Кирилл Баранов

Птица огня

ГЛАВА 1

– Она ведь не умрет, доктор?

– Да какой же я вам доктор, девушка!? – он немного приобернулся, совсем чуть-чуть, даже как будто только глаз скосил, приосанился.

Девушке было давно за пятьдесят.

– Доктор – это тот, кто если у вас чего отвалится, – продолжал он, косясь страшным, полуслепым, почти белым глазом, – так он прибежит и на место прикрутит, а я, если что – сразу в обморок упаду.

Он водил подушечками пальцев по струнам лежащего на коленях гаюдуна, вслушивался, с первой перешел на вторую, слегка подкрутил ее, потом третью, долго-долго тер четвертую, но так ничего и не сделал с ней, оставил в покое. Струны, толстые, из конского волоса, немного поскрипывали, но не звучали.

А потом он неожиданно снова приобернулся, скосил свой странный, все-таки совсем не страшный левый глаз и добавил зачем-то:

– А потом встану и опять упаду.

Женщина, и без того чуть живая, совсем побледнела, перепугалась. Мужчина возле нее беззвучно сглотнул слюну. Они сидели позади музыканта прямо на полу. Стулья в комнате расставили по углам один на другой, кровать вообще вынесли наружу, чтобы ничего не мешало. А посреди комнаты на твердом, не отстирываемом старом ковре лежала девочка лет десяти, а может, несколько старше. Ее длиннющие, никогда в жизни не стриженые волосы раскинулись лучами по всему полу, спутанные, грязные, как замершие змеюки. Руки девочки сперва уложили на грудь, как у покойницы, но музыкант, едва войдя в комнату, сразу расположил их вдоль тела. Лицо ее, слабо различимое в темноте закрытого наглухо помещения, приковывало взгляд неестественной, какой-то светящейся краснотой, словно под кожей у девочки завелись кровавые светлячки. Она дышала слабо и рывками, каждый вдох сопровождался хриплым хлопком. Глаза были закрыты. Закрыты давно – уже месяц она не приходила в сознание, застыв где-то между сном жизни и мраком смерти.

В крошечном домике закрыли на щеколду дверь, а потом еще и подперли ее столом, чтобы вдруг как бы чего ни того, затворили ставни двух маленьких окошечек и завесили их тряпьем, скрыв происходящее внутри от солнечных лучей и косых взглядов. Дверь в соседнюю комнату – в спальню – тоже заперли, но и там на всякий случай все занавесили, все спрятали. Одна лишь тоненькая свечка легонько дрожала у деревянного ящика музыканта, да и та больше чадила, чем светила.

Домик этот, небрежно сложенный из бревен много лет назад, казалось должен был ходить ходуном от любого ветерка, но подпиравшие его снаружи волны камней держали стены крепко. А вот крыша, выложенная хворостом и соломой, ездила то туда, то сюда, ветер вазюкал ее из стороны в сторону, будто игрался, да все ничего не мог с ней поделать.

Со двора кое-как доносились вопли двух мальчишек – старших братьев больной девочки. Балбесы играли в какую-то кровавую потасовку.

Музыкант вздохнул, но продолжил работу. Сперва достал из ящика три баночки, открыл среднюю из них, зачерпнул пальцем мазь с приятным запахом и стал растирать ею струны. После, педантично завинтив крышку банки, извлек из внутреннего кармашка мягкую шелковую тряпочку, и, легонько прикладывая к смазанным местам, аккуратно вытер лишнее.

Женщина позади, мать девочки, дрожала и нетерпеливо ерзала, будто ее на сковородку посадили. Взгляд ее постоянно натыкался на левую руку музыканта, которой тот пока лишь поддерживал инструмент на коленях. Ладонь этой руки вся покрыта была паутиной шрамов – крупных и поменьше, – пальцы, особенно большой и указательный, почти не двигались, и порой женщина замечала, как музыкант сгибает их упором в бедро. Боже мой, думала она, да ведь этот человек едва ли не калека! Как же он собирается играть на инструменте?! Эта ладонь, так манившая взгляд женщины, как будто собрала в себе всю ее неуверенность, весь страх. А еще этот белый глаз, который вроде бы и не видит тебя, а кажется, что от него не скроешь никаких тайн. Будто он зрит весь мир насквозь – и то, что там дальше, в глубине. Отец девочки, совсем седой и осунувшийся, с усталым, покорным взглядом, сидел тихим призраком.

Музыкант на всякий случай вынул из ящика пухлый барабанчик размером с кулак и поставил его у левого бедра, потом, чем-то неудовлетворенный, сместил немного в сторону, а мгновение спустя вернул наполовину обратно. Посидел, подумал, остался доволен. Наконец, все из-того же ящика он извлек чехол с плектрами, вытащил один, к краю которого было прикреплено что-то вроде щеточки, которую тут же стал вымазывать мазью из третьей банки.

– Может, я вам чем-то помогу? – не вытерпела женщина, еще и привстала было, и замерла в порыве.

Музыкант вздрогнул, остановил работу и опять покосился на «девушку» своим непонятно куда глядящим глазом.

– Сидите тихонько-тихонько, – сказал он после многозначительной паузы. – Лучше и глаза закройте. Когда понадобится помощь – я вас окликну. А до этого под руку – не надо, прошу покорнейше, – он аккуратно вытер тряпочкой мазь со щетины плектра. – Был у меня друг. Звали Чапалуга… если не вру. Хотя, чего же был? Жив, конечно, до сих пор прожигает… Да и не друг он мне, собственно, и не приятель никакой, не встречались даже, не виделись ни разу. И звать его как-то по-другому, что-то там на «пэ» или… Или что-то там такое… Короче говоря, было дело. Собрались, дом, тишина. На постели – больной. По стенам родственники нависают, как палачи. Заиграл он, затеребенькал. Тишина, идет процесс, развивается тихонько. Медленно, не спеша. Идут минуты, часы… И тут – рраз! – кто-то возьми да кашляни!.. Мощно, умело. Как по стене кувалдой. С перепугу у Чапалуги дрогнула рука, пальцы по струнам звенькнули, цапнули чего не надо было… И все… Наутро в комнату заходят – а там все стены с потолком кровью залиты, и люди без голов. Все до единого!

– Вы же сказали, что ваш друг жив!?

– Да вы мне верьте больше, – музыкант отмахнулся. – Мало ли чего я сказал!? Вот еще могу, например, другой случай. Есть у нас в артели девушка-красавица, распрекрасная такая, что только ночью из дому выйдет – цветы опадают от зависти… Но это не к делу. Так вот, пригласили ее тоже как-то раз. Зашла, села на стул у больного, достала инструмент. Что у нее там было – врать не стану, чуть ли не ямидали. Это такой инструмент, что… Да пес с ним! Сидит, короче говоря, играет, извлекает, скажем так, звук. Больному в постели легче, он уж и глаза открыл, и красавицей нашей любуется, все у него замечательно, в общем, жизнь удалась. А за дверью пол деревни собралось, и все бубнят, и все тарабарят, и все шумят, как будто медведи оргию завели и танцами развлекаются. Как демоны из преисподней! И в момент самый ответственный, в кульминационный, можно сказать, кто-то там что-то уронил. Бутылку с водкой, я так предполагаю, потому что вопль поднялся неизъяснимый. И наша девушка-красавица, прекрасная, как золотая луна на небесах, и без того на иголках – сфальшивила. Чуток совсем, на четвертинку, на восьмерочку. Но сфальшивила! И разом – тишина… Как в гробу, который уж два года под землей зарыт. Тишина – и все… Она перепуганная к двери, а за ней – стены с потолком кровью залиты, и люди без голов. Все до единого!

– Ужас какой…

Музыкант вытер щетку плектра, встряхнул ее для верности, затем вытащил из ящика новую тряпочку – красную, с пупырышками – и запихнул на деку под струны.

– А вот был еще случай – из совсем вопиющих… Пригласило одного музыканта дворянское семейство. Люди большие, высокие, со светлыми, хотя немного извращенными лицами. Красивые, как тыквы подгнившие. Князьки-бароны. И говорят ему, значит, помоги, излечи, значит, нашего сына от тупости. Мы тебе за это ничего не пожалеем, по крайней мере покормим… В комнате для слуг… Помоями… Музыкант протестовал, ругался, кусаться начал. Да как же, говорит, от тупости-то я? Это не по моей части, я и сам, в общем и целом… Но согласился, после нескольких кулачных аргументов, сел. Играет, значит, на барабане пристукивает. Не таком, как у меня, а побольше, посолиднее. Сидит час, сидит второй. Сидит день, сидит третий. Не выдержала мать, заходит тихонько в комнату, крадучись, но гордо, и спрашивает сына – ну что, родненький, поумнел немного, идиот? Музыкант, дурак, как и все мы, со смеху так и прыснул. Рукой по барабану припадочно – шмяк! И все.

– Кошмар какой!

– Что такое?

– Стены с потолком кровью залиты, и люди без голов?

– Девушка, вам бы романы писать, но да – стены рассыпались, стекла побились, занавески порвались. Одни руины там теперь, ничего не осталось.

– Все, молчу, ни слова не скажу.

– Слава падишахам…

Музыкант наконец закончил подготовку и внимательно осмотрел инструмент.

– А сын-то дураком и остался, – зачем-то добавил он.

Женщина снова хотела что-то сказать, но, открыв только рот, – одернула себя.

Музыкант же уложил гаюдун поудобнее, чтобы тяжелые колки не тянули его вниз с колен, и сказал:

– Начинаю. Тихо все.

Он вздохнул и одной рукой принялся медленно водить щеткой плектра по струнам у деки, а другой как-то совсем уж грубо, будто без какой-то системы обхватил толстый гриф. Шелест – а скорее скрип – едва был слышим в тишине, и потрескивание слабенькой свечки почти перекрикивало, перешептывало грубый шум, так не похожий на музыку, которую должен бы играть этот инструмент.

Музыкант, не меняя положения спутанных пальцев, стал двигать всю ладонь по грифу в сторону деки, но так неторопливо, что сидящие позади обратили на это внимание тогда лишь, когда ладонь сместилась уже на две своих ширины. Другой же рукой, плектром, он давил на струны все сильнее, все тяжелее, таким образом в дело вступало все больше волосков неравномерной щетки, и все грубее эти волоски были. Звук становился беспокойнее, скрипучее, как ветер, летающий где-то в вышине над пустым полем. Превратившись в монотонный шум, он с каждым проходом плектра заполнял собой эту закрытую комнату; с каждым проходом, становившимся все настойчивее, глубже, углублялся и звук, приобретал новые черты, растушевывал постепенно некоторую резкость, писклявость, и обретал объем, форму. И в какой-то момент музыкант, надавив плектром, сдвинул большим пальцем щетку, и она, съехав в сторону, упала у его колен. И тогда, дотронувшись без перерыва до струн самим плектром, впрочем, все еще покрытым чем-то у своего основания, музыкант поплыл в пространстве. Или, скорее, само пространство потекло вокруг него. Казалось, протяни руку – коснешься звука, и он обхватит тебя, понесет, может быть, своим потоком, неспособным вырваться из закрытой комнаты, а возможно – окружит и задушит, как удав. Ощущаемый целостной массой звук все же просачивался сквозь жирные щели, трещины, плохо подогнанные бревна и ставни, а выбравшись на свет солнечный – шипел, дымился, расслаивался.

Все кругом полнилось этим неизменным, однообразным, нарочито нечеловеческим гулом. Больше, чем нечеловеческим, просто невозможным в природе ревом.

И вдруг в темноте, чуть отступавшей перед стоявшей у ног музыканта свечой, появился свет. Сперва сидевшие позади не уловили откуда, и лишь секунды, или минуты, или часы спустя, когда свет уже озарил пятнышками белесыми стены, они поняли, что источает его их собственная маленькая дочь, хрипло стонущая на полу. Крошечные, как светлячки, белые горошинки вспухали где-то у нее под кожей, плавали там, волновались. Спустя какое-то совсем неопределимое по ощущениям время светлячки эти потекли вдоль всего тела девочки – из ног, из рук, из живота – вверх, к горлу, к лицу, и стали высыпать наружу маленькими стайками через нос, уши, приоткрытый болезненно рот. Как пчелиный рой, они, закручиваясь вихрем, поднимались к потолку и немного зеленели там, рассыпались, растекались вверху как вода, что перепутала землю с небесами. Девочка затряслась и громко застонала, а звук от инструмента приобрел масштаб такого вселенского гула, что затрещали стены, задвигались, стали выгибаться наружу, будто маленький домишко переполнился этим гулом дальше некуда и вот-вот грозился лопнуть. Но вместо того, чтоб рассыпаться на части, он начал расширяться. То есть казалось, что он расширяется. Стены раздавались в стороны. Занавешенные ставни двинулись прочь от сидящих, будто те оказались в лодке, уплывающей от берега и его огней. И заволновался, забултыхался пол. Пространство, темное и душное, теряло ясность форм. Так нарисованное на песке стирают раз за разом набегающие волны.

То белые, то ярко-зеленые светлячки, заполнив собой все вокруг, весь мир от основания до гибели, завертелись друг вокруг друга и принялись собираться в громадный глубок, будто обволакивавший их гул инструмента не давал им вырваться наружу, кружил их в себе. Стены, пол, воздух – все вибрировало, еле заметно, но с умиротворяющим постоянством…

И тогда что-то случилось.

Никто поначалу не понял – что, даже музыкант не успел сообразить. Что-то стукнуло, что-то глухо ударилось, и стало как-то сразу неправильно… Целые секунды спустя он понял, что откуда-то с полатей свалилась к его ногам деревянная ложка – хотя он просил убрать все, что может сдвинуться – и, упав, погасила свечу.

Женщина ахнула. Слишком громко.

Удар ложки и женский голос разрезали гул инструмента, вспороли пространство и клубок выпорхнувших изо рта девочки светлячков. Те дернулись, да так резко, что затрещало все! Клубок разорвался сперва на части, а потом части эти, налившись инфернальным красным светом, завертелись вокруг себя, стали собираться в единую плотную массу, в одного исполинского светляка. Мечущаяся вокруг него крошечная мошкара набросилась на людей тысячью пчел. Брызнула кровь!

Музыкант вздрогнул от неожиданности, сбился ритм, звуковая волна сорвалась, рассыпалась и осколками исполосовала пространство, затарабанила по стенам. И сквозь разорванную ткань мира полезло в него что-то потустороннее… Сквозь щели в полах, сквозь дырки в стенах и разрывы в потолке – отовсюду разом поползли черно-коричневыми угрями извивающиеся, длиннющие волосатые пальцы. А на концах их – когти, змеящиеся, гнутые, острые. Пальцы, сотни пальцев хрустели костяшками и ломали все вокруг себя, тянулись к людям, к темноте и к клокочущему, красному разъяренному клубку. И, как и он, когтистые пальцы эти сияли странным огнем, который вроде бы и светится, а не светит.

Музыкант сделал какое-то быстрое движение ладонью, и составной плектр вывалился на пол, а на его месте тотчас появился новый, поменьше, белый, твердый, как из слоновой кости. Все это время он прятался где-то между средним и безымянным пальцами – на всякий случай.

Переменив положение пальцев на грифе, музыкант с силой врезал по струнам этим плектром. А потом еще раз и еще – и сидящим позади него людям, окруженным когтями и тьмой, показалось, будто каждым ударом их подбрасывало в воздух, а отпрянувшие куда-то в неведомые дали стены комнатушки то и дело налетали из тьмы, как ладони, мчащиеся друг к другу для хлопка, а потом, когда атака звуковой волны резко спадала – они стремительно отступали. Стукнув трижды, музыкант сорвал исполосованную шрамами руку с гаюдуна и щелкнул по лежащему у бедра барабанчику. Затем снова трижды по струнам – и один раз по барабанчику. И так ритмично, все быстрее и быстрее.

Дикий, безобразно диссонантный и входящий в противоречие со всем естеством мироздания звук гаюдуна, излюбленного инструмента поэтов, гедонистов и королей, ошеломлял, пугал и вводил в такое состояние оцепенения, что парализовывал и как будто выпихивал слушателя прочь из этого мира, заменяя собой. Совсем не к такому обращению привык этот нежный аристократический инструмент.

Со всех сторон разом прыснули желто-зеленые искры – из всех тех щелей, откуда лезли волосатые пальцы, да и просто из ниоткуда, из воздуха, из пустого пространства. Пальцы завертелись как бешеные, как плетки в руках истязателей, задергалась красная неистовая масса, и от каждого барабанного удара ее словно бы разрывало на части, а мгновение спустя она склеивалась вновь.

От касаний мчащейся смерчем светящейся мошкары по рукам музыканта текла кровь. Текла по лицу, шее, плечам, капала с его ногтей на гаюдун, а когда он отвлекался, чтобы стукнуть легонько в барабан – разбрызгивалась по комнате, падала на лицо и волосы больной. Тянущиеся отовсюду пальцы ухватили его за локоть той руки, которой он водил по грифу, пытались удержать, помешать, сбить. Другие хватали за волосы сидящую позади женщину, по глазам которой тоже текла кровь, а она молчала, терпела, потому что страх за измученную дочь был сильнее любой боли. Несколько когтей вонзились в бедра мужчины, но он лишь прикрыл глаза и сжал плотнее зубы.

Грохот жутких аккордов шумел все более зловеще, все агрессивней, удары по струнам вскоре стали такими частыми, что у музыканта не было времени отвлекаться на барабан – он бы просто не успел отвести руку, даже с его скоростью. Да и рука, за которую беспрестанно хватались двухметровые пальцы, уже практически онемела, казалась чьей-то чужой, неуправляемой. И вскоре звон ударов по струнам исчез совсем – слился в единый, бесконечный, тяжелый и болезненный шум, который давил так, что кровь потекла и из ушей. Музыкант к тому же и привстал немного, чтобы поднять большой инструмент поближе к светящемуся красным шару в центре комнаты.

Пальцы извивались, дергались, ломались, трещали и хрустели, лопались и падали, как сломанные ветки, и из ран их рывками вышвыривало сиреневую ядовитую пену. От огромного клубка светляков пошел тошнотворный зловонный дым – настолько черный, что видно его было и в беспросветной темноте! А изо рта больной вдруг вырвалась густая, похожая на грязь зеленовато-каштановая масса, вязкая и вонючая…

– Переверните ее на живот! – скомандовал музыкант, и шум подхватил его слова, завертел по комнате, заелозил ими по стенам.

Мать девочки очнулась первой, подскочила было, но тотчас почувствовала слабость. Ноги не подчинялись. Она упала и, размазывая по полу собственную кровь, поползла к больной дочери, с трудом, цепляясь за ее одежду, сминая, царапая, потянула на себя ее тело и перевернула его с таким усилием, что едва не потеряла сознание. И тотчас эта зловонная мерзость потекла не только изо рта больной, а из носа, из ушей. И что-то там в этой густой массе шевелилось, дергалось и даже пищало.

Музыкант круто скользнул пальцами по деке и переменил аккорд. Звук преобразился так резко, что показалось, будто что-то взорвалось. Красный чадящий шар под потолком раздался в стороны и лопнул, обдав комнату вонючей кашей. Лезущие изо всех щелей пальцы припадочно вздрогнули, поломались, попадали на пол, на стол, на людей, зависли безжизненно у потолка – и пенились, растворялись, исчезали.

Навалилась тишина.

И первым из абсолютного ничто вынырнул чей-то слабый, еле заметный скрежещущий вздох, а потом второй, немного другой, следом что-то скрипнуло, забулькало противно, раздражающе, снаружи стукнуло, прошипело, потом послышались мальчишечьи голоса и следом грубое: «Тсс, тихо». Где-то далеко-далеко затрещала по дереву птица, забродил, зашелестел мимо проносившийся ветерок.

Мир вернулся.

Музыкант, прижав инструмент к ногам, прополз по полу, чуть сдвинул стол и распахнул дверь. Внутрь ворвался колючий, яркий свет. Больная девочка сидела посреди комнаты, держалась за руку матери. Ее по-прежнему рвало. Длинные угольно-черные волосы ее спадали с плеч и волочились по полу. Отец придвинулся сзади, гладил ее по спине и что-то шептал. Музыкант не слышал слов. Он вообще сейчас ничего не слышал – из ушей все еще текла кровь. Он прислонился к дверному косяку и устало закрыл глаза.

Перед домом собралась такая толпа, что некоторым из задних рядов пришлось подскакивать, чтобы увидеть, что творится в передних. Поначалу шептались, потом приблизились, и понеслось: «И что? Ну как? Помочь чем?»

Музыкант обернулся и приоткрыл здоровый глаз.

– Соберите это все с пола, со стен, там вон на потолке что-то висит, – сказал он, но вместо голоса своего различил один бесцветный гул. – Накидайте в ведра, отнесите подальше куда-нибудь и закопайте поглубже.

– А что, оно может обратно залезть? – перепугался отец больной.

Музыкант не слышал вопроса, но понял его.

– Нет, – ответил он, – просто всю деревню завоняет.

Через два часа девочка сказала первые за целый месяц слова. Ее покормили, и впервые за эти мучительные дни она уснула спокойным сном, тихо посапывая и чему-то себе улыбаясь. Отец ее все трепал музыканта, чудом державшегося на ногах, все обнимал то за плечи, то за грудь, то брал за руки, то в сердцах лез целоваться. Так и простояли оба, залитые кровью, пока солнце не пошло к горизонту.

Музыкант умылся, и староста деревни принес ему две здоровенные редьки и свежий огурец, а потом еще и от себя добавил самодельные башмаки. Музыкантам не принято было платить деньгами, да и где им в деревне взяться?..

Мимо шныряли дети, шумели бегающие туда-сюда взрослые с ведрами, метлами, швабрами – дом вычищали дружно, все вместе. Музыкант посмотрел на север, потом на солнце, потом на лес.

– Тысячу лет назад последний раз тут ходил, – внезапно сказал он старосте. – Ну не совсем тут, немного дальше, там – за полями. Была тогда тропа лесная, в обход, сквозь ущелье. Есть она еще? Ходит там кто?

– Да кто ж там ходит? – махнул рукой старик. – Чушь лесная там шатается. Той тропой уже лет пятьдесят никто не ходит. А вам-то, выходит, тысячу лет, что ли?

– Да то я так, образно.

– О… тысячу – это много.

Музыкант стал прощаться, собрал в ящик инструменты, тряпки, редьки, решился уже было уходить, но староста уперся, чуть ли на за шею ухватил.

– Да куда ж теперь идти?! – староста все почему-то тянул руки к лицу музыканта. – На дорогу как выйдете – вот и темень. А там, в темноте… У нас и днем-то чего только не натерпишься! А вы обождите. Помойтесь. Искупайтесь. Потом хряпнем, за девочку-то отпраздновать. Разок-другой. Выспитесь.

Поволокли купаться.

– Купаетесь-то, поди, разом с бабами? – с надеждой поинтересовался музыкант.

– Да ну их… Бабы у нас страшные.

Вымытого потащили хряпать. В просторном и с высоченным острым потолком доме устроили кошмарную пьянку. Не пьянку даже, а какую-то бойню. Собралась, может, и не вся деревня, но все пьяницы местные уж точно. Кто-то сходу, еще в двери не протиснувшись, заорал песню про «такую недотрогу», затарантел на расстроенной лютне. Тут же откуда-то появилась целая груда народу, затанцевали, заплясали, завертелись так нескладно, кривенько, искренно и от души, что пол под ногами забегал и стены взволнованно держались из последних сил – то ли чтоб не развалиться, то ли не пуститься за компанию в пляс. На столах тотчас нарисовались кувшины с наливками, самогонами, ведра, переполненные до краев, бурдюки, капуста, редис и свекла на закуску. Кто-то притащил мясо, но что за мясо, чье мясо – осталось загадкой.

Пока буйствовали и танцевали одно ведро перевернули на пол. Кто-то сразу рванул в драку, кому-то дали в глаз, кому-то в зуб, кого-то вытолкали в зад, причем сразу в окно. А кто-то бросился собирать с пола – сперва пытались кружками зачерпывать, потом мокрыми тряпками. Один, совсем худосочный и с лисьей тощей мордой, свалился хоть полизать, но его оттащили за шкирку и куда-то кинули. Потом опять загрохотали танцы, уже совсем несуразные – кто что имел, тот тем и дергал. В уголке компания подралась из-за женщины. Один мужичок спьяну вывалился в окно. Пока бегали его искать, он вернулся обратно тем же путем, что и вышел. Раздосадованные искатели, не найдя ничего под окном, выбросили вернувшегося снова, но следом не пошли, а захлопнули в отместку ставни. Какая-то громадная женщина полтора часа тягала за волосы двух мужиков из угла в угол. Сам музыкант полез приставать к сидевшей рядом девушке старшего возраста, но был так пьян, что, моргнув раз, увидел вместо девушки или собаку, или медведя. Потом его сгребли в охапку, потащили танцевать, дергали зачем-то за руки, за ноги. И снова он увидел ту же девушку, пошел было к ней, но тут вдруг ему в лицо ударили доски пола. Его опять ухватили под руки. Сели играть. Победивший пил, с проигравшего стягивали штаны. С музыканта их стянули очень быстро – он не успевал сопротивляться. Потом победил дважды, выпил.

А с трудом распечатав глаза, увидел ползущее по серому небу хмурое облако. Поначалу показалось, будто эту мутную тучу нещадно болтает по небу из стороны в сторону, но после нескольких тычков в затылок понял, что болтается не туча, а голова. А под головой – земля. Впрочем, вовсе и не земля, а какие-то доски. Музыкант повернул больную, переполненную пустотой голову и увидел борта телеги, на которой его куда-то увозили. Что он такого успел накуролесить ночью? Прикоснулся к штанам. Ну точно, то что с него штаны сдирали – помнил очень даже. А вот когда другие надели, холщовые, грубые, но прочные и не рваные – это оставалось выяснять воображению.

Телега музыкально скрипела и так развязно болталась из стороны в сторону, что казалось вот-вот рассыплется грудой досок. Взгляд было не сфокусировать. Музыкант кое-как приподнялся и увидел на козлах знакомого мужчину – тот приходился братом, дядей, или еще бог знает каким родственником отцу вылеченной девочки.

– Попить есть? – спросил музыкант.

Вскоре остановились у ручья. Умылись, выпили – оказалось, что жажда мучила обоих, помятых, осунувшихся, вонючих.

Солнце не показывалось из-за туч. Было уже давно за полдень.

Покатили дальше. Дорога, аккуратно выложенная камнем, спускалась сперва сквозь лес, прикрытая от солнца нависающими деревьями, от которых вниз гирляндами тянулись усыпанные цветастыми листьями ветки, потом двинулась прямо по полю, заросшему чем попало. Долго взбирались на холм, лошади дважды без команды останавливались и, взбунтовавшись, отправлялись пожевать. С холма виднелась далекая островерхая деревушка, с трех сторон окруженная маленькой речкой или большим, сверкающим и в пасмурный день ручейком.

С холма покатили так быстро, что телегу зашвыряло на камнях дороги из одной стороны в другую. Лошади повеселели, погнали – не остановить. Музыкант почувствовал, что скопившееся внутри после буйной ночи просится наружу. Перегнулся и стал с интересом рассматривать дорогу. Камни – ровненькие, аккуратные, выложенные один к другому так, что и травинка не пролезет. Недалекий отсюда Веренгорд очень гордился своей дорогой. По ней ползли туда-сюда торговые караваны со всем подряд. Хотя сегодня навстречу попалось всего двое, да и те шли пустые.

Крестьянин все что-то рассказывал музыканту. Тот слушал очень внимательно, но ничего не понял и почти ничего не услышал. Слушать было больно. Наконец объехав деревеньку стороной, прокатились мимо полей, снова взобрались на холм, и здесь, на вершине, возница почему-то задергал вожжи, остановил лошадей. Телега замерла, музыкант приподнялся снова.

– Уже? – спросил он.

– Дальше все, – виновато сказал возница. – Извините, господин доктор, но дальше – никак. И телегу отберут, и лошадь. Хорошо – если живым оставят. Уж не гневайтесь.

Музыкант сел и уставился на дорогу внизу холма: там, среди поля, на обочину вытолкнули две торговые повозки. Одна перевернулась, и надутые до отказа мешки попадали в сырую, темную землю. Вокруг другой толпились люди. Глаза все застилала мутная пелена, но музыкант узнал их по звуку – шварзяки. Собственно, это и не люди, в узком смысле, а волки. С волчьими клыкастыми мордами, с волчьими когтистыми лапищами, у них и ноги волосатые, и все остальное, вероятно, немытое и волосатое, только и того, что ростом с человека и ходят на двух ногах, а так – самые что ни на есть волки. До вершины холма долетали отзвуки их сердитого, высокомерно-насмешливого рычания. На волчьих головах шварзяков красовались огромные теплые шапки с узорами, да и вся их форма была такая разноцветная, помпезная, государственная, с гербами, лентами, эполетами, серебром и лампасами. На пунцовых пуговицах отчеканен был образ ханараджи.

Шварзяки считали себя особым воинским сословием, практически целой кастой или народом, стоящим надо всеми остальными. Они не подчинялись ни генералам, ни министрам, ни кому-либо другому, кроме, как бы, ханараджи, да и того слушали тогда только, когда его наказы сулили личную выгоду. Ханараджа держал шварзяков чем-то вроде своей карманной гвардии, личным оружием против врагов власти, позволял им любые грабежи, расправы и насилия, а скорее и вовсе к ним подталкивал, указывал направление движения и подсказывал нужную дорогу. Шварзяки помогали ханарадже отделываться от смутьянов, излишне влиятельных вельмож и разнородных конкурентов, а те, избавляясь от хозяев, делили промеж собой их имущество. Когда же смутьянов не хватало на всех – довольствовались барахлом тех, кому не посчастливилось попасться на глаза.

Конечно, и среди шварзяков есть честные, порядочные люди. Когда-то были уж точно. Теперь, может, и тех оскотинили. Запертый с кровожадными зверьми в волчьем загоне, окруженный волками и с детства знающий только волчью мораль, волчьи порядки и воспитанный мыслить по-волчьи – сам поневоле становится волком.

Музыкант вывалился из телеги, надел на плечи аккуратно поставленный в уголке ящик с инструментами, сбоку к которому был привязан большой чехол с гаюдуном, и попрощался с крестьянином. Тот спешно развернул коней и помчался прочь; застучали скоро-скоро копыта.

Шварзяки топтались возле повозок, четверо обыскивали вываленные на землю мешки, тыкали их то когтями своими, то ножами. Непонятно – искали ли что или просто изучали внутренности, оценивали. Другие рассыпались по дороге и поглядывали по сторонам, возможно, ждали кого-то. Спустившись к полю, музыкант заметил и еще одну маленькую группу. Эти спешили к лесу через поля – несколько шварзяков и трое, или все же четверо, полуголых мужчин, очевидно, хозяева – бывшие, собственно, хозяева – повозок.

Когда музыкант уже понадеялся, что ему удастся проскользнуть мимо рыскающих по мешкам волков, раздался грубый оклик:

– И куда это мы направляемся? – ехидно, с плохо скрываемой издевкой спросил шварзяк, делая шаг в сторону музыканта.

Но тот лишь бросил мимоходом:

– Мне-то откуда знать – куда вы направляетесь?

И двинулся дальше. Но успел сделать всего шага три, может, четыре, как из-за вертикально стоящей повозки выкатила тощая фигура на коне и перегородила путь. У всадника была осунувшаяся морда с корявыми желтыми клыками, глаза смотрели надменно и неприязненно, точно говорили: «Еще один не придавленный таракан». В глазах этих застыла скука – скука от беспрестанной жестокости. Скука убийцы, которому надоело убивать.

Музыканту пришлось остановится, а потом сделать шаг назад, чтоб увернуться от конской морды. Капитан шварзяков, одетый в потертый выцветший мундир черного сукна, достал из ножен узкий, облезший меч с разорванным темляком и содравшимся с гарды серебром и медленно, издевательски медленно, подчеркивая этой медлительностью все презрение к стоящему под его конем человеку, направил кончик лезвия ему в горло.

– Снимай, – сказал капитан.

Музыкант не сразу сообразил, что от него хотят. Чертыхнулся раз пятьдесят про себя. Нужно было идти полями, в обход… Дернул черт, возомнил о себе бог весть чего! Понятное дело, что музыкантов защищает артель, на бумагах которой стоит печать ханараджи и герб правящего дома. Понятное дело, что по-хорошему ни один шварзяк не имеет права и слова сказать обидного ему или другому человеку его профессии. Только плевать они хотели, волки эти шерстяные, на понятные дела и на что они имеют права, и на что не имеют. Как теперь выкручиваться?

Музыкант наконец проследил траекторию, которой был направлен меч, и вспомнил про висящий на шее свисток. Искусно вырезанный кем-то из артельных мастеров, украшенный красками, даже позолотой, кажется, с декоративными узорами из полудрагоценных камней на ободке… Не удивительно, что шварзяк вообразил, будто это какое-то украшение. Назывался этот свисток шамейха и использовался музыкантами в случае, когда они теряли контроль над звуковой волной. И чтобы дать себе время собраться с силами, вернуть чувство ритма и ощущение звука – свистели в шамейху, которая спутывала все и вся.

– Что вам нужно? – несколько подрастеряв самоуверенности спросил музыкант, косясь то в одну сторону, то в другую.

Рассыпавшиеся по дороге шварзяки собирались обратно в кучу и смыкали вокруг музыканта кольцевое окружение. Двигались вроде бы и неспешно, но на то, чтобы выхватить сабли, рвануть к нему да пронзить насквозь им потребуются секунда-две. А у него и сабли-то нету.

– Музыкант, что ли? – ехидно спросил тот, приставший первым.

– Свистун! – важно добавил кто-то из-за спины и по-детски расхихикался.

– Свистун-сосун! Ну-ка спой-станцуй, свистун! – это кто-то рядом, слева.

– Я музыкант. Поют певцы, а танцуют – танцоры.

– Ну так посвисти нам, – сказал плоским, хрипловатым голосом капитан на коне, продолжая тыкать мечом в шамейху, и добавил: – Вот этим. Заводное.

Веселые балагуры-музыканты сочинили для шамейхи прозвище, которое в силу специфики инструмента не вышло далеко за пределы артели, но в ее стенах пользовалось гораздо большим успехом того, первоначального, так сказать – официального. Называли ее «поносным» свистком.

Музыкант приподнял инструмент двумя пальцами, сложил губы и тихонько дунул в отверстие, не донеся его до рта. Звук брызнул из крошечного свистка, как будто сдерживался он внутри из последних сил, выстрелил, как пробка от шампанского. Очень сложный звук, вроде бы высокий, как у простого свистка, но что-то в нем было и низкое, что-то басило, что-то звенело. Вроде бы рвался он резко, рывками, а вроде бы и единой, нудной, до отупения, струей. И чем дольше доводилось вслушиваться в этот странный звук, тем непонятнее он становился, и когда начинало ощущаться в нем что-то – это что-то тотчас терялось, сменялось совсем другим, третьим.

Ничего особенно «заводного» на шамейхе не сыграть – свисток он и есть свисток, выдает один звук, сигнал, вопль. Но что это за вопль!

Внезапный приступ душераздирающего поноса сшиб ошалевшего капитана шварзяков с лошади! Рухнув в траву, волк завопил петухом, схватился за живот одной когтистой лапой, за зад другой, подскочил сперва, но сделал этим еще хуже, поэтому снова упал на землю и пополз, пополз, немножко привстал и снова осел, пополз дальше. И вот уже всего мгновение или два спустя он добрался до каких-то кустиков на опушке – а казалось, что до леса бежать и бежать. И не один он! Все, все до единого волки, до того окружавшие музыканта, завертелись на месте, запукали, запрыгали, похватались за животы, штаны – и драпанули кто куда! Целой гурьбой метнулись сдуру в поле, но как же в поле-то с шальным животом?.. У всех на виду!.. Завыли, развернулись, помчались в лес, шумя и сквернословя. Только некоторые, сразу сообразившие, что добраться до леса, сохранив честь и репутацию, не удастся, попрыгали было в торговую повозку. Сперва двое в одну, потом еще двое, потом сразу или пять, или шесть, и следом новая орава. И все разом, вместе, с воплями, с дракой, стоном, пукая и возмущаясь.

Музыкант не стал дожидаться кульминации этой зловонной сонаты и поспешил по дороге – скорее, едва не бегом. Те, что куда-то вели по полям разграбленных купцов остановились и смотрели издалека в недоумении то на повозки, из которых сыпались и в которые лезли люди, то на спешащих на карачках к лесу, то на покидающего место катастрофы музыканта с увесистым ящиком.

Тот скоро добрался до опушки и тотчас свернул с дороги в лес, пробрался крайними кустами базилика и скрылся где-то между корявыми, изогнутыми страшными загогулинами деревьями. Сколько времени у него есть? Ну минут пятнадцать волки будут заняты уж точно. Затем минут пятнадцать можно накинуть за возможные рецидивы. Затем сборы – не бросишь же так вот запросто награбленное! Впрочем, могут выслать нескольких молодцев вперед… Нет, и это вряд ли – кто ж пойдет вперед, оставляя награбленное без присмотра таким-то товарищам?! Это ж, считай, что бросить свою долю на растерзание волкам… Так что сперва все поделят, все разберут, все распихают. Поэтому где-то на час форы рассчитывать можно. А потом что? В лесу волкам проще…

Музыкант оглянулся в поисках тропинки. Где-то в этих местах он свернул лет шесть-семь назад, когда также спешил в Веренгорд. Тогда тропинка шла сквозь ущелье по болоту, заросшая и дикая, но все же шла. Сейчас же, как ни искал, как ни рыскал он между сплетенных веток голых почти деревьев и голых совсем кустов – ничего не нашел. Только птицы кое-где крыльями хлопали да, обняв ветки, спали замаскированные змеи.

Он посмотрел наверх, но горные вершины из леса не просматривались.

Пока искал тропинку не успел заметить, что небо, и без того пасмурное, совсем заволокли черные тучи и внизу, под корявыми деревьями, стало темно. Была уже поздняя осень, скоро сядет солнце. Кривые ветви обволакивали путника со всех сторон, заламывались грубыми, мрачными узорами, паутинами. Прорвавшись сквозь сеть кустов, музыкант наткнулся на сваленные кучей, покрытые темным мхом камни – чья-то древняя могила или ритуальный объект. По камням ползали зеленоватые муравьи. Музыкант вновь обшарил взглядом землю и теперь лишь заметил, что последний час шел по густому болоту. Ноги в нем вязли, чавкало и пованивало. Начал робко капать дождь.

Музыкант ускорил шаг, поспешил взобраться на холм. Дождь все усиливался, а вскоре, когда стемнело совсем и пришла безлунная, беззвездная ночь, обрушился свирепым ливнем. Потоки грязи и воды понеслись по склону холма навстречу уставшему человеку, который еле-еле полз вверх от одного дерева к другому. Ноги то вязли в этой бурлящей каше, то поскальзывались. И несмотря на беспрерывный шум со всех сторон – музыкант уловил слева от себя клокочущий, низкий грудной рев, потом чуть позади, а потом справа, совсем близко. Как будто стоит руку протянуть – и засунешь ее в то место, откуда рев этот вырывается. И тотчас ему, этому первому ворчуну, ответил второй – позади. А следом – третий, четвертый. И все вроде бы и близко, а не поймешь откуда… В паузах между грозными воплями музыкант различил другой звук – ритмичный и безличный, чем-то похожий на змеиную трещотку. И в тот же миг сверкнула над лесом молния, осветила недалеко впереди, между спутанными ветвями деревьев, угрюмо нависающую скальную вершину – тяжелую и устрашающую, похожу на гигантскую голову. Следом врезал такой гром, что поток воды с вершины бросился лавиной, точно кто-то сверху швырнул его из громадного ведра. Музыкант удержался, вцепившись за дерево. Но пока стоял вот так, в обнимку со стволом, заметил в темноте зеленоватую точку. Глаз. Всего-то один глаз… А в стороне и позади – еще один, и еще.

Бросив липкое дерево, музыкант помчался вверх, поскальзываясь, падая постоянно, цепляясь за острые, колючие ветки, расшибая колени о камни. Нацелился сразу на вершину, но тотчас сообразил, что до нее не добраться, да и не нужно это. Снова блеснула молния, и он невольно обернулся, надеясь разглядеть в ярком миге света то одноглазое, что скрывается между ветвями, но ничего не увидел кроме поседевшей на мгновение ночи.

Что-то прикоснулось к его ноге – что-то холодное и мягкое, и тотчас вновь защелкала жуткая трещотка. Музыкант машинально отдернул ногу, но та съехала по мокрой грязи. Он поскользнулся, упал руками в воду, но, подгоняемый рычанием со всех сторон, вскочил так быстро, что потерял уверенность в том, падал ли вообще.

Молнии не унимались, а гром вторил без перерыва, тотчас, словно спаяны они были в единое целое.

Лес закончился, но темень вокруг стояла по-прежнему невыносимая – решительно ничего не было видно. Только когда молнии в какой-то момент разорвали это черное покрывало, он заметил, что бежит уже не среди деревьев и кустов, а по ровному, хоть и разбитому ямами полю. Вдруг подумалось, что теперь можно немножко успокоиться, передохнуть, но тотчас где-то рядом раздался яростный рык.

Прошло немало времени, прежде чем музыкант разглядел в черноте ночи маленький, постоянный огонек. Спустя минуты к нему прибавился второй, а потом сразу несколько. Это были огни человеческого жилища, свет из окон. В блеске молнии музыкант успел различить огромное строение впереди и по общим очертаниям сообразил, что перед ним храм или монастырь.

Он налетел на дверь его и стал тарабанить изо всех сил, пытаясь этим грохотом переорать ливень, и все оглядывался в поисках жутких зеленых глаз. Но тут в голову пришла совсем другая мысль, и кулак, пытавшийся выбить дверь, разжался, рука остановилась. Что если это даришанский монастырь? Шварзяки ведь давно сообразили выгоду в почитании не только ханараджи, но и государственной религии, сами себя назвали поборниками веры и защитниками богов, сколько бы их там ни было. Обвешанные символическими даришанскими кольцами, демонстративно религиозные, они тут и там обрушивались на почитателей других религий, сект и направлений, недовольных диктатом власти в вопросах веры. Слишком безграмотные, чтобы понимать и слишком циничные, чтобы верить, они прикрывались щитом веры во всех своих злодеяниях точно так же, как и щитом верховной власти. И представители веры, по крайней мере, государственной, даришанства, отвечали им взаимностью, раздавали регалии и титулы, вносили имена главарей шварзяков в молитвенные списки и освящали оружие, которым те потом крушили головы несчастных, перешедших им дорогу, будь они хоть трижды даришанами. И разумеется, им давали кров в даришанских монастырях…

Музыкант попробовал было сделать пару шагов назад, хотел глянуть на формы башен и крыш в свете следующей молнии, но не успел – дверь зашумела и в проем высунулась голова в плотно облегающем череп капюшоне.

– Чего надо? – злобно спросила физиономия сиплым голосом.

Музыканту подумалось, что даже «я вас люблю» этот голос произнес бы так, будто вот-вот топором хватит.

– Пустите переночевать, – сказал музыкант, а сам все пытался рассмотреть очертания стен.

– Пошел вон, – прошипела голова, и музыкант обратил внимание, что на той нет ни бровей, ни ресниц, да и зубов во рту, похоже, тоже не имеется.

Дверь начала было закрываться с дьявольским скрипом, но почему-то приоткрылась снова, и физиономия выросла обратно.

– Музыкант, что ли? – спросила голова.

– Да.

– Иди.

Музыкант развернулся, чтобы уходить, но голова раздраженно остановила его:

– Внутрь иди, бестолочь!

Дверь открылась, и физиономия внезапно обрушилась, упала почти до пола. Только подойдя к проему, музыкант увидел, что говоривший с ним грубиян был карликом не выше бочки и теперь спешно спускался с лесенки. Протиснуться внутрь с ящиком не получилось, а карлик открывать дверь шире и не подумал. Пришлось спешно отстегивать ремни под холодным ливнем.

Внутри, сразу за воротами, увидев торчащие из земли вдоль тропинки каменные колья, музыкант вздохнул с некоторым облегчением. Храм это или монастырь – он однозначно не походил на даришанские, с их цветастостью, округлостью, бесконечными образами богов на стенах, карнизах, башенках и вообще где бы то ни было. Местная же архитектура угнетала маниакальной резкостью, все углы оканчивалась шипами и пиками, ни одного скругленного окна, ни одной плавной линии. Стены угрюмо возвышались мрачно-серые, черные во тьме, с редкими символами непонятного значения. В нескольких прямоугольных окнах горел свет, где-то тусклый, еле заметный, где-то солнечно яркий.

Шварзяки всегда следовали за тем, что сулило им выгоду. Поэтому слепо верили в одни фантазии и также слепо ненавидели другие. Они, объявившие себя защитниками даришанства, жестокостью своей и непримиримостью заслужили от высших сановников религии великие почести, им разрешали делать все, что они пожелают делать, главное, чтобы делали они это во имя даришанства, не важно, что жертвами их религиозных погромов становились по большей части свои же соотечественники. Поэтому немыслимо было и вообразить, чтобы этим людям добровольно открыли свои двери храмы угнетенных религий. А насколько мог заметить музыкант, он оказался в стенах монастыря беремхорского. В землях Веренгорда, этого богатейшего торгового княжества, многие десятилетия противопоставлявшего себя центральной власти Матараджана, вообще с особенной нетерпимостью относились к чужим порядкам, особенно к культурам севера. Веренгорд, не связанный с Хандымом, столицей всего ханасама, ни культурно, ни религиозно, ни даже расово, претендовал на роль нового центра хотя бы Южного Матараджана, когда-то представлявшего собой великое множество туземных княжеств и государств, но последовательно и кроваво захваченных и разграбленных северной частью страны. Веренгорд, который богател и рос благодаря крайне удачному расположению на торговых путях, окруженных цепями высоченных скал, давно подбивал клинья под матараджанское единство и целостность, повсюду демонстрируя свои самобытность и своеобразие. Поэтому буквально пару десятков лет назад из тысячелетнего небытия была извлечена древняя религия беремхорианство (или беремхорство). И само-то это корявое, сложное для произношения слово было заимствовано искусственно из древнего языка, давно умершего вместе с людьми, на нем говорившими. В конце концов даришанский храм в Веренгорде остался всего один – правда, крупный и в самом центре города, зато беремхорианских (местные до сих пор не придумали, как это слово должно склоняться) выросло с десяток, плюс несколько громадных монастырей. Власть энергично развивала ископаемую религию, заливала ее потоками золота и показательно игнорировала конкурентов.

Тем временем карлик пронесся по дорожке и взлетел по лесенке ко входу в монастырь с такой скоростью, что музыкант успел потерять его из вида и заметил вновь потому, что увидел открывающуюся дверь, из-за которой брызнул свет.

Едва ступив за порог, музыкант застыл от неожиданности, и карлику пришлось бежать обратно, насильно впихивать мокрого гостя внутрь, чтоб наконец закрыть за ним дверь. Стены в вестибюле оббиты были красным, кричаще-красным велюром, через каждые два метра стояла узкая, но со множеством цветастых узоров позолоченная колонна, а между колоннами висели картины. Поначалу музыкант подумал было, что на них изображены сцены религиозного характера, но мысль эта сама вывалилась из головы и так и осталась лежать у порога. На большинстве полотен любовно были выписаны полуголые или совсем обнаженные девицы на кроватях, диванах, креслах. Антураж, по всему видно, интересовал художников так себе, а таланты свои они задействовали в изображении всех, даже самых малопримечательных деталей тела. Где-то музыкант разглядел совсем уж натуральные оргии, а на одной очень большой картине, за широченной лестницей, был нарисован внушительных размеров бокал красного вина. Впрочем, и позади, за бокалом, виднелась женская фигура, отчищенная от одежд.

Карлик коротко побеседовал с невысоким мужчиной в серой одежде, демонстративно облегающей все неприятные взгляду выпуклости тела.

Музыканта провели по теплому, мягкому, очень дорогому на вид ковру к массивной двери в конце коридора. От нее разносился бешеный, какой-то совсем уж безостановочный хохот, вопли, звон. Но стоило двери открыться, как все разом стихло. Звук пропал так резко, будто упала бутылка вина.

Не меньше двухсот человек уставились на вошедшего и смотрели так, будто вошедшего этого не видели – взгляды были пустые, лишенные эмоций, мертвенные, совсем не согласовывавшиеся с теми экстатическими воплями, которыми полнилась комната всего мгновения назад.

Музыканта усадили на краю широкого стола, подали мяса с какой-то травой и налили полный бокал вина. Бокал размерами своими был не на много меньше ведра.

– Пейте, вы замерзли под дождем, – сказал стоявший над музыкантом высокий мужчина, выпирающее сквозь облегающую одежду мужское достоинство которого болталось у носа гостя.

Музыкант схватился за бокал и невольно отвернулся. Обстановка, весь интерьер этого так называемого монастыря напомнили ему общежитие в студенческом городке Ракжанарана.

Музыкант залпом опустошил бокал и проглотил кусок мяса. Вертевший хозяйством у его лица мужчина тотчас добавил вина, а вместо мяса взял и убрал тарелку вовсе. В тревожащей тишине, под взглядами двух сотен странных неживых лиц снова прозвучало:

– Пейте.

Музыкант прищурился. Что-то во всем этом ему не нравилось, или не так – все это ему не нравилось. Для чего его спаивают? Хотят устроить какую-нибудь варварскую оргию? И какую ему приготовили роль? В монастыре ведь одни мужчины, добром дело не кончится!

Но все же он выпил и второй бокал. Потому что стоит выпить один – и невозможно не выпить второй. Еще меньше шансов не притронуться к третьему.

– Пейте.

Музыкант послушно выпил и третий и мутящимся взглядом уставился в совиные глаза этих, прости господи, монахов, а те смотрели на него как на пустое место.

– Пейте.

Налили третью. Стоп, третья уже была… Четвертая? Нет, нет, это будет…

– Пейте.

Точно, это шестая. Ага, он сейчас сказал еще раз, пока я думал – значит, седьмая? Ведь после шести идет семь – или?

Когда его тащили под руки по красным велюровым коридорам, ему казалось, что он выпил вина в два раза больше собственного веса.

А в голове одна лишь мысль: если ночью принесут в жертву тому, чему эти «студенты» тут поклоняются – больше я в монастыри ни ногой!

В двери кельи втащили не сразу – спутавшиеся ноги все цеплялись за косяки. Наконец, устав приводить в порядок это беспорядочно изворачивающееся пьяное тело, монахи подняли его на руки и зашвырнули внутрь. А там, упав на кровать, музыкант едва не протрезвел. Кровать мягкая! Мягкая! С шерстяным одеялом! С подушкой! Ни в одном даришанском монастыре он не видел ни мягких перин, ни подушек. Там и окон-то толком не было! Положили деревяшку – и спи себе. Вместо подушки, если уж совсем неженка, можно использовать руки. А в других сектах и деревяшек-то нет. Иногда, бывает, впихнут в какую-то пещеру, где четыре голые стены и решетки на окнах – и спи себе как хочешь, хоть змеей сворачивайся.

Музыкант мечтательно улыбнулся – и мир вдруг пропал.

А мгновение спустя музыкант почувствовал, что земля под ним движется. Впрочем, нет, точнее говоря – он движется по земле. Спиной. То есть – его волокут по земле, держа за ногу. Что-то это напоминает…

Он открыл глаза и увидел ползущий мимо сквозь тьму каменный потолок. Возле потолка раскачивалась безволосая голова в пошло облегающем капюшоне. Обладатель этой головы и тащил музыканта по темному, грязному коридору. Позади – еще две фигуры. Когда на них упал случайный свет факела показалось, что это близнецы.

На дороге попался камень. Сначала он ударил музыканта в зад, пробежался деловито по спине, а потом с силой стукнул в затылок. Музыкант охнул так печально и жалобно, что тащивший соизволил обратить на него внимание. Глянул так презрительно, будто плюнул.

Все-таки – жертвоприношение, подумал музыкант. Небось, больно будет.

А сам сказал:

– Куда вы меня тащите, петухи босоногие?

Тащивший посмотрел на него медленно, долго и сказал:

– Ш.

Второй добавил:

– Шшш.

Третий закончил:

– Шшшшш.

– Да отпустите вы меня, сам ходить… – опять попался камень, чуть не сломал и без того покалеченный зад. – С пятнадцати лет ходить научился. Никто лучше меня ходить не умеет. Ой! – новый камень.

– Ш.

– Шшш.

– Шшшшш.

– Сейчас вырвет, – между делом заметил музыкант. – Только не шикайте, понял уже.

Его втащили в сырую келью, кое-как освещенную свечой, спрятанной за красным экраном, отчего стены казались покрытыми кровью, усадили сонного на стул, а он, музыкант, подкосился и, не владея своим телом, стал заваливаться как-то сразу и набок, и вперед, как тряпка. Тогда один из близнецов грубо схватил его под мышки, выровнял тело и залепил две такие эпические затрещины, что музыкант тотчас почувствовал и руки, и ноги, и что все у него болит.

В комнату сквозь узенькую черную дверь с каким-то гербом вошли трое. Один уселся на стул, двое других стали за его спиной в красной темноте. Усевшийся сощурился, рассматривая своего пленника. А пленник рассматривал его, правда, без особого интереса. И хотя музыканта больше интересовал вопрос – страдало бы его тело сильнее, если бы по нему протоптался табун лошадей, – все же он разглядел на лице этого, очевидно, главного из своих похитителей клочки бороды. Они торчали из его лица то тут, то там, хаотично, без какого бы то ни было порядка, как сорняки на поле. Будто клееная борода актера, которому налепил ее слепой гример. Губы под этой бородой прятались жирные, а глазки наверху казались, наоборот, крошечными, как бойницы.

– Это что за чучело? – брезгливо спросил бородатый.

– Вы просили музыканта, – ответил один из близнецов.

– Не просил, а приказывал. Поприличнее чего-нибудь найти не могли? Притащили рванье какое-то, я не пойму – человек там или мешок с помоями.

– Так вы музыканта просили… приказывали, а про приличного человека речи не шло.

Бородатый долго и устало посмотрел на монахов, потом снова уставился на пленника.

– Вы музыкант?

– Да.

Музыкант вновь стал сползать со стула, стоящему позади пришлось его поддерживать.

– Как вас зовут?

– Сардан.

Настала тишина. Бородатый прищурился еще больше, так что стало совершенно непонятно, как он может что-то видеть сквозь эти щелочки, тем более в такой темноте.

– Тот самый знаменитый Сардан, который рассыпал Черного Голема, остановил одним звуком полчища кентавров и подчинил волшебницу-русалку?

– Нет, вряд ли, но да – тот самый. И никакая она не русалка.

Похитители переглянулись. Бородатый, пораженный и довольный, откинулся на спинку кресла.

– В историях о вас не говорилось, что вы похожи на старый веник, – сказал он.

– Что поделать, ваши подчиненные обладают таким же чувством такта, как и их хозяин.

– Простите их чистоплотность. Если они видят грязь, то машинально хватают в руки ближайшую метлу.

– Прощаю, но все-таки оставляю за собой право затаить немного злобы.

– Как пожелаете. Значит, у вас есть задание в Веренгорде? – спросил бородатый.

– Я получил сообщение от артели прибыть в Матараджан.

– С какой целью?

– Это мне должны сообщить в артели Веренгорда.

– А как вы думаете?

На этот раз задумчиво щуриться пришлось музыканту. Что это за люди? В жертву его пока приносить не собираются, хотя еще не вечер. А стоп, нет, уже и вовсе ночь. В любом случае после разговора может случиться все что угодно, поэтому нужно вести себя аккуратнее и осмотрительнее. Манеры, презрительно-снисходительное отношение, уверенность в себе – все выдавало в этом человеке с крошечными глазками высокое положение. Разве что эта позорная, страдающая борода… Однако умение не стесняться своих недостатков тоже воспитывается капиталом.

– Не знаю, – наконец ответил Сардан. – В дальнюю дорогу зовут при чрезвычайных обстоятельствах, когда не справляются местные члены артели. Или для работы нужен человек определенных умений.

– Имейте в виду, все что я вам скажу – информация тайная, – заявил бородатый. – Если вы сообщите кому-нибудь хотя бы слово из нашего дальнейшего разговора, вы будете казнены как изменник.

– В таком случае я лучше пойду, позвольте откла…

– Что вы знаете о принцессе Матараджана? – прервал бородатый.

Сардан замешкался, сбитый с толку.

– Ничего не знаю, – все же сказал он, продолжая что-то про себя размышлять. – Никогда ее не видел. Когда покидал Матараджан в последний раз, ей было лет где-то… сколько-то… десять, что-то около того. В заграничных информационных листках писали, что она помолвлена с принцем Рагишаты. Больше ничего не знаю. Ну разве что слышал песни в ее честь, говорят красавица невозможная, но эти певцы, вы знаете, они за деньги-то и корову… – музыкант осекся и неловко улыбнулся.

Бородатый пропустил последнюю фразу мимо ушей.

– Что ж, зная о помолвке, вы должны понимать сложность сложившейся ситуации, ведь три месяца назад принцесса Янтала Шрина пропала при довольно запутанных обстоятельствах.

– Этого я не знал, – нахмурился Сардан.

– Разумеется, кроме членов правящей семьи об этом никому не известно.

– В таком случае, вы…

– Кроме правящей семьи и наиболее высокопоставленных членов правительства.

Стоявший справа позади бородатого зевнул так громко, что заглушил последние слова своего хозяина, а потом выдохнул тонким, жалобным «а-а-а». Его коллега слева захихикал шепотом и зафыркал. Бородатый «высокопоставленный член правительства» нахмурился и замолчал, уставившись куда-то в точку на лице или шее Сардана.

– Вы закончили? – спросил он спустя несколько секунд. – Можно продолжать?

– Да, господин, – честно ответил стоявший справа.

– Благодарю. Так вот, слушайте внимательно. Последние месяцы по городам и замкам нашего великого ханасама бродит жестокий зверь. Ученые мужи Матараджана не знают его названия, разводят руками и безуспешно рыщут по своим книгам. Ваша артель музыкантов в том числе молчит по этому вопросу, несмотря на частые и многократные обращения, и либо что-то скрывает, либо отмалчивается, не имея что сказать.

– Известно, как оно выглядит?

– В самых общих чертах, ведь по сообщениям очевидцев тело его полностью объято пламенем, поэтому разглядеть детали не представилось возможным, по крайней мере, до сих пор.

Музыкант почесал пальцем лоб.

– Может быть, это жракон, – сказал он, и непонятно было: спросил или предположил.

– Что за жракон? – снова нахмурился бородатый.

А стоявший справа от него опять зевнул. Он попытался подавить возглас, но в результате громко зачавкал и выдавил писклявое долгое «а-а-а». Хохотун слева схватился обеими руками за лицо, но не сумел удержать смех, затрясся весь, задергался, захрюкал. Бородатый стал страшнее тучи, ударил нервно, нетерпеливо указательным пальцем по своей же ноге раз, другой, и еще пятнадцать раз быстро.

– Напомните, – сказал он, выждав почти целую минуту, – казнить вас, когда мы вернемся в замок.

Зевака так перепугался, что выронил меч, шумно звякнувший о каменный пол.

– Я напомню, – вставил его коллега хохотун.

– Жракон – это что-то вроде огнедышащего слизняка размером с фрегат, – поспешил сказать Сардан. – Правда, сам я их никогда не видел.

– Ничего не знаю ни о каких выдуманных вами слизняках, однако установлено, что источаемый этим чудовищем огонь способен разъедать и плавить камни, отчего последствия его нападений, как правило, самые трагические. Уничтожено до основания несколько замков, выжжены целые кварталы ряда городов. На борьбу с чудовищем отправлена была в полном составе Вторая Армия, множество добровольческих отрядов, множество рыцарей благородных кровей и всякого сброда. В лучшем случае домой возвращались изрядно загоревшие, а большинство то ли где-то заблудились, то ли мертвы. Среди погибших, помимо членов славных дворянских семейств, министры и советники ханараджи, а также, насколько мне известно, по меньшей мере… В любом случае, нет смысла трагически рвать волосы по поводу павшей знати, когда одной из жертв нападений стала сама принцесса ханасама.

– Чудовище убило принцессу?! – воскликнул Сардан.

– Мы не имеем точных сведений, – уклончиво и глуховато промямлил бородатый, отвернулся куда-то в темную стенку. – Обстоятельства исчезновения принцессы до сих пор выясняются. Комиссия при дворце пытается разобраться в произошедшем, а тела, как вы должны понимать, найдено не было.

– Что же за обстоятельства? – музыкант сдвинул брови.

– Вы считаете, что имеете право это знать? – рассердился бородатый.

– Я почему-то подумал, что вы позвали меня сюда просить о помощи.

– Властители никогда не «просят».

Правый охранник вдруг опять едва не зевнул, но вовремя обхватил лицо руками и лишь прошипел еле слышно. Скрипнул меч.

– Тогда я пойду домой, – сказал Сардан, делая вид, что встает.

– У вас нет дома, вы – музыкант.

– Помимо соглашения с монастырями, которые обязуются предоставлять музыкантам убежище, у артели есть подобный же договор с борделями.

– Сядьте, – устало сказал бородатый, а потом резко рявкнул: – Сядьте!

Музыкант сел. Бородатый потихоньку выходил из себя.

– Принцесса жила во дворце Шанитра Сете в двух днях пути от столицы, – сказал он. – Она продолжала занятия со своими учителями и готовилась к скорому браку. Как вы должны понимать, ее контакты с внешним миром были весьма ограничены. Жители окрестных селений не должны были знать кто в данный момент проживает в родовом имении правящего дома, и проживает ли кто-то вообще, – он почесал пальцем у щеки. – Однако в день нападения принцесса покинула Шанитра Сете.

Сардан заметил на лбу бородатого полуприкрытый волосами и тиарой третий глаз – признак княжеского рода Веренгорда, хотя обыватели утверждают, будто глаза эти рисованные.

– Чудовище прошло мимо Шанитра Сете и сожгло замок дхара Шендаранаги. Там же, неподалеку от руин сгоревшей у замка деревни, были обнаружены драгоценности принцессы, ее личное колье с инициалами и опаленная туфелька. Слуги принцессы видели, что незадолго до нападения она оставила дворец и направилась в сторону замка, поэтому следом тотчас выслали ее паланкин. Но добрался тот только к пожарищу.

– У принцессы был роман с дхаром?

Дхарами в Матараджане называли феодальную верхушку, властителей земель, княжеств или, как их именовали на севере страны, – дхарий. Эти люди, состоявшие в разной степени родства с самим ханараджой, не только делили между собой земли Матараджана, вступая в бесконечные распри, часто приводившие к опустошительным войнам, но и занимали трон в том случае, если действующий правитель не оставлял прямых потомков. Престол, как правило, доставался тому, на чьей стороне оказывалось больше марачи – богатых землевладельцев, снабжавших дхаров деньгами и войсками. До недавних пор в Матараджане было всего семеро дхаров, сейчас же, очевидно, их осталось не более шести.

– Неизвестно, – ответил бородатый после некоторой паузы. – Дхар погиб в огне, принцесса исчезла, свидетелей обнаружить не удалось. Кроме того, нужно учитывать, что дхару Шендаранаги было за шестьдесят и поговаривают, что он был поразительно нехорош собой. Детей у него не было. В любом случае, сказанное сейчас не должно покинуть пределов комнаты. Если выяснится, что об обстоятельствах пропажи принцессы стало известно кому-нибудь из посторонних – вас казнят на месте без суда и следствия, даже если вы этого постороннего никогда в глаза не видели и живет он на другом континенте. Вам это понятно?

– Может, принцесса встречалась с кем-то из прислуги или охраны?

Бородатый посмотрел на музыканта долгим колющим взглядом, плотно стиснув челюсть.

– Если вы произнесете что-то подобное за стенами этой комнаты…

– О, да понял я уже!

– Власти земель и городов будут оказывать вам всю возможную помощь в поисках принцессы. Насколько мне известно, правила артели музыкантов запрещают вам брать за работу денежную плату, поэтому в качестве вознаграждения всемогущий ханараджа дарует два сундука драгоценных камней и золота в слитках, а сверх того – дворец в пределах перехода от столицы.

– А руку принцессы?

Бородатый опять сдвинул брови, насупился пуще прежнего.

– Жаль, – расстроился музыкант.

– Будучи реалистами, мы понимаем, что найти принцессу живой представляется задачей заведомо практически невыполнимой, – сквозь зубы сказал бородатый. – Поэтому предполагается, что основное усилие вы приложите к поиску и захвату напавшего на нее чудовища.

– Захвату? Это что значит?

– Нам известно, что в арсенале музыкантов есть техники подчинения и контроля над духами и животными, хотя некоторые говорят, что и над людьми. Если вам удастся покорить стихийную силу чудовища – вы получите еще один сундук с драгоценными металлами.

Музыкант немного помолчал, хотел было спросить – от кого именно будет этот третий сундук, но передумал.

– А если я обнаружу и принцессу, и чудовище, но привести к вам смогу, в силу определенных обстоятельств, только одного из них?

Бородатый слабо улыбнулся. По крайней мере, Сардану так показалось в темноте.

– В таком случае не забывайте, что лишь при одном из названных вами вариантов развития событий вы получите на сундук больше.

– Ответ понятен.

– Вот и хорошо. В таком случае будет лучше, если вы приступите к делу сразу же. Буквально три часа назад поступило донесение, что чудовище замечено над лесом возле замка Сыреш, что недалеко от Веренгорда. Отправляйтесь туда, чтобы взять след. Я уже направил в Сыреш шварзяцкий отряд под командованием капитана Одджи, соединитесь с ним.

– Благодарю покорнейше, но обойдусь уж как-нибудь без шварзяков.

– Соединитесь с отрядом – это не просьба, здесь никто никого не просит, господин Сардан. Прошло уже три месяца, знаете ли. Вы не первый музыкант, которого отправляют на поиски чудовища. Первый пропал через два дня, искали две недели – нашли без сознания на какой-то деревенской оргии. Прошел без малого месяц, а он до сих пор не протрезвел. Второй в пути подхватил две половых болезни и лежит где-то… И знать не хочу, где он лежит. Поэтому вы будете находиться под бдительным и неусыпным наблюдением дисциплинированных воинских частей.

Сардан расхохотался было, решив, что определение «дисциплинированные» было шуткой, но тотчас примолк. Тем беседа и закончилась. Никто не умер.

ГЛАВА 2

Наутро, когда Сардан, измученный, не выспавшийся и скорее мертвый, чем живой, вывалился за стены монастыря, то сразу чуть не угодил под колеса повозки. Оказалось, что мимо ворот шла широченная дорога в Веренгорд, по которой туда и обратно сновали торговые караваны. С одной стороны тащились купцы с юга, с другой – Северного Матараджана и Рагишаты.

Монастырь занимал невысокий холм на въезде в город. Достаточно далеко внизу виднелись, прикрытые крышами спонтанно растущих повсюду домов, серые, а кое-где и немного зеленоватые от мха городские стены, которые уже давно не могли объять все разраставшееся поселение. Дома высыпали наружу, заняли без боя некоторые поля, потеснили лес, а дальше, зажатые с двух сторон высоченными горными хребтами, отступили на время, но видно было, что и этот барьер скоро падет – домики потихоньку поднимались на склоны.

Издали город казался таким же серо-зеленым, как и окружавшие его стены. Большая часть старинных улиц сложена была из камней, добывавшихся в местных каменоломнях. Древние стены опутывали замысловатые, изощренные узоры вьющихся растений, расцветавших и весной, и летом, и даже зимой.

Половину города, особенно внешнюю его часть, не влезшую под укрытие стен, занимали бесчисленные базары, лавочки, магазины, таверны для купцов и гостей, гильдии и артели самых разных направлений и народностей. Караваны ползли круглые сутки, поэтому Веренгорду некогда было спать, и ночью, освещенный тысячами огней, светился он так, будто на него рухнуло солнце. Свечение было настолько ярким, что Сардан всерьез задумался над тем, как умудрился не заметить города вчера ночью – ведь никакой ливень не способен потушить солнце.

Он спустился с холма, прошел в ворота и слонялся без дела час или два, разглядывал улицы, вывески и женщин. Поначалу хотел зайти в кабак – освежиться, но последние две ночи и так хорошо его освежили. Он присел устало на лавочку в сквере и долго пытался собраться с силами. В конце концов, пускай эти несчастные шварзяки сами решают свои проблемы! Принцесса наверняка заблудилась в своей необъятной уборной, а обещанные сундуки с золотом – к чему они музыканту? Все равно драгоценности придется сдать артели. Он вздохнул, покачал больной головой и подумал, что в жизни все идет своим чередом, и времени нет никакого дела ни до него, Сардана, ни до кого бы то ни было.

Передохнув немного, он заглянул в артель наемников. В узкой, душной и провонявшей потными любителями высокоградусного пойла комнатке он нашел всего одного человека, да и тот оказался управляющим. За столом в углу у окна сидел громадный медведь с красноватым мехом. Он свалил здоровенную голову на стол и уткнулся мордой в пустое ведро, от которого еще с улицы разило спиртом. Медведь был адски пьян, постоянно ворочался, отчего скамейка под ним страдальчески пищала, рычал – то ли во сне, то ли просто так.

– Мне бы девчонку какую, – сказал Сардан управляющему. – Молодую. Красивую. С фигуркой.

– Вы дверью ошиблись, – угрюмо ответил тот, не поднимая взгляда от книги по уходу за кошкой. – Бордель на другой улице.

– Где-где? – оживился Сардан. – Поподробнее, пожалуйста.

Управляющий не ответил, но страницу перелистнул.

– В любом случае, – сказал Сардан, – мне нужен человек по меньше мере до замка Сыреш, а там – как повезет.

– Никого нет. Последние две недели караванов с юга в два раза больше обычного, вся охрана ушла туда. Да и артель музыкантов понизила ставки, приличные бойцы больше с вами идти не хотят.

– И что, совсем никого? Хоть собаку какую дайте.

– Вот медведь сидит, берите.

Сардан покосился на медведя, тот зычно то ли вздохнул, то ли рыгнул, повел по столу безвольной лапой и завалил ведро на пол. Медведь что-то прорычал про себя, не открывая глаз.

– Он спит?

– Не знаю.

– Но, кажется, ругается.

– В языке медведей все слова матерные. Слово «друг» на их языке звучит так же, как и… Ну, вы догадываетесь.

– Да, полезный экземпляр. На нем хоть верхом ездить можно?

– Попробуйте. И меня позовите, я бы на это посмотрел.

Выбравшись обратно на улицу, Сардан поначалу двинулся к главному городскому храму, у которого где-то в уголке таился филиал артели музыкантов, но, перейдя мост над искусственным притоком хилой речушки, заметил вывеску с отчеканенным на ней куском мяса. С мяса падали железные капли жира – они были подвешены под вывеской на цепочках, болтались на ветру, звенели себе игриво, чтоб нельзя было вот так вот запросто пройти мимо и не обратить внимания.

Музыкант зашел в кабак и сходу уселся у окна за чудной, немножко наклоненный стол. Разволновавшись, что поставленное на поверхность этого стола тотчас соскользнет ему прямо на штаны, встал было, но не успел отойти, как подошла служанка. Увидев ее, он тотчас позабыл свои штаны и сел обратно.

Тонкая, маленькая, с изящными, немного раскосыми глазами на овальном, а может, и круглом лице, – она была не из тех женщин, ради которых пьяницы-поэты изощряются в метафорических комплиментах, не была она ни луной в ночи, ни газелью в тени оазиса, ни розой, ни тюльпаном. Не было в ней необыкновенной красоты, ради которой расстаются с жизнью. Не было в ее облике ничего такого, чтобы воспевать его в веках. Слишком простая, обыкновенная до необычайности, она была женщиной, один раз увидев которую кажется, будто знал ее всю жизнь, будто это не мимолетное, случайное видение, а призрак судьбы. Увидев такую на мгновение, ловишь себя на мысли, что любил ее всегда, а потеряв из виду – всю оставшуюся жизнь посвящаешь тому, чтобы найти, вернуть то, чего никогда и не имел.

В коротких волосах она носила небрежно завязанную ленточку с красным цветком.

Служанка посмотрела на Сардана исподлобья, немного сердитая, но изо всех сил старающаяся успокоиться.

– Девочка, родная, где ты спрятала мои блины, дери твои носки? – с хрипотцой, с издевкой прикрикнул корявый, бесформенный какой-то мужичок из темного, дальнего угла.

Там расселась целая компания, сильно поддатая, не горячая, а скорее перегревшаяся. Шесть человек – один по виду стражник, другой в ремесленном фартуке, остальные похожи на рядовых наемников-караванщиков, носильщиков и погонщиков.

– Сейчас подойду! – сказала служанка, повернув голову, и на первой «й» голос ее едва не сорвался.

Сардан заметил, что она то и дело нервно сжимает ладони в кулаки.

– Красавица, что ты мне за кисель скисший принесла? Это не пиво, это – выжатый пот! – возмутился кто-то из тени.

– Наплевала туда сдуру, – добавил стражник, и все расхохотались.

– Что принести? – спросила девушка музыканта.

Брови ее от волнения ходили вверх и вниз.

– Каши какой-нибудь с салом и кружку ячменного. То есть – две. Кружки. Нет… А хотя да, две. На счет артели музыкантов.

– Три минуты, – спешно сказала девушка и двинулась было на кухню, но по пути ее за руку перехватил кто-то из караванщиков.

– Девочка, пожалуйста, не писай мне больше в кружку, – очень серьезно сказал он.

Девушка покраснела и резко вырвала руку.

– Это же не пиво, простите меня дьяволы, это натуральное болото! – возмущался пьяный караванщик.

Его болтало из стороны в сторону с каждым новым сказанным словом.

– У нас хорошее пиво, – попробовала запротестовать девушка. – Не нравится – не пейте.

– Не пейте?! Пиво?! Ты тронулась, девочка? Да я любое пиво вылакаю если оно не то, что помойка, а если это не пиво вовсе, а малиновый сок! Главное пивом его назови! Не пейте, ну юмористичная!

Караванщик еще и руки развел, демонстрируя то ли удивление, то ли негодование.

– А мне вот ножки твои нравятся, – вставил кто-то из совсем темного угла, но девушка уже скрылась.

Вернулась она минуты через две. Когда обходила стороной пьяниц, один метнулся было к ней и попытался ухватить за зад, но потерял равновесие, рухнул со стула и растянулся на полу. Девушка ловко отпрыгнула и поставила возле Сардана тарелку с кашей и две кружки ячменного пива.

– Пержо, ты чего сделать-то хотел? – взорвались хохотом караванщики.

– Я? – Пержо лежал на полу и не шевелился. – Я хвост искал.

– Спасибо, – сказал Сардан девушке и улыбнулся.

Девушка замерла, посмотрела на него, опять чуточку покраснела и тоже улыбнулась, хоть и еле заметно… Или показалось.

– Если не очень вкусно или слишком мало перца – скажите. Если пиво слишком теплое – я заменю, оно у нас может горчить от этого, – очень тихо сказала она.

– Девушка, и яд, поданный вашими прекрасными руками, покажется божественным нектаром, – соорудил конструкцию Сардан.

Девушка снова… Ну нет, теперь уж точно показалось. Она развернулась, перепрыгнула через уснувшего Пержо и двинулась на кухню.

– Слушай, вот злобная девка! – прогремел чей-то голос из пьяного угла. – Даже не наступила на него, будто он говно какое-то!

– Кормит помоями, целоваться не хочет, даже растоптать – и то брезгует!

– Бестия вы, девушка, просто предательская! – резюмировал стражник.

Сардан положил было ложку на кашу и вдруг понял – что-то не так с этой едой. Во-первых, никакого сала обнаружить не удалось. Во-вторых, каша совершенно холодная, как если бы три дня в погребе лежала. Ну а в-третьих – есть ее совершенно невозможно, твердая она, как полено! Он отхлебнул было пива, но и глотнуть-то толком не успел, как сплюнул обратно. Не пиво – а грязь из лужи!

Девушка ушла на кухню и вскоре вернулась с двумя кружками чего-то мутного. Поставила пропойцам на стол и развернулась было, чтоб идти за следующей порцией, но кто-то из караванщиков опять поймал ее за руку.

– Ну посиди с нами, Аши, чего ты носишься?! – засюсюкал лысый мужчина с катастрофически смятой бородой. – Посиди с нами, вот я для тебя уже на коленях место занял.

Девушка нервно выхватила руку, в глазах мелькнула кровавая ярость. Затем она одернулась, преобразилась, кажется – вот-вот заплачет. А караванщики не унимались.

– Ашаяти, прости меня виселица, где мои блины? Я седеть начинаю.

– Аши, курочка моя, скажи лучше – где мои поцелуи? Полчаса назад заказывал!

Сардану показалось, что девушка сейчас в обморок упадет. Она перехватила его взгляд, поняла, что он что-то хочет – и двинулась между столиков. А он и сам растерялся – не хотелось доводить несчастную.

Она грубо переступила через валяющееся тело, а то вздрогнуло, скрючилось и ухватило ее за ногу липкой рукой.

– Хрясь! Поймал, – заметил Пержо.

Девушка взвизгнула, отпрыгнула, выскочила из слабой хватки.

– Пержо, не пачкай девушку, – попросил кто-то из пьяниц.

Она подошла к Сардану взвинченная, бледная, ладони собраны в кулаки и непонятно – или сейчас рухнет без сознания, или убежит, или плюнет в нос.

– Что-то еще? – спросила она, ища в Сардане поддержку.

– Извините, каша холодная, – ляпнул тот и осекся тотчас.

Нужно было соврать! Подбодрить! Проглотить эту кашу деревянную, вылить под стол ячменное…

Девушка изменилась. Не резко, не в один миг, а постепенно и, можно сказать, – закономерно. Покраснела помидором. Глаза налились кровью. Челюсти сжались. Зубы заскрипели. Ладони собрались в кулаки. Внезапно она схватила стол, за которым сидел этот раздражающий музыкант, и с какой-то невообразимой легкостью подбросила его в воздух. Тарелка с кашей врезалась музыканту в лицо, пиво брызнуло на стены. Стол подлетел, ударился в оконную раму, будто хотел с перепугу выскочить наружу, но формой не вышел, не пролез в отверстие. Зазвенело, посыпалось стекло мелкой крошкой.

Сардан не успел еще ничего сообразить, а девушка уже схватила его за грудки, встряхнула, как пустой, бесформенный мешок, и принялась лупить по вымазанной в каше морде. Раз, второй, решила – слишком слабо, для третьего замахнулась так, что чуть ли не через весь кабак кулак пронесла.

– Бунт на борту! – заревел кто-то из пьяниц.

Двое, трое или все разом – в свалке тел не разобрать – бросились в потасовку, схватили бешеную за пояс, попытались оттащить от растерянной жертвы.

– Аши, не буянь!

– За руки ее! Уймись, дура!

Хотели навалиться на девушку всей толпой, но не тут-то было! Она ловко выкрутилась, выскользнула, змеясь как вода из ладоней, взметнулась в воздух и невероятным двойным ударом в полете отбросила сразу нескольких нападавших. Те разом отхлынули, почуяли недоброе. Девушка снова подскочила, перекувыркнулась в воздухе и коленями приземлилась кому-то куда-то. Раздался то ли вскрик, то ли писк. Не теряя времени, она перекатилась по полу, врезала ногой одному, накинулась на другого, попутно в больное место пнув третьего. Как взбесившаяся львица она носилась по всему кабаку под многоголосые вопли, да с такой скоростью, что не успевал музыкант найти ее взглядом в одном углу, как она уже драла кого-то в другом.

– От меня что-то отвалилось! – взвизгнул стражник, ощупывая свое тело.

Девушка набросилась на него (в который раз), сбила коленом и помчалась к следующей жертве. Пержо попытался привстать – ему пока досталось меньше всех.

– Чей-то там катится? Мужики, там чьи-то яйца покатились!

– Машо, то твои, наверное. Ой! Отстань!

Музыкант вжался в стену, но тщетно – девушка заметила движение и бросилась на него со скоростью стрелы. Но все равно не успела. Из кухни выскочил упитанный повар и сходу сбил дикарку на лету сковородкой. Она не взвизгнула. Вообще не издала никакого звука, но, пробив стекло, вылетела из кабака и с грохотом закувыркалась по земле где-то там снаружи. Стоило Сардану подумать, что бойня закончена, как мимо него сквозь окно ворвалась чья-то рычащая фигура. Повар взмахнул сковородкой второй раз, и рычащая фигура второй раз улетела на улицу. Этот весомый аргумент оказался последним.

Повар покинул кабак и хлопнул дверью. Из-под завалов неспешно выбирались жертвы погрома. Кого-то вытягивали из обломков за руки. Потом собрались, отряхнулись и отправились в соседний кабак.

Сардан напялил на спину ящик с инструментами и тоже поспешил куда-нибудь. Он подумал, что повар может вернуться и потребовать плату за холодную кашу у него на лице. А сковородка способна перебить самые разумные доводы.

Он вышел из дверей и, сворачивая за угол, услышал:

– Четвертый раз уже! Ты вконец озверела, что ли, святые боги?! Четвертый раз! Ашаяти, за неделю – четвертый раз! Тебя надо в клетке со зверьми держать, ты совсем поехала? Вообще?!

Сардан заторопился, сбежал по разбитой лесенке мимо какого-то старинного храма и вышел было на параллельную торговую улочку, но неожиданно почувствовал, что идти стало тяжелее. Настолько тяжелее, что он и шага ступить не мог, а потом и вовсе его потянуло назад. Он обернулся. Позади стояла та самая бешеная служанка из таверны и держала его за ручку ящика. Она опустила голову, скривила плаксиво губы и казалась вновь той маленькой, хрупкой девчонкой, какой он увидел ее впервые. Разве что красная ленточка в волосах совсем скосилась и разорвалась.

– Меня уволили, – сказала она почти шепотом.

– Как жаль, – растерялся Сардан.

– Из-за вас, – добавила девушка.

– Из-за меня? – удивился Сардан.

– Из-за вас.

– Но ведь я и…

– И что теперь?

– Ну…

– В комнату меня больше не пустят. Она над кабаком осталась. Денег нет, ничего нет… Все из-за вас, из-за вашей каши холодной, из-за ваших потных нежностей… Что мне от ваших капризов? Опять на улицу?.. Из-за вашего нытья, жалоб этих бесконечных… Убить бы вас насмерть… – она на секунду замерла, вздохнула тяжко. – Надоело… Столько сил! И все?! Такие они у меня наглые – мечты, что ли? Пожить чуток как человек. Хоть немного, чуть-чуть. И все?.. Назад туда, на дно?.. А сил-то сколько… И все опять возвращается к тому, чем я надеялась мне больше никогда не придется заниматься, – с каждой фразой ее голос становился все жестче, все грубее.

Она внезапно выставила вперед бедро левой ноги и выхватила с невообразимой скоростью непонятно откуда здоровенный клинок – пока не меч, но уже совсем и не ножичек какой, размером с локоть точно. И улыбнулась так, как улыбается одна только смерть.

Прежняя девушка словно исчезла, а на ее месте появилась новая, другая. Теперь она походила на мальчишку, – с этими короткими, взъерошенными как попало волосами, большущими, нахальными глазищами, презрительно скривленным ртом, переминающаяся с ноги на ногу так, будто то ли в туалет приспичило, то ли выбирает каким коленом начать объяснять вам свою жизненную философию. Усиливала впечатление одежда. Немного мешковатая, она делала ее плечи шире на вид, и уж наверняка шире бедер. Разве что где-то там просматривалась какая-то грудь, да под таким мешком со складками ничего не разглядеть.

Сардан отпрянул, но к его горлу тотчас метнулось лезвие.

– Карманы наружу! – потребовала девушка – Темпом!

С невысокой крыши сарая на ограбление смотрели с интересом две запоздавшие вороны, переглядывались. Мимо пробежал петух, подскочил, замахал крыльями и скрылся в кустах. По улице, может и не слишком оживленной, бродили туда-сюда прохожие, кто с сумками, кто с ящиками, один катил в кабак бочку, другой вел груженую лошадь, бегала какая-то дама в пыльном переднике и заглядывала в окна. И никому не было дела до того, что здесь же – у всех на глазах – человеку к горлу приставили длинный нож. Разве что кто-то ускорил шаг, кто-то косил раздраженно взглядом и спешил пройти своей дорогой.

– Деньги давай, все что есть!

– Девушка, откуда у меня деньги? Я музыкант, – запротестовал Сардан.

– Деньги, я говорю! – она без предупреждения стукнула его в колено.

Музыкант ойкнул, отскочил в сторону, хотел было наклониться, чтоб потереть ушибленную ногу и чудом не нарвался на нож.

– Быстро-быстро!

– Девушка, откуда у музыканта деньги? Я монету ржавую в руках последний раз держал лет десять назад!

Хотел добавить, что и ту нашел на полу в грязном трактире, но снова получил удар в ту же самую коленку. И снова вскрикнул, отпрыгнул еще на несколько шагов.

– Значит, ящик давай! Что в нем?

– Инструменты.

– Молотки?

– Дудки.

– Значит, давай дудки!

– Ну вот еще, мне их под подпись…

Не успел договорить, как снова получил в колено. Прыгая на одной ноге, он потер-таки ушибленное место ладонью, но споткнулся и завалился на стену какого-то сарая, быстро выровнялся, с трудом удерживаясь на ногах.

– Дудки давай, говорю! Снимай ящик!

– Девушка, зачем вам мои?..

Опять не договорил, опять получил в больное колено, начал было падать, развернулся, чтобы за что-нибудь ухватиться, и тут вдруг обратил внимание, что они больше не на людной улице. Ударами по ногам девушка оттолкала музыканта в вонючий переулок между дырявым сараем и залатанной стеной пустующего двора, из которого воняло жиром.

Ноги подкосились, он полетел в грязную лужу, но на полпути почему-то остановился. Обернулся и увидел, что разбойница, спрятав нож, стаскивает с него на ходу ящик. Сардан вырвался, вскочил на ноги. Девушка снова бросилась на него с львиным рыком, но в решающее мгновение он успел перехватить обе ее руки. В ответ на это злодейка резко выгнулась совершенно немыслимым образом, подпрыгнула и двумя ногами влепила музыканту такой чудовищный удар, что он подлетел над землей, перекувыркнулся, врезался лбом в стену сарая и рухнул на вываленные тут же разбитые бочки. Те, затрещав, разлетелись кто куда. Одна, самая целая, наверное, выскочила из-под низу как кусок мыла и ядром выстрелила в хилую оградку допотопного загона. В дыру тотчас выпрыгнуло визжащее темно-коричневое существо, похожее на помесь свиньи и хомяка. Оно пробежало по музыканту, больно оттоптав ему копытами живот, и сбило с ног метнувшуюся на поверженного врага девушку. Та, оступившись, шлепнулась в грязь, завертелась, вскочила на ноги, черная и злобная.

Музыкант замешкался, не успел встать, поэтому попробовал убежать на четвереньках. Девушка кинулась следом и сходу треснула его ногой по пятой точке, но поскользнулась сама и опять упала. Музыкант свалился на живот, проехал физиономией по траве, попытался подняться, но тотчас вновь получил удар в спину, навалился на другую ограду, проломил и рухнул в обгаженный коровник. Перепуганное мычание одинокого животного заставило его мигом подскочить на ноги. Обернулся. Разъяренная, грязная, с взъерошенными спутанными волосами девушка стояла у входа в хлев, растопырив руки и пальцы граблями.

– Девушка, успокойтесь! – попробовал музыкант.

– Деньги!

– Я же не могу вам ответить, я же не могу бить девушку!

– Тебе и не надо!

Музыкант понимал, что несмотря на некоторую комичность положения, ситуация, в общем-то, вполне серьезная, поэтому его не на шутку беспокоило то, что своим джентльменством он дает сопернице существенную фору. А ее это не заботило. Девушка метнулась вперед, но Сардан успел отскочить, еще и оттолкнул ее в темноте. Она поскользнулась на коровьих лепешках, взлетела в воздух, перекувыркнулась и грохнулась с визгом в коровью кормушку. Животное возмущенно заревело, топнуло копытами.

Музыкант выскочил из хлева и не глядя рванул в первый попавшийся проход, но успел сделать всего пару-тройку шагов, как на спину ему что-то свалилось, и, увлекаемый тяжестью, потеряв равновесие, он вперед головой вкатился в сваленное в углу несвежее сено. Девушка висела у него на спине, чуть ли не сидела на ящике и пыталась ухватить музыканта за волосы. Он попробовал подняться и с ужасом заметил торчащие рядом вилы – еще пару сантиметров, и он наткнулся б на них грудью. Сардан приподнялся на полусогнутых ногах с ревущим грузом на спине. Девушка бросила терзать его волосы и потянулась пальцами к лицу, стала растягивать ему рот, лезла в ноздри. Не имея возможности оглянуться, оценить обстановку, он с силой приложился спиной к какой-то стене, надеясь снести таким образом лишний груз. Но стенка, как назло, проломилась, и дерущиеся ввалились в темный, клокочущий и зловонный курятник. Повсюду закричало, заклевало, захлопало крыльями, закружились, завертелись перья. Девушка стукнулась головой сначала о балку вертикальную, потом о потолочную, отпустила несчастную физиономию музыканта и схватилась за свою ушибленную макушку. Она отвалилась наконец от своей жертвы и стала предусмотрительно напротив выбитой ими же дыры.

Сардан откатился в противоположный угол и хотел было поискать другой выход, собственно – дверь курятника, но за мечущимися повсюду курами и облаком перьев ничего нельзя было разобрать. Под руку попался сердитый петух. Музыкант отшвырнул его и нащупал несколько покинутых наседками яиц. Он схватил одно и запустил в бандитку, но та, и не подумав увернуться, легко поймала яйцо на лету и машинально уложила на соседнюю полку. Все произошло так быстро, что музыкант не успел ничего понять и решил было, что никакого яйца он не кидал, а только подумал об этом. Тогда он схватил другое, третье. Девушка поймала и то и другое и как ни в чем не бывало уложила рядом с первым. В сердитых, бесовских ее звериных глазках сверкнул какой-то теплый отблеск, миг человечности, но тотчас скрылся в неизвестном направлении, и она снова зарычала, как дикая кошка, ощерилась, приготовилась к броску.

– Отстань, больная! – взмолился музыкант.

Девушка снова ринулась в бой, но тотчас глупо перецепилась через нервную курицу, полетела на музыканта, панически выставив руки перед собой. А тому некуда было деваться. Разбойница навалилась на него всем своим, впрочем, не таким и значительным весом, и сбитый с ног музыкант пробил спиной дверь курятника. Вместе вломились в смердящую, залитую чем-то весело клокочущим кабинку туалета, стали падать, и, падая, завалили стену в соседнюю кабинку, а потом в еще одну и еще. Музыкант упал на ящик на спине, девушка вовремя выскочила в открытую дверь, зажала брезгливо нос и стала отплевываться. Сардан решил, что самое время бежать, перевернулся на руки, чудом выскользнул из завалов и наткнулся на ведущую куда-то к верхним этажам внутреннего дворика лесенку. На карачках, не поднимаясь толком на ноги, он взбежал наверх и машинально обернулся. Зря! Психованная девица сиганула на него едва ли не с нижней ступеньки, обхватила ногами за грудь, а руками со звериным, припадочным ревом стала дергать за волосы. Музыкант вскрикнул и подвернул ногу…

Два переплетенных в объятиях тела перекувыркнулись через перила и шлепнулись в грязь со второго этажа. Музыкант застонал, но скорее не от самого удара, а от того, что и несмотря на падение, девушка не выпустила из рук его несчастные волосы. Она сопела, что-то там дергала и царапала, хоть и сама-то вряд ли понимала – что. В отчаянии музыкант сперва попытался ухватить ее за руки, но сделал этим еще больнее. Тогда он вцепился в короткие темные волосы девушки и стал вазюкать ее голову по земле туда-сюда. Разбойница завопила от негодования, попробовала вырваться, вскочила на ноги – и все это не расцепляя рук, продолжая попытки свернуть музыканту шею или сорвать скальп. Он тоже привстал на колени, потом на ноги. Дергая в исступлении друг друга за волосы, они завертелись на месте в каком-то варварском танце, наматывая неровные круги, и вдруг натолкнулись на торчащий посреди двора колодец…

Летели не долго, никто и вскрикнуть не успел.

Рухнув в воду, музыкант угодил лицом девушке ровно между ног, чему был весьма доволен. Впрочем, не успел он выпрямится в тесном, темном и скользком пространстве, как зажатая со всех сторон разбойница возмущенно взвизгнула и умудрилась пнуть его коленями в грудь. Отлетать было уже некуда, поэтому музыкант только глубже впечатался в вязкую глиняную стену колодца, деревянный ящик на его спине печально затрещал, что-то хрустнуло.

– Убери от меня…

Она не договорила, попыталась лягаться и царапаться, но в узком пространстве не могла ни замахнуться ногой, ни достать зажатыми у стен руками. Поняв тщетность попыток расправиться с врагом на дне колодца, девушка уставилась на него злющим взглядом и дышала так тяжело, будто не находила воздуха. Разодранная красная ленточка с цветком упала с ее головы.

Не убирая предусмотрительно выставленных перед лицом рук, музыкант посмотрел вверх. Они пролетели метров семь, не меньше, а прохладная вода лишь кое-как покрывала бедра. Наверху светило солнце, но лучей его хватало только на то, чтобы освещать ободок колодца и чуть скошенный ворот.

– Должно же у тебя быть хоть что-нибудь, – не унималась девушка, но говорила теперь без уверенности, с робкими просительными нотками. – Хоть штаны отдай!

– Ты их уже порвала!

– Зашью!

– Да ты их чуть ли не пополам разорвала!

– На тряпки пойдут!

– Могу носок отдать.

– Один?

– Второго нет.

– Еще что?

– Пламенное сердце.

– Себе оставь.

– Ну вот, – обиделся музыкант. – Все отказываются. Конечно, сердце не носок…

– Еще что?

– Где-то кабачок был, но ты его, наверное, раздавила.

– Еще!

– Девушка, я же музыкант, мне кроме овощей никто ничего не доверяет!.. Недавно, конечно, сундук золота обещали, но…

– Сундук?! – девушка оживилась.

– Золото, драгоценности…

– Украшения?

– И украшения.

– Давай сундук!

– Ну не с собой же он у меня!

– А где?

– Надо забрать.

– У кого?

– У ханараджи. Сильно нужен? Через неделю принесу. Нет, через две… Три.

– Ага, ну да.

– Далеко идти.

– Куда?

– В Хандым, куда же еще?

– Пошли, быстро!

– Как?! Вместе?!

– Думаешь, я самая дурная? Буду сидеть и ждать?

– Так ведь сундук же не за просто так дадут, сначала нужно дел наделать…

– Наделывай!

– Пойду и наделаю.

– Пойдем!

– Девушка, там же три недели туда и обратно!

– И что?

– А я человек нервный, дурной, к компаниям не привыкший. Меня от людей тоска давит! Мне их душить хочется, поэтому я один обычно хожу.

– Все равно. Мне тоже душить хочется. И я быстрее.

– Да и мне же на за просто так сундук обещали, а за какое-то чудище! Это опасно!

– Я за сундук с золотом из этого чудища котлету сварю.

– Ну…

– А если не получу своего сундука – то и из тебя.

– Кто ж такую гадость есть будет?..

– Курам брошу. В любом случае, один ты не пойдешь. Где мне потом мой сундук искать, когда ты сбежишь?

Сардан задумался.

– Я еще по ночам целоваться лезу, – сказал он вдруг.

– А я могу с закрытыми глазами кинжалом в сердце попасть.

Музыкант вздрогнул и отстранился чуть-чуть

– Ну! – поторопила девушка.

– Ты знаешь дорогу до замка Сыреш? – кисло спросил Сардан.

– Я здесь все тропинки знаю! – девушка показала пальцем в небо. – Там, наверху.

Сардан вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Если все получится – сундук твой. Мне он все равно без надобности.

Пламя ярости в глазах девушки заменил блеск золота.

– Ладно, – сощурившись сказала она и с подозрением посмотрела на Сардана, – а если не получится, и я не получу своего сундука – я тебе все поотрываю.

– Нет, давай, пожалуйста, этот пункт вычеркнем. Обойдемся в качестве штрафа штанами.

Девушка долго-долго сверлила Сардана взглядом, затем зачерпнула ладошкой немного воды и умылась.

– Договорились, – сказала она. – Поотрываю, а потом заберу штаны.

Сардан неловко улыбнулся.

Девушка опять зачерпнула было воды чтобы попить, но остановилась, посмотрела настороженно на эту странную улыбку, потом на воду, медленно просачивающуюся сквозь пальцы, потом опять на музыканта. Тот, избегая ее взгляда, заулыбался и уставился в кружок неба наверху.

Девушка вскочила, выбросила воду из ладони и стала быстро-быстро тереть пальцами о штанину, мигом спохватилась и вытерла руку досуха о волосы музыканта. Ее звали Ашаяти.

ГЛАВА 3

Вскоре после полудня они заглянули в крошечную лавку артели музыкантов, спрятавшуюся в тени высоченного даришанского храма. Сардан заменил сломанные инструменты, побитые баночки с мазями, одежду, одеяла, добавил скромный комплект походной утвари (тарелка, миниатюрная сковородка, складывающаяся кружка и пара приборов), которой, впрочем, никогда не пользовался, взял в набор футляр с ратирангом, потому что посчитал, что он может пригодится в новом деле, оставил большой и тяжелый гаюдун, в надобности которого на этот раз не был уверен, и написал короткий путаный отчет о последних событиях, читая который, управляющий местным филиалом артели хватался за голову от бесчисленности грамматических ошибок. Затем все же посидели полчаса на постоялом дворе, съели яичницу с салом, в которой Сардан не смог найти ни одного яйца, а Ашаяти закатила скандал из-за вонючего пива. Выйдя наружу, музыкант внезапно обнаружил в себе желание «заглянуть к девочкам», но резкий удар в пах оказался весомым доводом против этого незапланированного похода. Ашаяти заскочила на минуту в свою бывшую комнату – пришлось лезть через второй этаж, потому что вокруг кабака по-прежнему наматывал круги взбешенный хозяин, чинивший окна. Она выбралась на крышу с крошечным свертком личных вещей, луком и колчаном, перескочила на другой дом и сиганула вниз. Получилось вроде бы и ловко, но, прыгая, она подвернула ногу и на землю рухнула как сбитая птица.

Сардан ждал возвращения Ашаяти под навесом старинной гончарной мастерской и слушал доносившуюся с соседней улицы музыку. Играли две цитры, а аккомпанировал им какой-то небольшой ударный инструмент с глуховатым звуком. Барабаны и перкуссия были нехарактерны для музыки Веренгорда и окружавших его земель, местные музыканты избегали их использовать, а слушатели, нарвавшись на заезжие из дальних стран коллективы, полные ударных инструментов, спешили убраться подальше, считая эти молотилки действующим на нервы шумом. Поэтому доносившаяся сейчас до слуха Сардана музыка была будто сваренной из плохо сочетающихся ингредиентов, неловкой, как неловок первый в жизни шаг. Времена меняются. Меняются постоянно и стоит их уловить на мгновение, как они пропадают навсегда. И этот старинный, увитый плющом город когда-то был совсем другим. И зеленые его цветущие улочки – лишь мгновение вечности. Что будет дальше? Откроешь глаза – а перед тобой руины…

Сардан и Ашаяти с трудом пробрались сквозь Княжьи Ворота, где толпилась и толкалась орда караванщиков – стражники не успевали досматривать всех желающих пересечь западную границу города. Широченная, аккуратно вымощенная брусчаткой дорога, когда-то гордо называвшаяся Золотым Путем, сейчас покрылась выбоинами и кочками, камни кое-где вывернуло боком, кое-где их и вовсе украли. Бесчисленные повозки петляли змейками, как вода, ищущая себе путь в лабиринте. Путаться среди караванов, впрочем, пришлось недолго. Вскоре музыкант и его спутница свернули на узенькую земляную тропу, сбегавшую к подпиравшему скалы лесу. Скалы эти обрушивались к земле так резко, что снизу ничего было не разглядеть, а скорее казалось, что вершина – вот она, совсем рядом, но стоило сделать к ней шаг, как она убегала вдаль, отступала все выше и выше. Позже, когда склон сделался не таким отвесным и рваным, из леса к горам приблизились засаженные виноградниками холмы. Они расчерчивали склоны косыми линиями, похожими на морские волны, как их изображают на гравюрах. А порой на скалах можно было разглядеть домики маленьких деревушек. Некоторые построили давно, одновременно с первыми виноградниками, чтобы было кому следить за урожаем. Другие, забытые и полуразвалившиеся, издалека казались обглоданными скелетами, которые обсасывает никогда не слабеющий наверху ветер.

Дорога все еще грязна была от прошедшего вчера ливня, поэтому идти приходилось по траве, под деревьями, порой углубляясь в чащу.

Сардан все поглядывал на свою спутницу, пытаясь создать о ней сколько-нибудь цельное впечатление. Но постоянно нарывался на противоречия. Засматриваясь в небо, она мило улыбалась, иногда прикладывала козырьком ладонь к глазам, разглядывая облака, дальние деревни и копошащихся у виноградников людей. Глаза ее, или малахитовые, или салатовые, сверкали на солнце крошечными изумрудами. А потом вдруг, без перехода, она доставала непонятно откуда два коротких меча, осматривала сколы на лезвиях и недовольно чертыхалась, заметив новую царапину.

– Скажи-ка, ведь ты – музыкант, – обратилась она, когда виноградники остались позади. – Вот мне интересно, где вы прячетесь на городских представлениях?

– Каких еще представлениях? – не понял музыкант.

Они вышли наконец на сухую дорогу и поплелись вдоль заросших сорняками, давно брошенных полей.

– Городских. Видела пару раз в Веренгорде, на площади. Народ хохотал до полуобморока. Что показывали толком не знаю, у меня другие дела были, пока все на сцену смотрели… – Сардан без труда догадался, какие это были «дела». – Помню какая-то девка носилась по сцене с топором, визжала и искала мужа. А тот сидел в мешке со своим любовником, потом пришел купец и увез мешок на рынок. Потом еще какие-то продажные зазывалы говорили, что это шедевр, и что они ходят на каждое такое представление. Все это время бренчала музыка, но никаких музыкантов я не видела. Таких как ты – уж точно.

– То ведь другие музыканты, обычные, не артельные.

– И что?

– Я такое не играю.

– Ну понятно, не умеешь, значит, – презрительно сказала она. – Кого попало туда не возьмут.

Сардан до того возмутился, что сбился с шага.

– Нет ничего такого в этой жизни, чего бы я не умел, женщина! Захочешь – сыграю тебе хоть на ночном горшке. Да так, что прям в душу, прям до слез! Тоже мне!.. Играл я в представлениях таких, раза три-четыре, звали. Но не в городских, открытых, а на приемах, среди знати, где и умения побольше надо, и слушают внимательней, и мордой в грязь за любую фальшь. Поиграл, попиликал – ничего особенного.

– Откуда играл-то? Где прятался?

– Ясное дело где – у актрисы под юбкой.

– Врешь…

– Да ни разу!

– Врешь!

– Может и вру, но это еще не значит, что говорю неправду.

– Что?!

Она задумалась над словами музыканта, потом сказала:

– Разбушевались фантазии…

– Ничего себе фантазии! Век бы мне таких фантазий не снилось! Думаешь так просто у нее между ног болтаться? Она через всю сцену как сиганет в одну сторону, в другую, а ты там на карачках, весь потный, ноги ломит, спина болит, не видно ничего, ползешь и играешь, ползешь и играешь. А потом она разом прижмется всеми своими телесами необъятными к какому-нибудь франту, лобызается с ним на глазах у публики и так, и эдак. А ты что же? Сидишь у нее меж ног, а где же, по-твоему, франтово хозяйство приходится? Не хочу говорить и смущать, но в такой момент прям в нос тебе тычется, прям болтается, как будто напасть хочет. А ты играй себе что-нибудь лирическое, покрасивее… Пока перед тобой это страшилище мечется самым романтическим образом!

Сардан замолчал, стиснул зубы. Бесчувственная Ашаяти позади захихикала, потирая свои клинки друг о друга.

Позже, когда солнце подплывало к разморенному горизонту, они взобрались на взгорье, откуда видна была вся долина с беспорядочно заросшими, давно не видевшими плуга полями, где среди серого, потускневшего к концу осени бурьяна кое-где возились темные, равнодушные к холодам птицы, а в стороне пробежал на двух ногах заяц с огромными когтями.

Сардан остановился – он перестал слышать шаги своей спутницы. Обернулся. Ашаяти осталась позади, стояла у дороги и смотрела куда-то вдаль. Внизу, у пересохшего ручейка, виднелись маленькие черные домики, пустые, одинокие, с затянувшимися травой крышами. Деревню потихоньку пожирал лес, молоденькие сосенки росли уже прямо на дорогах, ветки других лезли из пустых окон. Там давно никто не жил. Сардан подошел к Ашаяти.

– Что там? – спросил он.

– Ничего, – поспешно ответила она и нахмурилась.

– Знакомые места?

Она долго не отзывалась, потом стремительно сорвалась с места и, нахохлившись, сдвинув сердито брови, скорым шагом зашагала дальше по дороге.

– Там, за этим селением, – сказала она, – дальше по течению реки была моя деревня.

Сардан подумал, что тоненький ручеек, огибавший деревню, с натяжкой можно было назвать рекой.

– Хочешь туда заглянуть? – спросил музыкант, посматривая в угрюмое лицо своей спутницы.

Она фыркнула и насупилась еще больше.

– Там уже давно никого нет, – сказала она, долго молчала и несколько позже добавила шепотом: – Одни кости остались на дорогах валяться.

Сардан попытался разговорить девушку, расспросить о ее прошлом, но она зыркнула на него разок исподлобья так злобно, будто хотела одним взглядом разрезать его кусков на пятьдесят, поэтому с вопросами было решено повременить.

Когда они добрались до леса, солнце совсем спряталось за горизонтом, оставив на небе малиновые следы. Вскоре среди россыпи звезд показалась убывающая Саяни – большая золотая луна, отбрасывавшая на землю бледно-желтые лучи. Следом за ней плыла маленькая красная Руни, а чуть в стороне, как обиженный ребенок, – лазурный серп Инашани, еще меньше остальных. Множество других, совсем крошечных спутников сопровождало эти три луны, но разглядеть их невооруженным глазом среди звездного сияния было непросто, и только цветные – сиреневые, серебристые и желтоватые отблески на небе выдавали их скопления то тут, то там. Луны прятались промеж звезд, а ученые постоянно путались, пытаясь их все пересчитать. Одни говорили, что их не меньше сотни, а другие – тысячи, и каждый день появляются новые и уходят в небытие прежние.

Сардан разжег костер, пока Ашаяти ходила на разведку. Вернулась она совсем мрачной, долго смотрела на огонь и долго отказывалась брать у музыканта сухари, отмалчивалась и сопела себе под нос.

Тогда он достал из ящика с инструментами сверток и аккуратно положил у костра так, чтобы она не могла его не заметить. Ашаяти насторожилась. Сардан развернул сверток. Внутри оказался не бог весть какой кусок вяленого мяса. Он таскал его с собой целый месяц, получив в награду за работу, после которой две недели ломило все кости, постоянно разворачивал по вечерам и глядел, облизывался и засыпал беспокойный. Мясо в награду давали совсем редко, по крайней мере там, на юге, где он провел последние годы.

Ашаяти покраснела – Сардан разглядел это и в темноте. Придвинулась к огню, или к мясу. Музыкант разрезал кусочек пополам и показал на него пальцем, как будто животное кормил. Ашаяти подвинулась ближе и взяла свою половинку.

– Спасибо, – буркнула она, мрачным тоном старательно скрывая благодарность.

Больше не сказали друг другу ни слова. Ашаяти завернулась в тряпку, добытую из своей комнаты над кабаком, и легла немного в стороне от костра. Сардан устроился ближе к огню, укутался в легкое одеяльце. Ночи становились все холоднее. Годы в южных странах разнежили его теплотой. Поэтому он беспокоился, что уже через неделю или в лучшем случае две так запросто будет не переночевать. Придется брать в артели походные спальные принадлежности и таскать этот огромный тюк с собой целую зиму, вдобавок к и без того тяжеленному ящику с инструментами. А он никогда не любил бродяжничать зимой на севере и предпочитал выгадать такую работу, чтобы три, а то и четыре месяца сидеть где-нибудь в тепле. Хотя подгадать такое с его-то профессией удавалось весьма редко. А сейчас мучали предчувствия, что в ближайшее время отдохнуть не придется вовсе. Громадное чудище, сжигающее целые города, едва ли сдастся на раз-два. Сначала его нужно классифицировать, изучить, потом желательно почитать что-нибудь в артельных библиотеках, но и после этого первое же прямое столкновение рискует стать последним, потому что письмена в свитках и тетрадях слишком неточны, слишком поэтичны, слишком устарели, а многого в них попросту нет. За последние лет пять он и сам написал не один десяток свитков, посвященных новым духам, правда большинство из них оказались вариацией прежних, но, может быть, и такой опыт пригодится кому-нибудь, поможет выжить, спасет жизнь музыканта и человека, которому тот решит помочь.

Отвлекшись от размышлений, он услышал беспокойное посапывание. Девушка лежала спиной к нему в полумраке, но заворочалась, перевернулась и обратила лицо к огню. Свет бегал у изящного разреза ее глаз, тонкого носа и плаксиво скривившихся губ. Музыкант замер. Поначалу он улегся как раз между девушкой и костром, но огляделся и внезапно сделал быстрый, беззвучный перекат в ее сторону. Потом еще один и еще, и вот он уже ощутил пьянящее тепло ее дыхания.

Неожиданно Ашаяти вздрогнула во сне, по лбу пробежали морщины, она дернула ногой, словно бы отбивалась от кого-то, и коленом въехала подкатившемуся музыканту точно в пах. Непонятно как сдерживая вопль, заскрипев и застонав, он с хрустом покатился в обратную сторону, не глядя влетел в костер, подскочил. Пламя тотчас набросилось на одеяло, меховой камзол и штаны. Музыкант, из последних сил сдерживая рвущиеся наружу звуки, снова свалился на землю и перекатами потушил огонь. Оставшуюся ночь он решил провести под защитой костра, выставив его естественным барьером между собой и своей спутницей.

Утром Ашаяти долго сидела у потухшего костра, зевала и все никак не могла проснуться. Когда солнце подтянулось до верхушек деревьев, они наконец выступили в путь. Довольно скоро свернули с пошедшей ухабами дороги на другую лесную тропу, заваленную хворостом и заросшую кустами так, что ее и разглядеть-то с трудом можно было. На этот раз Ашаяти шла впереди по праву местного жителя и проводника. Она беспокойно озиралась по сторонам, раз десять сбивалась с пути, вскоре совершенно потеряла дорогу, а через час блужданий нашла ее вновь. Так уж получилось, что в жизни своей она видела только родную деревню и Веренгорд, ни разу не была в этом отдаленном лесу, ни разу не посещала соседних селений и в целом с трудом представляла себе карту местности. Но за сундук золота готова была вспомнить то, чего никогда не знала и наврать столько, сколько не влезет ни в какие уши. Да и кто не готов, в конце концов?

Когда обеспокоенный ее странным поведением музыкант робко спросил не заблудилась ли она, девушка неловко засмеялась.

– Просто тут все заросло с тех пор, как я ходила в последний раз, – так неуверенно сказала она, что музыкант тотчас разгадал ложь. – И вообще, я ищу дичь. Ведь у тебя больше нет мяса?

– Нет.

После недолгих блужданий Ашаяти заметила среди кустов серо-бурого кролика, пригнулась и сняла с плеч лук.

– Будет тебе мясо, – самоуверенно заявила она.

Но первая же стрела, скользнув куда-то в сторону, неуклюже болтнулась в воздухе, завертелась, как пьяная, стукнулась о дерево и отскочила точно в лоб Ашаяти. Девушка вскрикнула, но сразу осеклась и скосилась на музыканта. Тот сделал вид, что ничего не заметил. Ашаяти спешно потерла ушибленный лоб рукавом и пустила вторую стрелу, но та, залихватски взвизгнув, почему-то унеслась в небо.

– Не дыши мне в спину! – раздраженно бросила Ашаяти музыканту. – Отойди, я из-за тебя развернуться не могу!

Сардан, стоявший у дерева метрах в десяти, недоуменно почесал затылок и отошел еще на пять метров.

Третья стрела и вовсе сорвалась с тетивы и закружилась на месте у самого лица Ашаяти. Девушка вскрикнула, пригнулась и отскочила в сторону. Стрела упала где-то в траву. Ашаяти в бешенстве рванула рукой за следующей, но к великому своему удивлению обнаружила, что в колчане пусто. Тогда, разъяренная от кончиков волос до самых пределов своего естества, она кинулась искать выпущенные стрелы, кинулась истерично, раздраженно. Но попробуй найди тонкую веточку в чаще осеннего леса, заваленного цветастыми листьями, усыпанного высохшей травой и хворостом! Перепуганный кролик метнулся в сторону быстрее любой стрелы. Ашаяти, бросив поиски, помчалась за ним. Кролик юркнул в крошечную норку в глубине здоровенного куста. Девушка с разбегу бросилась сверху, в надежде ухватить беглеца за лапы в последний момент, но просчиталась… Вместо того, чтобы провалиться сквозь куст, она легкой тряпкой повисла на его ветвях, тугих, жестких и колючих. Ее веса сильно не хватило, чтобы проломить кусты до самой земли. Ашаяти завизжала, попыталась высвободиться, но не тут-то было – ветви успели оплести ее паутиной.

Сардан подошел минуту спустя, помог выпутаться и, с трудом сдерживая улыбку, протянул девушке щепотку сухарей. Ашаяти фыркнула, отвернулась, собрала-таки свои стрелы, затем все-же вернулась и взяла сухари.

Полдня после этого шли молча по бесконечному красно-желтому лесу. Вскоре окончательно сбились с пути и вместо того, чтобы сократить дорогу через чащу, потеряли лишние часы и выбрались к реке только к следующему утру. Река Менера, спускавшаяся откуда-то с гор неподалеку, на карте казалась едва ли не ручейком, через который не надо и переправляться, а можно просто переступить, перепрыгнуть и пойти себе дальше. На деле же до противоположного берега было метров тридцать-сорок мутной, скоро бегущей воды, в которой невозможно было разглядеть дна уже на самом берегу. И хотя поток не был таким уж бурным и неистовым, а на всем обозримом пространстве не валялось в нем ни одного камня, что было несколько удивительно, учитывая близость скал, продвинувшись всего на метр, Ашаяти погрузилась почти по пояс. Она сделала было еще шаг вперед, но провалилась, потеряла дно под ногами и выскочила не берег. Сардан не знал, что на одном из древних языков этих мест «менера» значило – «бездонная».

Все утро ползли вдоль берега в поисках брода, пока не наткнулись на крошечную браконьерскую деревушку. Не больше десятка дворов ютились у самой воды, некоторые кое-как стояли на сваях прямо в реке. Поток перекрыли сетями от берега до берега. У пристани за этой преградой для рыбы болталось на воде несколько лодок, там же сидел, свесив ноги, сухой мужчина непонятного возраста с раздраженным взглядом, курил и пыхтел со страшной силой. Сардан снова глянул на карту. Дальше река раздваивалась, поэтому придется искать брод дважды на оба притока, либо делать существенный крюк по лесу, который постепенно превращается в болото, и все равно искать брод, хоть в этом случае и всего раз.

Пока Ашаяти сосредоточенно изучала переплетение сетей, Сардан отправился уговаривать лодочника довезти их до Сыреша.

– Ступай отсюда, – огрызнулся тот и сплюнул в воду. – Разлив, вода быстрая, в одну сторону долетишь – в обратную придется лодку лесом тащить. Никуда не поплыву!

– У меня срочное задание от ханараджи!

– Ты, что ли, ханараджа? – опять сплюнул в воду, даже не обернулся.

– Я музыкант.

– Ну так и пляши отсюда. Отвяжу лодку – лови ее потом до вечера. И на тот берег не перетяну.

Сардан разозлился, но делать было нечего. Он вернулся к Ашаяти и кивком позвал ее идти к лесу дальше.

– Я пойду сама с ним поговорю, – заявила она и отправилась к пристани.

Разговор вышел недолгим. Увидев красивую девушку, лодочник соизволил подняться, повернулся к ней лицом, они сказали друг другу пару не долетевших до Сардана фраз, а после этого, не слишком-то и размахиваясь, Ашаяти влепила бедняге ногой между ног. Лодочник побелел, расстроился и сел. Ашаяти снова что-то спросила, и лодочник несколько раз кивнул, но медленно-медленно, с усилием. Девушка повернулась к Сардану и самодовольно улыбнулась.

Впрочем, спустя пару минут, когда полезли в лодку, – улыбку ее сдуло паникой. Потеряв под ногами землю, став на болтающиеся в быстрой водке доски, Ашаяти ухватилась за борта лодки с такой силой, что пальцы вонзились в дерево.

– Ты чего? – удивился Сардан.

– Я плавать не умею, – вспомнила девушка.

– Не переживай, – успокоил сердитый лодочник, устраивавшийся с веслами на корме. – Свалишься в такую реку – все равно потонешь.

Ашаяти взглянула на него с презрением до того абсолютным, что лодочник отвернулся и отчалил. Спустя где-то час скоростного сплава наткнулись на камни. Лодка вздрогнула, подскочила немного. Ашаяти, все это время сидевшая как иголках, вцепившись в борта, будто ее к ним гвоздями прибили, вскрикнула. Лодка вырвалась у нее из рук, и, боясь вывалиться, девушка быстро-быстро забарахталась в воздухе в поисках новой опоры. Одной рукой она тотчас ухватила ногу музыканта, расслабившегося на носу судна, вонзив ногти, наверное, до самых костей. Музыкант не успел ничего понять, вздохнул только глубоко: «Ах!», – из глаз невольно брызнули слезы. Вторая же рука Ашаяти все продолжала шарить по воздуху, метнулась к другому борту лодки и дугой пошла дальше, дальше, к перепуганному лодочнику, следившему с религиозным ужасом за приближающимися к его паху страшными когтями. Душераздирающий вопль его перепугал птиц и зайцев, из чащи выскочила в панике целая волчья стая и бросилась наутек непонятно куда и непонятно зачем.

Река шумела, покрылась от злости грязной пеной, спадала вниз порогами, а потом, когда лодка свернула на северный приток, – присмирела и утихомирилась. Скалы остались позади и быстро отступали, а вскоре исчезли совсем, отстав настолько, что их закрыли верхушки деревьев. Этот приток назывался Хета, что на языке давно исчезнувшего из этих мест народа значило – «тень». Мутные воды постепенно растворялись в чистой, сияющей глади. Лодка скользила по отражающимся в реке облакам.

Река текла длинной дугой, зажатая с обеих сторон лесами, а где-то впереди над деревьями к небу тянулся черный дым. Поначалу он был похож на рассеивающуюся тучку, но чем ближе подплывала лодка к его источнику, тем темнее становился дым, тем больше туча. Столб, жирный и клокочущий, поднимался вверх строго вертикально. Ветер, словно бы перепуганный увиденным, сбежал в неизвестном направлении.

Леса вскоре отступили. На небольшом пригорке недалеко от воды чернели и дымились руины высокого замка. Три его башни из пяти рухнули; одна, дальняя, наполовину раскрошилась, но по-прежнему стояла, хоть и склоненная, с единственной уцелевшей стеной. Пятая, донжон, торчала посреди руин, и отдельные участки ее стен даже не рухнули, а буквально расплавились. Камни потекли как масло на огне и застыли у самой земли причудливыми фигурами, похожими на вывернутые кишки. В дырах разбитых стен видна была уцелевшая кое-где роскошная мебель, висела еще громадная люстра с драгоценными камнями, сияли сотни погнутых серебряных вешалок с остатками гардероба на них, а из развороченного окна выглядывала упавшая и наполовину оплавившаяся золотая статуя. Вокруг замка, который уже не горел, но все тлел и чадил, толпились люди, кто-то на конях, кто-то с повозками. Дальше к подножию холма уходила приткнувшаяся к реке деревушка. Некоторые домики чернели углями. Сардан не заметил никакой системы в расположении сгоревших деревенских дворов – там один, через улицу наискось другой, еще через улицу третий, а потом сразу два. Вдали вырисовывались поля, в большинстве своем давно пустые, светло-коричневые.

Лодочник прибил лодку к причалу и угрюмо смотрел на уползающую на карачках к твердой земле девушку. Сардан решил было немного покрасоваться и сиганул с места на носу, чем едва не перевернул судно. Лодочник промолчал, но стоило пассажирам сойти на берег, вызывающе стукнул о причал веслом и отчалил. Оказавшись на середине реки, лодочник выхватил из-под сиденья полено и швырнул в сторону причала. Полено крутанулось в воздухе и глухо бухнуло в спину Ашаяти. Девушка возмущенно взвизгнула, резко вскочила на ноги, позабыв о всех перенесенных на воде лишениях, схватила с земли первый попавшийся камень и бросила в сторону лодки. А оттуда уже летело второе полено, за ним третье, четвертое. Ашаяти не осталась в долгу и все пускала и пускала в лодку камни до тех пор, пока у лодочника не закончились снаряды. Кто выиграл артиллерийский бой осталось неизвестным, но каждый из его участников считал победителем себя.

Сардан двинулся к замку. Пробираясь дворами, он наткнулся на груду крестьян, толпившихся возле коней с господскими седлами и стременами. Начала разговора он не застал.

– В позапрошлом году-то вон чего с братом после охоты понаделали – два вечера пьянкой занимались, а потом навеселе все село пожгли, ни одного двора не оставили!

– А все ж – господа…

– Господа… Коли чего делают, стало быть – так и надо!

– Меня самого порол брат его, Гавриил Козявочник. Меня порол, мать мою порол, сына порол и свинью мою порол.

– Значит, надо было пороть, господин зря делать не станет! Человек он не такой!

– А кто ж теперь пороть будет?

– А у меня как было… Едет бывало господин мимо двора – зовет, смеется, выходишь, а он ногой тебя – хлоп! – хохочет, придавил, говорит, козявку. А я смотрю на него, больно мне, хоть плачь, лежу, гляжу снизу – а он сияет, как солнце!

– Потому что надо так, чтоб господин! Без господина – нельзя! Чего нам теперь-то? Кто жить-то нам теперь позволять будет?!

Сардану пришлось сойти с дороги – грязь стояла такая доисторическая, что превратилась буквально в болото. В это болото потихоньку свешивались нищенские деревенские избы, пустые давно амбары, обветшалые, давно заброшенные хлева и курятники. Ашаяти исподлобья, со стыдом и жалостью поглядывала на разоренные огороды, тощих ослов, разбитые свинарники и грязных, насупленных мужиков.

Музыкант прошел дворами, взобрался на пригорок и двинулся к замку.

Отсюда хорошо видна была неравномерность разрушений. Камни были оплавлены не беспорядочно, а так, будто их прицельно обдали тонкой струей всесокрушающего пламени. Одна струя врезалась в донжон, другая, очевидно, поверх ворот, третья, возможно, в угловую башню, смотрящую на деревню, но ввиду разрушений установить это доподлинно было сложно. Сардан совсем помрачнел. Он и подумать не мог, что все будет так серьезно.

У замка ржали кони, стучали повозки, кто-то раздраженно орал команды. Когда Сардан добрался до полуразрушенной арки ворот, навстречу ему выскочил конник с саблей и перегородил дорогу. Волчья морда, грязные клыки, серая, немытая шерсть, в которой запутался позавчерашний ужин. Шварзяк поднял саблю и ткнул в музыканта.

– Ступай вон, морда поганая! – рявкнул он.

Сардан остановился. Позади его догоняла Ашаяти. В глазах девушки разгоралось воинственное пламя. Радость победы над врагом лодочником уступила место зверской ярости.

– Я музыкант по…

Он не успел договорить. Шварзяк двинул коня на музыканта, и тому пришлось отпрыгнуть в сторону.

– Да хоть сопля из кладбища! Беги отсюда, пиликай подальше, пока на куски не порубили!

Ашаяти стремительно выхватила оба своих меча (или ножа, тут уж как посмотреть), да так неожиданно, что перепугавшаяся лошадь встала на дыбы и чудом каким-то не вывалила седока не землю. Сардану пришлось перехватить девушку за плечи.

– Я прибыл по заданию от ханараджи! – сердито сказал он.

– Ах ты, на шварзяков прешь! – завопил волк на девушку. – Сволота немытая!

– Что там за погром? – из-за стен вылезли еще трое шварзяков: один на лошади, двое пешком.

Следом за ними нарисовалась целая толпа, но те пока просто наблюдали.

– Да пес с вами, – струхнул Сардан и потянул Ашаяти к себе, но девушка не поддавалась. – Пошли отсюда.

– Тебе кто позволил идти?! – вмешался второй конник и вылупил глазищи. – Кто такие? Почему живы еще?

– Рубануть их разок, а потом разговаривать! – добавил пеший.

– Девка-то какая страшная, – прокомментировал второй.

Ашаяти совсем потеряла голову, рванулась было вперед, но Сардан с трудом остановил ее, ухватил за талию обеими руками и оттащил себе за спину.

– Сам-то сукин сын собачьих кровей! – огрызнулся Сардан.

– Шварзяков-то! Шварзяков! – так возмутился комментатор, что не мог ничего сказать, давился воздухом, открывал рот и выдавливал из него одних «шварзяков».

– Мы уходим, – сказал Сардан и сделал шаг назад.

– Я тебе уходим! – завопил самый первый конник и сделал два шага вперед, взмахнул саблей.

– Руби и с концами, – серьезно, с видом большого авторитета заявил второй всадник.

Сардан схватился за «поносный» свисток, а тем временем из-под мышек у него вылезли два клинка Ашаяти, которая вспылила настолько, что намеревалась драться с врагами своими прямо из-за спины музыканта.

– Один шаг – все поляжете! – угрожающе бросил Сардан и так грозно сдвинул брови, что половина шварзяков разом отступила.

Даже тот, второй на коне, мигом подрастерял заносчивости и лихо струхнул. А лицо первого исказила карикатурная злоба.

– Один раз свистну – кишки по всему замку собирать будете! – насочинял музыкант.

Еще один шаг назад.

– Так что, рубать? – как-то очень уж неуверенно проговорил конник с саблей, все поглядывая назад, на отползающих товарищей.

– Рубай! Делов-то, – разрешил один из пеших и тотчас сделал три шага к оплавленным стенам.

Свистну сейчас, думал Сардан, беспокойно косясь взглядом по сторонам, поляжет и Ашаяти. А кого из шварзяков, может, и не заденет – без усиливающих инструментов шамейха бьет не так и далеко, да и остатки стен – серьезная преграда звуковым волнам. Сбежать не получится, разве если одному, но такой вариант он и не рассматривал.

– Что за баталия? Кого рубите? – послышался насмешливый голос откуда-то из толпы.

И тотчас, небрежно распихивая собравшихся, из-за разбитой арки выехали двое на конях. Первый был в белоснежном, чистеньком мундире с двумя рядами золотых пуговиц, с украшенными серебристым шитьем воротником и рукавами, с внушительными кистями на золоченых эполетах, золотистыми двойными лампасами на белых брюках. Шерсть на морде его была аккуратно уложена грядками, в зубах торчала лакированная трубка из какого-то светлого дерева, изрядно поцарапанная заточенными клыками, на одном глазу – черная повязка. На второй лошади сидел натуральный толстенный боров с жирным пятаком и маленькими глазками на бледно-розовой физиономии. Боров был выряжен в золоченый мундир, поверх которого нацепили целиком золотые, совсем уж нелепые на пепелище доспехи. Пуговицы, скреплявшие их, сделаны были из драгоценных металлов. На голове свиньи лежал издевательски изысканный парик голубоватого цвета – с завивкой наверху и прямой внизу.

Чудная парочка протолкалась сквозь толпу и выехала к музыканту. Тот сразу сообразил, что перед ним начальство. Кто-то из этих двоих непременно должен быть Одджи, главарем шварзяцкой шайки, и вряд ли – свинья.

– Это еще что за чудище двухголовое? – иронически поинтересовался шварзяк с трубкой.

Ашаяти притихла и, высунув голову над плечом Сардана, с интересом разглядывала необычайных персонажей. Музыкант почувствовал, что она трется щекой о его щеку и невольно покраснел, заулыбался.

– Да вы же музыкант! – угадал боров. – Музыкант, которого нам обещали!

Голос борова был мужским, но таким нежным, что музыкант принял его сначала за женский.

– Более или менее, – подтвердил Сардан.

– Почему драка и все живы? – с презрительной ухмылкой спросил шварзяк с трубкой. – Что случилось?

– Да вот, пришел какой-то, – начал было самый первый, с саблей и на коне, но тот, с трубкой, тотчас прервал, устав от этой речи с первых же слов:

– Почему не зарубил?

– Не успел, ваше превосходство!

– В следующий раз тебя старуха за шерсть с коня стащит – тоже не успеешь?!

– Старуху – успею, ваше превосходство!

– Вот и смотри мне.

Боров объехал толпу и приблизился к музыканту. Похоже, беседы шварзяков его мало интересовали и мало касались.

– Мы ждали вас еще неделю назад на западе, – сказал боров.

– Возможно, моего предшественника порубили где-нибудь в пути, – мрачно заметил Сардан.

– Возможно, – легкомысленно согласился боров. – Мы, как вы вероятно успели узнать, принц Ямар, наследник трона Рагишаты. Приветствуем вас в нашем скромном отряде.

Сардан, конечно же, не узнал. Он и предположить не мог, что принц соседнего государства и жених пропавшей принцессы Янталы Шрины окажется натуральной свиньей, даром что в золотых доспехах да на белом коне с золотой гривой. И почему вообще принц королевства Рагишата оказался где-то в глубинах ханасама Матараджан, среди гор и лесов, у забытого всеми замка, забытого еще тогда, когда он не представлял из себя обожженные руины? Сардан слышал о строгих нравах и порядках Рагишаты, регулирующих жизнь придворной знати, поэтому так удивился он, обнаружив наследника трона далеко от собственного дворца в компании, если уж говорить откровенно, настоящих разбойников. Что это – порыв благородной души, побудивший жениха броситься на поиски пропавшей невесты, или каприз великосветского повесы, пресытившегося менее рискованными развлечениями? Или что-то третье?

– Скажите, принц, что здесь случилось? – спросил Сардан.

Свинья самодовольно улыбнулась.

– Мы успели как раз вовремя. Половину ночи мчались по огненному следу сквозь вон те леса, – он показал пальцем на лесные массивы на западе деревни. – Загнали коней почти до смерти, а когда выскочили наконец на равнину, к деревне, все уже залито было огнем. Чудовище бросалось на замок, обливало его струями пламени, разбрасывало камни. Громадное, размером чуть ли не с самый замок, и все покрытое огнем. Мы, конечно же, ввязались в драку, стали осыпать его стрелами; чудище перепугалось, плюнуло в нас со страху огнем и тотчас сбежало. Так что, можно сказать, погром мы, в какой-то степени, остановили.

Сардан взглянул на черные руины замка, откуда шварзяки на заднем дворе выносили уцелевшее добро и складывали на свои телеги. Ашаяти горящими глазами смотрела на то, как волки грузили в повозки золотые тарелки и подсвечники.

– Да, к счастью, что-то все же уцелело, – двусмысленно заметил музыкант. – И все же, как выглядело существо?

– Мы же вам и говорим – пламя. Как облако, – он показал на небо, – только из огня.

Сардан спешно перелистал в уме пару тысяч изученных им тетрадей из библиотек артели. Он уже проделывал это несколько раз после недавнего разговора в подвалах монастыря, но ни к какому конкретному выводу до сих пор не пришел. Есть несколько вариантов, туманно описанных древними исследователями и музыкантами, но каждый из них грешит несовпадениями и противоречиями. К примеру, в одном из старинных свитков упоминался объятый пламенем дух на четырех ногах. Тот ходил по земле и размером был не значительно больше человека. В другом рассказывалось о духе, названном, кажется, «огненной водой». Гигантской лепешкой он ползал по полям и лесам, оставляя за собой черную, мертвую землю. А еще писали о «пламенном ягуаре», «белом ветре», «мертвом синельнике», «чертовых крапинах», «бартшахе каком-то там»… Связанных с огнем духов было множество, но ни один не подходил под описание прям вот так чтобы идеально. А ведь от этого зависел выбор методов борьбы.

– Много людей погибло? – спросил Сардан, осматривая оплавившиеся камни.

– Все! Впрочем, двое… Бедный князь Василий Безудержный, которого чудовище сорвало с балкона, когда мы выскочили из леса, и его родной брат Гавриил… как там его, Утонченный, что-то…

– Высокий, – подсказал стоявший рядом шварзяк.

– Точно-точно, Высокий.

Народ наградил князей другими прозвищами. Князя Василия называли Вяленьким, по причинам более-менее очевидным, а брата его, Гавриила Высокого, – Козявочником.

– Князь Гавриил выбежал из горящего замка нам навстречу, – продолжал принц. – Чудище его не заметило, но, сделав очередной обход кругом башен, уселось передохнуть аккурат в том месте, где расположился этот благородный, замечательный человек.

– Оно его раздавило?

– В пыль.

– И больше никто не пострадал?

– Как же?! А что же деревня? Осиротевшие, обездоленные, мы сказали бы и вовсе – обезглавленные крестьяне, что остались без своих господ и защитников?! Это, скажем мы вам, господин музыкант, куда хуже, чем погибнуть святым человеком от злобной нечистой силы. Это как, скажем, потерять голову насовсем. Тело есть, руки есть, а голова – все, пропала. А без головы, господин музыкант – жить больно. Конечно, осталась у князя Василия дочка, девчонка, девица, – принц произнес последние три слова так, будто плевался, – да по женским кровям власть, слава богам, в Матараджане не передается, по крайней мере, когда вопрос касается князей и мелкого дворянства. Потому мы уже отправили двух гонцов в вашу столицу, Хандым, чтоб прислали нового князя или, как там говорят, – марачи. Так что, господин музыкант, недолго крестьянам горевать! Приедет уж скоро новый господин – и тогда весело примутся они строить новый замок и заживут, как прежде, жизнь наладится!

Ашаяти сплюнула, да так внезапно, что принц на коне еле успел отскочить.

– И что вы теперь намерены делать? – спросил Сардан.

– Собираемся, как говорит капитан Одджи, – он кивнул на шварзяка с трубкой, командовавшего грабежом сожженного замка, – через полчаса и выступаем в погоню. Чудовище отступило на запад или юго-запад, вон, верхушки опалены. Будем преследовать.

Сардан посмотрел на лес. И правда, некоторые деревья были сожжены у самых верхушек. Удивительно, что они не вспыхнули, что огонь не перебросился на соседние ветки, а как бы выжег ровный, очень удобный для преследования след. Странный огонь.

– Очень хорошо, что вы теперь с нами. Нам пригодится любая помощь, – сказал принц и надменно улыбнулся откуда-то с вершины, с коня.

– Ага, – печально подтвердил Сардан.

Желания присоединиться к разбойничьему отряду шварзяков он в себе так и не обнаружил. Музыканты, в большинстве своем, путешествовали в одиночку, иногда, в крайних случаях, набирали в помощь проверенных телохранителей из артели наемников, да и то – одного-двух. Они ценили свободу и тишину. Свободу, которая совершенно невообразима в военном или, по меньшей мере, полувоенном порядке, где все подчинено от начала и до конца одному человеку – командиру, и где простые солдаты – это больше не люди, а скот, рабски повинующийся своему пастуху и идущий на убой, когда придет время.

Полный мрачных мыслей, Сардан повернулся к Ашаяти. Та по-прежнему не спрятала мечи, но выглядела сейчас не так воинственно, хотя бы пока не смотрела на шварзяков. Широко раскрытыми глазами искала она блеск золота в повозках, облизывалась сладострастно, томно вздыхала. А потом мимоходом взглянула на разоренную деревню и замерла, поскучнела опять. Несколько секунд глядела она на сожженные дворы, крестьян в грязных руинах и пыталась понять, что так привлекло ее внимание, почему где-то в глубине души она чувствует стыд за свои желания. В конце концов, при чем тут золото? Деревню сожгло чудище!.. Ашаяти стиснула зубы и снова взглянула на повозки с награбленным. Сияние как будто померкло.

– Дело принимает дурной оборот, – уныло сказал Сардан. – Нам придется расстаться. Возвращайся в Веренгорд и обратись в артель музыкантов, я дам тебе значок, по наличию которого тебе выплатят…

Ашаяти не стала дослушивать, нахмурилась и пнула музыканта ногой в колено. Тот охнул, согнулся, отскочил. Шварзяки позади насторожились.

– Больно? – спросила Ашаяти.

– Да!

– Еще дать?

– Зачем?

– Ты мне должен сундук золота, а не значки из артели! – сказала Ашаяти. – Пока мне не дадут в руки моего сундука, я буду идти у тебя за спиной, выставив перед собой эти два меча. Или уж хотя бы колено.

Она посмотрела на волков и добавила:

– Если эти тебя зарежут на куски – сундука мне не видать, уж как пить дать.

Сардан улыбнулся и ничего не сказал.

– Поэтому ночью, когда шварзяки уснут, я перережу их всех до единого, – шепотом сказала Ашаяти.

– Что-что?!

– Ничего, уйми свои галлюцинации.

После долгого спора, который опять едва не обернулся дракой, Одджи соизволил выделить музыканту и его спутнице двух доходных кляч, сил которых хватало только отбиваться хвостами от мошкары. И это при том, что по прикидкам Сардана лошадей в отряде было почти в два раза больше, чем людей.

Спустя всего двадцать минут, загрузив доверху телеги с награбленным, отряд, растянувшись черной соплей, поплелся по дороге сперва мимо деревни, а потом и мимо леса. Первыми ехали шварзяки, волков пятьдесят, позади колонны гордо скакали Одджи и принц Ямар, следом за ними катились три перегруженные телеги, на каждую из которых выделили тройку лошадей, хотя, по-честному, нужно было запрягать четыре. Сардан и Ашаяти держались в самом конце, причем так далеко от остальных, что видели их перед собой кое-как различимыми точками у горизонта.

Ночью разбили лагерь у леса, возле реки. Шварзяки сгрудились своей компанией у одного костра, командиры их у другого, с палатками, а Сардан и Ашаяти у третьего, но с сухарями. Вскоре, когда давно перевалило за полночь, к ним заявилось несколько шварзяков, возомнивших, что девушка оказывала им какие-то знаки внимания. Выхватили мечи, палаши и сабли, рука потянулась к «поносному» свистку.

– Выстраивайтесь в очередь, всех обслужу, – обещала Ашаяти, размахивая клинками в обеих руках.

Сардан пытался загородить ее спиной, а она рвалась вперед.

– Дура, их пятьдесят на нас двоих! – пытался образумить ее Сардан.

– Пятьдесят волчих шкур – в Веренгорде это целое состояние! – ответила Ашаяти.

– Гляди как ломается, – веселились шварзяки, – цену себе набивает!

Из лагеря пришел принц и, постояв в стороне, попросил Одджи унять своих подчиненных.

– Пусть побалуются, – отмахнулся тот.

– Я член артели музыкантов, нанятый по приказу ханараджи Чапатана Золотого! Нападение на меня или моих спутников – нападение на ханараджу и все государство Матараджан! – предупредил Сардан, немного присочинив.

Принц закусил губу.

– Капитан Одджи, дорогой наш, – попросил опять принц, – прекратите, добром не кончится.

Одджи аж скрючило от этого приторного «дорогой наш», от этого странного поросячьего взгляда. Он махнул рукой, и тем дело вроде бы и кончилось. Но Ашаяти всю оставшуюся ночь продолжала коммерческие подсчеты, пытаясь понять все же сколько можно выручить денег за пятьдесят волчьих шкур.

Все утро до полудня скакали в вязком, морозном осеннем тумане по заросшим, покинутым давно полям. То взбирались на невысокие холмы, то спускались в неглубокие долины. Лес был где-то рядом, но в тумане казался одним темным пятном. Шварзяки с телегами уехали вдаль, и вскоре Сардан и Ашаяти потеряли их из виду. Догнали только тогда, когда туман остался позади, а теплое полуденное солнце торчало на самой верхушке небосвода.

Шварзяки пристроили телеги у края ухабистой дороги, а сами спустились в небольшую деревушку у леса. Вокруг темнели убранные поля. С телегами остались капитан с парой шварзяков и принц Ямар.

В деревне вопили и ругались. Шварзяки дружно вытащили из сарая чью-то повозку и грузили на нее все, что выгребали из домов – мешки с зерном, шерстью, посуду, инструменты. Туда же запихнули ревущую свинью. Двое вели по улице плененную корову, за ними бросилась старуха с лопатой, но храбрые воины отбились от нее ногами, отобрали лопату и с хохотом выпороли женщину плетками. Другие с ожесточением избивали мужика у ворот его собственного дома за то, что он не пускал их внутрь. Одни рыдали и умоляли, другие хохотали и веселились.

Ашаяти стиснула поводья и сердито посмотрела на Сардана, но что он мог поделать? Музыкант поравнялся с принцем.

– Остановите грабеж! – бросил он. – Вы же просто бандиты!

Принц обернулся и с таким искренним удивлением посмотрел на Сардана, что тот смешался, а в глубине души еще и почувствовал себя в чем-то виноватым.

– Но ведь нам нужно пополнить припасы, – сказал принц.

Одджи с прищуром смотрел ему в затылок и с интересом слушал.

– У вас три телеги ломятся он награбленного! Сколько еще припасов вам нужно? – сказал Сардан.

– В этих телегах нет еды и питья для воинов и лошадей.

– Что же в них?

– Трофеи.

– Так вы называете разбой и мародерство?!

– Вы же понимаете, что мы не сможем продолжить наш путь, если у нас не будет припасов? Должны же мы где-то их брать?!

– Именно так и размышляют обыкновенные грабители.

– В конце концов, господин музыкант, нам не совсем понятны ваши претензии. У каждого гражданина в государстве своя роль. Крестьянин существует чтобы создавать припасы. Так где же их брать, как не у него? А войско, в свою очередь, защищает государство, а постольку и таких вот крестьян. Разве не очевидно, в таком случае, что снабжение войска припасами – их святая обязанность?

– От кого ваше войско защищает этих крестьян?

– Вы спорите ради спора. Понятно же, что враг может появиться в любой момент.

– И кто этот враг?

Принц был уже порядочно раздражен этим разговором.

– Войско неприятеля, само собой, – ответил он.

– Что же выходит, принц, войско нашего государства существует потому, что существует войско другого государства? А войско другого государства, вашего противника, существует потому, что существует войско нашего? Как же это называется? Круговая порука? Нет, как-то иначе… Обоюдовыгодное сотрудничество, я бы сказал. Ведь не будь ваших так называемых врагов или, точнее сказать, коллег, партнеров, ваши шварзяки также остались бы без работы. А пока войска противника грабят деревни в своем собственном государстве и машут оттуда вам кулаками, вы можете позволить себе надменные речи, вы можете ставить себя выше других, апеллируя к каким-то невидимым врагам, и вы, конечно же, можете грабить! Грабить всех тех, кто пытается прожить свою жизнь честно, не ломая чужие судьбы.

– Что-то мы совсем перестали вас понимать, господин музыкант. Почему вы так вступаетесь за этих нищих крестьян? Безграмотных, полудиких, которых и людьми-то можно назвать с некоторыми исключениями из определений. За людей, которые и существуют-то для того, чтобы обеспечивать нижнюю прослойку потребностей людей более высокого класса, уровня, людей, мы бы сказали, настоящих. Ведь не станете же вы горевать по курице, которую рубят в суп?

– Эти люди безграмотные и дикие потому, что вы, люди вашего круга, хотите, чтобы они были безграмотными и дикими и создаете для этого все необходимые условия. Крестьянин, оказавшийся в семье марачи – будет воспитан грамотным и, как вы говорите, настоящим. Князь или дхар, если его поместить на воспитание в терзаемую шварзяками опустошенную деревню – вырастет безграмотным и диким крестьянином. И не обижайтесь потом, принц, если эти несчастные дикари возьмут на вооружение ваши методы добычи пропитания и устроят погромы в ваших сияющих дворцах!

У принца затряслись губы от возмущения. Он хотел что-то сказать, но не мог собраться с мыслями. Одджи презрительно кривился.

– Мелкий горностай может украсть добычу у волка, когда тот спит. Но рано или поздно волк проснется, – сказал Сардан.

После этого он взял поводья лошади Ашаяти и неторопливо поехал дальше. Принц пожал плечами и тотчас забыл обо всем, а капитан Одджи, щуря единственный глаз и обсасывая трубку, долго провожал взглядом двух удаляющихся всадников, пока они не скрылись за холмом.

Когда шварзяки остались позади, Сардан посмотрел на свою спутницу. Ее прекрасные, такие изящные глаза неопределенного зеленого оттенка полны были чернотой, непроглядным мраком абсолютной ненависти, такой ненависти, которую не способна остановить даже смерть. Ненависти, в которой не было зла.

– Напомни мне добавить к пятидесяти волчьим шкурам бочку сала и свинины, – попросила Ашаяти.

– Ненавидишь их? – спросил Сардан, отвернувшись.

Она молчала несколько секунд.

– Когда все решится – я убью их всех до единого, – наконец сказала Ашаяти.

Минут десять ехали в удушающей тишине. Глухо топали по каменистой дороге копыта, жужжали какие-то насекомые. Ашаяти напряженно, с силой мяла в руках поводья и смотрела с устрашающей сосредоточенностью на затылок своей лошади, но ничего не видела. Она как будто и не моргнула ни разу за эти десять минут.

– Много лет назад, когда мне и десяти не было, в нашу деревню вошел большой отряд шварзяков и какие-то войска, – вдруг сказала она. – Объявили, что намечается война и они идут к границе Матараджана. Шварзяки ходили по домам и забирали на «нужды армии» все, что могли найти, но самое главное – они унесли все зерно, заготовленные травы, овощи, мясо. Они увели всех коров, свиней, утащили всех кроликов и коз… Через неделю пришли другие, и унесли то, что не поместилось в телеги первых. Потом, кажется, были и третьи. В конце концов на всю деревню осталось всего два петуха и ни одной курицы. Мужчины пытались сопротивляться, но лишь до тех пор, пока двоих из них не подвесили за руки на площади и не выпороли плетками до полусмерти. Нас назвали предателями. Избитые вскоре умерли, но… Сколько умерло потом!.. Ведь только-только начиналась зима, а мы остались без запасов. Кто-то ходил в лес, искать ягоды, какие-то листья, травы. Но ничего уже не было, а от странных зимних растений, которых мы раньше не ели, у людей сводило желудки. Выдержали не все. Мы пытались ловить в реке рыбу, но река наша была давно пуста. Копали червей. Ходили в соседние села с просьбами о помощи, но и там повсюду прошли войска. Потом отправились делегацией в город, но в Веренгорде согласились выдать еду лишь в том случае, если за нее будет заплачено деньгами. Всех наших денег хватило на три мешка хлеба, но пока их везли в деревню, на телегу напали голодающие из соседних горных селений. Людям оставалось или умереть, или стать бандитами. Четыре села, вместе с нашим, вымерли почти подчистую. Остались жалкие единицы. Умерла вся моя семья. Брат, родители, дядя и все его… Осталась я. Одна в мертвой деревне. Я не умерла, я выбрала второй вариант, ушла в город и стала воровать…

Она замолкла на несколько минут, а потом внезапно добавила:

– Никакой войны так и не случилось…

Снова пауза.

– Как долго я шлялась по улицам! Сначала лазила по сараям, по домам, потом по карманам, а потом подросла и стала доставать до горла ножом. Сколько всего за это время было… много было, и из всего этого множества – ничего хорошего… Презрение одно. И боги не знают сколько прошло лет! В какой-то момент я решила бросить все, начать, как начинают другие. Устроилась на работу в маленький кабачок, хоть и пришла во всем награбленном. Размечталась, возомнила себя другой, сдуру решила, что смогу что-то изменить, что человек, оказавшийся в штормящей бурной реке, сам решает – выплыть ему или умереть. Хотела стать человеком.

– А я все испортил, – закончил Сардан.

– Испортил, конечно, – ему показалось, что она чуточку улыбнулась. – Поэтому, если не хочешь, чтобы я занесла тебя в свой объемистый список смертников – тебе следует поскорее раздобыть мне сундук золота.

– Я постараюсь, моя госпожа, но далеко не всегда жизнь подставляет для поцелуя губы.

– Что нам терять?

– Куда потратишь золото? Целый сундук-то!

– Придумаю…

ГЛАВА 4

Город Варенаши, теснимый бесплодными, каменистыми равнинами, вытянулся тонкой длинной полосой вдоль берега, словно бы жался, испуганный пустошами, к морю. Когда-то давно, будучи еще столицей независимого княжества, маленький городок этот претендовал на звание главного торгового порта в заливе Самдаран. Но куда ему было угнаться за громадным и красочным Хандымом, столицей не такого и большого в те времена Матараджана, или Великой Интой, главным городом Рагишаты, который выстроили прямо на входе в залив! Оказавшись как раз посередине между двумя торговым центрами богатых государств, жители и купцы Варенаши только и могли, что с печалью наблюдать, как корабли плывут из одного края залива в другой, не останавливаясь в их порту. Когда же Матараджан двинул свои войска расширять территорию ханства до размеров империи (ханасама, как они сами говорили), судьба отнеслась к Варенаши с иронией. Расположившийся в центре южной полосы залива город стал ближайшим портом для купцов севера и в результате мигом сделался важнейшим звеном в торговом взаимодействии двух частей огромного новообразованного государства.

Одновременно с тем власти ханасама объявили Варенаши центром распространения официальной государственной религии, даришанства, на только что присоединенные южные регионы, разрозненные ранее, а потому неоднородные и в плане веры. Богов на юге придумали так много, что религиозные конфликты порой возникали не только между целыми деревнями, но и между отдельными дворами! За дело насаждения единых верований взялись с таким усердием, достойным лучшего применения, что в один миг количество храмов и монастырей Варенаши переплюнуло все мыслимые пределы, чуть ли не вдвое обогнав по их числу столицу. Главный, центральный храм города, был точно скопирован с величественного Дариши Дхати в Хандыме. Древний монумент восстановили во всех деталях, разве что сгладили некоторые фривольные старинные фрески, изображавшие постыдные формы взаимоотношений некоторых богов. Зато, в отличие от столичного, храм Варенаши могли посещать не только придворные, но и люди попроще. Через два года в разных концах города выстроили еще две копии Дариши Дхати, наставили повсюду богато украшенных столбов, посвященных всевозможным даришанским божествам. А вместе с тем население, в один миг ставшее до крайности набожным, столкнулось с крайностью другой – похотливым и беспутным миром матросов, миром кабаков и борделей, миром, где не надо следить за своим поведением и создавать хорошую репутацию, потому что неизвестно куда судьба забросит завтра. Ведь почти половину городской границы занимал торговый порт! Миры порока и святости сплелись в страстных объятиях. Матросы вступали в драки с именами даришанских богов на устах (благо богов этих было едва ли не бесконечное количество), молились перед употреблением высокоградусных напитков, а в монастырях устраивались пьяные оргии – с утра до вечера и потом всю ночь до самого утра. Зверские вакханалии в принципе стали визитной карточкой Варенаши, пьяные и набожные одновременно. Говорили, что от оргий Варенаши не скроешься ни в храмовых святилищах (не спасали даже каменные воплощения самих богов), ни в городской клоаке, ни в морге. Начинались они обязательно с чтения молитв, ими же порой прерывались и обязательно ими же заканчивались. А тем временем город медленно захватывали предприимчивые ростовщики и торговцы, скупые чувствами, эмоциями и элементарной добротой.

Задолго до того, как нарисовался на горизонте сам Варенаши, шварзяки разглядели столб черного-оранжевого (с синеватыми отблесками) пламени, поднимавшийся от стоявшего на краю города имения князя Ясургона Набожного, местного наместника ханараджи Матараджана. Дворец, стоявший на взгорье, с которого виден был и город, с его длинным портом, и темное море с одной стороны, и мертвая равнина с другой, по-прежнему горел. Горел второй день и будто и не думал потухать. Из трех этажей огонь забрал пока лишь первый, издевательски медленно пережевывая свою жертву. Правда, один из корпусов обрушился совсем – на него пришелся основной удар, остальное же вспыхнуло от случайных искр. Князь Ясургон, прозванный в народе Подброшенным (по разным причинам), погиб в огне, хотя пытавшиеся тушить пожар за счет городской бедноты его приспешники клялись, что до сих пор слышали вопли своего патрона. Возможно, пожар не могли одолеть так долго потому, что то и дело отвлекались на молитвы и оргии, кто знает?..

Отряд спустился в город, в его грязные, немощеные узкие улочки, занятые кабаками, тавернами, борделями и храмами, мелкими, убогими лавочками с битыми стеклами и ржавыми вывесками, где спали, ели и обслуживали клиентов одновременно в одних и тех же комнатах. Улица клокотала и вибрировала в шуме игры множества уличных музыкантов, стоявших тут как будто на каждом углу; шум этот сливался в душераздирающую какофонию, мелодии – светлые и печальные, кабацкие и религиозные – сплелись в пьяных объятиях и породили химеру, казавшуюся уже естественным звуковым сопровождением города, как шум ветра и плеск волн. Повсюду шныряли недогулявшие матросы, темные личности в масках, дамы с расстроенной жизнью, мелкие торгаши, предлагавшие все на свете, жрецы и монахи – и всем им, казалось, наплевать было, что городское небо затянуто синевато-черно дымом пожара. Город не то, что не остановил своей деятельности хоть на время в связи с гибелью князя, он ее, гибель эту, и не заметил. В конце концов – кому какое дело, на смену одному всегда приходит другой.

Спускаясь к порту, всадники наткнулись на толстенную, совсем круглую жабу в чистеньком костюмчике, отчитывавшую жавшуюся к стене женщину с ребенком. Лицо и руки женщины были расписаны хной, как у танцовщиц Северного Матараджана.

– Это ты мне зачем говоришь?! – вопила жаба, тряся быстро-быстро своими зелеными лапками. – Что ты мне рот открываешь?! Что ты?!.. Я сроки назначил? Я назначил! Мои сроки – что хочу, то и будет! И что, что было через неделю? Что мне?.. А!? Что?! Я говорю плати сейчас, какое мне дело, что тебе нечем? Это твои проблемы! Иди и найди, заработай! Не можешь – меня не интересует! Я, к твоему сведению, человек скучный, мне ничего не интересно! Не можешь платить – придут коллеги и поставят тебя сикось-накось! На раз-два! Тебе мало? Придут и поставят опять! И будут каждый день ставить, пока карман у меня не затрещит! А потом дочку твою поставят! Не знаешь, где деньги взять – ее и продай! Хоть полцены, но получишь, а вообще, мне скучно… – последние несколько слов жаба почти прошептала, а потом завопила вновь: – Неинтересно! Делай что хочешь, но чтобы мой карман наполнялся! Понятно объясняю?

Шварзяки проехали мимо, а Ашаяти, шедшая пешком и ведшая коня за поводок, остановилась, подошла к жабе и, не больно-то и размахиваясь, влепила ей ногой в промежность.

По улице пронесся тяжелый вздох. Жаба выкатила глаза, осела и печально плюхнулась мордой в грязную землю. Из кабаков высыпали матросы, приветствуя драку. Остановились прохожие, из лавок повылазили физиономии. Ашаяти пошла было дальше, но, сделав несколько шагов, вернулась к поверженному ею ростовщику и нанесла еще один удар по заднице – на этот раз с таким внушительным размахом, что будь на ней юбка – вся улица имела бы счастливую возможность рассмотреть детали белья. Хлопнуло так громко, будто лопнул надувной шар. Физиономия жабы ушла под землю.

Улица засвистела, раскричалась в восторге, матросы подбадривали девушку продолжать побоище, их поддерживали мстительные дамы, злорадно ухмылялись лавочники, но Ашаяти ничего этого, похоже, и не заметила. Сардан не увидел на ее уставшем лице никаких эмоций. Оно казалось серым, пустым, вытесанным из камня неумелым скульптором, не способным вложить в свою работу души.

– Насмерть убили! – скрипел жаба сквозь землю. – Честного человека средь бела дня насмерть убили! Только кошелек не трогайте! Убивайте до конца – только кошелек не трогайте!

Но Ашаяти уже ушла, вскочила на клячу и поехала за остальными к порту. А Сардан с тоской поглядывал на веселые заведения Варенаши, остановиться в которых хотя бы на час – а лучше на день или десять – не было времени.

Когда Сардан и Ашаяти добрались до порта, шварзяки столпились около небольшой трехмачтовой каравеллы, матросы которой, остановив погрузку тюков с товарами, обеспокоенно глазели на собравшуюся под кораблем аудиторию. Телеги с награбленными отправили куда-то прочь: в укромное местечко или на продажу. Принц стоял на палубе и, недовольно щурясь и почесывая рыло, беседовал с капитаном корабля. Тот же возбужденно махал руками туда-сюда, давая принцу понять, что он может убираться в какую сторону ему заблагорассудится. Красный, бешеный от негодования принц сбежал по сходням на землю, а вместо него на судно тотчас устремилась толпа шварзяков. Завязалась было драка, но силы были существенно неравны, тем более что волки тащили с собой сабли. Портовых грузчиков били по мордам, вышвыривали за борт, а половину матросов загнали в трюмы. Несговорчивого капитана связали по рукам и ногам, и, отпуская не такие уж и остроумные комментарии, повесили на грота-рее вниз головой. Одджи выпятил грудь и гордо вздернул подбородок, очень довольный победой своего войска. Принц с трудом вытирал лоб и фыркал – ему было очень тяжело в доспехах.

– Они, похоже, взяли на вооружение твои методы ведения переговоров с моряками, – заметил Сардан, намекая на рыболова, подвозившего их к руинам Сыреша.

– Ничего подобного, – огрызнулась Ашаяти. – Я лодочника не обирала, а просто попросила помочь, чуточку стимулировала его лень и эгоизм, но ничего у него не отнимала, кроме, разве что, самолюбия его поганого. А вот о таком и речи не шло.

Под «вот таким» Ашаяти имела в виду грабеж. Одни шварзяки уже вскрывали закаченные на борт бочки, а другие полезли в трюмы – исследовать запечатанные тюки.

Одджи приказал организовать отплытие «по всем правилам» и, довольный собой, пошел размещаться в капитанских апартаментах. Шварзяки высыпали с судна и завалились с саблями в портовую канцелярию, не долго пререкаясь порубали столы с документами, выбросили целые тучи бухгалтерских бумаг в окна, отчего те разлетелись потом по всему городу, избили чиновников, раздели догола казенного лоцмана.

Вскоре всей гурьбой влились обратно на корабль и, вопя, улюлюкая и сквернословя на все округу, – отчалили. По пути успели задеть бортом соседнюю каракку.

Оказавшись на палубе, Ашаяти вспомнила недавний сплав по реке, вспомнила то кошмарное чувство, когда земля уходит из-под ног. В панике она вцепилась в грот-мачту когтями, замерла, закрыла глаза и перестала дышать. Оторвать эту кровавую хватку оказалось так же сложно, как руками отгибать и вытаскивать вбитые намертво гвозди. Сардан оттащил Ашаяти на полуют, пока сорвавшиеся с цепи шварзяки опустошали каюты.

Вскоре выяснилось, что развернуть паруса не получится, пока на грота-рее болтается, запутавшись в снастях, подвешенный за ноги капитан, в рот которому затолкали его же собственную бороду. Капитана приказано было снять, но к вечеру, после очередной перебранки, его водрузили обратно, на этот раз вместе с раскрытыми парусами. К утру сняли опять, поругались и вернули, и так несколько раз.

Спустя минут пятнадцать после выхода корабля в море, шварзяки, оттеснив по углам оставшихся матросов, отыскали в трюмах бутылки гараги, шнапса и крепчайшего рома, и началась безудержная, варварская свалка. Из трюмов повытаскивали пижонские костюмы для богатой молодежи севера, и тотчас, побросав за борт собственные мундиры, серые волки вырядились аристократами. В глаза налепили пенсне, а потом отыскали трубки, папиросы, табак, закурили так, что от пошедшего дыма копотью покрылись паруса. Один свински пьяный – с пенковой трубкой в зубах и бутылками шнапса в липких лапах – рухнул на тюки и подпалил груз. Тушили всей ватагой. Но пока двое разливали драгоценную пресную воду – трое брызгали сверху ромом, отчего пожар чудом не перекинулся на весь корабль. Утихомирить пламя удалось лишь после того, как выбросили, с воплями и плясками, часть груза за борт.

Покончив с этим, пьяная гурьба побежала спаивать матросов. Те, злые и перепуганные, отказали в сердцах, за что были побиты, раздеты и споены силой. После чего одна орда бросилась в первобытный пляс, разломав половину палубных досок, другая продолжила обыскивать корабль, а остальные бесчувственно валялись то тут, то там. К вечеру недосчитались двоих – пьяные вывались за борт, когда корабль наклонило волной.

Ашаяти, мертвецки бледная, измученная морской болезнью и едва живая в целом, сидела у гакаборта. Рядом пристроился Сардан, одной рукой поглаживал девушку по спине, а пальцами другой, искалеченной, потирал маленький понг-донг – барабанчик размером с чашку. Его легкий шелест должен был отгонять рвоту, но получалось пока не очень. Вскоре подошли трое – все голые и в шляпах, волосатые, грязные, пьяные, болтающие туда-сюда своими здоровенными волчьими достоинствами. Центральный, предводитель отряда, выступил вперед и приблизился к Ашаяти на расстояние вытянутой руки, вывесив свой вялый орган перед самым ее носом.

– Леди, к вам три добрых жмантальона, – сказал он, – соблаговолите обслужить, не обделите вниманием.

Ашаяти подняла мутные, бесцветные в этот миг глаза и уставилась на раскачивающееся у ее лица волосатое нечто. Вот и все, подумал Сардан, сейчас она схватит наглеца за орган и вышвырнет за борт. Но вышло иначе. Сидящая на коленях, сраженная тошнотой девушка взлетела стремительно вверх, разметала в воздухе великолепные свои ноги и так врезала ступнями голому шварзяку в грудь, что он взмыл над полуютом, пронесся мимо бизани и, не долетев до шкафута, запутался в вантах, размахивая яростно во все стороны своим безразмерным хозяйством. Пока шварзяки не успели опомниться, Ашаяти ткнула ближайшего из них открытой ладонью сначала в грудь, потом в длинный волчий нос, обхватила всю морду его пальцами и с силой вбила затылком в бизань-мачту. Затем, никому не давая передышки, уперев в ту же мачту одну ногу, второй так толкнула жертву свою в грудь, что голый волк перевернулся в воздухе, упал и кувыркаясь полетел в груду побитых бочек. А третьему и вовсе стало не до драки. Ноги бедолаги чего-то подкосились, он упал и пополз быстро-быстро к фальшборту. Только успел перегнуться через планшир, как его вырвало в море. Ашаяти, не знающая жалости, подбежала к страдальцу и дважды пнула ногой в зад, но, услышав издаваемые шварзяком звуки, вспомнила, что ее терзает та же мука.

Она хотела уже было присоединиться к своей жертве, но тут на полуют посыпались, как пчелы из растревоженного улья, шварзяки со всех концов корабля. В руках замелькали сабли. Сардан наконец-то вскочил и бросился к своему ящику в поисках чего-нибудь успокоительного.

– Отставить это хрен знает что! – крикнули откуда-то снизу.

Шварзяки обернулись. У грот-мачты стояли Одджи и принц Ямар. Боров что-то сказал капитану шварзяков, тот недовольно поморщил нос, но все же кивнул.

Троих зачинщиков драки демонстративно развесили за руки на реях. Главный заместитель Одджи, большой черный волк, показательно выпорол буянов, а остальные вынуждены были наблюдать за наказанием стоя у бортов на коленях и читая какие-то непонятные молитвы. Сардан угадывал в них мотивы даришанских текстов, но безграмотно переиначенных, перекрученных и высмеянных. Отложив плетку, черный волк вынул из походной сумки бутыль с надписью «вода святая» и спрыснул раны наказанных. Шварзяки завопили пуще прежнего.

Принц пристроился у входа в каюты и, довольный зрелищем, кивал и улыбался.

– Самое главное, – сказал он проходящему мимо Сардану, – не забывать молиться богам. От всей души и искренне.

Сардан не обратил на эти слова внимания и отвел Ашаяти в выделенную им каюту, которая всего день назад была подсобкой в комнате старпома.

Закончилась порка – затихли и молитвы. И все пошло по-старому. Понеслись гулять по морю похабные песни, загрохотали пещерные танцы, потекли с бортов блевотные реки и даже хуже. Одному шварзяку его же товарищи пробили голову бутылкой, двух матросов, пытавшихся перестроить паруса по ветру, связали вместе и заставили в таком виде плясать, кто-то, нажравшись до беспамятства, решил прогуляться по планширу. Кто это был – никто теперь и не узнает. Не прошло и половины дня, как поразбивали все корабельные фонари, которыми щедро увешивались суда Матараджана. Вскоре, когда закончились бутылки, из трюма выкатили бочки – с вином и гарагой, – поразбивали крышки и стали хлебать прямо оттуда, ныряя в бочку мордой. Закончилось дело всеобщей оргией, когда чуть более живые шварзяки хватали своих чуть менее живых коллег за ноги и макали в бочки головой вниз. А на следующий день из последних сил пытались припомнить не потонул ли кто-нибудь во время этой процедуры.

Подсобка, куда спрятались от волчьей вакханалии Сардан и Ашаяти, оказалась такой маленькой, что в нее с трудом впихнули койку. В оставшееся пространство вместился ящик с инструментами, на который можно было при желании сесть. Места для второго лежачего не нашлось. Так как речи о том, чтобы уместиться на одной койке не велось (к огромному сожалению Сардана), долго спорили кому же придется спать под ней. Оба так привыкли к лишениям, к нищете, что каждый стремился вырвать право ночевать не вверху, а внизу, на полу. В конце концов решено было, что место на койке достанется Ашаяти, потому что она – женщина.

Свет в коморку попадал сквозь крошечное окошко, до непрозрачности заляпанное грязью. Время тянулось медленно, заунывно. Снаружи раздражающе орали. Ашаяти скрючилась на уголке кровати и лежала с закрытыми глазами, Сардан сидел на ящике и тихонько потирал понг-донг. Стоило ему прекратить хоть на минуту – несчастная девушка открывала глаза, ее начинало тошнить.

Кажется, снаружи было уже темно, а может, просто тучи заволокли небо. Хохот шварзяков стал еще громче. Сардан вздохнул, мучимый скукой.

– Скажи мне, подруга моя несчастная, отчего мне так печально? – то и дело вопрошал Сардан.

– Чтоб у тебя язык отвалился, – с трудом отвечала ему Ашаяти.

– Сейчас бы в кабак, к дамам…

– Чтоб ты стух в том кабаке.

– Посмотреть бы на горячие танцы сармарских красавиц меж свечей да под полной луной…

Ашаяти устала отвечать.

– Скажи мне, подруга моя, нет ли в соседней комнате прекрасных дам?

– Нет.

– А в следующей за ней?

– Нет.

– А в той, что после следующей?

– Нет.

– А в той, что потом?

– Нигде нет, отстань уже.

Сардан тяжко вздохнул и вдруг обратил свой взор на Ашаяти. Она вздрогнула, почувствовала этот взгляд, открыла глаза.

– Чтобы ты сдох, – с трудом выдавила она.

– Ашаяти, – сказал Сардан, сверля ее взглядом, – я видел величайший из алмазов, зовущийся Чарующей Луной. Я видел изумруд, потерянный короной Асинайи, красота которого губила государства. Я видел волшебный рубин Кровавой Чародейки, окрасивший красным Озеро Скорби, и людей, что жертвовали всем ради его сияния. Я видел бесконечную сокровищницу ханараджи Чапатана Золотого, где больше драгоценных камней, чем капель в целом океане. Но я не видел ничего, что сравнится с красотой твоих изящных глаз, прекрасная Ашаяти.

Девушка покраснела и непроизвольно улыбнулась, правда разглядеть всего этого в темноте Сардану не удалось.

– Впрочем, – небрежно сказал он, – вероятно, тебе много раз сообщали что-то подобное.

– Прям каждую минуту, – прошептала через силу Ашаяти. – Ни разу не встречала человека, который мог бы так красиво говорить.

– Ты права, – согласил Сардан. – Других как я больше нету. А я весь твой до самых потрохов! Пользуйся в свое удовольствие!

– Спасибо, мне без надобности.

Ашаяти снова улыбнулась и закрыла глаза.

Сквозь стены и закрытое окно в тесную коморку текли печальные песни пьяных шварзяков. Поначалу рыдали о волке, отдубасившем до полусмерти не оценившую его любви девушку. Шварзяки жалели «несчастного» парня и горевали о его неразделенных чувствах, впрочем, весьма свинского характера. Следующая песня рассказывала о куда более печальной судьбе совсем юного шварзяка, сраженного стрелой на поле брани. Два куплета он живописно падал с лошади в грязную (вонючую, залитую человеческими и конскими испражнениями, кровью и соплями, заваленную покромсанными частями всяких разных тел) землю, а три следующих его красочно, с удовольствием и страстью топтали вражеские кони. И не только кони. В третьей пелось о матери, которая ждала сына-шварзяка с войны, но через два года капитан отряда привез ей в сундуке его отрубленную, но все же весьма героическую голову. Вся культура, все песни шварзяков знали только темы войны и смерти, воспевали насилие, наслаждались болью, собственной и вражеской, поэтизировали разрушения, упивались страданиями. Шварзяки рождались в окружении этой культуры, вырастали на ней и, умирая, передавали следующим поколениям. И эти поколения являлись в мир лишь для того, чтобы сеять поля зла, смерти, разорения, чтобы приносить боль и муки всем – вообще всем, без разбора. В мозгу шварзяка не было места созиданию, красоте и любви. Страдания и смерть – вот единственный для него источник наслаждения в этом мире.

К полудню следующего дня (или одного из следующих), когда солнце страстно распекало неспешно ползущую по морю каравеллу, на горизонте показался силуэт. Поначалу никто не обратил на него внимания, и только спустя целый час, а скорее и все два, когда силуэт этот превратился в небольшую торговую каракку, уставшие от пьянок и безделья шварзяки повскакали со своих мест. Откуда-то вытащили капитанскую подзорную трубу, стали вырывать ее друг у друга из лап, потом, конечно же, разбили и в конце концов уронили в море.

– Вражеское судно! – завопил, округлив грудь, кто-то из шварзяков, подражая воплям старпома.

– На абордаж! – заревела толпа. – Руби гадов!

Капитана в который раз сняли с реи, развязали и поручили идти в атаку на проплывавшее мимо неизвестное судно. Капитан отказался – Матараджан ни с кем не воевал, поэтому и вражеским судам взяться было неоткуда. А заниматься грабежом… Капитана вернули на реи. Подгоняемые саблями старпом, штурман и оставшиеся на корабле моряки подчинились требованиям пьяной толпы под угрозой расправы и направили каравеллу наперерез каракке. Плохо управляемому, туго ворочающему парусами кораблю никогда бы не догнать мчавшегося мимо незнакомца, но ветер, как назло для того, переменился в пользу полной воинственных шварзяков каравеллы, и она, вздув волдырями паруса, понеслась по волнам с такой скоростью, что непонятно стало успеет ли вовремя остановиться.

Шварзяки облепили борта, висели на вантах, запрудили марсы, кто-то взобрался на самый краешек грота-брам-реи, кто-то и вовсе уместился на побитом кормовом фонаре. Шварзяки вопили как стадо диких коз, матерились, угрожали, хохотали, вертели саблями так, что чудом не посносили головы друг другу, швырялись в воду пустыми бутылками и хвастливо болтали еще не слишком пустыми.

– Это тоже все ради пополнения припасов? – ехидно спросил Сардан выбравшегося на полуют принца.

Тот долго молчал, раздраженный воплями и нескончаемым балаганом.

– Жизнь солдата всегда стоит у границы смерти, – сказал он и на пару секунд заткнулся снова, спешно додумывая конец фразы, – поэтому, чтобы сохранить силы и самообладание, порой нужно давать ему разгрузку, давать возможность выпустить скопившее напряжение.

– Убийством невинных людей? Мне всегда казалось, что задача армии защищать их.

– Вы ошибались, дорогой наш господин музыкант. Задача армии – защищать своих господ.

– В том числе и от их собственного народа.

– Народ – темный и необразованный, народ сам не знает, чего он хочет. Армия защищает его от того, чтобы народ не нанес увечья самому себе.

– Ну да, как хороший врач…

– Именно…

– Который отправляет в морг живого пациента. Кстати говоря, у меня есть подозрение, что это ваша каракка, из Рагишаты.

– Что?! – принц покраснел, прилип к фальшборту и долго-долго вглядывался во все увеличивающийся, обретающий черты и детали силуэт корабля.

А над его свиными ушками кто-то без устали махал саблей.

– Как обидно, – выдавил из себя принц. – Нам лучше спуститься в каюты.

Принц поспешил скрыться. Сардан, не желавший принимать участия в расправе и не имевший силы ее остановить, поплелся следом. И вовремя. Стоило кораблям сойтись на расстояние для атаки – с каракки поднялась туча стрел. Луки похватали матросы, боцман, помощники капитана, сам капитан и даже кок.

Несколько шварзяков, жалобно скуля, повалилось на палубу с пробитыми руками и ногами, кому-то стрела метко вонзилась в лоб, хлопнув с таким звуком, будто ударилась в бочку. Один шварзяк, спасаясь от выстрелов, полетел с вант в воду. Другие заметались в невообразимой панике, давя друг друга, сбивая с ног, выпихивая за борт, царапая саблями. У них не осталось ни одной стрелы – все расстреляли в бою с огненным чудищем. Половина орды ринулась было к трюмам, но сразу несколько человек, полезших одновременно, образовали затор, на который накинулись остальные, давя первых и визжа от ужаса. Более хладнокровные, но не менее перепуганные, набросились на собственных матросов с приказом уводить судно прочь. Даже вновь отвязали капитана, и спустя минут десять корабли снова разошлись, храбро грозя друг другу кулаками.