Винзор Дж. Маклеод

Станция X

Глава I

Новая должность

АЛАН МАКРЕЙ ГУЛЯЛ по Плимут Хо, любуясь последними оттенками заката, бледнеющего над парком Маунт-Эдж-камб. Этот молодой человек резко контрастировал с окружавшими его флегматичными жителями Западного кантри. Высокая стройная фигура, задумчивый взгляд и нервная, напряженная манера держаться выдавали в нем иностранца. Прикосновение к руке отвлекло его от явно мрачных мыслей – прикосновение девушки, которая незаметно подошла к нему.

При виде нее меланхолия Макрея исчезла.

– Мне очень жаль, что я опоздала, Алан! – весело воскликнула девушка. – Но у шефа случился приступ.

– Приступ? – переспросил молодой человек.

– Да, приступ трудоголизма! Он продолжал диктовать мне письма, совершенно равнодушный к тому, что это наш последний вечер, проведенный вместе. Давай пройдемся, хорошо?

Они медленно зашагали вдоль Хо. Контраст между ними был поразительным. Оживленная настороженность Мэй Трихерн, казалось, подчеркивала угрюмость и душевную мрачность ее спутника.

Эти двое были помолвлены уже год и ждали момента, когда фортуна улыбнется им и они смогут пожениться. Как выразилась однажды Мэй, «хлеб, сыр и любовь – это хорошо, но хорошо бы быть уверенным в хлебе и сыре».

Макрей по чистой случайности получил назначение на «иностранную радиостанцию». Это было все, что он знал о своей новой работе, кроме того, что там платили приличное жалованье. На следующий день ему предстояло отправиться в неизвестное место назначения, после чего он был бы потерян для всего мира на шесть месяцев. Ему не разрешалось ни посылать оттуда письма, ни получать их, и он поклялся не разглашать никакой информации о том, где будет находиться и в чем будет заключаться его работа.

– Возможно, я был глупцом, когда занял этот пост, – сказал он, глядя на свою спутницу сверху вниз пессимистичным взглядом.

– Ну зачем ты так, Алан? – по-прежнему весело сказала девушка, решив взбодрить его и вывести из мрачного настроения. – Ты поступил так, чтобы мы могли… – она сделала паузу.

– …пожениться, – закончил Макрей фразу за нее. – Да, я знаю, но подумай о шести месяцах без тебя, да еще в таком месте, о котором я ничего не знаю.

– Не унывай, Алан! – радостно воскликнула мисс Трихерн. – Время пройдет быстро. С твоей стороны было очень мило принять это предложение. Я устала от продаж и лимитов, а еще больше устала от нашего начальника. От этого маленького червячка, съеденного молью.

– Ну да, ты права, Мэй. Время, конечно, покажется тебе долгим, но поскольку за это полагается двойное жалованье, я не должен роптать. – Молодой человек улыбнулся, глядя на свою любимую сверху вниз и добавил: – А то, что это приблизит определенный день – это самое лучшее.

– А пока, – сказала его невеста, – я буду представлять себе, как ты ведешь своего рода существование смотрителя маяка и в свободные от дежурства минуты думаешь обо мне.

Ее взгляд остановился на луче, идущем от маяка Эддистоун, который уже был ясно виден на корнуоллском побережье в сгущающейся темноте.

Пара слов об опасностях станции X

– ТЫ ПРАВА! НА дежурствах и после них все-все мои мысли будут сосредоточены на тебе, дорогая, – заверил девушку Макрей.

– А теперь, Алан, скажи мне, почему ты сегодня не очень-то весел или, лучше сказать, совсем не весел? Мне это, конечно, льстит, но не беспокоит ли тебя что-то? – Мэй вопросительно посмотрела на своего жениха.

– Да, что-то я захандрил. Такое впечатление, что на меня давит чувство, будто бы что-то должно произойти. Я не могу сказать, что именно, но у меня такое ощущение, что будущее таит в себе что-то темное и ужасное.

– Скажи мне, Алан, дорогой, не знаешь ли ты чего-нибудь такого о своих будущих обязанностях, что навлекло бы на тебя опасность? Будешь ли ты там среди дикарей? Случалось ли там что-нибудь с кем-нибудь на посту? Или это всего лишь чувство?

– Оно ни на чем не основано, но…

– Тогда ради Бога, мой дорогой мальчик, не беспокойся ни о чем, – с облегчением вздохнула Мэй. – И вот что, – добавила она, разворачивая Макрея кругом, – давай встретимся лицом к лицу с ветром, и он выдует из твоей головы эту паутину.

Девушка задумалась, как бы получше утешить своего возлюбленного, и тут ее взгляд упал на статую сэра Фрэнсиса Дрейка.

– Ты когда-нибудь слышал о Дрейке, Алан? – спросила она, думая, что ее жених может и не знать, кто это, учитывая пробелы в его образовании, которые она решила исправить в будущем.

Когда они приблизились к статуе, Трихерн рассказала жениху о Дрейке и о той бессмертной игре, в которую ее любимый герой играл на этом месте, о грозящей ему опасности и о том, как великий девонец не позволил запыхавшемуся посланцу волновать или даже просто торопить его. Кельт, всегда быстрый в предчувствиях и самоприменении, не нуждался в этом.

– У разных людей разная природа, – сдержанно сказал Макрей. – И это не значит, что только у какого-то одного вида людей есть мужество. Это значит, что я должен признаться: если бы я жил и выполнял свой долг в то время, то я уверен, я не смог бы закончить эту игру. Это все вопрос нервов. Что же касается другого вопроса, то я знал, что ты его не поймешь. Ты – городская девушка, а я из одинокой долины. Есть некоторые вещи, которые можно только почувствовать. Лес, ручей, скалы и горы могут научить ребенка чему-то такому, чему он не сможет научиться позже. Это своего рода шестое чувство. У некоторых из нас оно есть. Сам я на это не претендую, но все же обычно чувствую приближение туч. В детстве я любил бродить в одиночестве, слушать рев бурного потока, карабкаться по крутым обрывам горного склона и часто, находясь на уровне облаков, наблюдал, как приближается огромная пушистая масса. Она медленно двигалась вдалеке, потом, казалось, приближалась все быстрее и быстрее. А потом она вдруг поглощала меня. Так вот, милая Мэй, сейчас надвигается туча, которой суждено меня поглотить. Не легкая и пушистая масса, а темная и страшная, полная молний и опасностей, и я не вижу себя освободившимся из ее объятий.

Большая возможность

– АЛАН, ДОРОГОЙ, НЕ скрывай ничего от меня. Если тебе известно что-нибудь опасное, связанное с твоим новым постом, скажи мне об этом, – попросила мисс Трихерн. – Ты говоришь, что ценишь свою новую работу, потому что она приближает определенный день. И поскольку ты уезжаешь, я признаюсь, что и сама ценю ее по этой же причине. Когда ты упрочишь свое положение, мы сможем быть так счастливы вместе! В настоящее время, как ты знаешь, меня можно назвать какой угодно, но не счастливой. И все же я бы предпочла, чтобы ты все это бросил, если есть какая-то особая опасность.

– Если она и есть, то я ничего об этом не знаю, – ответил Макрей с улыбкой. – К несчастью, ты заметила мое настроение и заставила меня рассказать об этом впечатлении, которое на самом деле ни на чем не основано. Но, – поспешно добавил он, – давай поговорим о другом.

Мэй вздохнула, понимая, что спорить дальше на эту тему бесполезно. Она знала, что у Алана очень напряженный и нервный темперамент, но знала также и о том, что он при любых обстоятельствах обязательно выполнит свой долг. Девушка не могла понять его дурных предчувствий, но, сознавая, что близится момент расставания, решила оставить эту тему.

Алан Макрей был бедным, полуголодным юношей из горной Шотландии, который по чистой случайности получил неквалифицированную работу на станции беспроводной телефонии Маркони, созданной правительством на северо-восточном шотландском побережье. Он проявил такие готовность, трудолюбие и интерес к работе на станции, что ему была предоставлена возможность получить дальнейшие знания о ней. Преимущество, которым он воспользовался, было настолько хорошим, что ему были даны все возможности для самосовершенствования. Через несколько лет он стал одним из самых компетентных специалистов по беспроводному электричеству в штате фирмы Маркони. А одно случайное открытие привело к тому, что его перевели в Полду в Корнуолле.

Когда радиотелефония находилась в зачаточном состоянии, уловить передаваемые слова было нелегко, и оператору был абсолютно необходим острый слух. До известной степени это все еще было так, поскольку на любой станции всегда есть диапазон, близкий к пределу слышимости, где от остроты слуха зависит разница между возможностью и невозможностью связи. Было обнаружено, что дар Макрея в этом отношении был почти феноменальным, и именно благодаря этому его отправили на Корнуоллскую станцию, используемую для трансатлантических сообщений. А позже именно это, в сочетании с его уравновешенностью и компетентностью, стало причиной того, что его выбрали для какого-то таинственного правительственного назначения.

Когда настал момент подняться на борт крейсера, который должен был доставить его в неизвестное место, Мэй Трихерн, главным образом для того, чтобы Алан смог заполнить часть свободного времени, которое, как она опасалась, будет висеть на нем тяжелым грузом, попросила его вести дневник, чтобы в будущем она могла иметь удовольствие прочесть его. Он пообещал сделать это и после нежного прощания быстро зашагал в ту сторону, где его ждала шлюпка крейсера.

Начало работы на станции Х

В ТОТ ЖЕ вечер Алан явился к капитану корабля «Сагитта» Эвереду, у которого познакомился с лейтенантом Уилсоном, который должен был командовать станцией X, куда направлялся Макрей. Зная, как надолго они будут брошены вдвоем в неизвестном месте, капитан Эверед очень хотел, чтобы они произвели друг на друга взаимно благоприятное впечатление, но инстинкт с самого начала подсказывал ему, что это далеко не так. Уилсон, разговаривая в тот вечер со своими братьями-офицерами, не скрывал своего смятения.

– Вот ведь невезуха, – сказал он, – полгода сидеть взаперти с этим несчастным механиком!

Со своей стороны, Макрей ничего не сказал, однако он инстинктивно почувствовал полное отсутствие симпатии между ним и его будущим начальником. Только познакомившись с лейтенантом Уилсоном, Алан осознал всю изолированность места, в которое он направлялся. Юноша не испытывал никакой обиды на Уилсона за то, что, как он понимал, было их общим несчастьем – что они никогда не смогут быть приятелями, и ему было ясно, что одной из главных причин этого было отсутствие у него образования.

Эверед нашел возможность заранее объяснить Уилсону его задачу и дать ему несколько разумных советов, указав на то, что от него требуется с точки зрения правительства, на ответственность его должности и на желательность установления хороших отношений со своим компаньоном, который имел меньше преимуществ, чем он сам, и так далее, и так далее. Тем не менее задолго до окончания путешествия капитан пришел к выводу, что эти двое были самой разношерстной парой, какую он когда-либо видел.

Путешествие прошло без происшествий. В Индийском океане они подобрали еще одного служащего, китайца из Гонконга. Это было спокойное методичное создание, которое наняли в качестве слуги на станции.

В остальном безымянный островок, известный адмиралтейству как станция X, был обнаружен на горизонте утром 7 сентября. Для высадки нового персонала и складов, а также для принятия на борт тех, кто закончил свою работу, не понадобилось много времени. И прежде, чем новая троица осознала всю странность своего положения, «Сагитта», эта водяная гончая, исчезла за горизонтом. Однако первым, что понял лейтенант Уилсон, приняв командование, было то, что Макрей, несмотря на все его социальные недостатки, был очень умным и очень компетентным инженером и оператором радиосвязи.

Глава II

Предчувствия оправдались

ПРОШЕЛ МЕСЯЦ, В течение которого сомнения капитана Эвереда по поводу отсутствия симпатии между Уилсоном и Макреем полностью оправдались. На Алана, привыкшего с детства к одиночеству, новая обстановка не произвела особого впечатления, но с лейтенантом Уилсоном все было иначе. Он становился раздражительным, неразумным и почти угрюмым. Его жертвой стал китаец Линг, на которого он, казалось, с диким удовольствием изливал свою желчь.

В свободное от дежурства время Макрей отправлялся на утес и там час за часом сидел, размышляя или делая записи в дневник, который Мэй Трихерн с поразительной предусмотрительностью уговорила его вести. Его ранние записи были посвящены описанию многих событий этого путешествия и сто одного впечатления, которые зафиксировал его крайне восприимчивый ум.

Алан нашел в дневнике новое средство самовыражения и облегчение от мрачных воспоминаний из своего детства. Поначалу ему было очень трудно выражать свои мысли, но постепенно он обнаружил, что пишет с поразительной легкостью и удовольствием. Однажды, перелистывая предыдущие страницы, он с удивлением заметил, как неловко они читаются. Молодой человек понял, что они не очень хорошо представляют или отражают его жизнь. Но он знал, что теперь может сделать это лучше, и поэтому решил начать все сначала и теперь, когда он больше привык выражать свои мысли в письменном виде, дать описание своей жизни на станции Х.

Дневник о жизни на станции

5 октября

ТЫ ЕДВА ЛИ отдаешь себе отчет в том, какую задачу поставила передо мной – я имею в виду ее сложность, – когда попросила меня вести дневник. Это большое удовольствие, так как ничто не вызывает в моей памяти твое милое лицо так ясно, как описание для тебя всего, что у меня на уме. Это лучшее занятие после разговора с тобой вживую. Я уже говорил тебе, что мне запрещено рассказывать о месте, где я нахожусь, и о моих обязанностях. Они очень легкие, хотя и чрезвычайно важные в наше время. Как выразился бы солдат, мы скорее резерв, чем действующая сила, которую можно призвать, но которую по важной причине используют как можно меньше. Мы ежедневно обмениваемся парой слов, чтобы убедиться, что находимся в рабочем состоянии.

Я боюсь, что иногда этот дневник покажется тебе неинтересным, но ты будешь знать, что у меня есть какое-то оправдание. Даже погода здесь не меняется. Там, у нас дома, мы и представить себе не можем, каким утомительным и однообразным может быть вечно голубое небо!

В долгие часы, свободные от дежурства, я сижу здесь, на самом высоком краю утеса, возвышающемся над океаном. Я пишу тебе, дремлю или смотрю на бескрайнее водное пространство. Длинная медленная зыбь, кажется, двигается, как зачарованные волны, пока мои собственные мысли тоже не начинают казаться убаюканными в гармонии с неизменным ритмом этой зыби. Именно в такие моменты зловещее впечатление приближения той тени, о которой я тебе говорил, кажется более реальным.

Здесь я узнал, что чувство одиночества, когда я заключен с неподходящим мне товарищем, может быть более гнетущим, чем если бы я был совершенно один. Как все было бы иначе, если бы только лейтенант Уилсон был другим человеком! Я часто думаю, что мог бы гораздо лучше поладить с намного более неприятными людьми, чем он. Он наиболее точен в том, что касается исполнения долга – мне кажется, даже слишком точен. Нет никакой возможности, чтобы кто-нибудь из его подчиненных хоть на минуту уклонился от исполнения своих обязанностей, и конечно же, у меня нет такого желания. На самом деле обязанностей так мало, что я охотно взял бы на себя и свои, и половину обязанностей лейтенанта, если бы он разрешил. Он обращается со мной с самой жесткой вежливостью, но я всегда чувствую за этим что-то еще. Я сознаю свои социальные недостатки и могу найти любое оправдание тому, что у него нет компаньона, который бы нравился ему больше. Он чувствует жизнь так же сильно, как и я, но, кажется, не в состоянии расслабиться. Ты бы удивилась, как мало мы разговариваем каждые двадцать четыре часа. Мы обмениваемся лишь парой фраз и часто, сменяя друг друга у дверей сигнальной комнаты, отдаем друг другу честь без единого слова!

Китаец

ПОНАЧАЛУ ЭТО ПОКАЗАЛОСЬ любопытным даже китайцу, ибо я не раз видел, как он смотрит на нас своими миндалевидными глазами с подозрительной усмешкой, на мгновение очеловечивающей его непроницаемое лицо.

Интересно, все ли китайцы такие же, как этот, и на кого из них он похож? Этот человек – ходячий образ непостижимости и безмолвия, сама его поступь не издает ни звука. Я думаю, что если бы кто-то хотел притвориться очень мудрым, совершенным кладезем мудрости, которой он на самом деле не обладал, то самым правильным для него было бы ничего не говорить. Это может быть весьма впечатляюще, если все будет сделано как надо. Китаец делает это правильно, в то время как лейтенант Уилсон, ведущий себя так же, не впечатляет, а только раздражает.

Обязанности китайца легки, и он выполняет их очень методично. Он никак не показывает, нравятся они ему или нет, давит ли на него мертвым грузом медленно тянущееся время. Я думаю, что он, должно быть, философ, принимающий все это – как трату времени за такую большую оплату, так и выполнение своего контракта – со спокойствием, которое, кажется, содержит в себе элемент презрения ко всему миру и ко всему, что в нем есть. Как я уже упоминал, лейтенант Уилсон тоже может выражать презрение, но мне кажется, что у китайцев оно гораздо возвышеннее.

И все же именно эта безмятежная личность умудрилась впасть в немилость лейтенанта Уилсона.

Я совершенно убежден, что это происходит не столько из-за какой-то ошибки Линга, сколько из-за необходимости иметь какой-то предохранительный клапан, чтобы избежать вспыльчивости лейтенанта. Срываться на мне ему запрещено правилами. Но он действительно очень неразумен. Несколько минут промедления в исполнении какого-нибудь незначительного задания или услуги, когда, видит Бог, один час мало что изменил бы, – этого достаточно, чтобы вызвать вспышку его гнева. Лейтенант Уилсон всегда отличался суровым и властным, я бы даже сказал, задиристым нравом.

Поэтому, как видишь, кроме моих незначительных обязанностей, я мало чем могу занять свое время, и мне приходится быть самому себе компаньоном, в лучшем случае жалкой заменой приятной компании. Вот тут-то и появляется мой дневник, который спасает меня от того, что в противном случае было бы очень утомительными часами. Иногда я задаюсь вопросом, не это ли было у тебя на уме, когда ты ставила передо мной эту задачу. Я думаю, что так оно и было, поскольку, хотя я и пишу тебе, я не смогу опубликовать то, что пишу. Если так, то спасибо тебе за обещание, которое ты с меня взяла. Чего бы я только не отдал, дорогая Мэй, даже за несколько минут твоего общества!

Одиночество в океане

6 ОКТЯБРЯ

ЕСЛИ БЫ Я прожил здесь долго, мне пришлось бы стать астрономом. Мне не позволено вдаваться в подробности, но ты знаешь, что мы изолированы и наши окна выходят на море. Днем я смотрю на океан вокруг, а ночью – на океан наверху, оба они теперь стали мне так хорошо знакомы, что кажутся мне моими настоящими компаньонами, менее далекими, несмотря на их необъятность, чем те два напарника, с которыми мне выпал жребий работать. Я думаю, что притягательная сила природы – это великая тайна бытия. Одни только морские птицы – это вечное чудо. Сколько я себя помню, я всегда с удивлением и восторгом наблюдал за орлами, но эти морские птицы, кажется, превосходят в волшебстве даже орлов. Они прилетают из невидимой дали, плавают туда-сюда, туда-сюда, вверх-вниз и снова уходят за горизонт, и при этом почти не машут крыльями. Они не летают, а парят, но секрет этого известен только им, или, во всяком случае, он находится за пределами моего понимания механики.

Но что такое эти тайны по сравнению с теми, что распростерты выше? Если ты слышала, как я ворчу из-за однообразия вечных голубых небес, то никогда не услышишь моего ворчания ночью. Именно тогда я чувствую бремя своего невежества, наблюдая по ночам за маршем звездных батальонов и не зная имени хотя бы одной из них. Я с нетерпением жду, чтобы стать ученым в этой, как и в других науках, если у меня когда-нибудь появится такая возможность. Несомненно, это возросшее желание получить информацию о звездных воинствах отчасти объясняется тем, что я никогда раньше не знал, что так много звезд сразу. На шотландском небосклоне в лучшие времена можно увидеть всего десяток. Но главная причина заключается в том, что здесь было бы гораздо больше поводов для размышлений, потому что я сделал еще одно открытие – о том, что невежественный человек одинок больше, чем может быть одинок человек, обладающий знаниями. И все же я осмелюсь сказать, что даже знание мудрейшего – это ничтожная величина по сравнению с мерой его невежества.

Иногда мне кажется, что если бы я не мог обратиться мыслями к тебе, дорогая Мэй, то я почти потерял бы рассудок. Это место, вернее, обстоятельства моей здешней жизни, действуют мне на нервы, и я вздрагиваю при малейшей тени или малейшем звуке. Я действительно должен взять себя в руки и еще больше думать о тебе и о двойном жалованье, которое ведет к тебе, и решительно отвернуться от вещей, «ни на чем не основанных», как ты говоришь, от «паутины», как ты их называешь.

Я ни за что на свете не хотел бы, чтобы ты была не такой, какая ты есть, и самым большим счастьем в моей жизни было найти тебя. С твоей маленькой уравновешенной головкой и деловым здравым смыслом, направляющим меня, чего мне бояться?

Сейчас самое время сменить лейтенанта Уилсона на посту связи. Один из нас всегда должен быть в пределах слышимости сигнала вызова. Ему еще никогда не приходилось ждать меня! До свидания, дорогая Мэй, до завтра.

Еще о китайце

ЕСЛИ БЫ ЭТИМ строчкам суждено было сразу встретиться с тобой, я бы не стал их писать, потому что они могли бы только взволновать тебя. Что-то случилось. На этот раз никакой «паутины». Мои дурные предчувствия всегда были очень смутными: мне казалось, что это часть моей беды, но я не мог сказать, в каком направлении ее искать. Мне никогда не приходило в голову, что характер лейтенанта Уилсона может превратиться из неудобного в опасный, но то, что произошло сегодня, показало мне, что, полагаясь на непоколебимое спокойствие Линга, я строил замки на песке. Эти две вещи могут быть еще совершенно не связаны между собой, так как сегодняшнее дело касается меня только косвенно, но отныне я буду жить в особом страхе перед тем, что может здесь произойти.

Линг опоздал на несколько минут из-за какого-то незначительного дела, и поэтому был готов к упрекам Уилсона. Они приняли обычную форму, но в этот раз включали в себя дополнительную черту – предупреждения в стиле «Сколь веревочка ни вейся…» Обычно я, по возможности, стараюсь не присутствовать при их ссорах, но сегодня я случайно наблюдал за китайцем и был поражен, увидев, что завеса его вечного спокойствия на мгновение приподнялась. На его лице промелькнуло выражение, полностью изменившее его черты. Это длилось всего одно мимолетное мгновение, но его хватило, чтобы показать мне существование невидимого вулкана внутри нашего слуги. Затем на его лицо снова опустилась непроницаемая маска. Но этого взгляда дьявольской и мстительной ненависти было достаточно, чтобы показать мне, что мое понимание характера Линга было неверным и что здесь в любой момент может произойти трагедия. Никогда больше я не буду жаловаться на однообразные дни. Пусть каждый день моего пребывания здесь будет таким же однообразным, как и до сих пор, и пусть, наконец, благополучно настанет время, когда мы вместе посмеемся над всеми моими страхами. Никогда еще я не испытывал такой потребности в тебе, дорогая Мэй, как сейчас, потому что если случится что-то подобное, чего я так боюсь, то это нанесет последний удар по моим расшатанным нервам.

Страшная тайна и убийство

8 ОКТЯБРЯ

НЕУЖЕЛИ ТОЛЬКО ВЧЕРА я написал последнюю строчку в этой тетради? То мне кажется, что часы стали короче, потому что время летит с невероятной скоростью, то, если судить по количеству событий, которые происходили одно за другим на секунды, время кажется растянувшимся в вечность. Курок спущен. Никогда больше, Мэй, я не буду сидеть и писать тебе свои мысли в тени той скалы на утесе, возвышающемся над залитыми солнцем волнами. Но сейчас я постараюсь, насколько это в моих силах, записать ужасный отчет о том, что произошло, и о том странном событии, которое за этим последовало. Я благодарен судьбе за то, что мои нервы достаточно восстановились для этого. На самом деле они восстановлены до такой степени, что даже мне самому это кажется чудесным. Совсем недавно я был слишком рассеян, чтобы что-то писать.

Мое последнее письмо к тебе было написано, как обычно, на моем любимом месте на утесе. Закрыв дневник на зловещих словах, которыми я заканчивал это письмо, я некоторое время сидел в полудреме, мечтательно наблюдая за какими-то морскими птицами с огромными крыльями, название которых мне неизвестно, и лениво удивляясь, как всегда, их легкому пренебрежению законами тяготения, как вдруг меня разбудило нечто более эффектное, чем удар грома. Говорят, что у меня феноменальный слух, и он, без сомнения, чрезвычайно острый, но скрытый страх, который со вчерашнего дня лежал в глубине моего сознания, вместе с нервным напряжением, которое так долго угнетало меня, в любом случае заставили бы меня быстро уловить любой необычный звук, доносящийся со станции, которая находится почти в полумиле от утеса.

То, что я на самом деле услышал, было гневным криком – так кричат от неожиданности, от ярости и от чего-то еще, что, казалось, заморозило мою кровь. На мгновение к этому крику примешался второй голос, такой же взбудораженный, а потом грохнул пистолетный выстрел – и все стихло. Сама наступившая тишина, казалось, вселяла ужас в мой разум. При первом же звуке я вскочил на ноги, потом несколько мгновений стоял как зачарованный, а потом со всех ног бросился к зданию станции.

В течение двух или трех минут, которые это могло занять, я не мог отделаться от мысли о сотне ужасных объяснений происходящего, толкавшихся в моей голове. Я боялся найти кого-то из моих напарников страшно раненным, а может быть, и их обоих… Возможно, Линг даже был мертв, поскольку я знал о роковом умении лейтенанта Уилсона обращаться с пистолетом.

Реальность превзошла все мои догадки. Бедный Уилсон лежал на боку, изогнувшись назад, как лук. Его поза и выражение лица были слишком страшны, чтобы их можно было теперь вспомнить, и в нем все еще слабо ощущались последние судорожные подергивания жизни. В спине у него торчал нож китайца, воткнутый по самую рукоять. Китаец же лежал как спящий, но в данном случае это был тот сон, за которым не последует бодрствования – с лицом, на котором уже вновь появилось его привычное спокойствие, и с пистолетной пулей в голове.

Выход из транса

МОЯ ДОРОГАЯ МЭЙ, я не могу рассказать тебе, что было сразу же после того, что я увидел на станции: это время стерлось у меня из памяти. Действительно ли я потерял сознание от шока или нет, я не знаю, но у меня не сохранилось никаких воспоминаний о том, что происходило в течение значительного времени. Помню, в конце концов я обнаружил, что стою на том же самом месте и, подняв глаза от ужасной сцены у моих ног, заметил, что солнце уже светит на западе. Меня трясло, как осиновый лист. Я изо всех сил пытался собрать свои мысли в связную цепочку, инстинктивно понимая, что нужно что-то делать – немедленно.

Мысль об этих мертвых телах, лежащих так близко от меня в бледном свете звезд в безмолвные ночные часы, была невыносима. Я решил похоронить их, пока не рассвело, в таком виде, как они лежали, закопать как можно глубже – с глаз долой! Даже сейчас я не могу подробно остановиться на всех деталях этой задачи. Я оттащил их как можно дальше от станции, где их кровь пометила то место, где они упали, ужасным знаком. Они лежали прямо у двери – слава Богу, снаружи.

Я решил, что их могилы должны быть глубокими, но земля была каменистой, и мои инструменты не предназначались для такой работы. Хотя я был благодарен за то, что у нас вообще были инструменты для копания.

Наконец, я выполнил свою задачу. Признаюсь, что твердость почвы была не единственной моей трудностью – их было очень много. Я отрывался от своей работы, живо представляя себе искаженное лицо китайца, каким я его не так давно видел, совсем рядом за моим плечом. Ничто, кроме присутствия трупов на поверхности земли, не заставило бы меня завершить начатое. Я начал копать не слишком рано, потому что к тому времени, как дело было закончено, на остров уже опустились короткие сумерки. Но мое неразумное, неистовое желание стереть все следы трагедии было таким сильным, что еще до наступления черной ночи я не только похоронил убитых, но даже смыл пятна крови.

Когда я вошел в здание, одиночество нахлынуло на меня и, казалось, окутало меня со всех сторон. Я думаю, что именно это чувство, а не обязанность сообщить о случившемся, привело меня прямо к механизму. Я жаждал услышать голос моего собеседника с другой станции. На сигнальном столе беспроводной телефонии имеется головной убор, который надевается на оба уха и который не нужно придерживать руками, так как руки должны быть оставлены свободными для записи сообщения. Этот убор заглушает все звуки, кроме тех, которые идут через механизм.

Беспроводная связь… откуда?

НАДЕВАЯ ЭТОТ ГОЛОВНОЙ убор, я испытывал сильное физическое и умственное напряжение, а еще странное чувство, которое вряд ли смогу описать – можно сказать, что я был наполовину полностью выжатым от усталости, а наполовину взбудораженным. Я передал сигнал, а затем произнес слово вызова и чуть не выпрыгнул из кресла при звуке собственного голоса. Мне следовало ожидать, что наушники, приемники, а также отсеиватели всех звуков, кроме приходящих по беспроводной связи, окажутся настолько эффективными, и все же, когда я заговорил, мне показалось, что я кричу.

Попробовав еще раз, теперь произнеся слово вызова тихо, я добился того же эффекта. Так и не дождавшись ответа от соседней (соседней! Всего три тысячи миль!) станции, я снял головной убор и некоторое время сидел неподвижно. Потом я понял, почему мой голос показался мне криком. Мои нервы, или как там это правильно называется, были в состоянии неестественного возбуждения. Каким бы невероятным это ни казалось, мне было ясно слышно журчание волн вокруг островка. Оно было похоже на свист самого нежного ветерка над бунгало, а скрип доски был громким, как пистолетный выстрел.

Обрыв связи

Я СНОВА НАДЕЛ головной убор и принялся раз за разом подавать сигнал связи. Звон сигнала вызова на приемной станции слышен на некотором расстоянии от нее, и для его приема не обязательно иметь на голове специальный механизм. Так что отсутствие ответа доказывало, что в данный момент ни на одной из двух станций, с которыми мы поддерживали связь, никого не было. Правда, время для передачи сообщений было необычным: фактически в этот час никто никому не звонил, и это могло быть единственной причиной, по которой я остался без ответа. Это была наглядная иллюстрация того, как даже самые лучшие люди могут расслабиться в определенных обстоятельствах. В тот момент я почувствовал, что это каким-то образом оправдывает методы лейтенанта Уилсона, чьи недостатки, какими бы они ни были, конечно же, не приводили к слабости. Никто не мог бы подать нам сигнал в любой момент, днем или ночью, во время его командования здесь, не получив немедленного ответа.

Не снимая головной убор, я ждал, время от времени повторяя вызов.

Как долго это продолжалось, я не могу сказать, но через некоторое время произошло нечто такое, чего я не могу объяснить иначе, как предположив, что это результат физического истощения, до которого я сам себя довел. Я заснул в ожидании ответа. Моя голова, должно быть, упала вперед на сигнальный стол, за которым я сидел, и поскольку головной убор все еще был прикреплен к моей голове, сон внезапно одолел меня в окружавшей меня полной тишине.

Проснувшись, я, казалось, внезапно полностью пришел в себя, и меня тотчас же поразило удивление, что ночь уже закончилась!

Мне не потребовалось и минуты, чтобы осознать ужасное пренебрежение долгом, в котором я был повинен, вспомнив при этом, что прошло не больше часа после захода солнца, когда я заснул. Моим первым действием было посмотреть на хронометр. Он показывал, что сейчас четыре часа, и было совершенно непонятно, как такое возможно, потому что в четыре часа солнце еще не вставало. Поспешно сняв головной убор, я вышел из здания станции. Солнце уже клонилось к западу! Этому могло быть только одно объяснение – я проспал больше двадцати часов.

Вспомнив, что до сих пор не было отправлено никакого отчета о вчерашней трагедии, а также о настоятельной необходимости довести эти факты до сведения Адмиралтейства, чтобы мне могли выслать помощь, я поспешил вернуться к прибору. Здесь меня ждал еще один сюрприз, и чтобы ты смогла понять, какой именно, необходимо небольшое объяснение. Часть наших инструкций гласит, что во время сеансов связи каждое произнесенное слово должно быть записано стенографически, и каждое слово, произнесенное на другом конце провода, также должно быть зафиксировано, как принятое. Это дает Адмиралтейству две записи обо всем, что проходит, по одной на каждой станции, которые должны точно соответствовать друг другу.

Я открыл книгу записей, и представь себе мое удивление, когда я обнаружил в ней мною же собственноручно записанный отчет о долгом разговоре с Квинслендской станцией, в котором я, по-видимому, подробно описал все происшедшее и получил ответы и инструкции. Я попытался припомнить что-нибудь из этого, но тщетно. Моя память была совершенно пуста – она остается таковой и сейчас и, без сомнения, будет пустой всегда. Единственным возможным объяснением было то, что я сделал это во сне или в каком-то подобном сну трансе, вызванном тем ненормальным состоянием, в котором я находился накануне вечером».

Изменения в физическом состоянии

ТЕПЕРЬ МНЕ ВПЕРВЫЕ пришло в голову, какая огромная перемена произошла во мне по сравнению с предыдущим днем. Каким бы невероятным ни казался этот забытый мной сеанс связи – ничто, кроме свидетельств моих собственных записей, смотревших мне прямо в лицо, не убедило бы меня в том, что он действительно имел место – почти столь же странным мне казалось, что мой сон, который, очевидно, должен был быть крайне беспокойным, мог так хорошо привести меня в норму. Мое нервное состояние совершенно исчезло, и я чувствовал себя собранным, как никогда в жизни. Можно было бы сказать, что я более чем восстановился, так как теперь я едва ли мог признать себя тем человеком, который провел последние несколько недель и особенно последние дни в мучительном беспокойстве и в дурных предчувствиях.

Казалось, что сама катастрофа, которую я предчувствовал, своим появлением освободила мой ум от напряжения. Если бы кто-нибудь сказал мне несколько месяцев назад, скажем, когда мы с тобой виделись в последний раз, что при таких обстоятельствах – ужасе, изоляции, ответственности – я был бы в состоянии принять это так спокойно, это было бы последнее, во что я согласился бы поверить. Вскоре мне пришло в голову, что я ужасно голоден, что вполне могло быть правдой, и эта потребность вдруг оказалась настолько сильной, что ее надо было немедленно удовлетворить. Никогда еще еда не была так хороша на вкус, и все же, прежде чем я наелся, очередной глоток, казалось, наполнил мой рот пеплом. Мне пришло в голову, что книга записей, конечно, содержала отчет о сообщениях, написанный моим почерком, но что доказывало, что я действительно связался с другой станцией, а не просто видел об этом сон наяву? Бросив еду и забыв о голоде, я подскочил к аппарату и меньше чем через минуту уже разговаривал с Квинслендом. Велико же было мое облегчение, когда я обнаружил, что мой отсчет полностью подтвержден. Они получили мое донесение и теперь подтвердили данную мне инструкцию постоянно дежурить у аппарата, насколько я физически был на это способен.

Покончив с прерванной трапезой, я написал для тебя этот отчет, держась в пределах слышимости сигнала вызова. Был почти тот же самый час, когда я вчера заснул за инструментом. Это больше не повторится, но теперь я надену головной убор. В этом нет необходимости, но мне почему-то кажется, что мне следует быть у инструмента, как будто что-то призывает меня к нему. Так что пока говорю тебе «до свидания», дорогая Мэй.

Глава III

Что обнаружила «Сагитта»

ЭТО БЫЛО ВО второй половине дня 11 октября. Крейсер «Сагитта» доставлял сотрудников беспроволочного телеграфа – людей, чей отпуск истек – из Новой Зеландии, где они выполняли свои последние обязанности, на подмогу станции Вэй-хай-вэй. Около шести часов было получено кодовое радиосообщение со станции восточного удлиненного кабеля:

Возьмите на борт персонал для отправки на помощь станции X. Всякое сообщение прекратилась. Доложите о прибытии.

Когда капитан Эверед получил это сообщение, он был уже далеко к северу от архипелага Бисмарка. Во время чтения этого письма, его лицо не могло бы стать еще более серьезным, даже если бы он увидел приближающийся тайфун на горизонте. В общем-то, в переносном смысле слова именно тайфун он и видел.

Тотчас же нос его судна, идущего со скоростью тридцать узлов, отклонился на северо-восток, и он помчался на всех парах по новому маршруту, пролегавшему через бесчисленные острова Каролинского и Маршалловского архипелагов, туда, где дно Тихого океана опускается в Амменскую впадину, вблизи которой находилась его цель.

Капитан понимал, что произошло что-то необычное, но секретность его службы исключала возможность задавать какие-либо вопросы. Вполне возможно, подумал он, что Уайтхолл знает не больше его самого. «Всякое сообщение прекратилось» – вот что окрашивало тревогой естественную мысль, мгновенно пришедшую ему в голову. Два молодых и здоровых человека вряд ли будут полностью выведены из строя в одно и то же время – по естественным причинам.

Размышляя о тех двух молодых людях, о которых шла речь в данном случае, моряк думал совсем не о естественных причинах, и, судя по выражению его лица, это были не особенно приятные мысли. Встретив судового врача на палубе вскоре после смены курса, капитан спросил:

– Что вы думаете об этом послании, Андерсон? У вас есть какая-нибудь теория?

– Вероятно, болезнь, – ответил медик.

– Возможно, – сказал Эверед с сомнением в голосе, – или что-нибудь еще хуже.

– Что вы имеете в виду, сэр? – последовал изумленный ответ. – Вы думаете, что Германия…

– Первой моей мыслью было, что разразилась буря, – сказал капитан Эверед, – но если бы такая мысль пришла в голову кому-нибудь на берегу, то сообщение было бы сформулировано иначе. Мы живем в такие щекотливые времена, что должны быть приняты все меры предосторожности, но я не думаю, что это объясняет такую формулировку.

Никакой связи со станцией Х

– ТОГДА У ВАС есть какая-нибудь другая теория? – уточнил Андерсон.

– Я не хочу называть это теорией, но я привез этих двух парней из Англии, и я не могу забыть, какой плохой парой они были. – Капитан Эверед закурил сигарету.

– Другими словами, вы считаете, что у нас могут быть неприятности? – спросил доктор.

– Вас не было с нами во время нашего путешествия, так что вы не встречались с ними. Уилсон выказывал все признаки, говорящие о том, что это солдафон, и притом угрюмый. Макрея, инженера и оператора, описать гораздо сложнее. Он благонамерен, но мало образован, очень нервозен и слаб волей: все это не порок, но эти качества не делают человека устойчивым. Таким образом, мы имеем недисциплинированный характер одного, своеобразный, нестабильный характер другого и чрезвычайно трудные условия – насколько они могут быть трудными, известно только тем, кто был заперт вместе в течение нескольких месяцев таким образом.

– Надеюсь, между ними не было никакой ссоры!

– Очень может быть, что и нет, но меня ничто особо не удивит. Ясно только одно: ни один из них не дежурит у передатчика, и чем больше я об этом думаю, тем меньше верю во внешнее вмешательство. Это было бы явным актом войны, и тогда мы бы уже увидели другие ее признаки.

Станция X была полностью приспособлена для радиотелеграфа, а также для несравненно более крупной установки междугородной телефонной связи. По мере того как расстояние между ней и островом уменьшалось, «Сагитта» снова и снова пыталась дозвониться до станции, но ответа не получала.

Утром 14-го числа вдалеке появился остров – крошечное пятнышко на краю океана. Подойдя достаточно близко, чтобы за стеклом можно было разглядеть каждую деталь скалы и берега, крейсер в качестве меры предосторожности обошел его, но ни на суше, ни на воде не было видно никаких признаков жизни. Затем корабль выпустил ракету, чтобы привлечь к себе внимание, и стал ждать ответа, но тщетно. Лицо капитана Эвереда выражало крайнее изумление. Даже если предположить худшее в отношении Макрея и Уилсона, то что случилось с китайцем? Капитан повернулся к своему первому лейтенанту:

– Мистер Флетчер, берите катер и отправляйтесь на разведку. Андерсон пойдет с вами. И пусть остальные останутся у лодки, когда вы с Андерсоном высадитесь. Если вы никого не увидите, дайте мне знать об этом и отправляйтесь в здание станции. Возьмите свои револьверы. Будьте осторожны, чтобы не потревожить ничего, что имеет какое-либо отношение к тому, что произошло, и возвращайтесь как можно скорее.

Высадка с «Сагитты»

КОМАНДА ШЛЮПКИ ОТПРАВИЛАСЬ в путь и вскоре уже добралась до пологого пляжа. Оба офицера вышли на берег и начали взбираться на утес. Они постояли немного, и вся внутренняя часть острова предстала перед ними, как на карте. С «Сагитты» за ними следили с большим любопытством. Для сохранения тайны станции X были приняты все меры предосторожности, чтобы скрыть от унтер-офицеров тот факт, что с ней были связаны какие-либо секреты или что она чем-либо отличалась от других периодически посещаемых станций. Поскольку в таких случаях речь всегда шла о чем-то необычном, капитан Эверед намеревался принять все меры, чтобы скрыть любую необычность, связанное с визитом его корабля. Правда, то, что теперь на секретной станции произошло что-то странное, скрыть было невозможно, но он надеялся, что заявление о том, что на острове случилась вспышка какой-нибудь болезни, будет достаточным объяснением, что бы ни произошло там на самом деле. Вот почему доктор был назначен одним из членов десантного отряда.

Условленный знак, что ничего не видно, был сделан, и двое мужчин исчезли за утесом.

– Во всяком случае, на станции все в порядке, – сказал врач. – Но нет никаких признаков жизни. Куда, черт возьми, мог деться этот парень?

Они направились к зданию станции и распахнули дверь, которая была закрыта, но не заперта на задвижку.

На полу лежало, растянувшись на спине, тело Макрея, а рядом с ним валялся перевернутый стул. Судя по всему, бедняга сидел, не вставая, за столом перед прибором, а потом по какой-то необъяснимой причине упал навзничь вместе со стулом и всем прочим, ударившись затылком об пол. И не было никаких признаков того, что после этого он предпринял какие-то усилия, чтобы пошевелиться.

– Мертв! – сказал доктор после короткого осмотра. – Но где же остальные?

Каталепсия или смерть

ВСЕ КОМНАТЫ ЗДАНИЯ станции, построенного в форме бунгало, были тщательно обысканы, но там не нашлось ничего, что могло бы пролить свет на отсутствие двух сотрудников.

– Вы можете назвать причину смерти оператора, Андерсон? – поинтересовался лейтенант Флетчер.

– Нет, – ответил доктор. – Я не вижу никаких следов насилия. Это очень странно.

– Возможно, в бумагах будет что-то написано о том, что произошло, – предположил Флетчер, – но я думаю, что нам лучше не вмешиваться в это дело. Я вернусь и доложу обо всем. Без сомнения, тогда капитан сойдет на берег.

– Правильно… ох! – отозвался доктор, снова обративший свое внимание на тело в сигнальной комнате.

Лейтенант вернулся на «Сагитту» и доложил обо всем капитану, в результате чего тот немедленно решил сам сойти на берег и лично осмотреть остров.

Прибыв на станцию, Эверед сразу же направился в сигнальную комнату, где обнаружил доктора Андерсона, стоявшего на коленях у тела Макрея.

– Мы с Флетчером подумали, что вам лучше осмотреть это место, прежде чем что-нибудь трогать, сэр, – сказал медик, поднимая голову.

– Он мертв? – спросил капитан Эверед, указывая на Алана.

– Сначала я так и думал, – последовал ответ.

Капитан пристально посмотрел на врача, так как и в его словах, и в тоне было что-то многозначительное.

Отвечая на этот взгляд, Андерсон продолжил:

– Я провел еще один осмотр и теперь не уверен, что мое первое сообщение было абсолютно правильным.

Говоря это, он укладывал тело Макрея в более удобную для живого человека позу.

– Я действительно не могу найти никаких признаков жизни – ни пульса, ни температуры, но с другой стороны, я не могу найти и никаких определенных признаков смерти, – объяснил он. – Смотрите, у него нет ни окоченения, ни каких-либо признаков разложения. А если судить по времени прекращения сигналов, то он, возможно, пролежал в этом состоянии четыре дня. Причем в жарком климате.

– Но может ли живой человек впасть в такое состояние? – изумился капитан Эверед.

– Трудно сказать, что возможно в таких случаях, – ответил доктор, – но если он в трансе, то это самый необычный транс, о каком я когда-либо слышал.

– И что нам теперь делать?

– Он должен быть доставлен на борт как можно скорее и пройти курс лечения.

Некоторое время капитан Эверед молчал, обдумывая происходящее с точки зрения его службы.

– Ну что ж, – сказал он, наконец, – так тому и быть. Мы действительно не можем оставить его здесь, хотя это очень печально. Но как же остальные? Где они сейчас?

– Мы не видели никаких их следов, – сказал Андерсон, – и пока вас не было, Флетчер не стал смотреть записи сигналов, чтобы проверить, не могут ли они пролить свет на происходящее.

Проверка книги записей

СЛЕДУЯ ПОДСКАЗКЕ ДОКТОРА, капитан Эверед подошел к сигнальной книге и начал читать ее. Первым, что он заметил, так как при данных обстоятельствах начал с конца, было то, что последний сигнал был подан 10 октября, то есть за день до того, как ему было приказано изменить курс. Развернув листки, он сразу же наткнулся на сообщение Макрея о трагедии. Это показывало ему, что на данный момент Адмиралтейство уже располагало информацией о случившемся. Как видно, первая договоренность с Аланом была изменена позже, когда он перестал отвечать – после этого решено было послать на остров «Сагитту». Капитан Эверед рассказал своему спутнику ужасные подробности, которые он узнал из книги, и попросил его найти место, где были похоронены тела погибших.

Пока Андерсон был занят этим делом, Эверед обратился к дневнику Макрея, изучение которого он в данных обстоятельствах счел оправданным. Капитан просмотрел его с самого начала, немного прочитав то тут, то там, и вскоре увидел, что это был совершенно неподходящий отчет, содержащий множество указаний, которые, попав в определенные руки, могли бы дать нежелательные подсказки о местонахождении станции Х и ее работе. Дойдя до рассказа Алана о смерти его товарищей и о том, как это отразилось на нем самом, капитан Эверед окончательно утвердился во мнении, которого всегда придерживался: Макрей никогда не был человеком, подходящим для такого рода обязанностей.

Читая этот поразительный документ, он пришел к неизбежному выводу, что случившееся перевернуло мозг бедняги и что последняя часть дневника – всего лишь бред сумасшедшего. По правде говоря, Алан, как это ни печально, и сам подозревал об этом.

Когда доктор вернулся в сигнальную комнату, Эверед отложил дневник.

– Ну что, нашли вы это место? – спросил он.

– Да, сэр, я нашел могилу, – отозвался врач.

– Тогда это пока подтверждает доклад Макрея, но необходимо, чтобы о нашем прибытии и о том, что мы обнаружили, было доложено Адмиралтейству. Вы же автомобилист, Андерсон – не так ли? Значит, без сомнения, сможете заправить двигатель бензином и завести его.

Пока доктор занимался этим делом, капитан Эверед написал рапорт для отправки. Покончив с этим, он повернулся к медику.

– То, что здесь произошел какой-то скандал, меня бы не удивило, но обнаружить, что все они мертвы, – это выше моих худших ожиданий. Что вы теперь думаете о Макрее?

– Я могу только повторить то, что уже сказал. Он должен быть доставлен на борт, – сказал доктор, – но у меня мало надежды на то, что он очнется.

– Тогда, – решил капитан, – после того, как отчет будет отправлен и спасательный персонал высадится на берег, вы должны будете взять его на борт на крытых носилках и как можно меньше говорить о нем. Скажем, что он находится в коматозном состоянии и слишком болен, чтобы оставаться здесь. Надо соблюдать осторожность и не показывать его необычное состояние. Об отсутствии двух других сотрудников не будет сказано ни слова, и вряд ли кто-то из членов экипажа обратит на это особое внимание.

Пострадавший на борту крейсера

ОСТАВИВ ДОКТОРА АНДЕРСОНА дежурить на станции, капитан Эверед спустился в шлюпку и вернулся на борт. Он объяснил ситуацию офицеру, который должен был принять командование, и послал его вместе с инженером-оператором и слугой немедленно занять остров, а затем связаться с Британской Колумбией и сообщить, что станция снова работает.

Под предлогом ожидания, пока не будет произведен ремонт, необходимый в связи с «недавним взрывом на станции», «Сагитта» простояла у острова до захода солнца. В сгущающихся сумерках «раненого» оператора положили на носилки и под присмотром врача доставили на борт. Задолго до этого «Сагитта» получила из дома приказ отправиться в Гонконг.

Капитан Эверед захватил с собой дневник Макрея и еще раз тщательно изучил его последнюю часть. Он был совершенно убежден в истинности версии о том, что на самом деле произошло между Уилсоном и китайцем. После этого в дневнике шли записи, датированные двумя следующими днями. Первая была написана сначала стенографически, так, как записывается полученное сообщение, а затем переписана обычным языком. А запись под второй датой, последняя в дневнике, была сделана только в виде стенограммы. Первую из них капитан Эверед, находясь на острове, посчитал доказательством безумия писавшего.

Расшифровка стенограммы

ПРИ ПЕРВОЙ ЖЕ возможности он заговорил на эту тему с доктором Андерсоном.

– Мне бы хотелось, – сказал капитан, – чтобы вы пробежались по этой его записи. У бедняги, похоже, была самая невероятная галлюцинация, какую только можно себе представить. И скажите, что вы сейчас думаете о его состоянии?

– Абсолютно все то же самое. По моему мнению, если это транс, то он должен закончиться смертью, и вероятно, ничто не указывает на точный момент, когда он начался. Проливают ли эти его записи хоть какой-то свет на то, как он оказался в том положении, в котором мы его нашли?

– То, что написано обычным языком – нет, но одна запись сделана только при помощи стенографии. Сам я ее прочесть не могу, а потому не решаюсь передать дневник в руки кого-нибудь на борту, кто это может.

– Ну что ж, раз уж вы хотите вручить мне эти бумаги, я посмотрю, что можно сделать. Если это письмо Питмана и если запись сделана достаточно грамотно, я думаю, что смогу ее разобрать, и, если хотите, напишу для вас расшифровку.

– Спасибо. Если это что-то похожее на запись предыдущего дня, то, признаюсь, мне бы очень хотелось ее увидеть, хотя писавший и находился в диком заблуждении. Но возьмите дневник и прочтите. Само его существование, от начала до конца, показывает, насколько Макрей был непригоден для секретной службы на одной из этих станций. В какой момент началось его безумие, я оставляю решать вам. Во всяком случае, ближе к концу он кажется достаточно сумасшедшим.

– Как вы думаете, что заставило его потерять рассудок?

– Одиночество и шок. Я в этом нисколько не сомневаюсь, – сказал капитан Эверед. – Это был молодой человек с большими способностями, но нервный, с богатым воображением, во всяком случае не приспособленный к жизни, связанной с такой должностью. И когда случилось событие, которое оставило его там одного, при обстоятельствах, которые были бы неприятны любому, он просто рассыпался на куски. Однако прочтите первую часть этой тетради, которая написана обычным языком, и скажите мне, что вы об этом думаете.

Мозговые и нервные расстройства всегда были той частью его профессии, которая особенно привлекала доктора Андерсона, и причуды расстроенных и ненормальных умов были для него особым предметом изучения. Так что он принял сочинения Макрея для ознакомления с научным интересом. Прочитав ту часть, которая уже была здесь изложена, он подошел к тому месту, где Алан, сидя в сигнальной комнате, заканчивал свою ежедневную запись или письмо с явным намерением подойти к инструменту и надеть головной убор для передачи сигналов, потому что, цитируя его собственные слова, его «как будто что-то призывало» сделать это.

Глава IV

Загадочный голос

ТО, ЧТО ДОКТОР Андерсон начал читать в своей каюте, выглядело следующим образом:

Не очень-то приятно, моя дорогая Мэй, писать о том, что я чувствую, и это неизбежно заставит тебя поверить, что я совершенно безумен. И сильно ли ты при этом ошибешься? Именно этот вопрос я постоянно задаю себе. Во всяком случае, вот то, что представляется мне точными подробностями того, что со мной произошло.

Закончив вчера свое письмо тебе, я пошел к столу и надел головной убор, сам не вполне понимая, зачем я это сделал. Почти сразу же после того, как наушники закрыли мне уши, я услышал голос, и он тут же показался мне очень странным, очень приятным и музыкальным, но совершенно непохожим на все, что я когда-либо слышал. «Макрей, вы здесь?» – спросил этот голос. Ответив, я был удивлен, что после короткой паузы, он продолжил повторять один и тот же вопрос, как будто меня никто не слышал. Но тут мне пришло в голову, что я ответил очень тихо, а не так громко и отчетливо, как нам предписано говорить. Поэтому во второй раз я попытался ответить громче, но обнаружил, что почти совсем потерял голос. Я мог ответить только в той же манере, что и раньше. На минуту воцарилось молчание, а затем вопрос опять повторился. Моя неспособность ответить иначе, чем прежде, приводила меня в крайнее замешательство, ибо, как я думал, при таком положении вещей я был абсолютно бесполезен для работы с радиотелефонией. А поскольку я был единственным человеком на станции, это было серьезно. Приложив все свои усилия, но без какого-либо дополнительного результата, я снова ответил: «Да! Я здесь. Кто вы?» В наушниках опять прозвучал тот же вопрос. Пока я сидел неподвижно, раздумывая, что же мне делать, голос снова заговорил – и оказалось, что меня, наконец, услышали.

А теперь, дорогая Мэй, постарайся поверить мне, как бы это ни было трудно. Подумай, стоит ли мне выбирать такое ужасное время для романтических фантазий? Нет! Либо это великое чудо действительно произошло, либо я… Но нет, я должен, должен отогнать эту ужасную мысль.

Странное сообщение от неизвестного источника

«ВЫ НА МЕСТЕ! – сказал голос. – А теперь слушайте внимательно, и пусть неожиданность того, что вы услышите, не заставит вас покинуть инструмент или ослабить самое пристальное внимание. Кроме того, помните, что ответ на любой ваш вопрос или замечание может прийти к вам только через шесть минут после того, как вы его зададите. Я говорю с вами не из какой-либо точки вашей планеты, а из ближайшего к вам соседнего мира, который вы называете Венерой».

«Но вы же назвали меня по имени!» – перебил я его.

«Это, – продолжил голос, словно не слыша меня, – событие в истории вашего мира, огромное значение которого другие ваши собратья смогут осознать гораздо лучше вас. Это имеет более важное значение для вашего мира, чем для нашего, поскольку мы более развиты в интеллекте и знаниях, чем вы, и поэтому должны учиться у вас меньше, чем вы у нас. Узнав от вас все, что мы можем, я, пока не будут приняты необходимые меры для того, чтобы ваши ученые беседовали с нами, дам вам некоторую информацию о нас самих и о мире, из которого я обращаюсь к вам. Да, я назвал вас по имени! Вы не помните, но мы беседовали уже двадцать часов – столько, сколько могла выдержать ваша натура. Это я вам сейчас объясню. То, что вы называете радиотелеграфией, – это запуск через пространство эфирных импульсов, которые распространяются от генерирующего центра бесконечно во всех направлениях. Среда, в которой распространяются эти импульсы, универсальна. В отличие от звуковых сигналов, которые, распространяясь в воздухе, ограничиваются атмосферой, эти эфирные сигналы не имеют определенных границ. Они легко обнаруживаются рядом с вами и гораздо дальше. Следовательно, ваши радиопереговоры были с жадностью прослушаны в моем мире и вызвали интерес, который вы вряд ли поймете.

С незапамятных времен, за тысячи лет до начала вашей записанной истории, мы хотели поговорить с вами. Все эти века мы могли видеть вас, но не могли с вами говорить. Мы страстно желали этого не только для того, чтобы помочь вам продвинуться вперед, но и для того, чтобы у нас были средства для решения тысячи проблем, связанных с вашим миром, и особенно с вашей ошеломляюще непостижимой (для нас) человеческой природой, проявляющейся через ваши поступки. Таким образом, хотя содержание большинства ваших радиосообщений само по себе представляет тривиальный интерес, свет, который они проливают на менталитет вашего вида, придает каждому слову глубокий интерес.

Межпланетная телефония

«КОГДА, НАКОНЕЦ, ВЫ открыли для себя телефонию, – рассказывал голос, – мы поняли, что скоро последует общение, и сделали все возможное, чтобы привлечь ваше внимание. Но вы упорно оставались глухи к нашим словам. Из этого мы сделали вывод, что ваши слуховые способности были недостаточны для межпланетной связи, которая, следовательно, навсегда останется невозможной, если не будут изобретены какие-то средства для установления ментального контакта с кем-то из вас. В последнем случае мы все еще надеялись, что благодаря возвышенному состоянию сенсорных способностей, которые можно было бы вызвать и особенно контролировать с помощью гипнотического воздействия, нам удастся добиться успеха. Однако трудность осуществления этого плана оставалась непреодолимой, и только случайность решила ее. Этот шанс зависел от одной из ваших собственных специфических особенностей и от того, что вы оказались в непривычных обстоятельствах. Ваше изолированное положение привело вас в психическое состояние, одним из симптомов которого было ненормальное функциональное возбуждение сенсорных ганглиев. В ночь на то, что вы называете седьмым октября, в этом состоянии нервного и физического возбуждения вы, по всей видимости, заснули за инструментом. Сон – это один из естественных феноменов, которые в вашем случае кажутся до сих пор странно непонятыми. Пока я просто скажу, что ваше подсознание было в то время особенно активным и могло слышать мой зов. Вы ответили, и все остальное было просто. Улучшая настройку вашего уже отзывчивого состояния гипнотическим внушением, мы в течение двадцати часов оставались в самом тесном ментальном контакте. Это время было использовано для получения от вас всей информации о человеческих и земных вещах, которую вы были способны дать. За исключением коротких промежутков времени, когда я помогал вам в выполнении работы вашей станции. Вы разрешили тысячу вопросов, которые обсуждались у нас на протяжении тысячелетий. Мы с сожалением обнаружили странное отсутствие у вас знаний о предметах, очевидно, относящихся к нынешним достижениям вашей расы. Почему вы не знаете всего… но об этом в другой раз. Возможно, вам будет приятно узнать, что, хотя в настоящее время вы ничем не выделяетесь на Земле, в данный момент вы самый знаменитый человек на Венере».

Ваш ближайший сосед, как сказал голос

ГОЛОС УМОЛК, И МОЖНО ли удивляться, дорогая Мэй, что на какое-то время мой разум подвел меня и я не мог сообразить, что сказать в ответ. Среди сотен мыслей, теснившихся в моем мозгу, наиболее настойчиво звучала одна: «Может ли это быть на самом деле?» «Ваш ближайший сосед», сказал мне голос. Я не знаю, что это значит. Ужасная мысль обрела форму: это было заблуждение, безумие! Я не могу винить тебя за то, что ты, как и все остальные, придешь к такому выводу. Должно быть, гораздо легче думать, что беда свела с ума несчастного человека, чем поверить, что кто-то заговорил с ним со звезд!

Через некоторое время – не знаю, сколько времени прошло – я взял себя в руки и ответил. Я попытался заговорить в трубку, но обнаружил, что могу говорить только тем же тихим голосом, что и раньше. «Как же так, – спросил я, – если поначалу я мог слышать вас только из-за особого состояния, в котором тогда находился, то почему я могу слышать и сейчас?» Как я ни старался, я не мог говорить громче, и в конце концов я отказался от этой попытки и сидел, удрученный своим бессилием. Пока я сидел, склонив голову, голос заговорил – он ответил мне! Я был поражен тем, что столь низкий тон моего голоса оказался столь действенным.

«Потому что вы все еще находитесь в особом состоянии, как вы это называете, – сказал голос, – то есть под моим гипнотическим контролем, который я установил во время нашей первой беседы. Именно в соответствии с моим предложением вы пришли на эту встречу и теперь можете говорить со мной только тихим голосом. С другими вы сможете говорить так громко, как только пожелаете. Хотя ваше сознание сейчас бодрствует и вы не чувствуете контроля, оно все же доведено до совершенства, что доказывает ваша потеря голоса. Я приказал сделать это отчасти для того, чтобы иметь необходимые доказательства, а отчасти, чтобы наш разговор был конфиденциальным. Так никто из ваших собратьев не может вас слышать, и только вы, конечно, можете слышать меня».

«А как же тогда другие будут с вами разговаривать?»

«Сначала через вас, а потом, я надеюсь, прямо – вы увидите, как, когда придет время».

«Но мне никто не поверит. Все будут думать, что я сошел с ума, а не предполагать, что человеческий голос донесся до меня с такого расстояния».

«Никаких затруднений не будет. Во время этой или последующих бесед будет много тем для обсуждения. По вашим заметкам будет ясно, что они исходили не от вас. Но не говорите человеческий голос – вы не должны думать, что я хоть в малейшей степени человек».

Станция Х говорит с Венерой

«КТО ЖЕ ВЫ тогда?» – спросил я, и, дорогая Мэй, ты даже не представляешь, какая ужасная дрожь была у меня у меня в голосе, когда я задавал этот вопрос, и как по спине у меня побежали мурашки. Я уже немного привык к звенящему музыкальному голосу и, привлеченный им, как мне кажется, совершенно бессознательно начал представлять себе человека, говорящего со мной из другого мира, причем представлял я его себе не без симпатии. Но теперь все это чувство мгновенно исчезло – не осталось ничего, кроме ощущения отвратительной сверхъестественности всего происходящего.

«Я принадлежу к господствующей расе на Венере, – ответил голос, – точно так же, как вы принадлежите к господствующей расе на Земле, и не удивляйтесь и не обижайтесь, когда я сообщу вам, что, если бы мы были на вашей планете и могли бы там жить, нам было бы не труднее, благодаря нашим большим умственным способностям, господствовать над вами, чем вам – над вашими лошадьми и скотом».

Если это правда, Мэй, то слава Богу, между нами огромная пропасть расстояния! Говоря о расстоянии, не забывай, что в таких разговорах всегда приходится ждать ответа около шести минут. Если, как я предполагаю, это следствие расстояния, то это дает мне некоторое представление о том, как это все должно происходить. При передаче сигналов в Квинсленд или в Британскую Колумбию я часто замечал, что там вообще не обнаруживается никакого интервала.

«Как же тогда получается, – спросил я, – что вы, хоть и не человек, но говорите со мной человеческим голосом?»

«Очень разумный вопрос, – отозвался мой собеседник, – показывающий, что вы понимаете, что звуки человеческой речи могут быть произведены только человеческими или в какой-то мере человеческими органами. Но объяснение этому очень простое. Когда вы впервые изобрели радиотелефонию, то есть когда мы впервые услышали ваши голоса на наших приемниках, мы сразу же выучили ваши языки. То, что у вас их больше одного, показывает, насколько грубо все еще ваше социальное устройство… но об этом позже. Наша следующая забота состояла в том, чтобы создать механизм, который мог бы выдавать звуки, о которых идет речь. Этот механизм я сейчас и использую – как вы могли бы играть на органе – и это он издает звуки, производимые так, что вы их слышите».

Удивительный интеллект венерианцев

КОГДА Я УСЛЫШАЛ ЭТИ последние слова, я почувствовал облегчение от груза страха и от подозрения в моем собственном безумии, которые так давили на меня. Конечно, ни безумная, ни здравомыслящая идея не могла возникнуть у меня спонтанно. Кто-то откуда-то общался со мной.

«Пока вы не начали пользоваться радиотелефонией, мы не обращали внимания на звуки, которые вы издавали, общаясь друг с другом, – продолжал говорить житель Венеры, – и кажется, вы используете для общения практически одни только звуки – любопытное ограничение».

«Но вы могли видеть нас и раньше? – уточнил я. – Вы знали, что наш мир населен?»

«Мы знаем об этом уже сто тысяч лет и даже больше, и все это время внимательно и заинтересованно наблюдали за событиями на вашем земном шаре, расположенном так, что вы особенно хорошо подходите для наших наблюдений. Даже когда мы в целом были еще не так хорошо развиты умственно, как сейчас, мы уже создали инструмент, который позволил нам делать это. Тот факт, что вы еще не изобрели подобную технику, объясняется тем, что вы интеллектуально устроены совершенно по-другому, что побуждает вас посвятить свои исследования и усилия другим направлениям. То есть в первую очередь вы направлены на другое. Наблюдение природы и Вселенной, в которой мы живем, кажется вам бесконечно менее важным, чем вопросы, которые для нас выглядят бесполезными и тривиальными».

«Мне очень жаль, что у меня не было времени изучить эти вещи, – сказал я, – но я думал, что ближайшим к нам миром является Марс, а не Венера, и я слышал некоторые разговоры о том, что он, возможно, обитаем. Я должен был бы интересоваться наукой, но у меня не было времени на это, мне нужно было зарабатывать себе на жизнь».

Марс тоже обитаем

«БЕЗ СОМНЕНИЯ, – СКАЗАЛ голос, – но ваши ученые заблуждаются по поводу относительных расстояний до Венеры и Марса. Вы оказывали больше внимания Марсу, потому что он лучше подходит для вашего наблюдения. Я могу сообщить вам, что он обитаем. Из всех вещей, о которых мы будем говорить, это самое важное для вас. Но мы приступим к этому только завтра, так как время нашего теперешнего разговора уже почти подошло к концу».

Это, конечно, показалось мне очень удивительным, и теперь я совершенно не понимаю, что бы это могло значить. Мне кажется, что никакие новости о жителях Марса не могут иметь для нас большого значения, как сведения, приносящие нам практическую пользу.

Услышав, что наш разговор близится к концу, я сказал: «Не могли бы вы дать мне какое-нибудь доказательство, чтобы другие люди согласились, что этот разговор действительно имел место, а не просто был плодом моего собственного воображения?»

«Какого рода доказательства вы хотите?»

«Что-то такое, чего я не мог бы узнать другим способом, как, например, описание той штуки, с которой, как вы сказали, вы могли видеть нас так давно, когда были не умнее нас. Никто не поверит, что я сам изобрел нечто подобное».

«Очень хорошо! Так как вы, возможно, не в состоянии следовать всему описанию, которое я должен сделать кратким, аккуратно запишите слова, которые вы сейчас услышите, чтобы другие могли понять их, даже если сами вы не можете этого сделать. Учитывая совершенное мастерство изготовления, мощность телескопа зависит от площади линз его объектива. Это происходит не из-за какого-либо превосходства в четкости изображения, а из-за его большей собирающей свет силы. Изображение, которое он производит, способно к большему увеличению, потому что лучше освещается. Но за пределами некоторых умеренных измерений практические трудности в создании оптически совершенных целей несоизмеримо возрастают с дополнительной областью. По этой причине наши ученые обратили свои усилия на открытие некоего способа сделать так, чтобы ряд целей, расположенных последовательно, давал один совершенный образ объекта».

Двойная рефракция и поляризация

«ЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ КРИСТАЛЛЫ, о которых вы, вероятно, лично никогда не слышали, которые преломляют свет вдвойне, – объяснял голос. – Когда один луч света входит в один из этих кристаллов в определенном направлении, он разделяется на два, которые идут расходящимися путями и выходят наружу в виде двух лучей. Если луч или пучок света, входящий в кристалл, несет в себе изображение какого-то объекта, то стороны кристалла легко могут быть разрезаны таким образом, что оба выходящих луча будут нести совершенно одинаковое изображение. И наоборот, если два луча войдут в кристалл теми путями, по которым первый из них покинул его, они соединятся и выйдут как один луч. Остальное очевидно. Надо расположить в ряд много объективов и столько же промежуточных кристаллов. В каждый промежуточный кристалл входят два луча по указанным необходимым путям, один из которых исходит от объекта непосредственно через одну из целей, а другой – это луч, выходящий из расположенного перед ним кристалла, который является объединенными лучами от цели и от предыдущего кристалла. Таким образом, луч, выходящий из последнего в ряду кристалла, состоит из объединенных пучков, идущих от цели, и если прибор изготовлен совершенно, он даст совершенное изображение объекта, причем свет будет пропорционален объединенной площади всех целей. Расположение второстепенных линз и способ борьбы с поляризацией будут настолько очевидны для ваших оптиков, что их можно здесь опустить.

«А что такое поляризация?» – спросил я.

«Сейчас нет времени для дальнейших описаний, – сказал голос, – и тот факт, что вы этого не знаете, делает мое описание еще более ценным для вас с той целью, для которой вы попросили меня его дать. Ваши люди будут знать все об этом. Теперь мы должны прекратить общение, и вы не сможете слышать меня до завтрашнего дня в тот же час, что и сегодня, когда вы снова подойдете к инструменту».

Подходя к концу диалога

НА ЭТОМ НАШ разговор прекратился, и я больше ничего не сказал. На самом деле у меня было странное чувство, как будто мне запретили это делать. Я надеюсь, что скоро буду освобожден от этой ужасной должности. В штабе мне сказали, что помощь придет как можно скорее.

Я ничего не могу сказать против того дружелюбного голоса, который я слышал, или того общения, которое у нас с ним было. Я в долгу перед ним за то, что во время нашего первого свидания во сне он, очевидно, успокоил мои нервы, когда я, вероятно, был на прямом пути к безумию. Очень возможно, что это спасло мой рассудок. И все же я не могу забыть, что нахожусь за сотни миль от любой живой души, и мурашки бегут у меня по коже, когда я слышу голос того, кто открыто говорит мне, что он вовсе не человек! Интересно, каким он может быть? Я не смею даже думать об этом!

Я официально не сообщал ни об одном из этих разговоров. Да и какая от этого польза? По крайней мере, теперь я уверен в существовании того, кто говорил со мной. Я слишком сильно ощущаю его личное влияние, чтобы сомневаться в этом, не говоря уже о других доказательствах. Но это не доказывает истинности его слов или того, что он говорит с Венеры. Возможно, это какой-то лживый и блуждающий дух – но я не буду об этом думать. Чего бы я только не отдал за то, чтобы уйти с этой ужасной скалы, которая кажется затерянной в самой дальней глуши океана. Раньше я любил оглядываться с края утеса и видеть далекий круг горизонта без единого пятнышка в любом направлении, чтобы нарушить его линию, но теперь я боюсь этого зрелища. Я решил не садиться к инструменту в назначенное голосом время. Пусть следующий разговор будет тогда, когда здесь будут другие люди.

Окончание дневника

ПОСЛЕ НЕСКОЛЬКИХ ЛЮБОВНЫХ фраз, главным образом выражавших желание скорейшего воссоединения с возлюбленной, дневниковая запись, сделанная в тот день, закончилась. Под датой следующего дня, помеченной точно назначенным собеседником Макрея часом, была сделана еще одна запись. Очевидно, несмотря на твердое намерение Алана сделать все наоборот, состоялся еще один разговор, который тоже был записан. Это была только стенограмма, и пока доктор ломал голову над ее первыми словами, дверь открылась, и вошел капитан Эверед.

– Ну, Андерсон! Что вы думаете о бреднях этого бедняги? – спросил он. – Любопытное заблуждение, не правда ли?

– Более чем любопытное, но между нами говоря, его записи читаются вовсе не как бредни! – возразил медик. – Здесь есть интересная проблема, которая в данный момент, должен признаться, озадачивает меня. Если бы Макрей был человеком с научными достижениями, это было бы все еще очень любопытно, как пример самообмана. Но число таких случаев очень велико, и это может просто сойти за достойный внимания экземпляр среди них. Однако если он был всего лишь необразованным человеком, как вы дали мне понять, то этот документ – самая удивительная вещь, о какой я когда-либо слышал. И все же я полагаю, что мы можем принять его собственную версию случившегося?

– Ну, вы знаете об этом больше меня, но для меня это просто бред сумасшедшего!

– И все же это не бред! То, что он записал как слова говорившего с ним голоса, указывает на значительные научные знания, и раз сам Макрей не обладает ими, то теория его безумия не может этого объяснить. Давайте немного поанализируем эти записи. Либо он обладал значительными научными знаниями, когда приплыл сюда…

– Мой дорогой Андерсон, я внимательно наблюдал за ним во время долгого путешествия, пытаясь установить лучшие отношения между ним и бедным Уилсоном. Я провел с ним несколько бесед и как следует его обо всем расспросил, и вы можете полностью полагаться на то, что он был просто невежественным, неначитанным горцем, хотя и очень изобретательным. Он усердно занимался практической частью радиотелеграфии, а затем и телефонии. Он почти ничего не знал о научной теории этого процесса, но был очень сведущ в технике и в общей работе. Что же касается общенаучных знаний, то у него их попросту не было.

– Может быть, – продолжал доктор, – он брал с собой книги и учился на острове.

– Ничего подобного при нем не было, когда его сюда высадили.

– Или он был проинструктирован Уилсоном в свободное время, – предположил врач.

– Об этом не может быть и речи. Уилсон с таким же успехом мог бы поучать горного козла.

Обсуждение выводов из дневника

– ЗНАЧИТ, ОН ПОДДЕРЖИВАЛ радиосвязь с кем-то, кто счел нужным поддержать с ним этот разговор. Это единственное объяснение, – сказал доктор Андерсон, постукивая пальцем по лежащей перед ним рукописи.

– На Земле есть только две станции, – сказал капитан Эверед, – которые имеют необходимое оборудование для такого типа связи со станцией X. Ни на одной из них сотрудники, если только они не настолько безумны, как сам Макрей, не осмелились бы нарушить правила ради такой цели. С помощью азбуки Морзе принимаются сигналы любого судна в широком диапазоне, но отвечать на них запрещено. Поэтому, если мы склонны верить, что он откуда-то получил эти послания, мы должны, по-видимому, принять версию связи с Юпитером или где бы так ни находился его собеседник, как он утверждал.

Капитан засмеялся, но Андерсон не присоединился к его смеху.

– Ну что ж, – сказал Эверед, – поскольку вы, как я вижу, не принимаете моего простого объяснения, объясните мне, что именно в его рассказе вызывает затруднения.

– Конечно. Вы обратили внимание на это сообщение о некоем сложном телескопе?

– Я видел, что там было какое-то описание чего-то в этом роде.

– Я не говорю, что это осуществимо. На самом деле, по моему мнению, это не так, но описание вполне понятно, и теория там в порядке. Трудности при создании такого устройства могут быть фатальными, но они будут чисто механическими. Насколько мне известно, эта идея совершенно нова. В руках высших существ, как утверждает этот венерианец, механические трудности исчезнут. Так что, во-первых, вся эта история выглядит логичной, а во-вторых, Макрей не мог ее выдумать. Далее, читая его, я проверил положение Венеры в момент написания этой книги и приблизительно рассчитал расстояние от нее до Земли. Я нахожу, что при скорости волн Герца это было бы почти точно трехминутное путешествие. Так что шесть минут, отведенных Макрею на ответы, вполне корректны. Опять же, там есть замечания предполагаемого венерианца о нашем, землян, отсталом социальном состоянии, которое заключается в том, что мы не принимаем универсальный язык, и по другим социальным вопросам. Можете ли вы представить себе, что они исходят от Макрея? Кстати, о языках: не кажется ли вам, что те записи, где цитируется венерианец, написана совсем не в стиле Макрея?

– Клянусь Юпитером! Андерсон, вы правы! Теперь это действительно интересно. Возможно, эта следующая стенограмма прольет свет на истину, а также на нынешнее состояние бедняги. Кстати, я надеюсь, что оно не продлится долго. Становится все труднее скрывать это от экипажа.

– Я рад видеть, что вы, наконец, заинтересовались этим. Но здесь передо мной стоит непростая задача. Я так давно не пользовался знаками Питмана, что почти забыл их.

Прочитать стенограмму оказалось достаточно трудно, как доктор и ожидал, и только далеко за полночь Андерсон закончил расшифровку – он был слишком поглощен содержанием записи, чтобы оставить ее не дочитанной до конца.

Глава V

Капитан Эверед получает расшифровку

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО доктор Андерсон встретился с капитаном Эвередом, чтобы поговорить о расшифрованной стенограмме Макрея.

– Ну и что вы об этом думаете? – спросил капитан, когда они шли к его каюте.

– Я бы предпочел не говорить об этом, пока вы не прочтете, сэр, – последовал ответ, – чтобы вы не подумали, что я сумасшедший, как вы думаете о Макрее. А сам я теперь пойду спать. Я долго не мог закончить расшифровку.

Чтобы скрыть состояние Алана от экипажа и чтобы доктору было удобнее наблюдать за ним лично, Андерсон покинул свою каюту и на некоторое время поселился в выделенном больному отгороженном углу барбета.

Расшифровка таинственного сообщения

КАПИТАН ЭВЕРЕД ЗАПЕРСЯ в своей каюте и развернул рукопись. Начиналась она так:

«Вы здесь, Макрей?»

«Да, я здесь, хотя, поразмыслив об этом после нашего вчерашнего разговора, я решил не выходить с вами на связь».

«Почему?»

«Я решил, что лучше оставить все как есть, пока рядом со мной не будет других людей. С тех пор, как вы сказали мне, что я слушаю не человеческий голос, мне хочется как-то уклониться от этого. Это сверхъестественно. Кроме того, через некоторое время после того, как я оставил инструмент, ко мне вернулись сомнения, что все это может быть иллюзией».

«Итак, вы решили не приходить к инструменту для этой встречи, но, когда время приблизилось, вы изменили свое мнение, или, скорее, ваш ум изменился, и вы почувствовали желание присутствовать на этом месте, не так ли?»

«Ну да, именно так все и было».

«Совершенно верно, так и должно быть. Пока вы разговариваете со мной, неужели вы сомневаетесь в моем существовании?»

«В этот момент – нет. Я отчетливо чувствую, что вы где-то есть, что есть еще кто-то, кроме меня».

«Именно так. По ту сторону бездны, которая нас разделяет, вы чувствуете мое личное влияние. Я думаю, Макрей, что вы должны быть исключительно приспособлены, даже среди вашего впечатлительного вида, к той роли, которую исполняете. Будьте совершенно уверены в моей объективной реальности. С этого момента выбросьте всякую мысль об обратном из своего ума, пусть такое сомнение больше не приходит вам в голову. Что же касается другого вопроса, который вы поднимаете, хотя вы ничего не знаете о телесных формах на Венере, не позволяйте этому беспокоить вас. Любопытство, которое, несомненно, будет существовать среди ваших собратьев, заинтересовавшихся нами, будет полностью удовлетворено позже. А пока постарайтесь осознать, что тело – это всего лишь одеяние. Только сущность, облеченная в него, имеет значение. В свете того, что я собираюсь вам сказать, очень важно, чтобы вы держали это в уме, так как это поможет вам понять меня. А в остальном смотрите на нас здесь как на друзей своего рода. О том, как срочно вы нуждаетесь в нашей помощи, вы сейчас узнаете, ибо здесь было решено, что ввиду этой чудесной возможности, которой может помешать случайность, не следует терять ни одного дня на ознакомление вас с подробностями. Поскольку это сообщение крайне важно только для вас, будьте очень осторожны в своем письменном отчете о нем. А теперь слушайте внимательно».

Предупреждение от дружественной планеты

«ВАМ ГРОЗИТ СТРАШНАЯ опасность, от которой вас может спасти только та счастливая случайность, благодаря которой вы первыми вступили в контакт со мной – если вам суждено спастись. Чтобы вы лучше поняли то, что вам предстоит услышать, необходимо начать с рассказа о некоторых давно минувших событиях, связанных с жизнью в других мирах, кроме вашего или моего. Тайна происхождения жизни, как и материи – это океанская глубина, и как бы глубоко ни погружался в нее разум, он не может достигнуть дна. Это достаточная иллюстрация грубости ваших представлений об этом вопросе, чтобы у вас не возникло никаких сомнений в том, что другие планеты нашей системы обитаемы. Теперь у вас есть доказательства того, что это так, и вы должны поверить мне на слово, что есть веская причина, по которой ни одна планета при такой температуре и других условиях, которые делают жизнь возможной, не может оставаться бесплодной для органического развития. Но в прошлом были времена, когда такие условия не достигались, когда разные планеты нашей системы были слишком нагреты, чтобы жизнь на них была возможна. Вследствие более быстрого охлаждения малых планет первым местом жизни стал ваш спутник – Луна. Это было миллионы лет назад, и климатические условия на нем тогда сильно отличались от нынешних. Тогда он обладал обильной атмосферой и влажностью и представлял собой место для развития жизни задолго до того, как ваш или наш мир тоже стали приспособленными для этого. Эти условия привели к неизбежному результату. Луна была покрыта мириадами живых существ, из которых в конце концов появился один вид, который, благодаря своему умственному превосходству в сочетании с достаточной физической подготовкой, мог доминировать над всеми остальными. Повинуясь законам развития, эта раса продвигалась все выше и выше, достигая положения, подобного тому, которое занимаете вы в вашем мире и мы в нашем. Теперь вы должны представить себе, как много времени прошло до той великой трагедии, о которой я сейчас расскажу. За неисчислимые тысячи лет лунарии, как мы их будем называть, развили в себе силы, как умственные, так и физические, намного превосходящие ваши или наши в настоящее время. В то время на Земле и Венере еще не было ничего, кроме низших форм жизни, вследствие их более позднего заселения. Единственным отличным от Луны местом, где жизнь в то время продвинулась на более высокий уровень, была гораздо меньшая, чем наши, планета – Марс. В то время, когда господствующая раса на Марсе достигла приблизительно вашего нынешнего ментального статуса, лунарии были значительно продвинуты вперед. Луна ощутимо старела и была не приспособлена для легкой жизни ее обитателей. Она первой стала пригодной для жизни и должна была первой стать непригодной для этого. Что касается причин этого, то я не могу углубляться в них сейчас, но объясню их в будущем. Близкое соседство с вашей Землей имело к этому большое отношение. Лунарии видели, что недалеко то время, когда ежедневные резкие изменения на их планете полностью прекратятся и возникнут условия, с которыми они больше не смогут бороться – сокращение атмосферы и влажности и не только. Поколение за поколением их борьба с природой на все менее и менее легких условиях становилась все более напряженной. Чтобы судить о лунариях, достаточно просто вспомнить следующие факты. Наука и интеллект этих существ позволили им провести тщательное исследование местных условий, преобладающих над другими объектами Солнечной системы или, во всяком случае, над четырьмя внутренними планетами. Они начали обсуждать вопрос – есть ли среди этих планет такая, которая стала бы для них лучшим домом, если бы это было возможно? Такая планета была только одна – Марс! Но там уже обитали существа с высоким интеллектом, с которыми лунариям удалось установить контакт. Можно ли было добраться до Марса? Да, такой способ был – такой ужасный в своем эгоизме, такой дьявольский в своей невыразимой злобе, что ум отказывается от мысленного контакта с ним даже по прошествии миллиона лет. Но сейчас мой мучительный долг – рассказать вам эту ужасную историю. Лунарии знали двойную непрактичность переноса своих тел на Марс: невозможно было запустить себя на миллионы миль сквозь межпланетное пространство и выжить при этом, и невозможно было продолжать существование в новом мире, даже если бы они могли безопасно прибыть туда».

Бактерии разных планет

«УСЛОВИЯ ЗДОРОВЬЯ ТАК же сильно, как и условия болезни, зависят от микроскопических форм жизни, которые кишат как в наших телах, так и вокруг нас. Основная часть внешних микробов безобидна только потому, что, будучи изначально, как говорят ваши ученые, ab initio привыкшими к их действию, мы приобрели иммунитет. Но эти бактерии и другие низшие формы жизни на Марсе сильно отличаются от тех, которые являются общими для Земли и ее спутника. В результате ни одна животная форма жизни с одной планеты не могла бы продолжать существовать на другой. Она стала бы беззащитной жертвой бесчисленных новых болезней, любая из которых была бы смертельной. И все же выход был. Подумали ли вы, что в том, что касается вашей воли, вы теперь полностью находитесь под моим влиянием? Что мне было легко поддерживать с вами связь в течение двадцати часов без вашего ведома? Что даже не зная, почему, с сознанием внешнего влияния, вы пришли на эту теперешнюю беседу в назначенный момент, несмотря на то что вы решили обратное? Чего вы не понимаете, так это того, что у вас не было выбора в этом вопросе. Это целиком было моей задачей. Но такие силы, как у меня, хотя, возможно, и не очень отличаются от того гипноза, который известен на вашей Земле – правда, мой гипноз, несомненно, сильнее, – ничто по сравнению с теми силами, которыми обладают лунарии, как сейчас, так и в то время, о котором я говорю, когда ни в вашем мире, ни в моем не было ни одного разумного существа. Лунарии могли легко установить со своими собратьями ментальную связь по взаимному согласию и не только обмениваться идеями без внешних физических средств, но даже обмениваться личностями, что практически равносильно обмену телами. Но такой обмен не обязательно должен был происходить с другим лунарием. Это можно было проделать с любым существом, обладающим достаточно высоким ментальным статусом, чтобы с ним можно было установить ментальное взаимопонимание на одном уровне, и простое физическое расстояние было для этого не важно. В случае с более слабыми существами обоюдное согласие не требовалось. Как только такое общение позволяло им с помощью гипнотического воздействия установить взаимопонимание с другим существом, они смогли принудить более слабую волю. И вот так была задумана и в свое время безжалостно осуществлена ужасная идея осуществить телесный обмен с несчастными жившими в те дни марсианами».

Страшное межпланетное преступление

«НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ ВДАВАТЬСЯ во все подробности этого ужасного преступления, растянувшегося на несколько недель. Наука лунариев, тщательно изучившая условия жизни на Марсе через общение с намеченными там жертвами, позволяла им заранее приобретать все необходимые сведения для успешного освоения новых условий и приспособления к ним, так что, вступая во владение своими новыми телами, они не терялись в отношении того, как им жить дальше. А вот каждый марсианин, напротив, пробудившись от своего гипнотического сна, обнаруживал себя – то есть вовсе не себя, если говорить о его телесном облике, а какое-то странное и для него отвратительное существо – в мире, о котором он ничего не знал. Разум марсианина не выдерживал такого сильного потрясения, и он умирал в бредовом помешательстве. Так погибло шестьсот миллионов существ высокого интеллекта и культуры. Это величайшая трагедия, которую когда-либо наблюдало наше Солнце. Захватчики же теперь населяли новый мир, полный жизни и красоты, с бесконечно разнообразной фауной и флорой, великолепными и новыми для них, и общие условия жизни делали их существование как расы приятным и легким. Но все во Вселенной является средством для достижения цели. Преступление не является исключением, и его цель – не счастье. Суть преступления – это эгоизм. Преступление лунариев, о которых мы отныне будем говорить как о марсианах, было расовым преступлением. Оно не было лишено героических качеств, когда речь шла о тех, кто его совершил. Лично для них преимущества были сомнительны, а жертвы неизбежны. Нельзя забывать, что каждый из них, как и его жертва, теперь обитал в теле по меньшей мере столь же непривлекательном для него, как его тело было непривлекательным для несчастного марсианина, который был вынужден в него вселиться. Более того: старшая и значительно превосходящая марсиан раса не могла не чувствовать себя униженной более примитивной и неразвитой телесной формой. Эта форма была гораздо менее приспособлена для них, чтобы быть орудием их воли – ведь они в течение многих веков адаптировались к совсем другой форме тела. В этой связи необходимо упомянуть хотя бы о языке лунариев, который теперь нужно было перевести в совершенно новые звуки. Только время могло облегчить эти тяжелые условия, и только смена поколений полностью их устраняла. Марсиане – бывшие лунарии – оправдывали себя тем, что условия лунной жизни становились такими, что угрожали им, ухудшая их телесное благополучие, ослабляя их умственные способности, снижая и в конечном счете уничтожая великолепный интеллект, которым они так справедливо гордились. Если, как они оправдывали себя, одна из двух рас должна была погибнуть, то почему бы не выжить высшей? Заметьте, что их аргумент, говоря о расах, презирает простую физическую часть и имеет дело только с разумом, что обитает в ней, ибо, конечно, при обмене телами, если говорить о физической форме, то погибала именно высшая».

Марсианам не выжить на Земле и Венере

«А ТЕПЕРЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ. Слишком поздно в свете грядущих эпох лунарии узнали, что их предыдущее обиталище не было столь уж непригодным для жизни, как они опасались, что оно было рассчитано на то, чтобы продержаться в качестве их обиталища как расы, способной жить там, пока ее большая сфера-спутник – то есть ваша Земля – не станет пригодной для их приема, что возрастающие трудности лунного существования были точно рассчитаны не на разрушение, а на стимулирование и усиление их умственных и телесных сил, пока их физический перенос на Землю не станет возможным, и что их растущая наука была бы достаточно развитой, чтобы осуществить это совершенно законным образом, перенеся их тела через сравнительно незначительное расстояние к их земной цели, где они были бы приспособлены жить и развиваться, потому что бактериальные формы жизни на Земле и на ее спутнике одинаковы.

В настоящий момент их научный прогресс так велик, что проблема благополучного путешествия и прибытия на Землю не только с Луны, но и с Марса для них решаема. Но, как уже говорилось, теперь такое переселение было бы фатальным, так как марсианские организмы не могли бы существовать на Земле или, за что мы очень благодарны, на Венере. Таким образом, они сами навсегда отрезали себя от этой естественной и счастливой развязки, к своему вечному сожалению. Они видят ошибочность злого дела своих предков, но не видят никакого способа избежать его последствий при помощи каких-либо менее злых дел. Но они так же стремятся покинуть Марс, как их предки стремились завоевать его. Одна из причин заключается в том, что с момента своего прибытия на Марс, результат которого они совершенно не смогли предвидеть, они перестали продвигаться вперед интеллектуально. Им удалось продвинуться только в науке – это совсем другое дело. Другая же причина заключается в том, что Марс сейчас стареет».

Падение лунариев

«ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТА ЗЛАЯ мысль пришла лунариям в голову, они были во всех отношениях прогрессивным и благородным народом, естественными наследниками интеллектуального богатства, полное значение которого даже сейчас не очевидно. Куда бы ни падал их взгляд на окружающие миры, они видели, что нет ничего равного им самим. Их трудолюбие всегда шло в ногу с их интеллектом, их колоссальная энергия всегда была равна нарастающей борьбе с природой. Господство, которое они приобрели над своим родным миром и его условиями, было выше всяких похвал. Когда вода и даже атмосфера начали покидать их, огромные круглые резервуары, которые они создали для их сохранения и которые должны быть так ясно видны с вашей Земли, стоят и по сей день в своих руинах без крыши – вечные памятники их способностям. Теперь марсианам, все еще неизмеримо превосходящим нас, невыносимо больно видеть, как мы все время движемся вперед, пусть медленно, пусть мучительно, все время движемся по дороге, где они стоят неподвижно, обреченные, как кажется, на то, чтобы их догнали и перегнали в этой гонке. Со времен беззакония их предков их прежнее благородство, кажется, умерло. Их интеллект, столь огромный, что мы не в силах его измерить, кажется уже не приспособленным к высоким идеалам – он приспособлен лишь к злу, что, вероятно, и является причиной его застоя. А теперь мы подошли к опасности для вас, и поскольку ваш ум подготовлен историей, которую вы выслушали, она может быть изложена в одном предложении. То, что случилось с бывшими марсианами, то же самое может…»

Оборванный конец рукописи

ДАЛЬШЕ СТЕНОГРАММА РЕЗКО обрывалась. Очевидно, именно в этот момент произошло событие, из-за которого Макрей не только прекратил свои записи, но и упал на пол в том удивительном состоянии, в котором он все еще находился.

Несколько минут капитан Эверед сидел, глядя прямо перед собой, а затем позвал своего ординарца и велел ему немедленно пригласить доктора Андерсона в его каюту.

Войдя, Андерсон быстро взглянул на своего начальника.

– Садитесь, – только и сказал ему Эверед.

После почти минутной паузы он продолжил:

– Сумасшедший, как мартовский заяц, – нет?

– Я сомневаюсь в этом, – сухо заметил врач, все еще не оправившийся от бесцеремонного прерывания своего сна, который он так долго откладывал.

– Но этот парень не понимал, о чем пишет, – настаивал капитан Эверед.

– Ну, кто-то же понимал это! – тихо возразил Андерсон. – Я не думаю, что вы могли внимательно прочитать эти записи и всерьез поверить, что они имеют какое-то сходство с бессвязностью безумия или могли быть составлены кем-то, кто не понимал, что делает.

– Скотт великий! Вы же не хотите сказать, что верите в эту историю?

– Едва ли это вопрос, сэр. Я думаю, что на данный момент мы можем оставить споры о том, правда здесь написана или что-то другое, в стороне. Вопрос в том, откуда взялся этот рассказ?

– Ну, конечно же, от Макрея. Мы не можем пойти дальше этого.

– Я никогда не видел Макрея в сознании, чтобы с ним можно было поговорить, – сказал Андерсон. – Но вы описали мне его самого, его характер и его образование, вернее, отсутствие такового. Я принимаю ваше мнение о нем как верное. А эта история, – он указал на бумаги в руке Эвереда, – затрагивает вопросы астрономии, эволюции, физиологии и других наук, и везде это написано так, как написал бы человек, хорошо знакомый с ними, или, по крайней мере, так, как это совершенно невозможно для человека, который совершенно их не знает, как вы говорите о Макрее.

Доктор откинулся на спинку кресла с видом человека, бросающего вызов сомнениям.

– Вот именно! – сказал капитан Эверед. – Я понимаю вашу точку зрения. Я пройдусь по этому вопросу еще раз, и мы еще поговорим об этом. Какова же ваша теория?

– Пока что у меня их нет, сэр, – ответил Андерсон. – Я в полном ауте!

Поиск теории для решения загадки

В ТЕЧЕНИЕ ДНЯ капитан Эверед еще раз перечитал рассказ Макрея, высматривая разные подозрительные моменты, обозначенные доктором, и понял всю силу сделанных им наблюдений.

– Андерсон прав, – пробормотал он. – Это могло исходить из головы Макрея не больше, чем из моей. Он не мог этого сделать. Но тогда кто, черт возьми, это сделал? – Эверед прибыл в ту же точку, что и медик.

Тем временем, доктору было любопытно, каков будет результат дальнейшего изучения документа капитаном. Ближе к вечеру Эверед послал за ним.

– Странная штука эта радиотелеграфия и телефония, Андерсон, – сказал он, когда врач вошел в его каюту. – А вы верите в то, что другие планеты обитаемы?

– Профессор Радж твердо убежден, что по крайней мере на одной из них есть жизнь. Он считает, что открытия Скиапарелли абсолютно доказали это в том, что касается Марса. На самом деле он хочет попытаться каким-то образом подать им сигнал. А другие ученые убеждены, что если эта планета необитаема, то много признаков говорит о том, что она не является непригодной для жизни.

– Значит, Радж хочет вступить с ними в контакт, не так ли? Судя по всему, это весьма опасное дело, – сказал капитан, постукивая пальцем по рукописи.