен выглядит не менее довольным.

– Вот ты и дома, – говорит Маря.

Это не мой дом.

«Ну и чего ты добился своим упрямством, скажи? – спросила она, когда мы созвонились в первое утро карантина. – Неужели тебе было так важно показать свой характер?». Я не стал объяснять, что ничего не показывал, всего лишь поступил так, как считал нужным. Жалею ли я об этом? Поначалу да, очень жалел. Но то было исключение из правил, а не закономерность.

Смотрю на Марю и Анфису, таких красивых и свежих, с такими яркими звездами в глазах, и все сильнее мне кажется, что эти три месяца я был в коме или вроде того. Грубо говоря, проспал. И не было ничего: Цоед и карантин, переполненные морги и рефрижераторы с трупами, массовые захоронения, пожары, вечный смог и непреходящая вонь, – не было никогда, мне все привиделось. Иначе как это возможно, чтобы здешней жизни не коснулась даже тень этого мора?

– Сегодня у нас будет праздничный ужин в твою честь, Игорка! – в нетерпении пританцовывает Анфиса с ослепительной улыбкой на цветущем лице.

Только сейчас до меня доходит, что огромный белый стол посреди гостиной сервирован тарелками, бокалами и цветами не в дополнение к интерьеру, а на вечер. Притом сама кухня выглядит пустоватой, нигде ни следа утреннего аврала, о котором упоминал Рубен. Наверно, все заготовки убрали в холодильник-шкаф.

– Не оглядывайся так, мясо обязательно будет! – Рубен сверкает такими же идеальными зубами, как у его подруги, но у него они чуть крупнее. – Наверстаешь сегодня за все время, а то целый месяц «не хочу, не хочу». Соскучился, небось, по нормальной еде-то?

Он хлопает меня по плечу.

– Рубен, перестань, не задирай его! – морщит носик Анфиса, нежно прижимаясь к возлюбленному. – Ты же видишь, он еще не отошел от потрясения.

– Ну еще бы! – шумит Рубен. – Два месяца в грязи, мусоре, на одних дрянных консервах, потом еще месяц в каморке никакой провалялся, – и тут на тебе: простор, свет, воздух, человеческая еда! От такого кто угодно в ступор впадет. Но это не сон, Игорек. Все закончилось, можешь расслабиться и просто жить. Настало время фиесты!

Он хохочет, Анфиса хохочет, Маря чинно улыбается. Она по-прежнему рядом, но ее рука на моей спине как механическая, касается едва-едва, я почти не чувствую ее. Пока они шутят и веселятся, стою молчком, благо не требуют прямых ответов, и делаю вид, что все путем. Не могу же я сейчас взять и сказать, что больше не ем жареное и печеное мясо, да и в принципе не голоден и вместо ужина лучше бы пораньше лег спать. А то и вовсе вернулся в бытовку. Мне нравится в бытовке. Там спокойно, просматриваются все углы и окна забраны решетками.

– Сегодня у нас будут гости! – Рубен то потирает руки в предвкушении, то со смехом тормошит и тискает довольную Анфису. – Ух, посидим! Готовься объедаться и много пить. Сегодня можно всё, особенно тебе.

6

В идеально белой спальне-мансарде беспомощно замираю, не зная, куда деть себя и свой грязный рюкзак. Притулиться, что ли, в эркере на подоконнике-диване? Втиснуться в одно из мягких кресел, что своими накидками подметают пол? Или сразу сбежать за стеклянные двери на балкон, оттуда вниз по крыше террасы, затем к воротам и прочь?

Выбираю огромную двуспальную кровать и скромно сажусь в изножье на свернутый плед.

– Игорь… – С легким вздохом упрека Маря подходит ко мне и невесомым движением за руку сгоняет с места. – Сомнешь. Да и брюки у тебя грязные.

Она аккуратно одергивает края пледа и разглаживает морщинки на его поверхности. Теперь я даже на ковер не смею ступить, топчусь на месте и перевожу взгляд с одного на другое. Пузатые подушки на подоконнике-диване тщательно взбиты, но не для того, чтобы на них спать и тем более сидеть; на спинках кресел висят то ли полотенца, то ли салфетки – не понимаю, зачем; светильники на тумбочках по обеим сторонам кровати стоят под идеально ровным углом, и абажуры их точно подогнаны, чтобы сочетался узор. Модные книги на узкой белой этажерке в углу выстроены по росту и оттенкам; шторы отодвинуты ровно настолько, насколько нужно, и волнами спускаются до самого пола. И зеркала, повсюду зеркала. Напольное и одно, два, три на стенах… Снять бы их и унести отсюда, они напоминают мне ртуть. Не желаю видеть свое отражение.

– Сидеть и лежать на кровати днем – дурной тон. И для организма вредно. Его нужно приучать к порядку, чтобы вечером он сразу засыпал. Если ты будешь целый день валяться на кровати, он станет трудновосприимчивым.

Молчу. Нет сил спорить. Неужели она не видит, как мне паршиво? Я ведь не с отпуска вернулся. Почему она не понимает?

– Ты не согласен?

– Согласен.

– В любом случае, если не согласен, все равно в такой одежде ты все испачкаешь. Сначала нужно вымыться и переодеться.

До этого, как я понял, нельзя нигде сидеть. И лежать тем более. Лежать даже в чистом нельзя: вредно.

– Тук-тук. – В комнату входит Рубен. – Обживаешься? Хотел спросить, тебе не нужны обновки?

С барского плеча, страдник. Прежде чем успеваю раскрыть рот (сказать собирался не это, конечно, куда мне, с моей-то смелостью), отвечает Маря.

– Конечно, нужны. Спасибо, Рубен.

– Спасибо, Рубен, но у меня есть своя одежда.

– Так, голубки, вы меня запутали, – смеется Рубен. К температуре отношений между людьми, в том числе личного к нему отношения, он нечувствителен.

В этот раз опережаю Марю:

– Мне ничего не нужно. Я принес одежду.

– Она уже наверняка пришла в негодность. – Маря оглядывает меня с головы до ног и поджимает губы. Ей самой хотелось бы видеть меня в идеально выглаженной рубашке-поло с твердым воротничком, в теннисных брюках со стрелками и мягких парусиновых тапочках на босу ногу, приоткрывающих крепкие мужские икры, как у Рубена. Но для этого ей придется как минимум отшибить мне память, чтобы я перестал воспринимать себя как себя.

– Не на парад, но и не рванье, – добавляю я, имея в виду свои портки. Перевожу взгляд на Рубена, желая закончить бессмысленный спор, ибо уступать в любом случае не собираюсь. Переодеть в одежду Рубена меня смогут только силой, связав перед этим и заткнув рот кляпом. Но тогда переодеть не получится. Парадокс. – Мне ничего не нужно.

– Точно? – щурится Рубен. – Ладно, воля именинника – закон.

Надеюсь, он не использовал этот аргумент в защите клиентов.

Маря недовольно вздыхает. Рубен смотрит на нее, смотрит на меня, гмыкает под нос и, потоптавшись, уходит. Наконец-то.

– Обязательно выступать? – спрашивает Маря, как только дверь за ним закрывается.

– У меня правда есть одежда. И вполне еще годная. Вот, посмотри сама. – Протягиваю рюкзак, который все это время послушно сидит у моих ног.

– Не хочу я ничего смотреть! Твой так называемый стиль я хорошо знаю и сыта им по горло. Здесь приличное общество и уважаемые люди, – добавляет Маря уже из гардеробной.

– Кем уважаемые? – недоумеваю я.

– Другими не менее значительными людьми.

Зеркальные двери гардеробной вздрагивают от беззвучного смеха над обросшим растерянным чудаком и с глумливым шушуканьем закрываются перед его носом, ограничивая доступ в кладовую с барскими кафтанами. Отворачиваюсь, чтобы не видеть себя.

– Ты думаешь, теперь это важно?

– Статус всегда важен! – сердится Маря. – Он определяет человека. Достойные люди выглядят достойно даже в самое спорное и трудное время. Мы не должны дичать, Игорь. В городе вас держали под карантином, ты никуда не выходил и, соответственно, мог не придавать значения своей внешности. Но здесь изволь соблюдать приличия. Мы не станем ходить в рванье только потому, что Разумнику пришел конец. Здесь по-прежнему цивилизация. Если мы отринем последние законы и правила и наплюем на воспитание, нам останется только взять дубинки и начать колотить друг друга, как в том же Разумнике. Этого не будет, запомни! – грозит она пальцем, словно хочет прибавить: и не мечтай! – От внешнего мира мы ограждены не только забором и сотнями километров.

– Чем еще? – мрачно осведомляюсь я.

– Организованностью, – нравоучительно улыбается Маря. Отвожу глаза. – Здесь у людей сам тип мышления другой, не такой примитивный, как у жителей Разумника. Я не удивлена, что он пал. Такой исход неминуем для мелких городов, где уровень развития и шкала потребностей населения застряли на отметке пещерного примитивизма. Такие люди и на пустом месте беспорядки будут устраивать. Да вспомнить хотя бы ситуацию с пайками. Ах, банку сгущенки не доложили! Ах, вместо банки сайры – банка горбуши! Из-за этого надо нападать на других и вести себя, как неандерталец! «У-у-у, мой кусок мамонта меньше, чем у него!»

Молчу. Голова болит. Оказывается, отвык от ее голоса… Она всегда так жеманно растягивала слова, или у меня восприятие обострилось? Не мог же я раньше не замечать этой тягучей интонации? Как режет слух… Что со мной не так?

– Значит, чтобы жить здесь, мне нужна специальная одежда? – Голос бесцветен, звучит из-за спины, будто кто-то посторонний озвучивает мои мысли. – Пиджак и брюки остались дома. Все претензии к Рубену, он собирал рюкзак.

Маря смотрит на меня – будто иголками колет. Взгляд холодный, чуть ли не надменный. Откуда это взялось? Почему я так действую ей на нервы?

– Конечно, это Рубен виноват, что у тебя стиль уличного музыканта.

Понятно теперь, откуда у него это сравнение.

– Пойдем в ванную, я тебя подстригу.

Замечательный переход. Безрадостно ухмыляюсь, иду за ней. Маря работала парикмахером. Я был ее постоянным клиентом, пока не отважился пригласить на свидание.

За эти месяцы Маря полностью обжила ванную. Уголок для меня нашелся с краю мраморной столешницы с раковиной, но даже этот крохотный пятачок я всего лишь арендую у Рубена бритвенным набором из числа его несчетных бесхозных подарков, которые он потом раздавал и передаривал менее просвещенным. Он попросил не считать это подарком на мой день рождения, а я бы предпочел одноразовые станки по десять штук, а не эту японскую мутотень из нержавейки с помазком из барсучьего ворса, да еще в деревянной подставке ручной работы из какого-то тропического дерева. У меня ноутбук столько не стоил, сколько этот гребаный набор.

Стакан для зубных щеток – вот истинно мое место. Щетка до сих пор моя, ни за что не поменяю.

– Что это за набор? У тебя такого не было, он тебе не по карману. Это тебе Рубен передал в бытовку? Ах, какая красота!.. Надо же, настоящее дерево. И такое гладкое… Так у тебя и бритва была, и пена! Почему же ты не побрился?

– Не знаю, не до того было.

– Целый месяц не до того было? Даже ради жены? Я тебя только заросшим и видела.

Молчу. Несколько минут мы оба слушаем только мягкое пощелкивание ножниц, порхающих над моей шевелюрой.

– Знаешь, с твоей стороны было не очень-то красиво появляться в таком виде, учитывая, что у тебя была возможность привести себя в порядок. Соседские дети вообще тебя не узнали, они подумали, что мы поймали домового и заперли его в бытовке.

Говори она чуть мягче, я бы принял это за шутку и улыбнулся. Но в таком раздраженном тоне это неодобрение, попытка пристыдить.

– Почему ты ничего не сказал Анфисе?

– По поводу чего?

– Как она выглядит, конечно, – нетерпимо отвечает Маря. – Мы с ней так старались, а ты даже не заметил.

– Я заметил.

– Почему ничего не сказал?

– Я устал.

– От чего? – насмешливо ухмыляется Маря. – Ты целый месяц просто так просидел в сторожке. Смотрел телевизор, спал круглыми сутками… От чего уставать? Разве что от скуки. Я бы там с ума сошла.

– Маря, по-твоему, откуда я вернулся? Из отпуска?..

– Ой, только не начинай! Я прекрасно знаю, как обстояли дела в городе, каждый день новости смотрела. Каждый день и каждый час, и там подробно обо всем рассказывали. Тебе меня не обмануть, Игорь. Думаешь, я не знаю, как тебе жилось? Я прекрасно помню, что в первый день карантина Рубен скинул тебе на карточку тридцать тысяч! Ты не мог истратить все до последней копейки, потому что вскоре магазины закрылись и вам стали бесплатно подвозить и раздавать пайки. Так что не выдумывай, мой милый, и даже не пытайся разжалобить меня!

– Хорошо, не буду.

Она обиженно фыркает. Мои несогласия с ее словами она не любит так же сильно, как и слишком быстрое согласие. Неужели среди женщин нет ни одной гармонично развитой личности, без взаимозаменяемых понятий и противоречащих желаний, с кем разговор не напоминал бы перестрелку?

– Терпеть не могу, когда показывают свою слабость! – вполголоса бросает Маря. Вроде бы себе под нос, а вроде бы и на мое гнездо, над которым сердито и резко щелкают ножницы.

Не проходит минуты, как она спрашивает с напором чуть сильнее прежнего:

– Ты никому не говорил, что был безработным и жил на деньги Рубена?

Долго молчу, она с раздражением окликает меня и повторяет вопрос.

– Я не был безработным, я уволился из книжного и собирался стать учителем.

– Но не стал. Ты даже на работу новую не устроился.

– Не успел из-за карантина.

Маря снова фыркает, на этот раз насмешливо, как от старой заезженной шутки.

– Звучит как обычное оправдание безработного, – парирует она, и ее легкие, почти невесомые движения расческой по моим укороченным прядям никак не соответствуют резкости ее тона. В ней словно заключены два человека, и почему-то профессиональная половина кажется мне сейчас мягче и нежнее. – «Не успел, не вышло, обстоятельства так сложились». Здесь лучше помалкивать об этом, если не хочешь потерять уважение соседей. Мы, – (кто это «мы», мне уточнять не требуется), – сказали всем, что ты устроился в компанию Рубена, успел поработать с неделю, но потом ввели карантин. А не приехал, потому что готовился к экзаменам на поступление в юридический.

Вот, оказывается, как дело было. Нет сил возражать.

– Игорь, ты слышал, что я только что сказала?

– Да.

– Надеюсь, ты не поставишь нас в неловкое положение?

– Вы уточнили, какие мотивы я преследовал, выбирая юридический?

– А какие тут еще могут быть мотивы, кроме желания наконец-то изменить свою жизнь к лучшему? Тебе надоело болтаться по второсортным должностям, вот и все.

Вот и все.

Маря берет машинку, и наше затянутое безмолвие наполняется сонным жужжанием. Руки моей жены колдуют надо мной с профессиональной скоростью, а ее глаза с отточенной меткостью примериваются к моим волосам, и в этих движениях, как и в брошенных ею взглядах, нет ни капли намека, что она моя жена. На миг я вижу в отражении зеркала салонного мастера, к которому однажды пришел за стрижкой в пятьсот рублей, но даже тогда она была приветливее и ласковее, чем сейчас.

7

Моя первая ванна за два с половиной месяца. В бытовке был только душ. В городе – влажные полотенца. В последний месяц за кордоном не было даже этого.

Дико странно и непривычно спускать из ванны мыльную воду и смотреть, как она утекает во время душа. Душ… Каким расточительством он казался мне, когда я только вернулся в поселок. А стирка? Мытье посуды? Безрассудное разбазаривание. Лишь к концу третьей недели в бытовке я стал мыть тарелки и кружки, а не протирать влажным полотенцем, как привык.

Ну вот, я отмок в ванне, побрился, сполоснулся и встал на махровый коврик. Никакого облегчения, мне холодно и гадостно, как после медицинских процедур. Я без одежды, но чувствую себя еще голее, кажусь таким жалким и маленьким, каким, наверно, не был даже при рождении. Гляжу в зеркало и не понимаю, кто этот угрюмый тощий студентик. Сколько я не видел прежнего, обыденного Игоря, который раньше смотрел на меня из зеркала во время ежевечерних и утренних умываний? Я не узнаю себя. За густой челкой совсем забыл, что глаза у меня, оказывается, серо-голубые, почти как у Мари, но темнее. И лицо вовсе не длинное, как мне казалось из-за бороды, а овальное. Губы… ну, губы как губы, ничего экстраординарного. Всю экзотику в красоте матери, в том числе красивый вырез глаз, волнистые волосы и капризно изогнутую верхнюю губу, унаследовал Рубен. Отцовская грубоватость черт осталась, как видно, только в генах для передачи потомству, как мне передалась обыкновенность нашей бабки.

Выглядываю из спальни, слышу гулкое эхо посуды, смеха, разговоров и шум воды. Вторая часть приготовлений к банкету. По прямой и даже с черного хода из дома не выбраться, и так и так попадусь на глаза. Как быть? Раздумываю недолго, вспоминаю план дома и уже через десять секунд, которые потребовались мне, чтобы пересечь комнату, карабкаюсь вниз по пожарной лестнице рядом с балконом. Интересно, что подумают соседи и как скоро сообщат Рубену и Маре?

«Ваш… э-э-э… ваш… – Вот неловкость-то! Как же его зовут? Имя точно начиналось на «И»… А может, на «Г»? Илья? Гриша? А, к черту, проще обратиться отдельно к Рубену или Маре. – Кажется, мы видели, как твой брат спустился по пожарной лестнице… Да, он перемахнул через ограждение на балконе и полез… У вас что-то случилось?»

Маре очень неловко, она стискивает пальцы, но за мантией внешнего достоинства никто не видит ее смущения, не улавливает скрытого стыда. Рубен весело расхохочется и обратит все в шутку, а несчастная Маря будет вынуждена подыгрывать ему.

«Понимаете, у него посттравматическое расстройство, ему нужно время, чтобы привыкнуть к смене обстановки…» – виновато улыбнется Маря, а вечером линчует меня, потому что веду себя странно, пугаю людей и позорю ее и Рубена. Что, ПТСР? Его можно проявлять только в умеренных дозах и только вдали от соседских глаз, чтобы потом не было разговоров. Тех самых страшных разговоров, из-за которых появляются косые взгляды – заполнитель вроде метилового спирта в мерной системе семейного благополучия. С повышением температуры разговоров столбик поднимается, косых взглядов становится больше, а ты из-за всеобщего осуждения чувствуешь себя неуютно и несчастливо.

Засунув руки в карманы, бесцельно бреду по улице, пока она внезапно не заканчивается. По правую руку от меня детский парк, а чуть дальше, по той же стороне, раскинулась спортивная площадка. Звонкие голоса, озорные выкрики и смех детей кажутся записанными на магнитофон. Далекое эхо из глубин воспоминаний. Но стоит лишь повернуть голову, как прошлое становится настоящим, вместо призраков я вижу реальных людей, маленьких людей в ярких одеждах с голыми коленками. Они гоняют мяч, бегают друг за другом, прыгают на батуте и цветными жучками ползают по шведским стенкам.

На скамейках вокруг парка восседают, закинув ногу на ногу, как на трибуне модного показа, красивые ухоженные мамы. Рядом в хороводе солнечных зайчиков от наручных часов с мощными золотыми и серебряными браслетами кучкуются самодовольные папы с модными стрижками. Пока чада резвятся за веревочной сеткой загона для игр, их родители непринужденно болтают, смеются, что-то обсуждают и с азартом спорят.

Но вот одна из мамочек замечает меня, столбом застывшего посреди дороги, и пугается так сильно, что даже вздрагивает. Она смотрит обеспокоенно и пристально, будто я собираюсь при помощи волшебной флейты увести их дорогих детей из поселка в сосновый лес и там оставить на погибель. Ее ступор замечает соседка, перехватывает тревожный взгляд и видит меня. Срабатывает цепная реакция, и вот уже все родители повернулись ко мне. Смех обрывается, а вместе с ним смолкает жужжание светской беседы. Только дети продолжают носиться и визжать в свое удовольствие, не обращая внимания на то, что происходит за пределами веревочной сетки.

Глаза мамочек сверкают предупредительными огнями: «Частная территория! Посторонним вход воспрещен!». Глаза суровых пап добавляют: «По нарушителям ведется огонь на поражение». Под их прицельными взглядами чувствую себя уже не злым магом с волшебной флейтой, а горбатым чудищем с кривыми клыками, невесть каким образом оказавшимся на улице средь бела дня.

На спортивной площадке, позабыв о состязаниях, сбились в кучку подростки, с любопытством глядят на меня и пересмеиваются. Узнали. Поворачиваю обратно.

Прохожу мимо пустующего теннисного корта и вырвиглазных газонов с расфуфыренными елочками и чашеобразными кустами. За приоткрытым окном одноэтажного коттеджа, растекшегося по двору, точно пузатый султан по меховому одеялу, за мной сурово наблюдает огромный мейн-кун. Белые брови злобно сдвинуты, усы топорщатся, желтые глаза горят ненавистью. Передо мной будущий властитель мира, не иначе.

Я не злой маг и не чудовище с кривыми клыками, я не хотел никого пугать, мне просто непривычно видеть людей так близко друг к другу. Все свободно общаются, пожимают руки, смеются, сидят плечом к плечу, и никто из-за этого не психует. После стычек и ссор в очередях, свидетелем которых я постоянно становился, когда покупатели накидывались на соседей, – не подходите ко мне, не кашляйте на меня, говорите в другую сторону! – здешняя идиллия кажется мне наигранной эклогой для какого-нибудь ситкома.

Снова дом Рубена. Жмусь в тень забора, чтобы не заметили из панорамных окон гостиной-кухни. Вернуться пока не могу, иначе меня припишут к делу и заставят помогать. Рубен поставит в пару с ним готовить мясо. Я ничего не смогу объяснить. Он рассмеется и даже слушать не станет. «Просто делай, как я говорю, и ни о чем не думай! Тебе нужно отвлечься. Аппетит придет сам, как только ты увидишь результат». Это приведет либо к выговорам и ссоре, либо к тому, что мне придется сказать правду. Ни с тем, ни с другим я не согласен.

В поселке особо не спрячешься, но пока основная часть жителей отдыхает с детьми в парке и на спортивной площадке, можно посидеть в сквере. Главное, найти скамейку в самом дальнем углу, под тенистым навесом деревьев, где меня не сразу заметят.

На шестнадцатый день карантина, когда общее число цоедных превысило полторы сотни, правительство выпустило указ, разработанный Вооруженными силами РФ и лично подписанный президентом, об утверждении «плана ликвидации смертельной угрозы мирному населению, возникшей в результате заражения вирусом бесконтрольной ярости». Кордон на въездах-выездах усилили, порайонные пункты выдачи пайков обнесли мобильными заграждениями из стальной проволоки. Военные отстреливали цоедных, собирали тела и увозили в места массовых захоронений или на кремацию.

За пару дней до этого я не смог дозвониться до Мари. «Данный вид связи недоступен. Пожалуйста, позвоните в справочную службу вашей сети», – ответил по автоответчику любезный женский голос. Данный вид связи недоступен? Какого черта? Это ведь не междугородний звонок. Я набрал Рубена, но мой вызов перехватил все тот же механический оператор. Сообщения Маре с просьбами срочно перезвонить не уходили, даже обычные смс не отправлялись. «Не доставлено!» – огрызался телефон. И хоть ты тресни.

Еще ни о чем не подозревая, позвонил в службу поддержки.

– Вас приветствует сотовый оператор «Патефон» по Златогорскому краю. В целях безопасности все разговоры записываются. На данный момент все наши операторы заняты. Ваш номер в очереди… семьдесят девять…

Я в сердцах отсоединился. Ладно, думаю, наверняка временные неполадки, перегруз на линиях или еще какие проблемы. «Патефон» же без перебоев существовать не может, у него вечно то одно, то другое.

Как выяснилось, качество их обслуживания в этот раз не имело к происходящему никакого отношения. Нас оставили без интернета и связи. Звонки только местные, в пределах города, новости по телевизору – пожалуйста, смотри хоть круглые сутки. Я не сразу понял: это всерьез? Взять и отрезать от мира целый город… Даже не думал, что такое возможно.

В новостях об этом говорили как о «вынужденных мерах в борьбе с искаженным восприятием новой инфекции». Причина в популярных многопользовательских интернет-площадках и социальных сетях, которые не успевали проверять и блокировать «шокирующие» видео с бегающими по улицам зараженными, появившиеся спустя какое-то время после введения карантина в городе. Привлеченные шумом внешнего мира, чьим-то голосом во дворе, свистом истребителя или воем сигнализации, они выпрыгивали из открытых окон и, если не разбивались насмерть, бегали по районам до тех пор, пока военным наконец не удавалось их перехватить.

Тогда-то среди молодежи и появился новый тренд: кто подойдет ближе всех и снимет самое лучшее видео. Один известный видеоблогер, находясь в квартире на первом этаже, подозвал зараженного через оконную решетку и дразнил его до тех пор, пока не цапнули за руку. За медпомощью он обращаться не стал, вместо этого запустил стрим-продолжение с целью поэтапно показать, как меняются его самочувствие и внешность и какие симптомы этому сопутствуют. Онлайн-трансляция собрала миллиардную аудиторию, но не прошло и часа, как стрим прервали. Сервер обрушился, на сайт нельзя было зайти около суток. Канал в итоге заблокировали.

Правительство назвало это недопустимым поведением в условиях карантина и ЧС. «Подобный контент, как считают эксперты, притупляет чувство опасности перед нечеловеческой жестокостью зараженных новой инфекцией и превращает все происходящее в какое-то шоу вроде очередного зомби-фильма. А люди, наоборот, ни на секунду не должны терять бдительности, не должны забывать, что мы имеем дело с очень сильным и опасным вирусом, вызывающим в организме человека изменения, представляющие смертельную угрозу для всех окружающих. Это может обернуться для нас катастрофой мирового масштаба, от которой мы оправимся еще не скоро, если оправимся вообще. Нельзя позволять таким видео подрывать общественный порядок и вызывать ненужные настроения».

После выхода указа об утверждении «плана ликвидации смертельной угрозы мирному населению, возникшей в результате заражения вирусом бесконтрольной ярости», люди перестали звонить по выделенным линиям экстренной помощи и сдавать медикам больных членов семьи. Сообщения, которые прежде крутили в перерывах между новостями вперемешку с рекламой силиконовых шоколадок, заботливых банков и детских сиропов от кашля, которые убирают у спиногрыза кашель и возвращают ему способность собирать лайки, без чего жизнь родителя в принципе не имеет смысла, утратили силу внушения.

«Мы запустили в работу линии экстренной помощи. Не тяните со звонком, от этого зависит ваша жизнь и жизнь ваших родных и близких! В каких случаях нужно звонить сразу? (Пиньк!) Контакт с носителем вируса бесконтрольной ярости. (Пиньк!) Лихорадка: температура выше 38 С°, спутанность сознания, галлюцинации, судороги, а также острая реакция на внешние раздражители, такие как свет, шум, сквозняк, прикосновения. (Пиньк!) Вы заметили, как человек выпрыгнул из окна. (Пиньк!) Вы увидели на улице человека в состоянии нервного возбуждения. (Треньк!) Ни в коем случае не подходите к ним, не пытайтесь заговорить и не привлекайте внимание! Звоните в скорую помощь или в полицию, вас перенаправят на нужную линию. (Треньк!) Помните, самостоятельный уход за больным членом семьи представляет угрозу для вас и всех окружающих. (Треньк-треньк!) Зараженные вирусом бесконтрольной ярости опасны и способны нанести увечья, несовместимые с жизнью. (Треньк-треньк!) Линии экстренной помощи работают круглосуточно. Не тяните со звонком, от этого зависит ваша жизнь и жизнь ваших родных и близких!»