книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Тайна Зеленой аллеи

Искра души

Михаил Волков

Тайна Зеленой аллеи

Во всем проекте присутствует только субъективное мнение автора, которое не является истиной и не несет скрытого контекста навязывания интересов, идей, мнений, мыслей, пропаганды употребления никотина, алкоголя, запрещенных веществ, суицидальных и прочих наклонностей. Все имена героев, локаций и событий являются сугубо личным вымыслом автора. Все совпадения по тексту с реальными личностями планеты Земля и иных космических бравад случайны.

Пролог

Неделя скитаний переросла в месяц поисков, похожий на один бесконечный день. Кажется, был четверг. Голубое небо на глазах исчезло за пеленой грозового фронта. Пока облака лаконично опоясывали черным покрывалом контуры горизонта, на вершине рыжего холма вспыхнула синим пламенем трансформаторная будка и заискрила голубой паутиною неуправляемых высоковольтных разрядов. Прохладный ветер ностальгировал по штормовым волнам и в предвкушении грядущей грозы раскачивал плантации из серых репейников и зарослей мохнатых верхушек темно-зеленого камыша. В воздухе запахло дождем.

Парень вздрогнул от треска ветки под ногами и с ужасом в глазах посмотрел на антропоморфный силуэт за спиной. Организм завершил сложный процесс биосинтеза с выбросом в кровь инъекции адреналина, интегрированного с другими гормонами в безоговорочную мобилизацию всех ресурсов по выносливости. Участилась одышка, поднялось артериальное давление, усилилась выработка молочной кислоты в икроножных и мышцах бедер, а частота сердечного ритма на пульсометре побила статистику личных рекордов по кардионагрузке. Ботинки с застрявшими в подошве кусочками известняка быстро скользили по влажной траве, оставленной в колее широкими протекторами колес тяжелого грузовика. Страх, как выстрел из крупнокалиберного Desert Eagle, притупил ощущение усталости. След от дорожной колеи долго вилял зигзагами крутых поворотов, а потом незаметно исчез под перинами травы на молодых оврагах. Преследователь отставал.

Монстр темноты тяжело задышал, сморщил наждачную бумагу из волосяных луковиц на холке и протяжно заскрипел неправильным прикусом не прикрытых губами зубов. На бесформенной шее, сдавленной строгим ошейником, раскрылись веером для конденсации влаги сетчатые волокна розовых мышц. Специфическим басом зверь назвал жертву по имени и прижался к земле, готовый к нападению, но путник скрылся за извилистой стеной из камыша.

Циферблат на запястье указал на 20 часов 00 минут. Промозглый ветер взбудоражил осенней прохладою парниковое тело. Первые капли дождя нерешительно сорвались с неба на обветренные щеки, губы, длинные ресницы и щетинистый подбородок, под которым затянулся шнурок капюшона влагозащитной куртки. Парень огляделся и остановился на развилке у вывески с черной надписью на бордовом фоне, заляпанном брызгами грязи: «Каран…» Рукав куртки протер продолжение слова, и липкие губы произнесли: «Карантин». Впереди показался заградительный пост, окруженный по периметру спиралью из самоловных браконьерских крючков и колючей проволоки. Дорогу к шлагбауму преграждал архитектурный бруствер. Белый луч зенитного прожектора с надзорной вышки дезориентировал внимание в пространстве, и чей-то мужской голос в приказной форме выкрикнул: «Стой!»

«Сейчас прогремит гром, а следом за ним выстрел винтореза. После чего свинцовый капсюль пролетит между полушариями головного мозга и с наслаждением разделит пополам мое богатое воображение», – подумал парень и замер, стараясь избежать сцены кровавого апофеоза.

– В поисках знакомого я приехал из пригорода, из поселка Зеленых аллей. Моего друга забрали на реабилитацию в медицинский центр доктора Брауна. Я могу от вас позвонить? – спросил путник, прикрывая ладонью глаза от яркого света.

В ответ прозвучало молчание. На фоне быстрого дыхания под шум моросящего дождя прошла первая минута, а за ней незаметно пролетела вторая, но кульминации венца событий не последовало.

– Так ты считаешь, что твой приятель здесь? – неожиданно спросил приближающийся хриплый голос.

– Мне кажется, я на верном пути.

– Кажется ему. Как же зовут его?

– Джек Мединсон! – громко и отчетливо, как команду на построении в годы срочной службы, прокричал парень сквозь свист усилившегося ветра.

– Слушай меня внимательно, незнакомец. Тут никого нет. Территория карантинная. Понимаешь? Вирус вызовет у тебя отторжение анатомических апгрейдов. Оглянись, вокруг зона отчуждения: ни связи, ни людей. Ни души. Вход воспрещен, – неохотно проговорил грубый голос, исходивший из-под острого капюшона длинного плаща.

Прицел взведенного карабина опустился и толкнул дулом парня в плечо.

– А теперь убирайся! – Молния осветила спину сутулого высокого человека с винтовкой наперевес. – Здесь ты никого не найдешь, – дополнил мужчина еле слышно, в тандеме с ударом грома, и глубоко вдохнул дым тлеющей сигареты. Дождь обрушился отвесной стеной вниз.

– У меня нет имплантаций. Мне нечего опасаться. Этого места нет на карте. Связь недоступна. Я долго шел. Мне нужно переждать грозу.

Не услышав ответа, парень зашлепал по лужам за сторожем, воспринимая немое молчание за вежливое согласие. Кирзовые сапоги уверенно месили липкую глину. Мужчина остановился и крикнул, не оборачиваясь:

– Сказано же, проваливай!

– Вы же тоже слышите, как стучит трелями дятел, но тут только пустоши из камыша и перекати-поле?

Тем временем в глубине сумерек зверь выполз из кустов можжевельника и жадно вдохнул с дорожного знака потожировые следы, смываемые дождем.

– Вы подумаете, что я спятил, но я видел его: тело из наростов моллюсков и китовых вшей вдыхает изморозь жабрами на спине, челюсти стучат металлическими спицами от холода, а по венам течет черная кровь. Я уйду утром, обещаю.

На удивление парня, эта информация не произвела никакого впечатления на нового знакомого.

Окна в комнате были закрыты на металлические ставни с решетками и амбарными замками. На антикварном столе спокойно томился огонек масляной лампы, и ее тусклый свет мягко ложился на красную пряжу у стен из дикого камня.

– Ты можешь сесть здесь, – пробурчал хозяин дома, указав пальцем с кривой фалангой на деревянный стул, а сам поднялся по лестнице на скрипучий чердак. Гость снял ветровку и проверил надежность засова входной двери.

– Вдоль дороги стоит указатель с надписью: «Станция Белый шум», как долго идти пешком? – но в ответ за окном только завыла буря. Проливной дождь уверенно застучал по крыше барабанной дробью. Веки налились свинцом и медленно заморгали. Свет лампады постепенно угасал в переливах задремавших глаз. Шум дождя затихал, как музыка в магнитоле, убавленная плавным энкодером, а ветер солировал в такт колыбельной Шуберта Аve Maria. Во сне все было размеренно, постоянно и спокойно. Сладкий запах цветущей фиолетовой акации в саду, теплые поцелуи, бархат кожи и нежные прикосновения ладоней улыбающейся девушки. Он ее кружит, а она смеется и искрит глубокими, как океан, голубыми, как ясное небо, глазами. Потом наступает тишина, но сон не заканчивается. Непреодолимую темноту разрезает тревожный свет из приоткрытой двери под истошный женский вопль, и вот она уже стонет сквозь заклеенный канцелярским скотчем рот, и бьется на полу кухни, истекая кровью, в судорогах связанных за спиною рук.

– Эй! Очнись. Очнись же, – торопливо проговорил сторож, расталкивая парня за плечи.

– Элизабет! – вскрикнул в ответ проснувшийся гость.

– Да, что ты орешь, недоумок? Тебе нужно уходить, быстро, тихо и прямо сейчас, – настойчиво дрожащим басом произнес хозяин сторожки. – Бери вот, это настойка корицы, ее масло поможет сбить зверя с пути.

– Настойка чего? Какой, на хуй, корицы?

– Вставай, вставай и убирайся прочь, иначе быть беде, проваливай, пока я сам тебя не прикончил, – сказал громким шепотом испуганный как дитя мужчина, не казавшийся уже таким грозным.

– Весомый аргумент. А который час? – сонный гость посмотрел на запястье, где стрелки твердо указывали на 06 часов 00 минут. – Вы правы, мне пора.

На улице заревел двигатель подъехавшего грузовика. После чего раздался хлопок навесной гранаты, и дверь вместе с тяжелыми засовами вырвало из стены. Кинематографично на входе без футажей и пресетов закружился столб густого, расщепленного ударной волной дикого камня. Трое вооруженных автоматическими винтовками солдат в баллистических очках вбежали в освещенную виртуальной проекцией комнату. Конечности жертв трансфигурации были усилены подвижными блестящими экзоскелетами. Такие устройства все чаще появлялись на вооружении в армии мегаполиса Цитадель и охотно скупались любителями бюджетного апдейта с прилавков нелегального рынка. Костюм придавал скорость, динамику, подвижность, стабилизацию движения за счет платинового пневматического каркаса, а также увеличивал силу и повышал выносливость при преодолении длинных дистанций на пересеченных участках местности за счет прямого нейронного соединения с костным мозгом носителя.

Дым и пыль рассеялись. Металлические пальцы сдавили горло сторожа и прижали его к стене так, что ранты подошвы сапог сорок седьмого размера перестали касаться пола. Под слетевшим капюшоном плаща появилось квадратное, худощавое, вытянутое, смуглое, обветренное, небритое лицо, не по годам покрытое глубокими морщинами. Порог вальяжно переступил человек невысокого роста, в черном фартуке из свиной кожи и круглых тонированных очках на горбатой переносице. Мужчина, похожий на мясника из разделочного цеха, хрустнул перед собой переплет развернутой книги и вдохнул запах свежих чернил типографии через широкие ноздри длинного носа. Насытившись моментом «захвата Бастилии», незнакомец с выражением процитировал на латыни прочитанное:

– Сorpus enim negotium («Тело для дела»), – а потом педантично продолжил: – Феликс, а ты, смотрю, хорошо обжился тут. За дверь извини, конечно, накладка произошла».

– Все нормально, шеф, не стоит беспокоиться.

Мужчина поправил очки и заглянул в котел на печи.

– Пахнет вкусно.

– Перепелки, – выдавил сторож.

– Феликс, готовишь ты неплохо, а что со связью? Ты отвечаешь за безопасность на подступах к святая святых, а от тебя нет новостей, и мне приходится ехать к смотрителю станции самостоятельно.

– Молния все повырубала.

– Исправим. И тебя исправим, – не спеша произнес незнакомец. – Это кто?

– Турист заблудился и остался переждать грозу! – прохрипел сторожила, пытаясь разжать тонкие пальцы из титанового сплава.

– Это правда, молодой человек?

– Нет, неправда!

– Заткнись, недоумок! – Смотритель еле сдерживал своими могучими руками давление механической кисти на кадык.

– Продолжай!

– Я ищу своего знакомого по имени Джек, полное имя Джек Мединсон. Десять лет назад его упекли в клинику «Белый шум» для душевнобольных. Да, он был странным собеседником для ровесников, но совершенно безобидным человеком со своим взглядом на непостижимый мир, на свой собственный мир.

– Не убедил.

Под звук взведенного спускового механизма длинное блестящее дуло шестизарядной хорошо смазанной пушки из темноты воткнулось в потный лоб путнику.

– Не убивай его, – прохрипел сторож, – тот, кого ты ищешь, идет за ним.

– Отвечай, малец.

– Демон преисподней гнал меня около часа, потом отстал.

– Тот, что гремит во всех новостях? – Под пламенем бензиновой зажигалки старик улыбнулся, демонстрируя платиновые зубы и знакомые черты лица. За спиной прогремел выстрел, но не винтовки, а ее приклада о затылок, что выключило в сознании парня свет.

Цитадель

Современный индустриальный город напоминает нуар старой киноленты. Регресс нравственности превратил стаю в управляемое стадо, в загнанную жертву, вскормленную иллюзиями и порочной реальностью. Вентиляцию в путепроводах дыхания каменных джунглей перекрыли марлевой повязкой, но сердце целеустремленного индивида на пути к лиминальному порогу продолжало интенсивно разгонять по венам литры красной краски. Сохранение ясного разума, готового менять и меняться, на тернистом пути важнее всего преподносимого и есть желание. От переизбытка блага общество забыло о сохранении моральных ценностей. Ежедневно голос радиоротаций вещает о несанкционированных митингах и массовых беспорядках, а новостные ленты в медиапространстве пестрят резонансами криминальных сводок и компрометирующими видеороликами. Жестокость. Насилие. Цинизм. Сначала удивляешься адскому замесу, а потом перестаешь замечать, как властители коррупционной сети безукоризненно серфят по смешным преамбулам и липовым приговорам, глубоко закапывая ремесло почина инициатора очередного громкого расследования. Очевидные обвиняемые не несут справедливые наказания, а слуг добродетели награждают новым дисциплинарным подарком для полноценного осознания своей бюрократической ничтожности. Климат в обществе был переполнен политконфликтами, зависимостью от девальвации, массовым самобичеванием, неоправданными войнами, лишениями жизней молодых и старше, скорбями, невысыхаемыми слезами у обелисков, живыми языками пламени в вечную память поколения, исчерпавшего мораль. Поколения, где молодые тела гаснут в запрещенных аргументах, превращаются в стереотипы повседневности, не имеют отражения, не чувствуют боли, а со временем становятся частью надуманного, наболевшего социального эго, плюющего на ипостась. Образ отравленной современности умиленно улыбается, отказывается от решительных действий, выбирает невежество. Все новые и новые генетические программы для молодого поколения аккумулируют граммы удовольствия белого синдиката по кубу на брата; съемная хата; запах смрада и разврата; разбавляют в крови бич фармацевтики; разводят трипы от псевдоспортивных дорожек многообещающей пыльцы и высокоградусную жидкость с запрещенным табаком.

Исключительно просто быть невесомым,

С ветки вспорхнула, в сонную гладь,

Птица удачи внезапно больного

Ранена в крылья и не может летать,

Горячего воздуха хочется больше,

Пускает дорожку, обжигает в груди,

Пульсирует бит в область височную,

Потеря сознания, ты сбился с пути,

В плену удовольствия уже больше суток,

На спинку дивана упала рука.

Он плавал без действий, теряя рассудок,

От аналогии точной двойного щелчка,

Ракета дотлела, голова тяжелеет,

Ватные ноги тонут на месте,

Стук сердца замедленный в ужасе млеет,

Здесь комната тел расслабляется вместе.

Песочные часы запущены и уже пульсируют крупицами времени в стеклянном резервуаре, пока черный змей незаметно крадется в сумерках заката в поисках жизненной силы, в поисках ядерной искры. Глупцы задохнулись слабостью своего непостоянства и погасили желания простым способом, способом заражения тела. Тут «свободная касса», тут открыт путь в классовую депрессию с элементами выживания. В воздухе все чаще веет ложью и провокациями. Пустышки бьются в лидеры и нагнетают в массы недовольство от противоречивых обещаний. Они как огненные шакалы скалятся, пускают пузыри пены неполноценности, уничтожают правду в закрытых стенах, созданных руками города в кавычках идеального.

Так много говорил о произведении. Ожидаешь увидеть созданный кистью бестселлер увенчанный? Ты ошибаешься. Здесь лишь мысли, томившиеся к пробуждению, небольшой сюжет и немного фантазии. Психологически уверенный, продолжай читать, не останавливайся, смоделируй события и погрузись в историю выдуманную.

Быстрый шаг привел тебя к пропасти из сухожилий органики и грязных тел. Они в агонии скалят зубы, рычат гортанями, извергают пену ярости и желчи. Котлован из предрассудков, примитивных желаний и телесных слабостей охраняют двуличные особи – дети высокомерия. Они злорадствуют и сжигают города, но костры разлетаются под ступней идущего к своей мечте индивида. Твой шаг перерастает в быстрый бег навстречу рассвету, которого нет.

Закат империи близок,

Пустые слова в обещания,

Утешьте, заветные мысли,

Простите, кого не прощали…

Друзья

Раннее утро выходного дня разбудило мальчика бликами теплого солнца из окна. В пригороде благоухала хвоя, спела черешня, пели жаворонки и на Мраморной реке вили гнезда журавли. На холмах за огородами тянулись рощи из можжевельников, зеленели клены и спели ягоды ежевики. Воздух был теплый, легкий, весенний, сладкий. Возле домов щебетали воробьи, играли дети, а на свежем зеленом газоне возле крон большого дуба нежился в лучах солнца и искрил дымчатым цветом шкуры упитанный усатый кот.

В поисках тишины год назад молодая семья Рициных переехала жить из индустриального города-мегаполиса Цитадель в пригород Зеленых аллей.

– Ким, иди завтракать! – сказала приятным голосом женщина, приоткрыв дверь в спальню.

– Я не хочу, меня уже ждут ребята на улице. – Мальчик нырнул в коридор мимо матери и побежал на кухню. Ему было около девяти.

– Только после того, как поешь.

– Ну хорошо, – он неохотно согласился и быстро прожевал кашу, выпил фруктовый сок, взял из хрустальной вазы два яблока и запихнул их не по размеру в карманы шорт. После чего принялся внимательно обыскивать рюкзак следопыта, подаренный на день рождения.

– Что-то потерял?

– А где лупа? – занимательно ответил мальчик.

– Для чего тебе асферическая линза? – приметливо посмотрела на него мать. Вильета была доброй, отзывчивой и умной женщиной. Она воспитывалась в строгой, интеллигентной семье. Интересы любознательного сына поддерживала, но не всегда одобряла, так как переживала за их повышенную энергичность и бесстрашный авантюризм.

– Буду выжигать по дереву.

– С Максом? – спросила Вильета и протянула сыну старую деревянную разделочную доску. После чего продолжила: – Только на ней все полеты фантазии. Я не хочу, чтобы твое творчество вышло за рамки пирографии и вытекло во что-то плачевное.

– Пиро… что?

– Искусство рисовать по дереву.

– Договорились. А Макс на летние каникулы уехал отдыхать на побережье.

Ким выбежал на улицу, где бренчали звонки от велосипедов, стучал футбольный мяч и прыгали кеды по расчерченным цветными мелками квадратам на асфальте. Дорога была тупиковой и непроездной, поэтому незнакомые автомобили сюда заезжали исключительно редко. Вильета настороженно посмотрела в окно на медленно отъезжающее от дома желтое старое такси с шашкой на матовой крыше, а потом перевела внимание на облезлую краску фасадной части соседнего здания, и непроизвольно суеверная натура с богатым воображением и бурной фантазией сконструировала в голове страшные образы мучеников на цепях в кровавых подвалах.

– Не опаздывай на обед! – послышался отдаляющийся голос матери за спиной выбегающего из дома мальчика. Время приближалось к полудню.

Поселок Зеленых аллей горел палитрой красок радуги. Благоухание акации, роз, лаванды и можжевельника разносилось по всему пригороду. Зеленая аллея начиналась от дома семей Мединсонов и Рициных и тянулась длинной артерией до центра Цитадели в самое ее сердце. Там рычали двигатели элитных автомобилей, сияли вывески дорогих ресторанов и витрин с одеждой от знаменитых кутюрье. Солнце источало обеденный жар. Почтальон шел вверх по улице и с интересом разглядывал на фонарных столбах объявления с одинаковыми фотографиями о пропаже ребенка.

– Детвора, где проживают Мединсоны? – спросил он.

– Их никогда нет дома, – отметил один из мальчишек, увлеченный счетом повторений набивания мяча.

– Семейка тронутых, – усмехнулся другой.

– Не слушайте его. Он сам тронутый, – Ким накинул петлю рыболовной лески на согнутую березовую ветку и кивнул длинной челкой на рядом стоящий дом с табличкой №22. Пока почтальон доставал квитанции по неоплаченным счетам, черноволосый мальчик с пастельными карандашами и акварельной бумагой под мышкою сконцентрированно прошел мимо матери в сторону большого дерева и уселся на зеленой лужайке.

– Привет, Джек.

– Привет, парни, – послышалось в ответ, и стержень карандаша в руках сосредоточенного художника уверенно заштриховал первые детали фасада дома, а потом и кованые плафоны фонарных столбов на длинной аллее, которую украсили пышные деревья, одетые в круглые шапки из больших листьев, дикие кустарники и витиеватые полевые цветы бабушки Розы. До конца своих счастливых дней миловидная старушка часами напролет облагораживала территорию, прилегающую к тротуару: поливала клумбы, стригла ветки и окучивала грядки. В правом верхнем углу картину завершала длинная каллиграфичная надпись: «Тайна Зеленой аллеи».

– Красиво получилось, как настоящая. Раскроешь тайну?

– Я еще сам не разгадал.

– А из лука хочешь стрельнуть? – Ким запустил под углом девяносто градусов стрелу в воздух.

– Нет, – собранно ответил Джек, перед тем как к ним подбежал мальчик постарше.

– Народ, погнали в поле запускать воздушного змея.

– Макс, когда ты приехал?

– Сегодня утром, держи.

– Ух ты, – Ким перевернул за спину свое первобытное орудие и принялся с особой внимательностью, профессионально рассматривать воздушный конверт.

– Пойдешь с нами? – спросил Макс, но Джек отрицательно помахал головой и нелепо почесал лоб, оставив на лице разводы от углей.

– Если надумаешь, то мы за твоим домом.

Через десять минут Ким вернулся за оставленным чехлом со стрелами, но художника уже не было на месте. На лужайке лежали забытые карандаши, угольки и альбом с рисунками. С интересом разглядывая картинки, Ким не спеша поднялся по ступенькам к двери дома Мединсонов. Последний лист альбома украшала панорама аллеи с хореографическим автографом. Творчество восхищало, а потом привело в ужас от реализма теней в совокупности с возникшими колебаниями в воздухе черных штрихов, деталей косичек и бантиков идущей навстречу незнакомцу маленькой девочки, но дверь резко открылась со свистом сквозняка.

– Что ты хочешь Ким?

Мальчик испуганно вскрикнул и захлопнул обложку альбома.

– Тетя Марина, я принес Джеку его альбом.

Босоногий художник вышел из темноты и благодарственно забрал свои артефакты. Дверь закрылась, и вверх по лестнице засеменили глухими стуками короткие шаги. Макс уже распутывал стропы на воздушном змее в ожидании попутного ветра, но в поле стоял штиль.

– Что, испугался Мединсонов? – улыбнулся он.

– Макс, ты не поверишь картина была как живая.

– Давай попросим его нарисовать торт со сливками и мороженым.

– Не веришь мне? Там шла маленькая девочка и смотрела на меня большими испуганными глазами.

– А потом?

– Потом появился высокий незнакомец, когда тетя Марина открыла дверь, и я закрыл альбом.

– Да тебе показалось, а вот мамаша и впрямь странная. У нас мало времени, побежали.

Макс всегда с энтузиазмом искал новые приключения. Кеды пробежали по скрипучему помосту под журчание быстрого ручья, пролезли через заросли можжевельника и фиолетовой лаванды, прошли через золотое поле хлебной ржи и вышли к крутому обрыву. Тут из-под завалов малахитового гранита начинала исток узенькая река, что петляла по равнине под густым зеленым одеялом склонившихся с противоположных берегов друг к другу деревьев, образовавших длинный зеленый коридор.

– Нам сюда нельзя, – произнес Ким, наступив подошвой на деревянный неустойчивый понтон.

– Но ведь наша история находится где-то здесь, на Мраморной реке.

– Тогда поплыли в открытую пасть морского дьявола.

С криками «На абордаж!» дети смело запрыгнули в плоскодонную лодку. Пока они увлеченно раскачивали борта куласа, старая веревка отвязалась от понтона и извилистой змеей поплыла по течению реки следом за юными «аргонавтами».

– Мы плывем!

– Плывем! – восторженно закричал Макс, и дети продолжили веселиться, пока деревья не сплели кроны в прохладную тень. Ребята замолчали и услышали, как в кустах щебечут птицы, а на кувшинках квакают лягушки. Яр берегов укрепляла паутина черных корней, напоминающих лапы гигантских пауков или склизкие щупальца огромного спрута. Чем дальше их уносила река, тем таинственнее становилось тихо, а верхушки крон деревьев все крепче переплетали густую заросль в морские узлы. Солнечные зайчики стреляли вразрез сквозь заросли зеленого потолка и замирали на поверхности темной воды. В лодке запахло сыростью.

– Ким, ты слышишь всплески?

– Да, и еще чей-то голос.

За поворотом реки эхом раздался крик о помощи:

– Помогите!

– Смотри, тут есть весло. Быстрее гребем, кто-то тонет.

Становилось темнее. Затихло переливное пение птиц. Вода стала черной, а лягушки замолчали в ожидании повторения трагедии.

– Помогите! – снова раздалось в глубине тоннеля реки, и маленькие ладошки стали интенсивно зачерпывать воду. Макс быстро греб веслом и менял положение на бортах, выравнивая по килю курс их «фрегата». Вдруг крик оборвался, а где-то рядом раздалось бульканье пузырьков. Лодка медленно дрейфовала по инерции вместе с плывущими ветками, тиной и листьями.

– Эй, тут кто-нибудь есть?

– Может, нам показалось?

– Одновременно двоим?

– Помогите!

Снова раздались всплески, и на поверхности воды появилась розовая футболка с принтом пони на спине. Лицо девочки было погружено в воду, а белые руки и длинные волосы качались в невесомости водной глади.

– Сейчас схвачу ее! – закряхтел Ким, пытаясь дотянуться до утопленницы.

– Нужно сделать искусственное дыхание. Запустить в ее легкие воздух, – Макс увлекался медициной и мечтал стать доктором.

– Ты-то откуда знаешь?

– В умной книжке видел.

Время остановилось. На глубине реки рыхлое дно застилал вязкий черный ил с горлышками стеклянных бутылок из-под газировки и вина. Тут с самого дна неразборчивый гул звонких детских голосов под писк давления глубины напоминал монотонный звук малолитражного мотора, идущего вдалеке кордона. Дети в панике кричали и торопились помочь утопающему, но было не разобрать, что Макс говорит под руку Киму. Маленькие каблуки башмачков коснулись стеблей длинных водорослей. Белые гетры были испачканы черным илом, а из тонких пальцев рук торчали длинные, неотесанные, волнообразной формы, ребристые, взбухшие серые ногти. На этом уровне реки голоса ребят звучали уже разборчиво, но приглушенно, будто они говорили в барабан бас-бочки.

– Не переживай, я тебя держу! – сказал Макс.

– Я практически дотянулся!

Шея девочки была тонкая, будто лебединая, подбородок острый, скулы приподняты. Ее синие потрескавшиеся губы расползлись в довольной улыбке гнилых зубов, а сморщенное, старое лицо замерло в предвкушении ужина, как будто застыло в гримасе под маской сатира, ожидающего своего выхода к зрителям на кульминационную часть театрального выступления.

– Я вот вспомнил, что на столбах висят объявления с большими буквами «Разыскивается», там на фото девочка в такой же яркой футболке, – испуганно забормотал мальчик.

– Пропала только она полгода назад, – ответил Макс. Рука спасателя застыла над воздушной пробкой под футболкой. Он с тревогой обернулся посмотреть на друга, что держался одной рукой за край лодки, а другой за его кожаный ремень из набора туриста. Под водой уже было разборчиво слышно голоса ребят, а улыбка девочки в сотнях пузырьков расползлась по озлобленному лицу еще шире. Круглые, непропорционально большие глаза открылись и захлопали длинными ресницами. Утопленница медленно развернулась и закричала нечеловеческим голосом: «Бу!» Мальчишки закричали и упали на четвереньки, а девочка захохотала грубым демоническим голосом. «Теперь я вожу!» – рычала она обмякшими связками маринованного тела. Ее вспухшие глаза превышали допустимые анатомические размеры, а вокруг расширенных зрачков сомкнулось кольцо из белой пелены. По дну лодки раздался скрежет неотесанных ногтей, и дети медленно отползли друг от друга. «Аргонавты» терпели категорическое фиаско. Тишина.

Корявые пальцы утопленницы с треском сжали деревянный каркас и молниеносным ударом руки пробили дырку в борту.

– Соскучились? – спросила девочка, изрыгая грязную воду. Круглый черный зрачок заглянул в пробоину.

– А я вас там вижу!

Обмякшее тело повисло на корме, и в воздухе повеяло смердящим запахом разложения и свежей урины. Не раздумывая, Макс подтянул к себе весло и со всей силы врезал по поднимающейся голове монстра, не дав ему договорить.

– Я очень голодна…

Нечеловеческий голос забурлил жидкостью в легких, когда скальп сорвало с макушки белого черепа. Ким учащенно задышал от повышенного уровня адреналина в крови. Оправдывая насилие во благо противодействия силам зла, он выхватил весло у Макса и с размаха ударил по руке утопленницы. Суставы лопнули, разбрызгивая гнойную жидкость, и обрубленные пальцы заползали по полу, как опарыши. Утопленница с визгом рухнула камнем назад в бурлящую воду. С отвращением Ким собрал в носовой платок ползающие по доскам пальцы и бросил их за борт. Остолбенелый взгляд наблюдал, как тонут в темной воде синие нитки ручной вышивки красивых инициалов. Рука утопленницы из глубины резко сжала платок, и сердце заколотилось еще сильнее.

– Нам не спрятаться! – заорал Макс.

Озлобленный демон глубины провалился башмачками в дно из ракушек, ила и водорослей, окутывающих его ноги. Утопленница побежала по кругу, жадно всасывая воду через порезы на теле. Закрутился водяной вихрь.

– Столько пузырьков на воде, – Ким испуганно посмотрел на Макса. – А еще у меня мокрые трусы.

– Подтяни привязанную веревку! – прокричал он в ответ. Ребята приближались к повороту реки, за которым заканчивался туннель из зеленого потолка и открывался вид на понтон у берега. Завихрение бурлящей воды закручивалось сильнее. Лодка остановилась и поплыла в обратном направлении к рукаву водоворота. Дети кричали:

– Быстрее, быстрее греби!

– Тяни, тяни веревку!

– Хочу, хочу поиграть! – вибрировал неистовый голос под водой.

Кулас крутился, как волчок, по контуру водоворота, готовый вот-вот перевернуться. Сверху захлопали крыльями вороны, и вниз посыпались хлопьями старые листья. В матовых простынях седой паутины на корнях деревьев зашипели ядовитые змеи с блестящей чешуей из черного глянца.

– Парни, я тут, кидайте мне веревку! – с края обрыва раздался звонкий голос растрепанного и не менее напуганного Джека.

– Вяжи ее к стреле и запускай!

Брызги воды из-под весла разлетались по лицу Макса.

– Я вожу! – снова забулькало под водой. Лодка быстро приближалась к центру бушующей круговерти. Стрела с силиконовой липучкой вместо охотничьего стержня вдавилась тупым основанием плотной пластмассы в тугую, как гитарная струна, тетиву лука.

– Торопитесь, быстрее, быстрее! Борьба со злом! – взмолвил молчаливый Джек и сжал веревку руками, упираясь спиной в связанный капроновый узел на дереве.

– Держись! – закричали дети, перед тем как канатная дорога натянулась. Лодка остановилась, и волны агрессивно застучали по килю, а детвора ловко переползла по веревке до края обрыва, где стоял Джек. Корма судна путешественников втянулась в круговорот водяного рукава и разлетелась на щепки. Воцарилась тишина. Дети взволнованно переглядывались между собой.

– Ничего себе поборолись со злом, – произнес Макс. – Это же была пропавшая девочка?

Дети молча утвердительно закивали головами.

– Ты же ее нарисовал? – испуганно спросил Ким.

– Я лишь срисовал ее с объявления на уличном столбе, а все остальное – это, наверное, ее воспоминания. Не знаю, как так вышло, – ответил Джек и достал из планшета альбом с рисунками. Картина «Зеленая аллея» задвигалась отрывками векторных изображений в штрихах. Девочка перешла поле и спустилась к реке. Потом, как в обратной перемотке черно-белого фильма, динамика аппликаций внезапно остановилась.

– Невероятно, как красиво, как кино.

– Как ты это делаешь?

– Не знаю, просто рисую.

– Она хотела нас сожрать.

– Она и сейчас не против.

– Бежим отсюда.

– Бежим, нужно рассказать об этом взрослым!

Когда водолазы подняли со дна реки останки девочки в целлофановом мешке, родственники потеряли Бетти во второй раз. Зареванных детей затаскали по кабинетам Криминального бюро: психологи, допросы, полиграфы. После чего дело об изнасиловании и преднамеренном убийстве с особой жестокостью покрылось слоем пыли в архивах Криминального бюро, как нераскрытое.

Мединсоны

К семье Мединсонов не приезжали гости, не горел с наступлением темноты в комнатах свет. Мать воспитывала сына одна. Она всегда казалась напуганной, забитой, удрученной и никогда не реагировала на дружелюбные приветствия. Она избегала шумного общества и случайных встреч с соседями. Одни обходили ее стороной, а другие перестали замечать. Она не жила, а выживала на двух работах под мурлыканье хитрого работодателя. Кризис давно уничтожил финансовую стабильность среднего звена общества и посеял на плантациях мертвой земли крепостную зависимость, манипуляции монополистов и балльную систему труда «Карьерного просветления» – КП. Потеря баллов в электронной таблице КП снижала квалификационный авторитет и грозила увольнением с текущего места работы.

Мать Джека выживала в огромном индустриальном мире, но не была его частью. В школе сын периодически подвергался насмешкам со стороны ровесников из числа зевак, сплетников и зазнаек. Тех, кто ожирел от чувства собственной важности, чувства фиктивного превосходства над изъянами неизученного индивида. Я не считался с их мнениями. К сожалению, мы учились на разных потоках, и со злом Джек боролся самостоятельно.

Безнаказанные нарушители порядка и режима образовательной школы, несовершеннолетние «бродячие собаки» без гендерных признаков Том, Боб и Стив ежедневно пробовали себя на роли ораторов, пропагандирующих насилие и геноцид. Стадное угнетение личности сверстников начиналось всегда с унизительной пощечины и морального оскорбления. Вежливость Джека раззадорила преступников, но не его самозащита. Потертый «конверс» рассек бровь одному, сбил дыхание ударом по печени второму, а третьему отдавил блестящие туфли. Однако уйти не получилось…

Джек всегда был внимательным, немногословным слушателем; выражал чувства, эмоции в чернилах на холсте; расценивал сарказм за обиду, шутки за действительность; считал, что слова должны иметь ценность, а не быть ветреными; бегал по лужам босыми ногами от радости летнего дождя; светился от счастья при виде первого долгожданного снега; замирал, боясь вспугнуть бабочку на козырьке кепки, а потом восторженно кричал на весь двор, восхищенный ее фиолетовыми крыльями: «Посмотрите, какая она волшебная!» Многие называли его странным, но мне так не казалось.

Практикуемые логопедом тренинги давали положительные результаты на пути решения проблем с дикцией, но примитивное общество сопротивлялось принимать любые отклонения индивида от шаблонов, стандартов и стереотипов. Зло разрасталось, и темнота подавляла порыв творческого знаменателя расти. Локальному социуму требовался обязательный козел отпущения, личный виновник всех их проблем. Однажды преподавательница не поверила в то, что сочинение является подлинным творением творческой мысли и поставила неудовлетворительный балл за списывание из журналов цикла публицистики. Впервые по пути домой Джек проснулся от многолетнего сна и преподнес себя в искреннем виде.

– Представляешь, она сказала, что я писатель апельсиновый, и высмеяла меня перед всем классом.

– Вывод ее однозначно необоснованный. Просто не каждый готов разделить мнение собеседника, – Ким попытался поддержать друга, но тот как будто его не слышал.

– Нет, ты представляешь, она мое сочинение прочитала вслух перед всей аудиторией, а в конце добавила: «От плагиата развивается только быстрописание и слабоумие».

Он засмеялся и в потоке радости проглатывал слова. Порицание учителя не расстроило Джека, а подтолкнуло на новую ступень саморазвития.

– А почему апельсиновый? – спросил он себя и остановился.

– Может, она считает тебя сочным. Брызгаешь в нее всякими мыслями. – И волны хохота трещоткой полетели по брусчатке на мостовой.

В тот день я почувствовал настоящую радость. Забыл о коме размышлений и представлений о развитии жизни как об антиутопии с негативными тенденциями времени. До поздней ночи мы просидели на дереве во дворе дома, как в детстве, только разговоры были другими и штаб-квартира разобранной.

…Паразиты в уборной захлебывались ядом от удовольствия. Джек не понимал смысловой нагрузки потока нецензурных анонимов в недопустимых грамматических формах склонения с уст одноклеточных сознаний оппонентов. Сообщники дискутировали о принадлежности парня к категории отработанного биологического материала и с удовольствием дискриминировали мать на пошлом уровне – как женщину, как личность, как человека. Обитель психики разорвалась на куски критического дисбаланса, и кровь обидчика разрисовала кафель живописными строчками бурой тревоги, но численное превосходство сыграло фатальную роль в изменении справедливого равновесия. Стадо повалило парня на пол, чередуя удары ногами от усталости. Потеря сознания. Тишина. Кровь как вино.

Последний год учебы предшествовал подготовке к выпускному вечеру. Джек даже успел закрутить роман с такой же иноземной девчонкой. В поступках и в эмоциях он вел себя свободно, без границ застенчивости. В нем была своя харизма: ровные, острые черты лица, запоздалый акцент выговариваемых согласных и иное видение мира, что вызывали у многих девушек к нему особенный интерес, но в обетованной пустоши с космическими фантазиями для них не находилось места. От школы до дома было около двадцати минут ходьбы.

– Я прождал тебя полчаса, прячась от жары в фойе, где меня заставили перегружать привезенные булочки в ларек, а ты даже не ответил на мой звонок. Держи, она с джемом.

– Ким, ты ее украл?

– Не замечал за собой.

– С утра ты сетовал по поводу отсутствия наличных и дырявого кармана.

– Это плата за мой недетский труд. Смело пережевывай и не парься, ведь твоя карма не будет запятнана репутацией скупщика краденых булок, – возмутился Ким, похлопывая Джека по плечу.

– Звучит уверенно.

– Слушай сюда, казанова, я смотрю, ты сегодня в отличном настроении, значит, вечером мы идем на тусовку к Ричардсонам, и тебе надо бы по-тихому свалить из дома, не побеспокоив стариков.

– Так мама еще молода.

– «Старик» – это такое выражение.

– Ким, а старик исчисляется от какого временного промежутка?

– Я думаю, от шестидесяти пяти до семидесяти пяти лет.

– Так мне шестнадцать. Где логика?

– Ты прав, старик. Тогда вечером скажешь молодой маме, что ночуешь у меня. Ты только представь, в пентхаусе Ричардсонов будет вся школа.

– Ух… Столько людей в одном месте, – в изумлении Джек застыл. – Но у меня зачет по геометрии на носу. Я отстаю в ней.

– У Ричардсонов будет одна скромница, что давно интересуется твоей персоной, – Ким приобнял Джека и на ухо заманчиво проговорил: – Она тебя подтянет сегодня по геометрии и, может, если обломится, еще в чем-нибудь.

– Интересно.

– Ты только будь увереннее. Если понадобится, понастойчивее. Надо же когда-то начинать, – ответил Ким, поправляя на шее Джека воротник зеленого поло.

– Я тебя порой не понимаю.

– Да, и твоей надсмотрщицы завтра не будет, учительница по геометрии заболела простудой. Сейчас вирус какой-то идет. Так что мой руки перед едой.

– Значит, я буду в библиотеке.

– Конечно будешь, поклеишь там прыщавых мадемуазелей.

– Ким, ты опять говоришь нелогично.

– Приходи раньше. Сегодня дома делают пиццу из…

– Не произноси, – трепетно попросил Джек.

– Хочешь отгадать?

– Да. Будет горячий треугольный кусок пиццы с расплавленной сверху корочкой сыра, скрывающей сочную начинку.

На небе появились первые звезды, и зажглись фонарные столбы, освещая длинную улицу мягким, приятным, комфортным, уютным оранжевым светом.

За время нашего знакомства мой друг мало рассказывал о своей семье. Мне было известно только, что отец его погиб на аэродроме при испытательных полетах, а мать очень много работает. Когда мы шли домой, то разговаривали обо всем. Тогда я вспомнил, что Джек безупречно рисует, предполагая, что в будущем он может стать известным художником, но последний категорично отрицал свой талант и игнорировал данную тему.

Взрослея с каждым годом, дети и сами поверили, что ожившая картина была их выдумкой, а обнаружение тела Бетти случайным совпадением, но феномен альбома с рисунками на коллективном дружеском совете, придя к общему консенсусу, было решено надежно спрятать на чердаке под облицовочной деревянной доской.

– Привет, Джек. Давно к нам не захаживал.

– Добрый вечер, тетя Вильета.

– Как дела на учебе?

– Хочу сдать геометрию, Ким говорит, что его знакомая меня подтянет.

– Это можно было бы не говорить.

– Даже так? – улыбнулась женщина. – И куда вы сегодня собрались?

– Да, мы ненадолго, туда и обратно.

– Так куда же? – поинтересовалась Вильета.

– К Ричардсонам.

– К этим выскочкам.

– Согласен, но там, помимо них, будут и другие крутые ребята.

– Ты уверен, что вам стоит идти? – она перевела взгляд на Джека, который с удовольствием поедал второй кусок пиццы, запивая запеченную корочку фруктовым горячим чаем.

– Тетя Вильета, я знаю состав начинки: курица, грибы, помидоры, сыр, базилик, перец, соль и сахар.

– Да уж, с такой тачкой по-тихому свалить-то и не получится, – под нос буркнул Ким. – Мы уходим, Макс подъехал. Джек, давай заканчивай.

Макс был старше ребят на два года и уже учился в колледже, на специализированном факультете с медицинской кафедрой. Он мечтал выучиться на хирурга и спасать людей, но в будущем уверенно вычеркнул шесть лет из жизни, пока получал образование в медицинском институте. Ведь доктором он так и не стал.

– Как вы, парни?

– Отлично, поздравляю с приобретением. Давай, мужик, особо не гони.

– Спасибо, будет сделано.

– Здравствуй, Макс, – Джек уважительно протянул руку и крепко сжал ладонь в рукопожатии.

– Привет-привет. Давно тебя не видал веселым. Ты с нами?

– Да, мы же ненадолго?

– Падай назад, – весело произнес Макс, отодвигая водительское кресло. Машина взвизгнула шинами и далеко не тихо понеслась по ночному пригороду.

Конечно, на вечеринке они остались не на один час. Раскованная молодежь в центре вселенной под открытым небом зажигала свои яркие светила.

Я смеялся как сумасшедший, слушая раскованные бредни Джека. Он был веселым, изрядно влюбленным и бесконечно счастливым. Он неординарно рассказывал о проведенном вечере, о своих взрывных впечатлениях и бесконечных чувствах. Меня это веселило, а Джек не умолкал и рассказывал свои эмоции, передавая информацию в доступном только для нас контексте нашего негласного коннекта. Конечно же, строгие родители не одобрили ночное путешествие, наказав нас домашним арестом. «Ким, так Нелли вообще не интересуется геометрией, только анатомией», – я продолжил смеяться, а Джек рассказывать о вреде бессонных ночей и алкоголя.

…Да, но в этот злополучный день мерзавцы не остановились на достигнутом этапе морального унижения и надругались над сверстником, окунув его головой в забитый сигаретными окурками унитаз. Рвотный крик остановил экзекуцию и освободил легкие, наполненные жидкостью.

Я чувствовал свободу полета птицы в своей груди, как будто отпустил воспоминания о потерянной душе, но оказалось, что линия времени крепко завязала узлы на наших шеях. В лицо мило улыбались многие сверстники, а за спиной плевались нарывами из набухших язв и воспаленных гланд: «Не как все! Он тут чужой! Пусть проваливает в класс коррекции!»

Кто-то блистал умом, кто-то силой и отсутствием первого, а кто-то не уподоблялся толпе и жил в маленькой стае, готовый показать клыки и выпотрошить обидчика. «Несдержанный гнев в порыве аффекта» – говорили многие о том случае, но аффекта не было. Была обдуманная, спланированная и сладкая месть. Бейсбольной битой из алюминия я переломал «паразиту» ребра и выбил два колена. На следующие три насыщенных года обучения в университете врачи нарядили его в аппарат Илизарова. Именно к этому непризнанный оратор Том так безоговорочно стремился, неоправданно высмеивая чужие слабости и пороки. Боб удачно лишился верхнего ряда зубов. Выплевывая их в стороны вместе с окровавленной ортопедической блестящей на солнце скобой, он уже так нагло не улыбался, а ничтожно шепелявил мольбы бесполезного прощения. Подумайте только, самый заядлый хулиган школы умоляет никому не известного Кима. Не поздновато ли для раскаяния? Диагноз – черепно-мозговая травма, перелом челюсти, зубов и носа. Текущее состояние – полугодовое восстановление с реабилитацией у травматолога и стоматолога. «Нападающий в центре поля! Напряженный момент! Удар по воротам – и…» На финальном ударе добивания резцов нижней челюсти меня как борца за справедливость остановила поражающая пуля законопослушного стража Цитадели сектора №9. К несчастью или наоборот, пуля порвала мышцу плеча и прошла навылет, не задев жизненно важные органы. Текущее состояние – неудовлетворенность. Статус – привлеченный к ответственности. После этого происшествия вся местная знать из экс-интеллектуалов, критиков и эмоциональных, невостребованных особей разношерстных полов лихо раздирали свои глотки на собрании деморализованного общества: «Таким тут не место! Такие мешают нашим детям самоутверждаться! Изолировать их! Принудительно лечить их!» Блеющее стадо изрыгало синтетический яд нездорового завтрака. Беспомощные овцы орали как вороны и смеялись как гиены, поощряли жестокость и стимулировали своих неопределившихся отпрысков эквивалентом денежного согласия на вседозволенность: один бездумно водит подушечкой пальца по сенсору дорогостоящего гаджета, не используя и половины процентов от его возможности; второй наудачу ставит галочки в тесте по программе «Прогрессивный выпускник»; третий выискивает в переносице застывшие простудные выделения, а другой щипает за ягодицы одноклассниц, которые притупляют творческий потенциал в секундной эмоции счастья от сделанного произведения искусства, на фронтальную камеру современного телефона. «Изолировать! Придать общественному порицанию! Развести костер демагогии! Стереть в порошок и забыть!» – дребезжали диафрагмы полуобнаженных, одетых по канону тренда особей женского и несуразные образы поколения «фастфуд» мужского пола.

Остров

Мир медленно катился в пропасть из алчности, разврата, страданий, лжи, ненависти и страха. Пустоты интегрировали в каменные джунгли из холода, равнодушия и цинизма, запустив по артериям метрополитена отравленную формулу счастья запретного плода с точкой невозврата. Великой ценностью стали деньги, будь то зеленые или презентабельно деревянные банкноты, не важно. В мегаполисе все покупается и все продается. Любовь накручивает на счетчике сантиметры заглатываемого, изливая изобилие вожделения на простыни в гостиничных номерах Острова Плаза. Так называют отколовшийся от Цитадели район, пропитанный запахом дорогих духов, секса, выпивки, наркотиков и больших стволов. В воздухе царила атмосфера беспорядочного дестроя, краха и разрушения устоев, норм морали, нравственности. Прогнозы ледникового периода, всемирного потопа, теории большого взрыва, разрушения озонового слоя, столкновение тектонических плит земной коры и землетрясения не нашли своего подтверждения. Предвидение астронавтов о приближающемся небесном теле из глубины космоса гласило о безоговорочном столкновении с Землей и массовом уничтожении людей, но комета, получившая название Коралловый Аспид, пролетела рядом с орбитой, восхищая устремившиеся в небо взгляды зевак игрой красок длинной полосы фиолетового, алого, неонового, пурпурного хвоста из небесных процессов распада элементов, отсутствующих в химической таблице землян. Пролетев мимо, она как будто посмеялась над воцарившейся в этот день анархией с ограблениями и насилием: мол, недолго вам осталось, братцы. Подсказки как знаки, как предвестники начала конца больше никого не интересовали. Искушенные от пропаганды чужой роскоши люди каменных джунглей отказывались принимать реальность за действительность. Клешни диктаторов жадно заглядывали в открытые окна гостеприимства и безоговорочно сеяли самопровозглашенный закон экспроприации. Варварская дискриминация под эгидой здоровья нации возвращала современную жизнь в феодальные отношения эпохи крепостного права, а вооруженные солдаты у зигзагов стен с колючей проволокой по воле диктаторов пресекали любые миграционные потоки и социальные недовольства.

Честные браки стали редкостью, а полноценные семьи исключениями. Психологи все чаще лечат надуманную депрессию, где мужчины подражают культу женского начала, а женщины архетипу мужского гендера. Теперь в традиционные отношения полов приходят современные технологии нейронной сети, заменяющие тактильные ощущения на дистанционные. Достаточно заказать портативную сферу удовольствий с пробным комплектом из двух капсул кибернетического инстинкта, ККИ, для того чтобы открыть доступ на двадцать четыре часа к сотням половых партнеров виртуального мира с любыми сексуальными предпочтениями. Семикольцевая сфера представляла из себя свободно вращающуюся по кругу конструкцию на четырех опорах, с креслом внутри, с сотнями проводов и датчиков. Спектр предоставления услуг и сервиса по обслуживанию был огромный: всевозможные сиденья, системы вентиляции, пневматические опоры без толчкового вращения, навесное оборудование, возбудители проекции новых локаций на голограммах цветных картриджей, усиленные капсулы с дополнительным временем, кислородная маска для обогащения крови, датчики контроля частоты сердечного ритма и безопасная система выведения из транса. Виртуальный мир генерировался в голове с помощью легализованных стимуляторов ККИ, вступающих в симбиоз с системой нейронного соединения и компьютерных алгоритмов. В заснувшем теле мозг активизировал незадействованные в обычной жизни ментальные процессы. Время в лабиринтах сознания на пути удовольствия пролетало за несколько минут, а в реальной жизни на модуляцию задействовалась вся ночь. Ценой эмоционального удовлетворения было полное физическое истощение и последующая длительная депрессия. Общество успешно пролонгировало закат человеческой эпохи на пути неминуемого прогресса: две капсулы, как эвтаназия, две ночи, как две жизни, половина зарплаты на депрессанты, дряблые тела, слабый иммунитет, отсутствие здорового потомства, легальная зависимость. Решение было найдено. Таблетки на прилавках фармацевтических магазинов со временем восстанавливали дееспособность организма, но развивали необратимые патологии, уязвимые к мутированным инфекциям, тем самым лечение обычной простуды превращалось в длительный процесс капиталовложения.

В сертифицированных магазинах капсулы инстинктов стали дорогим удовольствием, но прилавки подпольных рынков успешно демпинговали цены на ККИ, предлагая больше времени на погружение в мир симуляции, новые модификации для сфер, максимум удовольствия и свободы действий. Однако в основу стимуляторов кустарного производства закладывались синтетические запрещенные законодательством вещества, которые чаще всего приводили к остановке сердца, в лучшем случае – к сбою нервной системы. Искусственная инвазия населения шла полным ходом.

Джек был замкнутым, грустным и молчаливым ребенком с усталым, болезненным видом, взъерошенной засаленной челкой и синяками под невыспавшимися глазами, но на какое-то время он смог выползти из кротовой норы, для того чтобы открыть глаза на новый мир. Дом, как и дырка на новой футболке, с его слов, достались им от государства по программе малоимущей семьи.

Марина

Тенденция нового времени делила людей на классы неравенства и категории трудоспособности, в результате чего всеобщий онанизм головного мозга привел к идейному расколу. При несоответствии нужной ячейке общества на фоне максимального эгоизма с тобой обрывались приятельские, родственные, деловые связи. Каждый стремился повысить уровень квалификации и получить новые знакомства, новое общение, новый статус в информативной базе данных под названием «Органика», что отслеживала динамику достижения и провалы в балльной системе труда «Карьерного просветления», КП, и в социальной жизни, присваивая тем самым каждому человеку соответствующий уровень профпригодности.

Конфиденциальность оставалась только на бумаге, а в реальности каждый новый пользователь «Органики» был под пристальным аналитическим наблюдением. Коренные жители Цитадели неохотно верифицировались на глобальном сервисе, но податливо принимали тотальный контроль как форму адаптации к тенденциям современности, а несогласные «сепаратисты» подвергались принудительной регистрации, но уже с особыми отметками в когнитивном досье «против». Время неустанно двигалось вперед, и получить достойный профессиональный класс в резюме с каждым годом было все сложнее.

Мединсон являлась вдовой погибшего летчика-испытателя. Пособие от государства уходило на оплату обучения сына, а зарплаты хватало лишь на бытовые и коммунальные минимумы. Допоздна она работала в кафе Бургеры Льюис, что славилось в пригороде отменными отбивными, а потом бежала на последний десятичасовой троллейбус. В тот день пьяница Дейв, привыкший к опозданиям Марины, был переведен в старое депо, а новый неосведомленный водитель проехал мимо кафе без остановки сразу напрямую в троллейбусный парк.

В густой измороси Зеленая аллея светилась оранжевым светом больших фонарей. Промозглый ветер ускорял короткие шаги девушки по широким лужам, оставленным после полуденного дождя. За ее спиной медленно крался на габаритных огнях желтый, грузный, большой автомобиль – такси частного извоза. Спустя некоторое время он поравнялся с женщиной.

– Тебе в какую сторону? – громко спросил водитель. – Я поеду по Зеленой аллее до парка Утраты, – добавил он и поправил на лбу кепку восьмиклинку. Марина ничего не ответила, но машина продолжила медленно катиться вдоль тротуара. Холодный ветер обжигал кожу рук через тонкий плащ, надетый не по погоде.

– Эй, красавица, иди к нам! – крикнул выпивший подросток из толпы на аллее, и перешел дорогу. Двое парней спрыгнули со спинки лавочки следом за ним, но толпа возле громкой магнитолы не уменьшилась. Окоченелые ступни ускорили стук каблуков по тротуарной плитке, но два тяжелых пакета с овощами, фруктами и куском свежей говядины по-предательски потянулись к асфальту на растянутых ручках экологического полиэтилена. Водитель такси прибавил газа и запрограммированно повторил:

– Тебе в какую сторону? Я поеду по Зеленой аллее до парка Утраты.

– Нет, спасибо, мне рядом, – лаконично произнесла женщина и сжала сумки окостенелыми от холода пальцами, осознавая, что до дома минимум минут сорок ходьбы.

– Малышка, что там у тебя есть? – И пальцы подростка умело заиграли на опасной бритве, появившейся из накладного кармана синтепоновой куртки.

– Может, и мелочевка водится? – выкрикнул другой жадно докуривая чибарик.

Под светом фонарного столба водитель наклонился к пассажирскому сиденью.

– Садись, не отстанут же, – сказал он низким голосом и снова поправил кепку, не успев скрыть от света последствия ветреной оспы на рябых щеках. Впереди – пустая улица, молчаливые двухэтажные кирпичные общежития с периодическими криками душевнобольных и пьяных сумасшедших из окон, а за спиной шумное сборище нетрезвых подростков, сверкающих ножами и угольками дешевых сигарет под ритм популярного кала из динамиков бумбокса. Пассажирская дверь захлопнулась. Двигатель выдохнул черный дым и измотанно загудел, а красные габариты задних фонарей судорожно заморгали от сырой электрики и исчезли за поворотом. Теплый воздух из печки приятно согревал озябшие ноги. Попутчица внимательно смотрела за ночной дорогой, чтобы не пропустить свой перекресток. Раньше парк Утраты был местом проведения праздничных мероприятий, уединения для молодежи и семейных пар, но после серии покушений на прохожих приобрел дурную славу, и теперь там собирались только группы разбойников да всяких бродяг. Дело с утопленником в ручье списали на интоксикацию от алкоголя. Хотя один стажер из Криминального бюро за чашкой утреннего кофе в закусочной рассказал, что доза алкоголя в крови скончавшегося была допустимой для жизни. Однако первая версия в бюрократическом сите процеживалось удобнее. История о школьниках, что бежали от верзилы в маскарадной маске, также переписалась в десятках отмененных постановлениях об отказе в возбуждении уголовного дельца за отсутствием перспективы в раскрытии и вынесении надзорным органом не меньше постановлений об отмене постановлений об отказе в возбуждении затянувшегося расследования. В тот день подростков спас случайный автопатруль стражей, приехавший пополнить палочную статистику административных правонарушений на бездомных. Дурные мысли были не материальной составляющей, а реальным показателем циничного, отчаянного, эгоистичного, жестокого времени.

– Я вам благодарна, вот моя остановка, – произнесла Марина, указывая рукой на приближающийся Т-образный перекресток, и потянулась к ручке двери, но автомобиль не остановился, а двигатель заработал громче. Дворники противно заскрипели по мокрому лобовому стеклу.

– Задумался я, – смиренно ответил водитель и крепко схватил пассажирку за тонкое бедро, сминая с колен промокшее платье. Попутчица вцепилась в его ладонь, на что мужчина ехидно улыбнулся от удовольствия, а потом разжал грубые пальцы. – Не бойся, не обижу. На следующем перекрестке развернемся.

Фонари мелькали вспышками света перед испуганными глазами женщины: печка сушила воздух, губы немели, сохло во рту, стало тяжело дышать, сердце забилось чаще. Марина прижала рюкзак с вещами к оледеневшей от страха груди и сразу одернула задранное платье ниже колен.

– Немедленно остановитесь! – приказала она и потянула за дверную ручку, но та бесполезно повисла бутафорией без отклика внутреннего замка. – Сейчас же остановите, пожалуйста! – закричала девушка дрожащим голосом. Тяжелый автомобиль с визгом лысой резины зашел в крутой поворот, минуя дорожный знак, обозначающий тупик, и непристегнутую пассажирку прижало к кевларовой обшивке двери, пропитанной сигаретным дымом. Свет тусклых фар уперся в разбитую стену из бурого кирпича и лениво погас под стук холодного дождя, бьющего по крыше желтого ретромобиля. На таких авто в наше время практически не ездили, но встречались антикварные умельцы да всякие там любители, что освежали лакокрасочное покрытие, перебирали ходовые части, реставрировали обшивку кресел по вкусу и выезжали на дефиле для фотосессий. В закупоренном салоне авто раздался дикий крик хрупкой женщины измотанной от неравного сопротивления. После ошеломительной пощечины она потеряла сознание и очнулась на спине с раздвинутыми бедрами, от острой, огненной боли надорванной сфинктерной мышцы. Яростный рвотный крик под белый радиошум из приемника прервал сопение убийцы. Ладони насильника сдавили шейные позвонки, и жертва предсмертно захрипела, вонзаясь ногтями в мышцы волосатого предплечья.

– Заткнись сука! – помятое платье запрокинулось на поясницу, а кружевное нижнее белье, сорванное с ног, затрещало по деликатным швам белыми нитками. В радиоприемнике за монотонными помехами запел голос известного танцевального классика. Слезы кончились, а насильник кончил в нее горячим сгустком белого яда. Двухминутная эпопея с прогулкой по вечности завершилась моральным уничтожением. Девушка жадно вдохнула спертый, тяжелый, сухой, потный воздух и в горле повис непроглатываемый острый ком. Салон осветили ксеноновые фары проезжающего на серпантине автомобиля, от чего убийца раздраженно зажмурил глаза и начищенная бляшка кожаного ремня забренчала на талии широких атласных брюк. На рыхлом лице, похожем на разбитый грунт, вспаханный чернозем или глиняную колею заблестели капли жирного пота. Жертва насилия слепо нащупала ручку, но задняя дверь была заблокирована. Тогда убийца схватил ее за волосы, и выволок из салона на мокрый асфальт. Помятую окантовку тонкого платья покрывали пятна кровоподтёков. Голос женщины одеревенел от ужаса, страха, боли и беспомощности. Водитель достал из ножен огромное лезвие блестящей стали, которое осветил дальний свет фар спустившегося с холма встречного транспорта, и женщина в агонии поползла к обочине. Впереди ехал большой внедорожник с белыми ксеноновыми лампами на крыше и «кенгурятнике». Ослепленный убийца замешкался, завел автомобиль и с визгом мокрой резины проехал мимо Марины. Такси пронесло юзом по асфальту от резкого торможения. Загорелись красные стоп-сигнальные огни, и замигала лампочка задней передачи. Коробка переключения скоростей небрежно прохрустела от недожатой педали сцепления. Утомленно загудел вал задней передачи, звонко щелкая мелкими зубьями шестерней. Громоздкий корпус автомобиля начал быстро приближаться задним ходом, но, не доехав до девушки, тяжело остановился. Из окна вылетели сумки и сочные яблоки покатились по мокрому асфальту, а желтое такси быстро скрылось в темноте за перекрестком.

Ключи от внедорожника, оставленные родителями в спальне, провернулись в замке зажигания, и юноша, не достигший совершеннолетия, неуверенно выехал из автоматического гаража, пока взрослые отмечали пятилетие своего электронного детища, «Органики», на большом банкетном светском вечере.

– Остановись, – попросила испуганно девушка, заприметив у обочины окровавленную женщину.

– Да это наркоманка, их тут знаешь сколько, – с презрением подчеркнул водитель и медленно проехал мимо Марины.

– Остановись. Может, ей нужна помощь, – крикнула на него подруга и выключила музыку в автомагнитоле.

– Нам не нужны проблемы, – замешкался парень, боясь грядущего разоблачения в угоне родительской тачки и наказания от строгого отца в виде лишения наличных средств на каждый день.

– Тоже мне герой, – девушка дернула за руль в сторону и внедорожник остановился.

Марина видела, как работает система по защите прав и интересов граждан, когда в наручниках увозили официанта за поставленные знаки одобрения мнения автора под политическим видео в социальной сети, а спустя несколько дней его нашли в наркопритоне без сознания. Она понимала, что в полицейском участке заставят детально воспроизводить обстоятельства изнасилования, а в ходе допроса, порученному молодому стажеру, стражи будут ехидно посмеиваться и задавать провокационные вопросы. Было невыносимо больно, безмерно, бесконечно стыдно, и хотелось умереть, но мысль о сыне стачивала острые раны психологического взрыва.

– Что с вами случилось?

Девушка достала влажные салфетки и наклонилась, а парень нервно огляделся по сторонам со сжатыми кулаками в карманах куртки-бомбера с логотипом хоккейной команды. Девушка поинтересовалась еще раз, протирая алую акварель под носом:

– Что с вами произошло?

– Да она пьяна, поехали, – нервно высказался юноша.

– Только после приезда скорой помощи.

– Пожалуйста, не нужно никого вызывать. Я украла еду из магазина. Сама виновата, – голос дрожал и вибрировал от вранья, пастырства и страха. – Я бывший врач. Не нужно никуда звонить.

– Хорошо. Мы вас подвезем.

Входная дверь отворилась, и ветер занес уличную прохладу в темную прихожую. Женщина протянула сыну яблоко, еле сдерживая слезы.

– Не включай свет, глаза устали. Как будет готов ужин, я позову тебя.

Вкусно перекусив в одиночестве за прочтением книги, Джек отправился в свою комнату, расположенную в мансарде, продолжать писать картину огромного мегаполиса, пытаясь не забыть изобразить каждый штрих толпы, транспорта, рекламных баннеров, животных, цветов, ярких птиц на деревьях в каменных клумбах. В городе Цитадель он был один раз с отцом и безмерно был впечатлен интенсивностью движения магистралей, многополосных улиц, плотностью толпы людей на остановках и в пешеходных переходах. Под светом настольной лампы мальчик заснул с карандашами в руках, а мать проплакала в подушку, не смыкая до утра глаз, в обнимку с семейной фотографией.

Изменение

Обычное утро необычного дня положило начало изменению многих жизней. Ким не пошел на выпускной вечер, а Джек не пригласил свою подружку на танец. Ким получил аттестат об образовании в местах, где не спят надзорные вышки и не греют холодные стены, а Джек получил неоднократную порцию таблеток от ума и навсегда исчез из пригорода.

Коррупционные связи подонков сделали свой безоговорочный ход наперекор справедливости. Из-за так называемой неуспеваемости Джека перевели в коррекционный класс, а в последующем коллегиальным решением родительского комитета и комиссионным заключением организации по делам несовершеннолетних перевели в школу для слабоумных, по причине психологической недостаточности и отставания в развитии. Потом и вовсе его передали на попечение в частную клинику под государственным контролем, лишив мать родительских прав из-за отсутствия у нее официальной работы и неспособности полноценно содержать и воспитывать ребенка. По рассказам жителей пригорода, она, как волчица перед ружьем охотника, разрывала одежду на державших ее надзирателях и умоляла в истерике оставить их в покое, несмотря на введенное дважды успокоительное средство. Ее вены расширились от надрыва сорванных связок и расползлись, как трещины на тонком льду, вдоль несмолкаемого горла, по лбу, скрываясь в основаниях длинных черных волос.

Джек, замкнутый, холодный, бледный и больной, медленно шел в распростертые объятия равнодушного санитара, что нагло сорвал рюкзак с его плеча и небрежно бросил в салон автомобиля. Из сломанной молнии кармана сумки выпали угольки с цветными карандашами различной мягкости и разлетелись по металлическому полу, закатывая под сиденья свои яркие восьмиугольные грани. Микроавтобус с Джеком и людьми в белых халатах таял в поле видимости, отдаляясь все дальше и дальше по взлетной полосе Зеленой аллеи с насаждениями диких роз и пышных хвойных деревьев между фонарными столбами. Разбитая и пустая, женщина просидела на крыльце весь день, не пошевелившись, до наступления холодных сумерек. Не менее удрученная, сознательная Вильета, преодолевая свои потаенные страхи, завела ее в дом, развеяв представления о жутких подвалах и призрачных комнатах пристанища семьи Мединсонов. В доме было чисто, много цветов, без лишних деталей декора и мебели, только все самое необходимое. Как в проявочной комнате, торшер осветил спальню багряным мягким светом красного спектра. Вильета спустила руку женщины с плеча, и, коснувшись кровати, она заснула. На старом комоде стояли семейные фотографии, где Мединсоны были запечатлены в жизнерадостных, непривычных образах, но на углу портрета улыбающегося мужчины с гермошлемом под мышкой на фоне огромного самолета тянулась широкая черная лента. Вильета осторожно осмотрела фотокарточку, тихо читая вслух надпись на обратной стороне: «Любимой и единственной…», и почувствовала за спиной пронзительный взгляд, сверлящий затылок. Она резко обернулась. Ее пронзали опустошенные, впавшие, заплаканные, дикие глаза, залитые омутом красных капилляров, укрытые не по годам морщинами и черными пятнами под ними. Сухие губы женщины задрожали, а голос срезонировал из груди сопением сорванных голосовых связок:

– Уходите!

Марина схватилась за рамку фотографии и без сознания с грохотом рухнула на пол. Суеверная и мнительная Вильета застыла как статуя, пытаясь вдохнуть воздух сквозь сжатые внутренности груди. Проглотив воды из крана, она умылась трясущимися ладонями. Потом набрала воды в стакан и уверенно поднялась на второй этаж, в спальню. На полу лежала раненая, обездвиженная, истерзанная побоями и психологическими переживаниями молодая, но состарившаяся женщина. Соседка аккуратно ее приподняла и подтянула к себе на колени, заставив сделать несколько глотков воды. После чего помогла лечь на кровать. С того дня Мединсонов больше никто не видел, а дом их был продан коллекторами за долги. Со временем пригород опустел и приобрел статус загородных летних дач.

Программа «Здоровье»

Цитадель поддерживала программу клиники имени Дига Брауна. Ведь она предлагала оздоровительные курсы санаторно-восстановительного обучения для лиц, отстающих в развитии, а также лиц, лишенных родительского попечения. Руководители обещали вкладчикам душ вылечить или добиться положительной динамики заболевания любого обратившегося за помощью и устранить психологические барьеры, ограничивающие самовыражение больного, а также скорректировать восприятие окружающей реальности, заверяя о том, что произойдет колоссальное перерождение личности. Однако в этиологию болезни никто не вникал. Никаких финансовых вложений, никаких оплат лекарств и медицинских услуг. Цель и лозунг волонтерского движения клиники – это «Жизнь для безжизненных», с небольшой поправкой внизу контракта об использовании инновационной фармакологии, имеющей летальные последствия. Простодушные жители периферии не вникали в суть юридических бумаг в ожидании чуда исцеления. Учреждение обещало постановку каждого пациента на пищевое, вещевое довольствие до полного выздоровления, но взамен требовалось добровольное согласие на передачу опекунства и родительских прав, что было предусмотрено на законодательном уровне, но обыграно не в пользу страдающих. Тем самым в поисках надежды брошенные и душевнобольные становились заложниками коррупционной системы, а точнее – ее подопытными. В целом это была огромная легальная клиника с нелегальными махинациями для душевнобольных и брошенных человечков. Экс-целители называли свою деятельность процессом длительной коллаборации лучших профессоров, но финансируемая деятельность клиники не приносила желаемого результата.

Органы Цитадели жадно употребляли остатки из природных ресурсов на завтрак, обед и ужин, плотно сидя на нефтяной игле и всячески отрекаясь, отрицая, игнорируя социальные проблемы, поддерживали подобные коммерческие программы похожих организаций, снимая с себя все обязанности по протекции незащищенных слоев населения. По всем каналам СМИ, радиоэфирам подставные марионетки показательно рассказывали о защищаемых правах и проводимых реформах, направленных на укрепление фундаментального строя крепкой семьи и здоровой единицы общества. Тем самым под театральный занавес выделялись большие средства на финансирование данных программ, что успешно шло в карманы целителям и их покровителям. В ротации активно продвигалась пиар-кампания, где рассказывались душещипательные истории о выходцах клиники Брауна. Безнадежные пациенты якобы излечили недуги по передовым методам биоинженерии, став в будущем банкирами, юристами, певцами, политиками. Также они без труда осваивали и иные профессии. Мегаполис светился рекламными вывесками на прожекторах светодиодных огней, картинки незаметно менялись одна за другой. Вот некий мальчик Даймон, лицо холдинга, на уличном ярком мониторе разводит руками и рассказывает, что страдал дисфункцией памяти, а сейчас он главный менеджер крупной промышленной корпорации: «Благодаря клинике „Луч“ я преобразил концентрированную энергию в направляющую стрелу для борьбы…» Его мягкий искусственный голос, смонтированный на студии для убаюкивания и затуманивания слуха, звучал из всех динамиков станций метро, музеев, магазинов и радио. Также под логотипом «Луч» ежегодно патентовались кибернетические инновации, готовые не конфликтовать с организмом на клеточном уровне. Биомеханика быстро развивалась и набирала популярность. Спектр услуг и цен был обширен. Вниманию предлагались встроенные в брови и скулы солнцезащитные системы с дополнениями инфракрасного остекления, светящиеся татуировки, различные интим-декоры и множество иных доступных для приобретения всевозможных мелких девайсов; бинарные коды доступа на запястьях активировали работу денежных счетов, позволяя расплачиваться без денег и их электронных носителей. Различные экзоскелеты увеличивали функции силы и выносливости, термальные и компрессионные костюмы помогали при работе в условиях низких и высоких температур, но патенты были купленными, а инновации давали сбои в работе, как любая техника, требующая квалифицированного сервиса и обслуживания, которого не было.

В силу общественного резонанса произошло частичное разоблачение деятельности Дига Брауна. Доступная медицина для обывателя не могла оказать оперативного лечения, а обследование и наблюдение в известных клиниках Цитадели требовали баснословных затрат, что были пенсионеру не по карману. По договору, заключенному юристами, опеку на себя возлагала клиника до полного выздоровления подопечного. Время шло, а болезнь сына прогрессировала. Старику запретили посещения больного, а после и закрыли проход на территорию клиники по решению подкупных судей. Инстанция за инстанцией, старик выдержанно выстаивал в жарких норах муравейника дикие очереди до самого закрытия бумажных контор. Возвращался ранним утром, снова занимал очередь и тихо ждал, а когда все-таки дожидался и попадал на прием к обиженному на свою жизнь специалисту, то получал хладнокровный отказ в оказании помощи или грубую рекомендацию проследовать в другую организацию по защите прав и свобод граждан. Мужчина не откликнулся на свою фамилию, и только тогда на него обратили внимание, посмеиваясь над пожилым: «Уснул старый и не слышит, что его вызывают», но уснул он навсегда с талончиком электронной очереди в худых, жилистых, сморщенных ладонях, сжимая рукописное заявление с фактами об исчезновении сына в клинике «Белый шум». Информация заинтересовала репортера сидящего рядом и дело получило широкую огласку.

Громкая терапия больных после разоблачения так же громко прекратила свое существование, как активное рекламирование инновации в медицине. Лечебница «Белый шум» была быстро расформирована министерством здравоохранения в связи с применением на пациентах несертифицированных препаратов, не прошедших испытание, а также проведением недопустимой профилактики в виде шоковой электротерапии. Как стало известно позже, на пациентах тестировали новые технологии компании, поставки шли на нелегальный рынок, в военную промышленность и розничную торговлю. Подопытные не выдерживали издевательств и замолкали навсегда, кремируемые в печах красных подвалов, а на тех, кого могли навестить, проводили опыты действия лекарственных препаратов на введенные вирусы. Тех, кто предпринимал попытки к бегству, задерживали, истязали электричеством и побоями. Посетителей пускали редко, а после вообще запретили встречи, сетуя на изменение распорядка дня в связи с карантинным режимом.

Проведенная массовая специальная операция по задержанию представителей закрытого учреждения открыла пригороду глаза на жестокие издевательства над пациентами в стенах обители Брауна. Узурпаторы хранили в архивах кадры истязаний подвешенных за ноги, за руки пациентов. В отношении медицинского персонала, выступающего в качестве палачей и безумных директоров, стоявших у основания появления больницы, прошло не одно расследование, получившее нетрадиционный для спокойного пригорода Цитадели общественный резонанс, и во всеуслышание по всем телеканалам имя Диг Браун было заточено в клетку на пожизненное заключение. В интернет-сети клиника не имела юридического адреса, реквизитов постановки на учет и числилась, как ООО «Белый шум», директор Диг Браун, заслуженный психолог, а в других источниках патологоанатом.

Ким

После отбытия наказания и освобождения Ким устроился в автомастерскую Южного Сквера, где в свободное время собирал свой старый «Стрит файтер» с объемом двигателя в полтора кубических сантиметра. Вечерами подрабатывал на складе в порту, разгружая рыболовные корабли, а на выходных уезжал в город на фейс-контроль ночного клуба «Стелс» с вместимостью свыше одной тысячи посетителей за ночь. В новой взрослой осени произошли решающие коррективы в видении мнения окружающих. Ким отпраздновал двадцатисемилетие и планировал перебраться в Цитадель, где разводились мосты, шумели скоростные магистрали, мерцали огни небоскребов, где ждала новая жизнь. К тому времени Зеленая аллея частично опустела и обветшала. Большинство домов использовались хозяевами в качестве загородных и посещались только на открытие теплого сезона, но завсегдатаи, старые домоседы, привыкшие к умеренной тишине, категорично отказывались от переезда и отнекивались от уговоров повзрослевших детей покинуть пригород, продолжали наслаждаться удовольствием теплого камина и свежестью фруктов с собственного огорода.

Зеленая аллея не горела, как раньше, в палитре ярких красок цветов из клумб, фонари погасли, палисадники у домов заселяли армии серых сорняков, по улице не бегала детвора, сладкий аромат акации больше не разносили теплые ветра, а можжевельники торчали как соломенные прутья из сухого веника. Школа больше не финансировалась за счет средств госбюджета и превратилась в частную. Многие объекты инфраструктуры закрылись за отсутствием спроса редеющего местного населения, а сельских жителей, что уехали покорять мегаполис, поглотила система неуправляемым ритмом жизни и потеряла их в паутине случайных интересов. Все куда-то бежали и боялись опоздать. Ким уже не был тем юнцом со школьной скамьи, он возмужал, окреп и морально повзрослел. Мысли обгоняли действия, а поступки порой были на грани допустимых.

Соседи и друзья в один голос заверяли, что Джека забрали в «Белый шум». Отдав сомнительному посреднику из детективной фирмы деньги, вырученные с продажи мотоцикла, Ким получил от коррумпированного сотрудника Криминального бюро конверт с частичными копиями прекращенного дела нашумевшей клиники. Там были фото персонала, директоров, анкеты с персональными данными, допросы участников преступного сообщества и выписки из личных дел душевнобольных, но список, конечно, был исчерпывающим. Характер расследования затянулся, лица, уполномоченные на его проведение, в силу текучести кадрового резерва неустанно менялись. Диг Браун и садисты-приспешники дали признательные показания, после чего дело было закрыто и сдано в архив. Пациенты были расселены по различным клиникам большого города. С кем-то Киму удалось поговорить, но пациенты не видели и не знали Джека. Многие потерпевшие и их родственники были запуганы, а многие просто были неспособны на диалог. Было ясно, что доктор Браун организовал подпольное ведомство по проведению опытов над людьми, пуская их в расход, как лабораторных крыс. Ему удалось сделать некий прорыв в медицине.

Экспансия киберпространства медленно, но уверенно поселялась в сознании общества, расширяя возможности человека для выживания и получения максимума удовольствия и большего комфорта от использования бионических дополнений в организме. Однако девайсы в биологической основе давно перестали интересовать профессора, теперь первоочередная задача была направлена на создание машино-человеческого гибрида с искусственными органами и интеллектом. Подопытные доноры не переживали нагрузок, сокращая фактуру для исследований. Чужеродные органоиды все чаще конфликтовали с реципиентами, и клетки умирали. Тем самым работа замедлялась, а количество жертв увеличивалось. Иногда доктор приходил к выводу, что функционирование мозга основано исключительно на контроле органов чувств и эту связь невозможно заменить механической инженерией, но мечта была слишком явной, чтобы от нее отказываться, а возможности только приумножались с появлением новых вкладчиков в идею всеобщей кибернетизации. Под негласной эгидой полного выздоровления тех, кому медицина бессильна помочь, до своего задержания Браун осваивал экспериментальные навыки, совмещая различные металлы в живом организме. Доктор закончил два высших медицинских института с отличием. Неоднократно награждался почетными грамотами, написал диссертацию на тему «Обмен веществ и путь к регенерации», защитил кандидатскую работу по психологии, длительное время преподавал в университете на кафедре анатомии, а на пике карьеры пропал из поля зрения науки, а позже загремел на пожизненный срок. Ким внимательно рассматривал фотографии, но среди предложенных для изучения анкет имени Джек Мединсон не оказалось. По адресу фактического местонахождения клиники теперь располагался оптовый склад популярного гипермаркета.

Движение транспорта, как хронический бронхит, затрудняло дыхание города. Пробки, выхлопы, никотин, конфликты участников дорожного движения распирали негативной энергией внутренности Цитадели. На подъезде к центру мегаполиса на холме величественно возвышался медицинский институт высшего образования. «Так вот где твоя научная обитель, Диг», – усмехнулся Ким, прислонившись лбом к запотевшему от дыхания стеклу укачивающего автобуса. В приемной ректора сидела вежливая секретарша скромной внешности.

– Сейчас идет совещание и прием посетителей невозможен.

– Я готов подождать, путь из пригорода неблизкий.

– Если вы по поводу обучения, то лучше пройдите в деканат.

– Нет, я по личному вопросу.

– Тогда вы должны понимать, что диалог с руководителем может не состояться ввиду загруженности рабочего дня. Вы записывались на прием?

– Нет, но у меня очень серьезный и личный разговор.

– Я могу вас записать на завтра.

– Не стоит. Мне хватит пары минут.

– Тогда присаживайтесь, я о вас сообщу, – женщина указала на кожаное, большое, комфортное, мягкое белое кресло, но Ким отказался и вышел в длинный коридор. На стенде с фотографиями выдающихся ученых и успешных выпускников института также красовался профессор Браун. Ким сверил имеющееся фото из анкеты копий уголовного дела и повел бровью. Прошел час. Преподавательский состав, что-то обсуждая, вышел из кабинета.

– Проходите, ректор ожидает вас, – сообщила секретарша парню, увлеченному чтением информационной доски.

– Я вас слушаю, молодой человек, если вопросы в части поступления, то обратитесь в юридический отдел для абитуриентов, – произнес седой мужчина, не отвлекаясь от разбора документации.

– Нет, – замешкался Ким. – Я родственник Дига Брауна.

– Интересно. Он вел затворническую жизнь, насколько мне известно, и не имел родственников.

– Но я по линии его двоюродного брата.

– Я вас слушаю.

– Дело в том, что я собираю положительно характеризующие справки на него для изменения меры пресечения на более гуманный срок. Согласитесь, что человек, сделавший большой прорыв в биоинженерии, недостоин расплачиваться ценой пожизненного заточения.

– А разве его связей не хватит для решения этого вопроса? – неохотно спросил ректор.

– Думаю, лишним не будет.

– Подготовьте письменный запрос и оставьте моей помощнице. Мы рассмотрим его в течение десяти дней.

– Извините, дядя не особо рассказывал про свою деятельность. Были ли у клиники «Белый шум» дочерние лечебницы?

– Предсказуемая легенда, молодой человек, но с такими вопросами вам лучше обратиться по другому адресу, – сказал мужчина, выпроваживая гостя за дверь, и добавил: – Браун был заслуженным мастером своего дела, а все остальное меня не касается.

Ким достал фотографию из анкеты.

– Вам знаком этот человек?

Ректор внимательно осмотрел фотокарточку, пододвигая указательным пальцем дугу квадратных очков к переносице.

– Вы отнимаете мое драгоценное время, молодой человек. Вероятнее всего, вы ошиблись. Я работал с Брауном, а этого старика вижу впервые. Освежите свою память на доске почетных сотрудников в коридоре.

Дверь захлопнулась.

– Выходит, в тюрьме сейчас не тот Браун, – проговорил Ким.

– Я вам могу еще чем-то помочь? – спросила девушка, встав из-за стойки ресепшена.

Ким повел на нее тяжелым взглядом.

– Нет, спасибо, я уже ухожу.

Томас Марколо

В списке остался последний пациент – Томас Марколо, находящийся на амбулаторном лечении. К нему и наведался Ким. Он представился репортером. Томас проживал со стариками-родителями, которые приветливо встретили гостя и охотно рассказали, как полгода назад к ним приехал взрослый мужчина, якобы по рекомендации бывших лечащих врачей, и, на удивление родителей, доктор поведал, что заболевание их мальчика можно вылечить по инновационной методике.

– Мы сначала не поверили, но он был не один. С ним приехал молодой крепкий парень, который поведал в видеофильме свои симптомы болезни маниакальной депрессии и панической атаки с паранойей.

– Мальчик Даймон из рекламы?

– Да, точно!

– Хорошо, продолжайте.

– В этом фильме они решали тесты, подобранные по индивидуальным особенностям заболевания. Также проводили восстановительные процедуры и шоковую терапию, после чего он стал самим собой.

– А что им делали?

– Да сейчас разве вспомнишь. Курс за курсом дорогостоящих препаратов за их счет, стимулирование частей мозга нейронным аппаратом «Луч», различные тренинги и физиотерапия. После того как нашему мальчику диагностировали переход болезни в неизлечимую форму, это был наш единственный шанс, понимаете? Что же мы наделали? – Глаза матери затряслись и налились слезами, но не заплакали.

– А можно мне поговорить с Томасом?

– Это бесполезно, он практически не разговаривает, но если вы настаиваете…

Держась за поясницу, мужчина закашлял и вышел в другую комнату, а спустя пару минут завел в гостиную парня невысокого роста без признаков самостоятельности. Томасу было тридцать пять лет от роду, но вел он себя как маленький ребенок, каждый раз удивленно, круглыми глазами рассматривал окружающих. После того как Ким протянул в его сторону руку в знак приветствия, он коснулся пальцев, а потом неразборчиво замычал, глядя на старуху.

– Познакомься, это Ким, и он пришел с тобой поздороваться, – спокойно проговорила женщина. Томас осторожно протянул руку с ломающимися в неуправляемой судороге пальцами.

– Томас, можно я тебе задам один вопрос?

Бедняга расширил еще больше свои круглые, как будто удивленные, глаза и прикусил губу, всасывая ее внутрь горла.

– Поможешь мне? – спросил Ким, и в ответ мальчик кивнул веснушками на щеках, это было как чудесный знак верного пути. Старуха замерла в ожидании.

– Томас, это будет сложный вопрос, но ты не должен бояться, ведь все позади и ты дома в безопасности.

Парень вдавился в кресло, соединяя колени и локти, пытаясь защититься.

– Я тебя не трону. Скажи, ты знаешь Джека? Джека Мединсона? – Томас раскрыл защитный панцирь и посмотрел на женщину с седыми волосами, но она в ответ не сказала ни слова, предоставляя право самостоятельного выбора рыжему мальчишке. Глаза Томаса опустились вниз следом за широкой лобной костью.

– Нет, – вырвалось из его сжатых пухлых губ.

– Не беда, зато мы с тобой познакомились, – Ким разочарованно улыбнулся и похлопал парня по плечу.

– Она видела ангела.

– Кого?

– Ангела, – грустно повторил парень.

– Расскажи подробнее.

– Длинные рукава! Плохо! Нельзя!

Его руки сомкнулись, путая между собой длинные пальцы.

– Успокойся Томас.

– Эрика знает! Эрика! Эрика! – закричал Томас.

– Он часто называет это имя, – перебила женщина.

– А кто это?

В разговор вмешался отец Томаса:

– Вы разве не видите, что он болен! Мы и сами хотели бы знать половину того, что он говорит, только общается с вами сейчас не Томас, а его болезнь.

– Браун! Браун! Браун! – закричал Томас еще громче, как будто залаял, и с грохотом, как каскадер, упал, завалив спинку кресла назад. Мужчина подбежал к нему, а женщина осторожно взяла Кима за руку и вежливо вывела в прихожую комнату.

– Послушайте, вам нужно уйти.

– Последний вопрос. Вы сказали, что партнеры предприятия «Белый шум» приехали по рекомендации бывших лечащих врачей. Где до этого Томас проходил лечение?

– В клинике имени Оцвела. Нам не нужны проблемы. Уходите!

За стенами ветхого дома было слышно, как Томас ясно проговаривал: «Разделочная», а потом опять: «Браун! Браун! Браун!» В автобусе окно запотело, так же как и мысли в сонной голове. Взгляд провожал яркие небоскребы. «Томас знал, что доктор увозил пациентов из клиники „Белый шум“ в особое место под названием „Разделочная“. Я в этом уверен, но нет никаких доказательств моих предположений. Одни мысли и слова бедняги. Эрика, кто она?» Дома Ким повторно изучил имеющиеся в своем распоряжении документы расследования дела «Луч», но упоминаний имени Эрика в них не нашлось.

Клиника Имени Оцвела

Клиника имени Оцвела укрывалась на задворках пригорода Цитадели, добраться до нее не составило труда. На входе на территорию заведения замерли две гигантские белые статуи, метающие диск, как символ свободы души. Посередине двора шумел фонтан из серого мрамора, как образ долголетия и здоровья. Вокруг прогуливались люди в кипенно-белых выглаженных халатах. Ким поднялся по широкой лестнице и попал в просторный холл с высокими колоннами под потолок. Впереди стояла стойка с информации, а рядом за столом сидела пожилая женщина, которая, заприметив парня, издали спросила:

– К кому пожаловали?

– Скажите, я хотел повидаться с другом, его зовут Томас Марколо, только не знаю, в каком он отделении.

– Вы записывались на прием?

– Нет, я тут проездом.

– У нас встречи с пациентами строго по записи и по согласованию с директором клиники, а также с письменного соглашения родственников.

– Но если бы вы могли сделать исключение, я был бы очень вам признателен, – прошептал Ким и протянул свернутую в квадрат купюру незначительной суммы, опуская ее в затертый халат вахтерши. Женщина нахмурила брови и открыла журнал посещений. Она долго листала тонкие страницы, потом переспросила фамилию еще раз и неохотно ответила:

– Согласно отметке в журнале, Томас Марколо давно выписан, но карандашом стоит отметка «Луч».

– Тот самый аппарат.

– Что, простите?

– Может, его перевели?

– Обратитесь к доктору Митчеллу, он тут всем заведует, но его сейчас нет. Да, и истории болезней с момента реставрации и ремонта здания перенесены в архивы.

– А когда будет доктор?

– Этого он мне не докладывал.

– Наверное, нелегко раскопать в архиве историю болезни очередного больного, из их тысячи диагнозов выбирая нужного человека.

– Да, но у нас все еще по старинке, в алфавитном порядке, не заблудишься, но мы переходим на электронную базу, и все будет гораздо сподручнее, – протянула старуха. – Сейчас освобождают еще два кабинета, объединяя их в один. Подвал расширяется, так как бумага копится быстрее, чем ее успевают уничтожать. Помнится мне, тут стражи ночевали дни напролет, читая записки сумасшедших. Не завидовала я им. Кому нужны мысли этих психов?

– А что они искали?

– Были ли случаи переводов из нашей клиники, как мне известно, опекуны добровольно отправляли в «Белый шум» своих родственников.

– Это после поимки Дига Брауна?

Старуха замолчала, а Ким отвел кошелек в сторону и достал купюру номиналом побольше. Женщина огляделась, потом с осторожностью заглянула в карман и продолжила:

– Его самого. Ходят слухи, что они с доктором Митчеллом были друзьями и сторонниками одной идеи.

– Какой идеи?

– Управления разумом, – она это произнесла так, будто вспомнила что-то пугающее. – Но причастность его не доказали, наверное, откупился, но говорят, что он отбирал больных для Брауна лично.

– Извините, а вы не посмотрите имя Джек Мединсон?

Вахтерша долго рылась в журнале, ожидая еще одного вознаграждения, но в кошельке остались только деньги на обратный проезд домой. Потом она вымолвила:

– Такого, милок, пациента у нас не было.

Собеседник еще долго пытался узнать что-нибудь интересное, но вся информация напоминала слухи, поросшие толстым слоем мха. Время близилось к обеду. Попрощавшись с вахтершей, Ким вышел на улицу и прошелся по территории больницы, стараясь не привлекать внимания. Клиника была небольшой. Вход в двухэтажное здание украшал огромный белый купол, укрепленный натиском фундаментальных колонн. За фасадом здания трое мужчин в оранжевой спецодежде закурили и направились к фургону, хлопоча об обеденном перерыве. Переступая через творческий беспорядок лопат, песка и щебня, Ким зашел в запыленное помещение, где лежали мешки цемента, инструменты и открытые пустые банки из-под шпатлевки. Колесо крутилось на тележке как знак интенсивной деятельности работяг. Дырку в стене закрывал целлофан, скрывая ряды стеллажей с пожелтевшими обложками личных дел пациентов в алфавитном порядке. Дисплеем телефона Ким освещал порядок букв и не заметил, как оказался в глубине подвала. Перед глазами рябили фамилии неразборчивой рукописи черного фломастера: Мавридов, Макалов, Малиив, Мамцес, Марколо…

– Марколо! То что нужно.

Картонный переплет захрустел окоченевшими листами протоколов исследований, всевозможных анализов, кардиограмм сердца и заключений о психическом расстройстве личности. Вопрос врача: «Томас, вы испытываете недомогание, усталость, тошноту?» Ответ наблюдаемого: «Нет».

– Испытываете агрессию, желание причинять боль себе или окружающим?

– Нет.

– Испытываете затруднения общения в компании?

– Нет.

– Имеются ли проблемы со стулом или мочеиспусканием?

– Нет.

– У вас есть страхи?

– Я боюсь длинных рукавов.

– Любите обеденные прогулки?

– Да.

– Расскажите подробнее.

– Я играю в прямоугольные плитки.

– Как вы это делаете?

– Замыкаю их в большой и маленький круг.

– Не ищите совпадений подходящих костей домино?

– Нет.

– А почему?

– У меня свои правила.

– Расскажите подробнее.

– Концентрация и необратимая реакция.

– Что же вы делаете потом?

– Новый круг, но надзиратель разбивает его ботинком.

– Ему не нравится?

– Не нравится! Он одевает меня в рукава!

Опрос прерван в 14:20.

Опрос возобновлен в 18:00.

Вопрос врача: «Томас, имеете ли вы влечение к женскому полу?»

Ответ: «Нет».

– Хотели бы вы заняться половым актом с девушкой?

– Нет.

– Вы общаетесь с пациентами на прогулке?

– Нет.

– Вы знакомы с миссис Долс?

– Мне нравится Эрика.

– Что в ней вам нравится?

– Она добрая.

– Вы с ней общаетесь?

– Нет, но она собирает для меня разбросанные надзирателем фишки.

Приложение: аудиозапись на физическом носителе на двух пленочных кассетах. И так вопрос за вопросом, от которых мог свихнуться и здравомыслящий человек, засыпали акты осмотров пациентов. «Эрика, ты же тоже где-то здесь. Бинго!» Лицо скривило от провала. В корку дела Эрики Долс была вставлена книга художественной литературы.

– Мне это нравится, – сказал Ким, вытащив единственный лист краткой анкеты. Имя – Эрика Долс, двадцать пять лет, верит в гипотезы, основанные на галлюцинации, не асоциальна, преобладает латентный характер деградации личности. «Осталось мне поговорить с девушкой». За стеной раздались голоса. Ким заблокировал телефон, и экран погас. Тишина. Волнительное дыхание. Звон каблуков стремительно приближался. Яркий луч охотничьего фонаря осветил пол со стеллажами спрессованной макулатуры. Доктор Митчелл огляделся и достал дело, не до конца вставленное в бумажный ряд. На анкете Эрики Долс отсутствовала фотография.

Стемнело, но свет в доме Долс не включился. Ким планировал взять у родителей письменное разрешение на встречу с дочерью и попробовать узнать, что она поведала Томасу. Двухэтажный деревянный ветхий дом с небольшим двориком располагался на отшибе пригорода. Длинные толстые лозы дикого винограда расползались по стенам и забору неуправляемой паутиною. После нескольких нажатий на дверной звонок в глубине комнат послышалась мелодия восьмибитной приставки, но дверь никто не открыл. Любознательность распирала гостя. Он ловко перелез через забор, но, услышав шум приближающейся машины, спрятался за сараем. Свет фар уныло светил в щели деревянного забора. Мужчина крупного телосложения, двухметрового роста отворил ворота и заехал во двор на желтом такси с шашкой на крыше и трафаретом на крыле в виде шахматной доски. Водитель без труда вынес на плече из дома большой мешок и с грохотом погрузил его в багажник. Следом за ним закинул мачете, лопату, и тяжелый автомобиль выехал со двора. Ким выждал немного времени, вглядываясь в темноту. После чего зашел в открытые двери дома. Тишина. Деревянные полы периодически поскрипывали, выдавая его негласное присутствие. На кухонном столе томился недоеденный ужин, присохший к тарелкам затвердевшим соусом и сухими макаронами, а кондитерские хлебобулочные изделия активно зацвели темно-зеленой плесенью. В спальне на втором этаже были разбросаны нижнее белье и простыни, перевернуты все шкафы и книжные полки. Ким посмотрел в окно с видом на другую сторону двора и испуганно пригнулся, увидев возле забора припаркованное желтое такси предполагаемого хозяина дома. Парень спустился на первый этаж, но на кухне уже кто-то загремел посудой и громко зачавкал. Неожиданный холодный пот пробил защитный барьер антиперспиранта. «Я лучше выйду и позвоню в дверь, не буду пугать хозяина». Ким быстро спустился в подвал, чтобы выбраться на улицу через вентиляционные окна. В подсобке пахло сыростью, экскрементами и биологическим разложением. Осторожно перешагивая в темной кладовке через коробки, банки и бесполезный хлам, освещенный аварийными огнями фосфорных ламп, он залез на токарный станок, чтобы открыть форточку, и вздрогнул. Черные длинные волосы свисали к полу, а тонкие руки, привязанные к батарее, кровоточили на запястьях.

– Что, блядь, за херня! Ты жива? – прошептал Ким и аккуратно спустился обратно на ледяной пол. Он потянул к опущенной голове руку и отдернул ее, представив под черными волосами оскалившуюся девочку из популярного фильма ужасов, но одумался, ведь ужас был явью, и дотронулся до плеча женщины. Она подняла лицо и открыла бешеные глаза, утопленные голодом в череп. Она уперлась в стену, отталкиваясь от пола ногами, что заскользили о кровяную лужу с блеском черноты. Она завыла, затряслась и забилась в истерике.

– Тише, тише, я тебя освобожу, успокойся. Я не причиню тебе зла.

Парень сморщился от запаха дерьма, развязывая капроновый узел на синих руках.

– Ублюдок, что он сделал с тобой…

Хозяин дома быстро спустился на шум по металлической лестнице и, размахивая длинным мачете, прокричал:

– Любовь моя, ты меня зовешь?

Женщина простонала сквозь разбитые, опухшие, синие губы, прижимаясь в ужасе к стене. С талии атласных брюк мужчина вытянул ремень и ударил несколько раз жертву металлической блестящей бляшкой по лицу, оставив глубокую сечку над глазом. Женщина закричала через кляп, вставленный в рот, и снова повисла на батарее без сознания.

– Я еще вернусь, – произнес мужчина грубым басом и разрезал на жертве кончиком острого мачете окровавленную блузку и лямки белого бюстгальтера. Дыхание похитителя участилось сопением заложенных гайморовых пазух. Широкой ладонью насильник сжал грудь женщины и жадно проглотил слюну, так что выпячивающийся, острый кадык на широкой шее опустился и поднялся вверх, как на лифте. – Мне есть что тебе показать, – произнес похититель, поправляя гениталии через штаны. Его ладонь обхватила повисшую голову женщины, как скорлупу от ореха, и широкие ноздри вдохнули запах ее ключиц. В гостиной из телика телеведущий глупого ток-шоу громко рассказывал о самобытности участников программы проекта «Наедине», где одинокие сердца строят любовь на необитаемом острове. «Блядь, это что, „Итальянский Джалло“ тут снимается? Я не пойму. Может, сейчас режиссер прокричит „Стоп, снято“ и включится свет?» – спросил Ким сам себя. Над головой в кухне бродили тяжелые шаги здоровяка, гремела посуда и шумела в сместителе вода. Впитывая чакрами атмосферу «американского слэшера», Ким приоткрыл дверцу старого холодильника и подполз к женщине, уже не замечая неприятного запаха.

– Очнись. Поговори со мной, не молчи. Очнись. Я помогу тебе, – шептал парень, развязывая зубами веревку. Женщина глубоко вздохнула, освобожденная от тряпки во рту.

– Он убьет тебя. Он убил моего супруга, – изнеможенный голос боли и ненависти заговорил в ледяной груди.

– Не нагоняй ужаса, и так страшно пиздец как. Эрика ваша дочь?

Помятая фотография девушки развернулась дрожащей рукой перед отекшими от слез глазами матери.

– Да, – простонала она через боль и бессилие.

– Она в больнице доктора Брауна?

– Нет, в клинике Имени Оцвела.

Руки женщины, как конечности манекена, обессиленно упали на пол.

– Я не чувствую пальцев, – произнесла она еле слышно.

– Когда вы видели дочь?

– Два месяца назад. Нам ограничили встречи. Так как методику лечения нельзя прерывать, а нашу девочку должны были вот-вот выписать.

– Ночью я наведаюсь еще раз к доктору Митчеллу и проверю эту информацию.

– Служба спасения, чем я могу вам помочь? – произнес оператор в динамике телефона.

– Дом имени Долс, район старого пригорода, в конце сквера Надежды, мужчина убит, женщина ранена, помогите, убийца в доме, мы в подвале, – проговорил быстро парень полушепотом.

– Наряд выехал. Ваше имя?

– Ким Рицин, Зеленая аллея… – и раскладной телефон вместе с его пальцами затрещал, сжатый широкой ладонью убийцы, стоявшего за спиной.

– Представьтесь, пожалуйста, не вешайте трубку, – исходило из динамика, – я буду вас консультиро… – связь прекратилась, батарея и экран выдавились из пластикового корпуса телефона, а осколки без промедления впились под бронзовую кожу. Мускулистая длинная рука подняла гостя в воздух и с легкостью отбросила как плюшевую игрушку в стену к трубам водоснабжения. Дыхание сбилось в глухом ударе со звоном перебитого голоса.

– Неожиданный подарок судьбы. Я же не ослышался? Ты Ким Рицин?

Убийца завел нож под пояс брюк и затянул удавку на шее парня, протащив его волоком до лестницы. Ким захрипел, разжимая пальцами петлю веревки.

– Тебе понравится, будет интересно, не бойся, мой друг, – произнес мужчина грубым басом и перекинул конец веревки через балку под потолком со звуком трения о борт корабельного каната. – Я покажу тебе, что сделаю с ней, – сказал исподлобья маньяк. Каменный узел стянул ножку токарного стола. Капроновая петля пережала горло Кима под тяжестью собственного веса. Парень вытянулся на носочки ступней, как балерина на сцене Большого театра.

– Я тебя убью, сволочь! – захрипел он.

– Конечно, только нежно, как я убил Бетти. Помнишь эту малютку? Ты же с Зеленой аллеи, – улыбнулся верзила. Лицо покрывали глубокие морщины, в тени похожие на ровные порезы на рябой, грубой, скомканной коже. Глаза безжалостные, хладнокровные, черные, пустые, дикие, голодные, жестокие. Волосы жирные, грязные, растрепанные, с неотесанной стрижкой. Будто он сам себя забривает мачете на ощупь.

– Ты? – выкрикнул Ким, выдавив последний воздух, как в клапане резиновой камеры, и не смог вдохнуть, перетянутый петлей на шее.

– Она протянула мне маленький букет из трав и одуванчиков. Мне никто не дарил подарков. Я помню до сих пор запах и вкус ее карамельного тела, упругого, девственного, чистого, юного. Сопротивлялась она, как невинная шлюха. «Я заставлю тебя слушаться! Заткнись!» Слышу сейчас ее тонкий голосок, вибрирующий под водой в истерике от боли. Хорошо, вот так, хорошо. Привлекателен пригород простодушными жителями, доверчивыми, общительными, добрыми. Мне здесь нравится, Ким, и я тебе понравлюсь, и ты мне понравишься. Мы подружимся, мой дорогой друг. Я всех помню.

– Сука! – выкрикнула женщина из последних сил, в аффекте, и воткнула в спину убийцы мачете, вырванное из его брюк. Острый клинок разрезал мякоть тела, как масло, и вылез окровавленным острием из плеча. – Это за мужа, мразь! – обессиленно добавила вдова. Здоровяк вытащил лезвие, как будто не почувствовал боли, и со свистом разрезал, рассек воздух, а вместе с ним и голову женщине, в один длинный, легкий, непринужденный взмах. Обезглавленное тело немного постояло, как будто могло существовать без мозгового аппарата управления, выдавливая из разреза артерий, вен, мышц в пульсе струйки горячей крови и багряные ленты, а потом рухнуло на бетонный пол, соединяя свежую кровь с застывшей лужей от другого трупа. На улице раздались звуки приближающихся сирен патрулей.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.